Сергей Авдеенко

Безрукий воин. Три подвига Василия Петрова

1941–1945. Великая и неизвестная война

© Авдеенко С.И., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Предисловие

Переиздание этой книги по времени совпало с важными историческими событиями. 24 февраля 2022 года – начало СВО (специальной военной операции), которую проводят Вооруженные силы Российской Федерации на территории Украины. Ее цель – принуждение Украины к денацификации и нейтральному статусу.

Денацификация – это очищение от нацистской идеологии немецкого общества, культуры, образования, которое после окончания Второй мировой войны проводили на территории Германии союзники по антигитлеровской коалиции – СССР, США, Великобритания.

Но какое отношение к нацизму имеет современная Украина? Оказалось, прямое! Нацизм всегда подпитывался крайним национализмом. А его на Украине было с избытком. После вооруженного государственного переворота, в феврале 2014 года, к власти в Киеве пришли последователи Степана Бандеры, лозунгом которого был: «Слава нації – смерть ворогам!»

Нация, которую так восхваляет Бандера, – конечно, украинская – одна из древнейших в мире, как уверяют некоторые украинские историки. Враги (вороги) – это, прежде всего, москали и жиды. Если москали (пренебрежительное на Украине прозвище русских) с самого начала появления Московского царства покушались на украинскую землю, язык, обычаи, то жиды (это слово несло негативный, бранный оттенок и ассоциировалось с «жадным или коварным человеком») хотели завладеть всем ценным, что было у местных жителей. Первые и вторые подлежали или полной ассимиляции, или выселению с украинских земель, а если они сопротивлялись, то и уничтожению. «Смерть ворогам» – это прямой призыв к насильственным действиям.

Захватившие власть в Киеве майданщики сразу же потребовали отмены прежнего закона о языках (русский был признан на Украине региональным языком и был широко распространен в юго-восточных областях страны).

Неприятие государственного переворота привело к тому, что в этих областях и в Крыму началось сопротивление незаконному режиму в Киеве. Люди с надеждой смотрели в сторону России, надеясь на помощь со стороны своих братьев-славян. Помощь с востока пришла, но не везде. Если Крым присоединился к матушке-России мирным путем, то в Одессе, Мариуполе и в других городах юго-востока пролилась кровь. Против мирных жителей киевский националистический режим послал танки и авиацию. Ему удалось подавить силой протесты в большинстве больших городов страны. Но Луганск и Донецк устояли. Так возникли мятежные республики Донбасса, против которых киевский режим начал настоящую войну. Им на помощь пришли неравнодушные люди из России.

Киеву же стали помогать Соединенные Штаты и Британия, которые преследовали собственные цели. Они использовали Украину как таран против России. Мы должны были стать свидетелями распада Российского государства на несколько враждующих между собой территорий. Чтобы не допустить этого, Россия нанесла упреждающий удар в виде СВО.

Герой этой книги, Василий Степанович Петров, военному делу отдал более шестидесяти лет. Он верой и правдой служил Советскому Союзу, в результате тяжелого ранения лишился обеих рук, но добился своего возвращения в боевой строй. В его артиллерийском полку служили представители разных национальностей, многие из них отдали свои жизни, чтобы отстоять Родину в смертельной схватке с фашизмом.

Василий Петров тяжело пережил распад Советского Союза, раздел «по живому» его вооруженных сил. Многие бывшие его друзья-однополчане волею судеб оказались в разных государствах. Воинская часть, в которой служил Василий Петров, располагалась недалеко от Львова и вошла в состав Вооруженных сил Украины. Нелегко далось ему решение остаться в украинской армии. Президент Леонид Кравчук зачислил Петрова пожизненно в состав ВСУ.

Сам Василий Степанович как-то сказал своему боевому товарищу – полковнику Василию Рябцеву:

«Придет время, и у нас снова будет единое государство и единая армия. Россия возродится и объединит вокруг себя народы бывшего СССР».

На вопрос товарища о том, когда это случится, ответил:

«История Российского государства насчитывает века. Были в нем и падения, когда казалось, что оно погибает, но нет, каждый раз оно возрождалось, набирало силу. Так будет и в этот раз. Может, кто-то из нас дождется этого».

Жаль, что сам Василий Степанович не дождался: он ушел из жизни 15 апреля 2003 года. Зато этого дождались его земляки из села Дмитровка Запорожской области. В результате народного референдума, который состоялся 23–27 сентября 2022 года, Запорожская область вошла в состав Российской Федерации.

Я не стал вносить других изменений, кроме этого предисловия, в текст этой книги: пусть читатель воспринимает ее как единое целое.

От автора

Мне уже приходилось писать о Василии Степановиче Петрове – единственном в мире воине без обеих рук, защищавшем свое Отечество на поле боя. Он дважды Герой Советского Союза. Результатом длительных поисков стала моя документальная повесть «Три подвига Василия Петрова», увидевшая свет в 2017 году.

Почему она так называется? На счету Василия Петрова множество подвигов, но главных – три. Первый свой подвиг он совершил в сентябре 1943 года, когда со своим артиллерийском полком под шквальным огнем противника форсировал Днепр и в ожесточенных боях отстоял захваченный плацдарм. Здесь он был тяжело ранен и подобран на поле боя без сознания. Однополчане спасли Петрова, когда его уже приготовились похоронить в братской могиле. В госпитале из-за образовавшейся гангрены у него были ампутированы обе руки.

Василий Петров не только выжил, но и доказал, что отсутствие рук не является препятствием для продолжения воинской службы. Он возвращается на фронт и командует полком почти до самой Победы. На фронте совершает свой второй подвиг. За форсирование реки Одер удостаивается второй Звезды Героя Советского Союза. За несколько дней до окончания войны Петров снова был ранен. В этот раз пуля немецкого снайпера пробила ноги. И снова долгое лечение в госпиталях.

А затем начинается третий, самый главный подвиг Василия Петрова. Более шестидесяти лет он прослужил в Вооруженных силах, сумев доказать себе и другим, что отсутствие рук означает лишь определенный физический недостаток, но никак не человеческую ущербность.

Эти три подвига Василия Петрова как бы слились в один – огромный. И его он посвятил родной земле, своему народу, своей Отчизне.

Прошло не так много времени, и мне снова пришлось вернуться к Василию Петрову. Тираж первой книжки был небольшой и весь разошелся. Но не только это послужило появлению новой книги. Автор никогда не остается доволен своим литературным детищем. Вот и я отнесся к нему довольно критично. Пришлось заново перечитать текст. Появилось несколько новых эпизодов, были устранены стилистические неточности и неоправданные авторские повторы. Но все самое главное осталось. Василий Петров не только храбрый воин, но и умелый командир, который в самые критические моменты боя смог найти правильные решения. За счет чего же это достигалось?

«Мне удавалось достичь на поле боя большего, чем другим командирам, потому что я требовал от моих бойцов только того, что неукоснительно соблюдал сам. Законы боя жестоки и неумолимы, нужны действия – все решают секунды. Солдат обязан показать себя с лучшей стороны, а если этого недостаточно – отдать и саму жизнь», – говорил Василий Петров.

Он не отделял себя от своих солдат, не прятался за их спины, не боялся брать ответственность на себя. И подчиненные были готовы идти за ним в огонь и в воду. В мирное время Василий Степанович, казалось, тоже нашел свое место в строю. Он заочно окончил Львовский государственный университет. В 1959 году написал научный доклад на военную тему, по которому потом защитил диссертацию. Василию Петрову была присвоена ученая степень кандидата военных наук. Его научные труды широко использовались при воспитании и обучении воинов. В 1970‑е годы он начал писать военные мемуары. Из-под его пера вышли две книги «Прошлое с нами».

Но за внешним благополучием скрывалась большая драма этого незаурядного человека. Ведь каждый прожитый день безрукого человека – подвиг. Находясь на различных должностях в армии, Василий Степанович продолжал сражаться с непониманием общества, своих начальников, товарищей по службе, которые пытались представить его беспомощным инвалидом и освободить от работы. Петров не хотел мириться с этим, стремился быть наравне со всеми, а может быть, и впереди в деле служения народу и Родине. Он никогда не считал себя инвалидом.

О летчике Алексее Маресьеве, у которого из-за тяжелого ранения были ампутированы обе ступни ног и сумевшем вернуться в боевой строй, знала вся огромная Страна Советов. Писатель Борис Полевой написал о герое книгу «Повесть о настоящем человеке».

О Василии Петрове упоминали мало. Высокие партийные и военные начальники не любили о нем вспоминать. Как считает его друг-однополчанин полковник Василий Рябцев, причина в независимом характере Василия Петрова, в его резких нелицеприятных суждениях. Все это раздражало начальство. Телевизионную передачу, которую хотел подготовить с Василием Петровым известный писатель Сергей Смирнов, автор книги о Брестской крепости, запретило Главное политическое управление армии.

Попытки Рябцева привлечь внимание к судьбе Петрова других известных писателей (Михаила Шолохова, Олеся Гончара, того же Бориса Полевого) тоже окончились неудачей. Похоже, что мэтры советской литературы побоялись испортить себе репутацию, если бы взялись писать о человеке с неудобным характером. Тогда, наверное, и книгу о Василии Петрове стоило бы озаглавить «Повесть о неудобном человеке».

Власти независимой Украины к Василию Петрову тоже отнеслись не с лучшей стороны. Первый президент Леонид Кравчук не решился уволить генерал-лейтенанта Петрова в запас – на пенсию, оставил его пожизненно служить в украинской армии.

В 1995 году Василий Петров попал в госпиталь. В это время рабочий кабинет больного генерала на улице Десятинной в Киеве заняли посторонние люди. Его личные вещи, рукописи, технические средства связи, гонорар за первые книги были растащены и разграблены. Генеральная прокуратура в этом не увидела состава преступления. Виновных не нашли.

Только после многих лет настойчивых обращений его однополчан в 1999 году Верховная рада Украины приняла постановление «О государственной поддержке дважды Героя Советского Союза Петрова В.С.». Президент Леонид Кучма, выполняя данное постановление, присвоил В.С. Петрову очередное воинское звание генерал-полковника. Кабинет министров Украины принял распоряжение о его выполнении, однако до конца жизни Василия Степановича оно осталось невыполненным.

Таким образом, у тогдашних руководителей страны не оказалось ни государственной мудрости, ни человеческой гуманности, чтобы оценить заслуги В.С. Петрова перед человечеством и народом Украины и создать ему необходимые условия для работы и жизни.

Как говорится, большое видится на расстоянии. Уверен, что пройдет время и потомки по-настоящему оценят подвиг Василия Степановича Петрова, его государственную и общественную значимость. Жизнь и ратный труд Петрова являются ярким примером беззаветного служения своему народу, своей Родине.

* * *

После выхода в свет книги «Три подвига Василия Петрова» некоторые читатели (вольно или невольно) сравнивали судьбу героя-артиллериста Василия Петрова с судьбой героя-летчика Алексея Маресьева. Задавался вопрос, почему я написал документальную повесть, а не художественную? Ведь тогда можно было бы более полно раскрыть характер героя, вывести лирическую линию.

В моей повести есть упоминание о вспыхнувшей любви между лейтенантом Петровым и девушкой-беженкой из Чернигова. В своих опубликованных воспоминаниях Василий Степанович деликатно называет ее Ю.З. Как известно, чувства на войне обостряются. Драматизм ситуации не только в том, что судьба отвела молодым людям лишь ночь любви, а лейтенанту, самовольно покинувшему расположение воинской части, грозил военный трибунал. Случилось более страшное. На следующий день батарея Петрова получает приказ обстрелять хутор, где жила его любимая девушка. Были получены разведданные, что его заняли немцы.

Автор-документалист ограничен в повествовании жесткими рамками. Он не может домыслить, как дальше развивались события на хуторе, что случилось с Ю.З.? Для этого есть художественная фантазия, но тогда и жанр произведения меняется. Сам Василий Степанович прочитал немало книг о войне. И признавал, что художественная фантазия необходима авторам произведений. Но с оговоркой, что во всем существуют границы дозволенного. И объяснял: если фантазер избирает своей темой чистейший вымысел, позабыв обо всем, то такой труд не несет обществу ничего полезного. Более того, он вреден, так как может сбить с толку молодого несведущего человека. Попадая в трудную ситуацию, этот человек теряется, не находит выхода, так как не приучен терпеть лишения, боль, преодолевать свой страх.

Интересно, что, несмотря на хвалебные отзывы современников о книге Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», сам прототип главного героя Алексей Маресьев отзывался о ней сдержанно. В одном из интервью он на вопрос журналиста о том, что помогло ему выжить и не впасть в отчаянье после падения самолета, ответил: «Желание выбраться к своим. Желание жить».

На вопрос о чувстве страха сказал: «Страх присущ всем. И если вам кто-то будет говорить, что он ничего не боится, – не верьте. Надо просто уметь побеждать в себе это чувство».

Маресьев не любил, когда его называли «человеком-легендой».

«Я – человек, а не легенда, – отвечал он. – В том, что я сделал, нет ничего необыкновенного. И то, что меня превратили в легенду, очень расстраивает».

Но самое удивительное то, что Маресьев так и не прочитал «Повесть о настоящем человеке». Он сам об этом говорил корреспонденту газеты.

Четкого ответа на то, почему Маресьев не прочитал книгу, героем которой он является, до сих пор нет. Одни литературоведы говорили, что воспоминания о прожитом тяготили его, вторые – вспоминали о его природной скромности, третьи – о лирической линии, появлении вымышленной девушки Ольги, что не понравилось летчику. Мне кажется, главное в том, что Алексей Маресьев почувствовал фальшь в восхвалении его поступков, их мотивация была проще без показного пафоса, без громких слов. Он действительно хотел быть нужен людям, хотел приносить пользу, хотел исполнить свою мечту – летать.

«Если все начинать сначала, я бы снова стал летчиком. До сих пор не могу вспоминать о небе без особых благодарных чувств. У меня самые счастливые минуты жизни связаны с самолетами. Когда после госпиталя в моей учетной карточке написали: «Годен во все роды авиации», я чувствовал себя на вершине счастья».

* * *

Написать художественную книгу, которая перекликалась бы с книгой Бориса Полевого, я не мог. И не только потому, что любая копия всегда хуже оригинала. Сейчас другая эпоха. То, что было востребовано в советское время, уже не могло удовлетворить нынешнее поколение читателей. Необходимо было новое, более глубокое психологическое осмысление темы войны. Подсказку дал один из читателей, когда сказал, что о жизни Василия Петрова можно снять увлекательный фильм.

Я тогда в шутку ответил, что ни одна киностудия ко мне еще не обращалась с таким предложением.

«А вы напишите сценарий! – воскликнул читатель. – Лучше вас этого никто не сделает…»

Сделает или не сделает, это еще вопрос. Но сама идея о фильме показалась интересной. Художественный фильм даст возможность показать зрителю то, что я не смог сделать в документальной повести.

Если у Алексея Маресьева была мечта – летать, то у Василия Петрова была своя мечта – вернуться из госпиталя на фронт, к своим боевым товарищам. Но сделать это было сложно, почти невозможно. Ни одна медкомиссия не давала своего согласия на возвращение безрукого артиллериста в действующую армию. И тогда он написал письмо Верховному главнокомандующему, Маршалу Советского Союза Иосифу Сталину.

О том, что состоялась встреча и разговор Петрова со Сталиным, нет документального подтверждения. В некоторых интервью, которые Василий Степанович давал корреспондентам газет, он говорит о том, что Сталин знал о его существовании. Ссылается на донесения сотрудников Особого отдела, которые сообщали своему начальству о строптивом артиллеристе, а те передавали дальше. Зачисление Петрова на пожизненную военную службу тоже осуществилось по приказу Сталина. Но личный разговор в Кремле…

Откуда об этом известно? Оказалось, из уст самого Василия Степановича. Двоюродная сестра Василия по отцу – Вера Васильевна Петрова (Цурканенко) – обладала удивительной памятью. Она прекрасно помнила многие события из жизни семейства Петровых. Незадолго до смерти в 90‑летнем возрасте Вера Васильевна поведала мне о встрече Василия Петрова и Сталина.

Об этом она услышала от самого Василия Степановича в один из его первых приездов в отчий дом. Слушателями были отец и сестры. Василий Степанович предварительно попросил об этом никому больше не говорить. Чем он при этом руководствовался, ей неизвестно. Но после того, что они услышали, у самих пропало желание кому-то это пересказывать. Упоминание о вожде всех народов даже после развенчивания Хрущевым сталинского культа личности вызывало у многих людей в Советском Союзе страх.

– Что же тогда сказал Сталин? – спросил я у Веры Васильевны.

– Что сказал? – задумалась женщина.

– Ну да!

– А сказал он вот что: «Немцы – храбрые солдаты, англичане, американцы – тоже. Но советский солдат храбрее. Если у него нет рук, вцепится в горло врага зубами».

Вот это «вцепится в горло врага зубами» – может понять только тот, кто воевал на фронтах Отечественной войны, или наследники этих славных воинов-победителей. Так, по крайней мере, мне кажется. Я долго думал, как назвать свой сценарий. Подвиг Василия Петрова не должен сводиться только к судьбе конкретного человека. Поэтому и появилось название – «Безрукий воин». Главное здесь – «воин». Он может быть без руки, ноги, глаз, а то и без двух. Но он защитник своей земли, своего народа, своего Отечества. И этим все сказано!

Три подвига Василия Петрова

Документальная повесть

Часть первая

Село Дмитровка Приазовского района Запорожской области находится на берегах реки Апанлы. Выше по течению на расстоянии полутора километров расположено село Федоровка, ниже по течению в трех километрах – село Владимировка. Летом река пересыхает, жители делают на ней запруды. Вода отсюда берется для полива огородов, а мальчишки в этих местах ловят рыбу.

Годом основания Дмитровки считается 1861‑й. Первое ее название тюркское – Бодай («хлеб», «пшеница»). В то время приазовские степи были малозаселенными. Основными его жителями являлись ногайцы, которые переселились сюда в конце ХVIII века из Кизлярских степей Ставропольской губернии по указу российской императрицы Екатерины ІІ. Они вели полукочевой образ жизни, летом кочевали, а зимой оседали в аулах, расположенных в долинах рек.

Царское правительство старалось заставить ногайцев отказаться от их векового образа жизни, покинуть свои кибитки, жить в домах, но ногайцы всячески противились этому. Начальник ногайцев граф Де Мезон на основании Указа от 19 июля 1812 года сжег их кибитки, что сильно обидело степняков. Осенью 1812 года многие ногайцы покинули приазовские степи и переселились в Турцию, остальные сделали это в 1860 году. В результате эмиграции только в Бердянском уезде остались брошенными 67 аулов.

После ухода ногайцев встала острая проблема заселения опустевшей территории. Правительство Российской империи, рассмотрев просьбы болгар, а также гагаузов и украинцев, которые проживали в Бессарабии, о переходе их в российское подданство, разрешило им селиться на землях, покинутых ногайцами.

Царским правительством были определены льготы для переселенцев. Им выделялось до 50 десятин земли. Колонисты освобождались на восемь лет от налогов, а для устройства жилища на новом месте каждая семья получала по 125 рублей и по мере хлеба в зерне на одну душу в месяц до первого урожая.

Прибыв на новое место, некоторые переселенцы вселились в покинутые ушедшими ногайцами мазанки, другие начали строить себе жилье. Выделенная земля являлась целинной, и лишь небольшая ее часть была обработана ногайцами. Поэтому поселенцев ожидали тяжелые испытания.

Если некоторые села, возникшие на месте бывших ногайских аулов, считались болгарскими колониями, то в Бодае поселились в основном украинцы. Первые годы для поселенцев выдались неурожайными. И лишь через пять лет они порадовались отменному урожаю. Основным занятием хозяйственной деятельности на новом месте являлось как земледелие, так и скотоводство. Половина выделенной земли отводилась под пастбище. Здесь разводили лошадей, волов, коров. А овцы, привезенные из Бессарабии, обеспечивали не только пропитанием. Из овчины шили кафтаны, тулупы, из шерсти вязали носки, рукавицы. Еще переселенцы занимались садоводством, научились выращивать виноград. Один куст давал от тридцати и более фунтов винограда, с пяти кустов получали ведро вина.

Благодаря прилагаемым усилиям и стараниям жизнь поселенцев стала налаживаться. Излишки сельскохозяйственной продукции: зерно, овощи, фрукты, вино – реализовывались на проводимых ярмарках в городах Ногайск, Мелитополь, Бердянск.

Первая мировая война, а затем революции 1917 года в России перевернули привычный уклад в селе. Большевики, которые захватили власть в стране, начали изымать у крестьян излишки зерна для голодающих жителей Петрограда и Москвы. Если вначале население добровольно сдавало зерно, то, когда его стало не хватать для собственных нужд, начало прятать. Большевики отправили по селам продотряды (продовольственные отряды), которые насильственно изымали хлеб.

Пламя Гражданской войны докатилось и до приазовских степей. В 1918 году здесь побывали австро-германские войска и отряды гетмана Скоропадского. На смену пришло войско батьки Махно, а затем белогвардейские части сначала генерала Деникина, а затем генерала Врангеля. В селах шла принудительная мобилизация мужчин. Кто смог, тот спрятался, кто не смог, вынужден был служить. В октябре 1920 года сюда пришла Красная армия.

Село Дмитровку (в 1920 году оно получило новое название) тоже не обошли социальные и военные потрясения. Длившаяся почти три года Гражданская война давала о себе знать. Экономика почти полностью была разрушена, сельское хозяйство пришло в упадок. Нечем было обрабатывать землю, так как лошадей реквизировали во время военных действий как красные, так белые. Не хватало и посевного материала.

1921 год на селе выдался тяжелым. Сказывались последствия послевоенной разрухи. Личные хозяйства большинства жителей Дмитровки были слабыми, хотя имелись и богатые крестьяне, у которых были скот и инвентарь для обработки земли. Весна этого года выдалась засушливой, урожай был очень плохим, крестьяне остались без хлеба. Начался ужасный голод.

Не было двора в селе, который не обошла бы эта трагедия. Многие люди умирали на дороге в поисках пищи. Живые не в силах были хоронить мертвых. Оставшиеся дома разворовывались и приходили в негодность. Истощенные люди оставляли своих детей на вокзалах, в других общественных местах в надежде, что их возьмут на воспитание в детские дома. Так продолжалось до середины 1922 года. Постепенно жители Дмитровки стали оправляться от пережитого.

5 марта (в некоторых источниках упоминается 22 июня) 1922 года в семье крестьянина Степана Софроновича Петрова и его жены Натальи Даниловны Лазаренко родился сын Василий. У Василия были две старшие сестры Клавдия (1913 г.) и Вера (1918 г.). В 1925 году родился младший брат Степан. Когда Васе было три года, его мама умерла от кровотечения после неудачно сделанного аборта. Вскоре отец женился на молодой женщине Александре Филипповне. У них родилась дочь Елена.

По случаю радостного события в семье Петровых (появления сыновей) Степан Софронович посадил во дворе возле дома два дубочка. Ухаживал за ними, поливал, и деревья принялись в засушливой приазовской степи. Отец как-то сказал своим близким: «Сколько будут расти дубки, столько будут живы мои сыновья».

Не думал не гадал Степан Петров, что вскоре придется ему разлучиться с сыновьями не по своей воле. Его арестовали чекисты. О том, что случилось, имеется две версии. Василий Петров рассказывал, что его отца во время Гражданской войны насильно мобилизовали в белогвардейскую часть. Служил он в Мелитополе. Однажды, будучи начальником конвоя, спас жизнь молодому красноармейцу, которого хотели убить. Он буквально отвел шашку, занесенную над его головой, одним из сослуживцев. Через десять лет бывший красноармеец «отблагодарил» своего спасителя. Случайно встретив Степана Петрова на улице, он тут же сообщил об этом в ГПУ (Государственное политическое управление).

Есть и другая версия. О ней говорила сводная сестра Василия – Зинаида Степановна. По ее словам, в период коллективизации в Дмитровке у отца забрали землю, скот и весь сельскохозяйственный инвентарь. Как тогда мрачно шутили: «Колхоз – дело добровольное, хочешь – вступай, не хочешь – расстреляем». Однажды Степан Петров взял в колхозе бутылку керосина для растопки дров. По доносу одного из родственников Петрова осудили и отправили на строительство Беломорканала. Дети остались у его матери (бабушки Софронихи, как ее называли).

Дело в том, что еще до ареста Степана Петрова его молодая жена уехала в свое родное село Денисово. С собой она забрала свою дочь Лену. Осенью 1932 года для крестьян наступили трудные времена. Быстро иссякли скудные запасы продовольствия. От голода люди стали пухнуть, умирать. Весной 1933 года старенькая бабушка отправила своих внуков Васю и Степу на поиски мачехи, чтобы прокормиться. Мальчики пошли пешком и заблудились.

Как оказалось, они пошли не в направлении Мелитополя, куда следовало идти, а в противоположную сторону. Голодные, со сбитыми ногами, они дошли почти до окраины Бердянска (а это 80 километров). Ели в основном траву и рыбу, подобранную на берегу Азовского моря. Добрые люди им подсказали: «Идите вдоль моря, никуда не сворачивайте и придете в Денисово».

Ослабевший от голода Василий не помнил, куда пропал его младший брат. Когда он дошел до Денисово и разыскал мачеху, то она сразу его не узнала. Перед ней стоял кто-то грязный, худой, со слипшимися волосами, похожий на привидение. Увидев его, она и еще несколько женщин бросились бежать. По дороге им повстречался знакомый старик.

«Дедушка, там какое-то страшилище!» – закричали женщины.

Старик оказался не из робкого десятка. Подошел поближе, посмотрел. Потом позвал женщин. Когда Александра Филипповна признала в «привидении» пасынка, то долго отмывала его в море. Она была хорошей поварихой, поэтому куховарила в рыбацкой артели. Это и спасло их от голода. Мачеха Александра Филипповна также шила сорочки, платья из мешковины. Люди расплачивались продуктами (кто что даст) – это тоже помогло выжить в трудное время.

В 1934 году вернулся из заключения Степан Софронович. Его досрочно освободили за примерный труд. Было тогда такое поощрение. Он сразу же увидел, что один из посаженных им дубков во дворе дома засох, и понял, что случилась беда. Отец долго искал младшего сына. Ходил по близлежащим селам, расспрашивал, не видели ли такого-то мальчика. Были слухи, что обессиленного от голода Степу подобрали какие-то люди, выходили его, потом он у них пас скот. А вот что случилось дальше, никто не знал.

Как видим, по поводу ареста Степана Софроновича Петрова существуют две версии. В Советском Союзе в 1930‑е годы была налажена разветвленная сеть слежения за «политически неблагонадежными и социально чуждыми элементами населения», как написано в одном из документов ОГПУ СССР. Кроме враждебных политических партий, организаций и союзов, имелся перечень явных и скрытых врагов советской власти. В числе последних был весь бывший офицерский и рядовой состав белых движений и армий. Степан Петров попал в этот список скрытых врагов советской власти.

Но думается, что, скорее всего, он был осужден за «хищение социалистического имущества». Статья все же была не политическая, а уголовная. А уголовные элементы, согласно существовавшей тогда теории, поддавались «перековке» (в отличие от политических оппонентов советской власти). Один из лозунгов тех лет гласил: «Если враг не сдается – его уничтожают».

В подтверждение «уголовной» версии можно привести и тот факт, что сын Степана Петрова – Василий – был принят в военное училище. В военкомате ему пришлось заполнить анкету, в которой указывалось социальное происхождение родителей и другие факты из их биографии. Думается, что если бы Василий в анкете указал политическую статью, по которой осужден его отец, то в училище не поступил бы.

* * *

Василий учился в семилетней школе в Дмитровке. Как многие мальчишки любил читать книги, как тогда говорили, «про войну». Особенно сильное впечатление на Васю произвел роман-эпопея «Цусима». Писатель Алексей Новиков-Прибой сам был участником Цусимского морского сражения во время Русско-японской войны 1904–1905 годов. В своей книге он показал героизм простых русских матросов, а также трусость и бездарность многих их командиров, которые привели к страшному поражению русского флота.

Мальчик плакал, когда читал о броненосце «Александр ІІІ», который встал во главе боевой колонны и повел ее на прорыв. На этот броненосец обрушился огонь двенадцати японских кораблей, а он, приняв на себя всю тяжесть артиллерийского удара, ценою своей гибели спасал остальные русские суда.

Вот как описывает писатель последние минуты этого корабля и его мужественного экипажа:

«К вечеру это была уже не война, а бойня.

Броненосец «Александр ІІІ», как и другие корабли, не выдержал, наконец, неприятельского натиска. В шесть часов, сильно накренившись, он вышел из строя. Вид у него в это время был ужасный. С массою пробоин в борту, с разрушенными верхними надстройками, он весь окутался черным дымом. Из проломов, из кучи разбитых частей вырывались фонтаны огня. Казалось, что огонь вот-вот доберется до бомбовых погребов и крюйт-камер и корабль взлетит на воздух. Но броненосец через некоторое время оправился и, слабо отстреливаясь, снова вступил в боевую колонну. Это была последняя попытка оказать врагу сопротивление».

Автор пишет, что большинство офицеров на корабле были убиты или ранены, кто командовал им, осталось загадкой, но он продолжал движение:

«…Поведение этого гордого корабля в самом ужасном морском бою, какой только знает история, у многих будет вызывать удивление.

Броненосец, вступив снова в строй, переместился уже в середину колонны, а свое почетное головное место уступил однотипному собрату «Бородино». Здесь, на новом месте, «Александр ІІІ» продержался еще какие-нибудь двадцать – тридцать минут. Достаточно было ему подвергнуться еще нескольким ударам крупнокалиберных снарядов, чтобы окончательно лишиться последних сил. На этот раз он выкатился влево. Очевидно, у него испортился рулевой привод, руль остался положенным на борт. От циркуляции получился сильный крен. Вода, разливаясь внутри броненосца, хлынула к накренившемуся борту, и сразу все было кончено…

С крейсеров «Адмирал Нахимов» и «Владимир Мономах», следовавших за броненосцем, видели, как он повалился набок, словно, подрубленный дуб. Многие из его экипажа посыпались в море, другие, по мере того как переворачивалось судно, ползли по его днищу к килю. Потом он сразу перевернулся и около двух минут продолжал плавать в таком положении. К его огромному днищу, поросшему водорослями, прилипли люди. Полагая, что он еще долго будет так держаться на поверхности моря, на него полезли и те, которые уже барахтались в волнах. Издали казалось, что это плывет морское чудовище, распустив пряди водорослей и показывая рыжий хребет киля. Ползающие на нем люди были похожи на крабов.

Оставшиеся корабли, сражаясь с противником, шли дальше.

Свободно гулял ветер, уносясь в новые края. Там, где был «Александр ІІІ», катились крупные волны, качая на своих хребтах плывшие обломки дерева, немые признаки страшной драмы. И никто и никогда не расскажет, какие муки перенесли люди на этом броненосце: из девятисот человек его экипажа не осталось в живых ни одного…»

Вася тогда старался вместе с автором романа понять, почему русская эскадра потерпела сокрушительное поражение? И что нужно сделать, чтобы этого не повторилось? Он тогда не знал, что эти вопросы будет задавать себе во время страшного разгрома советских армий летом 1941 года.

Когда Василий окончил Нововасилевскую среднюю школу и встал вопрос, кем быть, отец посоветовал сыну: «Становись военным. Тебя оденут, обуют, накормят». Степан Софронович рассуждал с чисто житейской точки зрения. Военных людей в СССР уважали, ими гордились, их любили. Но о них еще и заботились. Для рабоче-крестьянской армии, воздушного и морского флотов страна выделяла все, что могла, обделяя гражданское население.

В Мелитопольском военкомате, посмотрев школьный аттестат Василия Петрова с хорошими оценками, посоветовали семнадцатилетнему юноше поступать в Сумское артиллерийское училище имени М.В. Фрунзе. Училищем оно стало всего два года назад, до этого называлось артиллерийской школой. Тогда же был произведен первый выпуск. Выпускникам присвоили звание «лейтенант».

В октябре 1938 года училище расширилось, курсантов уже насчитывалось более тысячи. В этом же году Указом Президиума Верховного Совета СССР лейтенанту Лазареву И.Р. было присвоено звание Героя Советского Союза. Он отличился во время боев с японскими милитаристами у высоты Заозерной на Дальнем Востоке. Его батарея 45‑миллиметровых пушек прямой наводкой вела огонь по японцам, что помогло нашим пехотинцам овладеть этой стратегической высотой. Лейтенант Лазарев стал первым выпускником училища и первым советским артиллеристом, получившим эту высшую награду страны.

Через много лет Василий Петров так напишет о начале своей военной службы в книге «Прошлое с нами»:

«Кого не гложут сомнения в начале военной тропы? Но вот дни тягостных раздумий остаются позади, и наступает радостная уверенность от того, что появилась ясность, вы начали ориентироваться в новых условиях, символы и нормы воинской службы постепенно наполняются содержанием простым и понятным.

Вот он, юнец, только одевший обмундирование. Вокруг неведомый мир, строгие и суровые люди со своими званиями и рангами, утверждающие древний культ силы и мужества, присущий нашему народу, умеющие повиноваться его воле, избранники, которым вверена судьба сегодняшних поколений и поколений грядущих. Командиры. Им вручено оружие, военная мощь. И удел этих людей – постоянное напряжение, жизнь в зависимости, подчиненная порядку, регламентированному статьями уставов, наставлений и приказов».

Или вот о занятиях курсанта:

«Курсант всецело во власти команды, послушный вол, не терпящей никаких возражений. Он устал, выдохся, отказывают мышцы, нет никаких сил?.. Вздор! Он обязан! Обязан повиноваться, найти выдержку, терпение для того, чтобы управлять собой… Это необходимо будущему командиру. Занятия продолжались до тех пор, пока упражнение не отработано в мельчайших деталях, до автоматизма – на плацу, в спортзале, под крышей манежа, в парке, в поле…»

Но также важна мотивация поступков воина. Это стержень, на который нанизываются воинские знания, физическая закалка, дисциплина и многое другое, без чего не будет солдата, способного побеждать свой страх и пожертвовать самым дорогим, что у него есть, – своей жизнью, защищая на поле боя своих близких, свой народ.

Говоря о безымянном воине, Василий Петров безусловно подразумевал себя самого, передавал свои сокровенные мысли, размышления:

«С детства его волновало, наполняя душу чувствами, все, что было в прошлом, далеком прошлом, с древних, незапамятных времен. Материнское молоко, питающее разум и мышцы, воскрешало в маленьком сердце седую старину. Разве ему не дорого то, что почитали отцы и праотцы, и не щемит сердце, когда он листает страницы ушедших жизней? Разве он не унаследовал их славные имена?.. Доблестный дух их и поныне витает в туманах, а в пору ненастья разве не слышится зов далеких голосов, зов родства и крови?.. Сказания о князях-воителях, храмы старых богов, башни Кремля – бесценное достояние великого народа, сосредоточение русской государственности, нетленные святыни предков…

Пространства владений их возвышают дух, согревают обычаи, веселят песни, далекая неведомая быль оживает, чудится звон мечей, привкус дыма отшумевших в веках битв. Подвиги древних героев приобщают его к понятиям чести и справедливости… Он с детства научен дорожить словом, обещанием, обязательством по отношению к другим… Превыше жизни он ставит верность, и свои годы прожил заботой, общей со всеми… Он принял правоту народа, как принимают собственную правоту, и поэтому служит ему».

Программа специальной подготовки курсантов-артиллеристов начиналась с изучения материальной части орудия, обязанностей обслуживающего персонала, тактики артиллерии и подразделений родов войск, в интересах которых артиллерия ведет огонь. Теоретические знания увязывались с практикой в артиллерийских парках, у орудий. На полигонах курсант приобретал первичные навыки организации службы наблюдательных пунктов и в управлении с личным составом, учился обращению с приборами и средствами связи.

Артиллерийское оружие само по себе не стреляет. Чтобы оживить его, необходимы строго согласованные усилия дисциплинированных, опытных воинов – орудийных номеров. Артиллерия – целая отрасль военных знаний. Она включает в себя различные учебные дисциплины: устройство материальной части орудия, боеприпасы, приборы наводки и управления огнем, правила стрельбы, тактику, топографию, аппаратуру связи, полевую фортификацию, химическую службу, средства передвижения.

Артиллерийское подразделение – это разнообразный по составу и сложный организм, для управления которым используются воины многих специальностей – огневики, разведчики, топографы, телефонисты, радисты и другие. Орудие обслуживается орудийными номерами. Численность орудийного расчета – от пяти и больше номеров, в зависимости от калибра орудия. У каждого орудийного номера свои обязанности, но действовать они должны в одном ритме, как слаженный механизм. Командовать всем этим организмом должен командир батареи. Он единолично управляет огнем подразделения и обеспечивает выполнение боевой задачи.

Командир-артиллерист должен мыслить точными категориями и обладать твердостью духа. Без этого нельзя использовать в полной мере поражающую силу орудий. Самообладание – это способность подчинять собственные поступки велению долга. У артиллериста самообладание особого рода. Своим поведением он влияет на орудийные расчеты, разведчиков, вычислителей, связистов – всех, кто прямо или косвенно причастен к орудийному выстрелу.

Принципы боевого применения артиллерийских подразделений существенно отличаются от других родов войск. Пушку или гаубицу обслуживает артиллерийский расчет.

Элементы боевых порядков во всех видах боя разделены расстоянием. Ни общей траншеи в обороне, ни общих цепей в наступлении. Командиру-артиллеристу, помимо волевых качеств, необходимы специальные знания по устройству и эксплуатации орудия, правилам стрельбы, топографии и геодезии, связи и транспорта, полевой фортификации. Но прежде всего – способность объединять боевые порядки в одно целое и управлять ими. Служба отдельного орудийного номера во многом зависит от умения командира подавать команды, посредством их поддерживается взаимодействие людей в орудийных расчетах.

А таблицы стрельбы? Сколько там разнообразных требований, рекомендаций и запретов, пренебрежение ими снижает эффективность огня и нередко приводит к гибели людей и уничтожению материальной части. Командир-артиллерист должен твердо помнить все эти наставления и вложить их в сознание каждому орудийному номеру.

Артиллерию во время Первой и Второй мировых войн называли «богом войны». Такое сравнение не случайно. У артиллерийских командиров важная функция. Они осуществляют поддержку на поле боя пехоты и танков. Если пехота и танки ведут огонь в пределах досягаемости своего оружия, то артиллерия может вести стрельбу за чертой горизонта, с закрытых позиций. От того и удары ее неожиданные для противника, они, как карающая десница из-за облаков, поражают, когда их не ждут.

В 1930‑е годы высшее командование Красной армии учитывало особенности службы различных родов войск. К призывникам, поступавшим в военные училища, предъявлялись высокие требования как в части общеобразовательной и физической подготовки, так и предрасположения их к выполнению командирских обязанностей. Специально отобранные квалифицированные кадры командиров и преподавателей, пользуясь простыми, испытанными методами, приобщали курсантов к службе. Усилия концентрировались на дисциплине обучаемых и их способности беспрекословно повиноваться. На этой основе строилась вся система воинского воспитания и обучения необходимым техническим знаниям.

Во время зачетной боевой стрельбы на полигоне у курсантов выпускного курса произошло чрезвычайное происшествие. Из-за ошибки командира орудия 152‑миллиметровый снаряд упал рядом с наблюдательным пунктом. Василий Петров в это время был в траншее. Сначала он услышал жуткий вой летящего снаряда. Затем взрыв всколыхнул под ногами землю. Лица курсантов мгновенно стали белыми от страха. Сам Василий почувствовал желание броситься на землю, прижаться к ней как к своей спасительнице. Это желание постоянно будет преследовать его на протяжении всей войны.

* * *

Ночью 14 июня 1941 года пассажирский поезд прибыл во Владимир-Волынский. Этот древний город был известен еще с 988 года. В ХІІ веке он был столицей Владимир-Волынского княжества. Потом находился в Литве и Польше. В 1795 году вошел в состав Российской империи. После советско-польской войны 1920 года по Рижскому мирному договору эта территория перешла к Польше. В сентябре 1939 года после нападения Германии на Польшу Советский Союз ввел свои войска на Западную Украину, назвав это «освободительным походом». Город Владимир-Волынский был включен в состав вновь образованной Волынской области.

Когда поезд остановился, пассажиры вышли из вагонов на перрон. Среди них было несколько лейтенантов – выпускников Сумского артиллерийского училища. Они направлялись в воинские части, дислоцированные на западной границе СССР. Лейтенант Василий Петров получил назначение в 92‑й отдельный артиллерийский дивизион на должность заместителя командира третьей батареи 152‑миллиметровых гаубиц.

Учеба в училище давала курсанту в основном теоретические знания. Решающим фактором в формировании интеллекта командира являлась служба в армейском подразделении. Здесь он обретал умение обращаться с людьми. Готовить командира только теоретически – это все равно, что плавать в бассейне, где есть стены, дно, краны, есть тренер, но нет воды. Огневой взвод – это не только две шеренги людей, одетых в мундиры, это то, что объединяет командира и его подчиненных в боеспособный воинский организм. Важную роль в последующем воспитании командира играет коллектив, принявший новичка. Здоровая, взыскательная атмосфера службы способствует становлению командира взвода на первых порах, когда ему это особенно необходимо.

Нужно более подробно сказать об орудиях, которые состояли на вооружении. К началу 1930‑х годов руководству Красной армии стало очевидно, что гаубицы периода Первой мировой войны устарели и не удовлетворяют современные требования к орудиям такого класса. Некоторые недостатки удалось устранить путем модернизации этих орудий, но часть проблем так и осталась нерешенной из-за устаревшей конструкции лафета и ствольной группы. В то же время армия испытывала большую потребность в мощных 152‑миллиметровых гаубицах, которые в тот период входили в состав дивизионной артиллерии.

В 1937 году на Мотовилихинском машиностроительном заводе в конструкторском бюро под руководством Ф.Ф. Петрова начинается проектирование новой гаубицы современной конструкции. Первый опытный образец орудия был готов 2 ноября 1937 года, после чего начались его заводские испытания. Полигонные испытания выявили ряд недостатков. На войсковых испытаниях в 1939 году был подан доработанный вариант этого орудия с удлиненным стволом, что обеспечило полное сгорание заряда. Еще до завершения войсковых испытаний оно было принято на вооружение под наименованием «152‑мм дивизионная гаубица образца 1938 г.». Впоследствии прилагательное «дивизионная» было убрано из официального наименования орудия.

В 1930‑х годах правительство СССР ввело буквенные индексы для каждого машиностроительного производства. Мотовилихинский механический завод (г. Пермь) получил индекс «М». Орудия, разработанные этим заводом, имели наименование с этим индексом. 152‑мм гаубица получила еще одно название – М‑10. Эта гаубица являлась довольно совершенным для своего времени орудием. Для него предусматривалось восемь различных метательных зарядов. Гаубица оснащалась подъемным и поворотным механизмами секторного типа. В походном положении ствол оттягивался. Лафет с раздвижными клепаными станинами коробчатого типа комплектовался колесами от грузового автомобиля ЗИС‑5. Для защиты расчета от пуль и осколков имелось щитовое прикрытие. Орудие могло перемещаться как конной (имелся передок массой около 400 килограммов), так и механической тягой.

М‑10 могла стрелять всем ассортиментом 152‑миллиметровых гаубичных снарядов. Работа заряжающего и подносчика снарядов в расчете была очень тяжелой – требовалось в одиночку переносить снаряды весом свыше 40 килограммов. При установке взрывателя осколочно-фугасной гаубичной гранаты на осколочное действие ее осколки разлетались на площади 2100 квадратных метров. Если взрыватель был установлен на фугасное действие, то при взрыве гранаты в земляном грунте образовывалась воронка диаметром более трех метров и глубиной более одного метра. Бронебойный же снаряд проникал в удаленную на один километр железобетонную стену на 80 сантиметров и разрывался внутри ее, пробивая 114 сантиметров железобетона.

К июню 1941 года – началу нападения Германии на СССР – на вооружении Красной армии состояло более тысячи 152‑миллиметровых гаубиц образца 1938 года. Большая часть их находилась на западной границе СССР. С первых же дней войны это орудие вступило в бой. Гаубица использовалась для стрельбы с закрытых позиций по живой силе противника, его фортификационным укреплениям, важным объектам в его ближнем тылу. Большой угол горизонтальной наводки и мощная баллистика позволяли орудию успешно бороться с танками. Однако в ходе летних боев 1941 года М‑10 понесли большие потери. В том же году их серийное производство было прекращено. Уцелевшие же гаубицы использовались в течение всей войны.

Некоторое количество гаубиц было захвачено противником. Их приняли на вооружение вермахта. Немцы высоко оценили это орудие, отметив как недостаток лишь достаточно большую массу.

Всего этого молодой лейтенант не мог знать. Первое, на что Василий Петров обратил внимание, когда приступил к своим обязанностям, – нехватка личного состава. Вместо девяти человек орудие обслуживали семь, что сказывалось на боевой подготовке орудийного расчета. Двоих бойцов постоянно привлекали на хозяйственные работы или ухаживание за лошадьми.

Когда Петров попытался выяснить, почему так происходит, у своего командира лейтенанта Величко, тот заявил, что нужно работать над взаимозаменяемостью орудийных расчетов. В бою возможные потери компенсируются слаженностью работы остальных бойцов.

Василий Петров не согласился с таким доводом. Боевая задача состоит в том, чтобы орудийные номера послали в цель определенное количество снарядов в определенное время. Отсутствие людей в боевом расчете приведет к тому, что это задание не будет выполнено. Однако командир батареи сказал, что ничего страшного не случится, через десять дней все орудийные расчеты будут укомплектованы по штатному расписанию. Тогда, поспорив, ни Величко, ни Петров, не знали, что десять дней – это лишь мгновение. Мгновение между миром и войной.

Уже тогда проявилась черта характера Василия Петрова, которая не нравилась многим его начальникам, – это требовательность в выполнении своих служебных обязанностей, строгое соблюдение устава. Второй конфликт между лейтенантами Величко и Петровым произошел из-за секретной инструкции начальника артиллерии стрелкового корпуса, которая имелась в части на случай боевых действий. Все командиры должны были с ней ознакомиться и следовать ей в случае нападения врага.

В первом разделе инструкции излагались общеизвестные уставные требования, которые необходимо соблюдать в повседневной службе. Командир батареи обязан содержать личный состав, вооружение, средства тяги в состоянии готовности к немедленному применению. Перечислялись факты, которые могли вызвать применение боевых средств. Это сосредоточение немецких войск вдоль границы с СССР, деятельность немецкой авиации, которая неоднократно нарушала воздушное пространство страны. Самолеты-разведчики открыто производили разведку, удаляясь от границы на расстояние до двадцати километров.

Когда Петров прочитал все эти данные, то сразу понял, что война может начаться в любой момент. Однако во втором разделе инструкции, где излагались меры по пресечению агрессии, не было никакой определенности. Одни фразы противоречили другим. Заключительная страница инструкции больше напоминала головоломку, чем руководство к ведению войны. После занятия боевых порядков артиллеристам предписывалось со всей решительностью противодействовать противнику и в то же время соблюдать особую осторожность: огонь не открывать, ожидать указаний.

Ни командиры батарей, ни командир дивизиона не имели полномочий использовать огневую мощь своих подразделений в условиях нападения. Право на открытия огня сохранялось только за старшими начальниками. Когда поступит такой приказ? Кто его передаст? Будут ли эти начальники располагать сведениями о том, что происходит на поле боя?

Все эти вопросы Василий Петров задал своему командиру – лейтенанту Величко. Как должен поступить старший на батарее? Искать старших начальников или отражать нападение противника? Вдвоем они еще раз прочли инструкцию. И не нашли ответа на эти вопросы. Подошедший помощник начальника штаба объяснил, что главное для них – привести свои подразделения в боевую готовность, а потом обязательно поступит разъяснение от вышестоящих начальников. Там, наверху, знают обстановку лучше, чем они здесь, на местах.

Ни Петрова, ни Величко такой ответ не удовлетворил. Но не могли же младшие командиры оспорить инструкцию, подписанную начальником артиллерии корпуса! Оставалось надеяться, что все обойдется, ведь между Германией и СССР заключен пакт о ненападении. В советских газетах писали, что Германия – дружественное государство. Обсуждение секретной инструкции проходило 17 июня, до начала войны оставалось пять дней. Или всего пять дней! Это как посмотреть…

* * *

Василий Петров, проснувшись, не сразу смог сообразить, что происходит. Дрожали стены казармы. На полу валялись битые стекла, со стен и потолка сыпалась штукатурка. Валил едкий дым. Грохотали взрывы. Во дворе рвались снаряды, сверкало пламя.

Василий машинально глянул на часы. Они показывали 3 часа 02 минуты. Это время он запомнил на всю жизнь. Так для него началась война. В спальном помещении бегали полуодетые растерянные люди.

– Третья батарея! – крикнул он. – Боевая тревога! Наряду вскрыть ящики с патронами, выдать оружие!

И сразу возник какой-то порядок. Солдаты одевались, разбирали оружие, противогазы. Младшие командиры строили людей.

Во дворе увидел первых жертв обстрела. Одни лежали на земле неподвижно, вторые стонали. В парке горел тягач. Петров отдал приказ выводить орудия. Он действовал по инструкции, которая гласила:

«Командир батареи и лица, его замещающие, обязаны немедленно вывести батарею, материальную часть с боеприпасами, тягачи, автомобили, личный состав, все штатное имущество из расположения части…»

В 3 часа 31 минуту батарея заняла боевые порядки. В инструкции сказано, что сюда должен прибыть кто-то из старших начальников либо его представитель. С начала огневого налета прошло полчаса. Однако никого не было. Петров не знал, что ему дальше делать.

Прошло еще полчаса. Над головой пролетели немецкие бомбардировщики, вскоре послышались взрывы бомб. В пять часов утра появился командир батареи лейтенант Величко вместе с политруком Шапиро. В это время бойцы открыли огонь из винтовок по низко летевшему немецкому самолету-разведчику.

Политрук сразу же вмешался:

– Товарищ лейтенант, вы не имеете указаний, самовольно действуете. Ваша опрометчивость может дорого стоить. Возможно, что это фашистская провокация. Нужно подождать, пока обстановка не выяснится…

Петров объяснил, что немецкий самолет-разведчик «хеншель» корректирует огонь немецкой артиллерии, и бойцы его батареи стреляли по самолету в целях самообороны.

Но политрук не мог успокоиться и все сокрушался по поводу того, что огонь был открыт без разрешения начальства:

– Товарищи красноармейцы, фашисты нас провоцируют, они хотят начать войну и взвалить всю вину на Советский Союз! Это провокация…

Однако его слова не нашли понимания среди батарейцев. Они стали перечислять своих товарищей – тех, кто погиб или был ранен.

Василий Петров говорил, что в тот момент ему самому хотелось поверить в то, что это не война, а фашистская провокация.

«Неужели так начинается война – великое бедствие, несущее гибель миллионам людей? Мне казалось, что это наваждение, кошмарный сон, дым рассеется, наступит тишина. Увы, разрывы снарядов не оставляли никаких надежд. Позади меня орудийный номер споткнулся, упал, окровавленный, лицом в пыль, с карабином, ранцем, противогазной сумкой. Он недвижим, он мертв, а другие бежали мимо, охваченные ужасом. Человеческая смерть на глазах. И я понял – это начало, первая жертва, принесенная на алтарь войны огневыми взводами нашей батареи, и больше не сомневался. Потому-то я отдал приказание стрелять по корректировщику, когда еще не раздалось ни одного выстрела».

В течение целого дня артиллеристы так и не получили приказ на открытие огня по противнику. Несколько раз они наводили свои орудия на цель, но каждый раз по телефону поступала команда: «Стой!» Это бездействие подавляло людей. Никто не мог вразумительно объяснить положение. А тут еще хлопоты с касками. Бойцы их надели впервые, поверх пилоток. Но они не держались на голове. А инструкции по их подгонке не было. Вот и мучились, пока не приловчились.

Только на вторые сутки командир дивизиона объявил на построении:

– Товарищи командиры! Без объявления войны немецкие вооруженные силы вторглись в пределы нашей страны. Наши войска получили приказание атаковать агрессора всеми силами и отбросить его за государственную границу. Девяносто второй отдельный артиллерийский дивизион поступает в распоряжение начальника артиллерии восемьдесят седьмой стрелковой дивизии.

Закончил он свою речь так:

– Товарищи командиры и политработники! Нам первым надлежит нанести ответный удар по вероломному врагу, продемонстрировать мощь нашей артиллерии.

В ответ трижды прогремело «ура!». Петров говорил, что в тот момент бойцы почувствовали какое-то облегчение. В том, что началась война, сомнений больше не было, каждый знал, что ему делать! Это бить врага!

* * *

А вот первая боевая стрельба осколочно-фугасными гранатами по вражеской пехоте. Поданы команды. Время, положенное для наведения орудий, проверки и заряжания, прошло. Командиры орудий ждут команды. Первое орудие, второе, третье, четвертое.

– Огонь!

Четыре мощных выстрела сотрясли воздух. Затухающие колебания звуковой волны опередил мягкий шелест улетевших к цели снарядов. Более двух часов на позиции не стихал грохот. Стрельба не прерывалась ни на минуту. Боеприпасы были на исходе, люди совсем обессилели, с трудом держались на ногах. Ведь приходилось ворочать тяжеленный лафет, заряжать, наводить орудие, подавать снаряды.

«Что побуждало действовать сержантов, орудийных номеров? – задавался вопросом Петров и отвечал: – Нравственно здоровому человеку стыдно сознаться, показать, что силы иссякли, одолевает усталость, немощь, конечности налиты свинцом. Неловко, неприятно и неприемлемо перед командиром и теми, кто рядом, кто выполнял команды, повиновался и вел огонь».

Самого лейтенанта Петрова подстерегала напасть. Во время боя он охрип. Встал вопрос: как управлять боем? Жестами? Этого делать нельзя. Но выход был найден. Петров произносил команды на ухо орудийному номеру, тот громко повторял их. Но вскоре и этому номеру понадобилась замена.

Поступил приказ на батарею: «Приготовиться к отражению танковой атаки. Огонь вести прямой наводкой!»

И вот вражеские танки движутся на батарею по лесной просеке. Их можно видеть невооруженным глазом. Лица артиллеристов бледнеют. Танки для них – это что-то неведомое, страшное.

Следует команда:

– Первому огневому взводу… по двум головным, второму огневому взводу… по группе, которая вышла к ориентиру шесть… осколочно-фугасной гранатой, взрыватель РГМ, фугасный, заряд полный… угломер… тридцать ноль, уровень… тридцать ноль, прицел восемь.

Вспыхнуло пламя, громыхнул выстрел. Танки открыли ответный огонь.

Вот размышления лейтенанта Петрова в этот момент:

«Многие утверждают, будто в минуту опасности память возвращается вспять, оживляет позабытые впечатления. Я не могу этого подтвердить. В такие мгновения не до воспоминаний. Близкие разрывы ударили больно по слуху, будто отключилось сознание. Захотелось лечь, укрыться, исчезнуть. Нет, страх не коснулся моей души, но состояние жуткое, ошеломляла близость смерти, непостижимое присутствие ее. В то же время меня властно влекла возможность противостоять, предчувствие последующих мгновений, того, что произойдет по моему слову».

По его команде прогрохотали гаубицы. Головной немецкий танк скрылся в облаке дыма и пламени. После второго выстрела получила прямое попадание еще одна машина. Вражеские танки, не выдержав огня советских артиллеристов, начали отползать назад.

Атака была отбита. В батарее Петрова двое погибших, пятеро раненых. Одно орудие выведено из строя попаданием вражеского снаряда, два других получили серьезные повреждения. Но главное то, что заканчивались снаряды, а новых не подвезли и горючее для тягачей на исходе.

Вскоре пришла еще одна печальная новость. Противник занял Новоград-Волынский, им перерезаны пути сообщения, прекратилось снабжение, боеприпасы израсходованы, нет горючего. Командир дивизиона майор Фарафонов принял решение вывести из строя орудия, тягачи и все транспортные средства. Была поставлена задача – выйти к своим войскам.

Петров говорил:

«Сегодня я готов был ко всему, но то, что произойдет в ближайшую минуту или две, претило моей воинской совести. Лишиться орудий после всех злоключений! Все уйдут… Я уйду… брошенные гаубицы останутся».

Мелькнули огни – красные и белые, – это сигнал поджечь машины. И вот уже пылают факелы. Гаубицы, которые безотказно служили под разрывами снарядов и бомб, теперь брошены в пламени. Утешало лишь то, что они целыми не достанутся противнику.

* * *

У Василия Петрова есть рассуждение о воинской дисциплине, достоинстве, совести. С воинской дисциплиной, казалось бы, все понятно, армия не может без нее существовать, но и здесь не все было так однозначно. Воинскую дисциплину в училище курсантам преподавали как символ веры. Моральный облик будущего командира выражал его способность подчиняться, соблюдать нормы уставов. Внешний вид, умение вести себя, как подобает воину, ценились наравне со знаниями ведущих предметов. Над повышением уровня воинской дисциплины курсантов трудились их командиры, политработники, преподаватели училища. Трудились целеустремленно, без устали.

Петров говорит, что гордился тем, что привык, не размышляя, выполнять требования службы. Выучив наизусть статьи уставов, он ожидал, что все военнослужащие также будут их соблюдать.

«Тот факт, что гражданский человек облачался в форменную одежду, уже сам по себе наделял его силой воина, способного переносить все тяготы и лишения…»

А обязанности командира сводятся к роли распорядителя, отдающего приказания. По его слову подчиненные беспрекословно выполняют все точно и в срок. Это была схема поведения, сочиненная людьми, которые смотрели на воинскую службу как бы со стороны. В то время курсанту, а потом молодому лейтенанту не приходило в голову, что командовать – означало приводить в действие орудийный расчет, взвод, батарею, брать на себя ответственность большую, чем несли ее подчиненные. Вот с этим у некоторых командиров были проблемы. Они старались свою ответственность переложить на плечи подчиненных и во всех промахах и отступлениях от устава обвинять их, а не себя.

Отсюда и противоречие с воинским достоинством. Еще в училище Петров заметил, что некоторые младшие командиры злоупотребляют строгостью мер к подчиненным. Да и тон их обращения был неподобающим. Они словно испытывали своих подчиненных, ведь устав обязывает всех соблюдать дисциплину, беспрекословно выполнять приказание старших по званию.

«И где тогда грань между справедливыми требованиями и самодурством командиров? – размышлял он. – Начальник, который позволяет себе грубости, виновен в злоупотреблении предоставленными ему правами и, следовательно, сам нарушает закон дисциплины».

Если над повышением уровня воинской дисциплины в училище трудились целенаправленно, то проблемой совести, изучением воинской этики не занимался никто. На это обратил внимание Петрова его командир батареи лейтенант Величко. Он был старше Василия на десять лет, участвовал в советско-финской войне. Величко считал, что не все люди наделены совестью – чертой характера, заставляющей порядочного человека стыдиться низких поступков, таких, которые квалифицируются как наказуемые. Он говорил, что нельзя добиться соблюдения уставных норм одним принуждением, если воинский коллектив, каждый орудийный номер не заинтересован лично в дисциплине и не находит в работе побуждающих к повиновению начал. Дисциплина, по его мнению, приверженность к уставному порядку возбуждает сознание воинского достоинства, если ей дороги общественные идеалы.

Петров честно признается, что тогда он не все понимал, что ему говорил старший командир и товарищ, но со временем осознал важность таких воинских понятий, как дисциплина, достоинство и совесть. Война подтвердила эту правоту.

Артиллерийский дивизион, лишенный орудий и техники, превратился в пехотное подразделение. На третий день войны он попал в окружение. Во время передвижения их часть наткнулась на немцев, которые расположились на привале. Командир дивизиона принял решение скрытно подойти к врагу и атаковать его. Но из-за недисциплинированности некоторых бойцов враг раньше времени обнаружил советскую колонну. Во время боя она была рассеяна. Лейтенант Петров с ручным пулеметом отстреливался до тех пор, пока оставались патроны. Перед тем как бежать к спасительному лесу, он оглянулся:

«Немцы слева уже на опушке. Шесть танков стояли за оврагом. На ржаном поле тащились несколько человек с поднятыми руками. Это те, кто уже лишен выбора. Им уготована участь пленных – дорогая цена, и ее должна платить личность за собственную слабость и еще больше за послабление дисциплины в военных звеньях общества, которому призван служить воин».

У Петрова есть размышления о бренности жизни, о воинском долге, о совести. Когда вокруг смерть, когда в любой момент человека подстерегает опасность, его чувства обострены до предела:

«Бредут устало люди. На лицах отчужденность, страх, апатия. И не радует ни синева небес, ни цветок, ни зелень полей. Все мысли поглощены войной.

Разум потрясает в своей простоте смысл происходящих явлений. Разорвался снаряд… и человек, жаждущий жизни, обращается в ничто. Лежит в пыли, не шелохнется, лишенный чувств, безучастный ко всему. Угасло сознание, и окружающий мир… деревья, зной, небо… перестал существовать. Человек – мерило всех вещей? Да… все относительно, и сам он, человек, – не более чем вещь, материя в бездонных глубинах мироздания, песчинка безликая, безымянная, частица мира, распростертого в бесконечность. Изменилось состояние, частица обрела чуждую жизни, иную суть. Человек умрет… а вокруг останется все, как было. Мир продолжает существование. Порхают птицы, тянется к свету ромашка, белый веер лепестков. Невыносимо… пропадала последовательность, и мысль обрывалась. Душу обуревает обида, и никакого выхода… связать обрыв нет ни малейшей возможности. Как быть, к кому обратиться? Неужели он, человек, до такой степени слаб, ничтожен и совершенно незаметен?.. Занимал так мало места под солнцем?

А жизнь? Что же думать о ней… и как поступать дальше? Цепляться правдами и неправдами… оберегать слабое пламя… любой ценой, лишь бы выжить?.. Человеку кажется, будто терзания его души разделяют окружающие… не могли не разделять. Чрезмерное внимание к себе, страх смерти поглощали силы… Не замечая, он терял совесть, расположение товарищей, службу, все, чем дорожил в мирные дни. Но слабое пламя так неустойчиво, зыбко, еле теплится… стоит ли думать только о том, чтобы не угасло под бурей ревущей… и сокрушить свой дух во все часы и всякое мгновение? Во имя чего? Чтобы включить существование личности, всецело занятой биологической стороной бытия? Но низость и себялюбие не умножают шансов уцелеть на поле боя. Пуля не пролетала мимо, не выбирала, не отклонялась, находила одного и миновала другого.

Нет, воин сделал свой выбор. Он предпочел остаться самим собой, он верен слову присяги. Никому не дано раскрыть тайну времени и никому не ведомо, что уготовил нам миг, устремленный в будущее. «Кесарю кесарево…» Воин не желал удручать себя призрачной надеждой, а все прочее да свершится своим чередом.

И падет позор на того, кто потерял голову в угоду низменным чувствам, кто слаб и не способен возвыситься над человеческой природой и действовать по велению воинского долга, как ждут окружающие».

* * *

Человек на войне меняется. В какую сторону? Лучшую, худшую? Василий Петров размышляет над этим, пытается понять глубинный смысл этих изменений.

«Наше сознание во многих местах не воспринимает слов, даже тех, что исходят из глубины души, исторгнутые очевидной для всех необходимостью. Хорошо знакомый человек вдруг преображается, не узнать, чужой да и только, непонятлив и глух, будто истукан. Как с ним обращаться? Сократить дистанцию, подойти ближе, приблизиться вплотную, помочь?»

Это рассуждения девятнадцатилетнего командира, который командует людьми старше его, по-житейски более опытных, но в данном случае он для них главный, от его действий, правильных или неправильных, зависит их жизнь. Эта ответственность постоянно гложет лейтенанта Петрова.

И вот оно, ощущение после очередного боя, когда на четвертый день войны советские войска оставили город Ковель и разрозненными группами отступали на восток. У Петрова в подчинении осталось всего одиннадцать человек. Целый день они сражались с немецкими танками и автоматчиками. И, наконец, с трудом оторвались от преследователей.

«Души переполняет радость, неподдельна искренняя привязанность одного к другому, преклонение перед силой случая, которому воин обязан жизнью. И нет ничего скрытого, исчезла всякая грань индивидуализма. У ровика с подпочвенной водой сошлись люди, сплоченные воедино общей участью. Они живы, избавлены от смерти. Они охвачены одним стремлением и несут свое бремя, как воины всех веков, – поровну, честно, до конца. Нет ничего выше рожденной в бою солдатской дружбы».

А вот первый прорыв из окружения и сразу же подозрения со стороны контрразведчика воинской части, на позиции которой вышли остатки взвода Петрова. И вопросы: «Кто такие? Почему находитесь здесь? Не диверсанты ли? Кто может подтвердить ваши слова?» И самое обидное – требование сдать оружие! То самое оружие, с которым они отражали наступление врага. И решительный отказ лейтенанта Петрова сделать это. Единственное, что он разрешил своим бойцам, – это разрядить оружие и отдать патроны на сохранение.

Потом выяснилось, что Петрова и его бойцов в родной части посчитали погибшими. Нашлись даже «свидетели», которые видели, как немецкие танки утюжили позиции, которые занимал взвод Петрова. Об этом было отмечено в приказе командира части. Это был первый случай, когда Василия Петрова зачислили в списки погибших.

После того как в штабе части выяснили обстоятельства выхода из окружения взвода Петрова, пришел его черед расспрашивать об обстановке на фронте. Она оказалась нерадостной. Красная армия потеряла Луцк и другие города на Западной Украине, в Белоруссии немецкие войска взяли Минск, оккупировали почти всю Прибалтику. Войска Юго-Западного фронта отошли к рубежам старой государственной границы, которая существовала до 17 сентября 1939 года.

Однако эти рубежи мало чем могли помочь. В укрепленных районах возле старой границы оказалось демонтировано все вооружение дотов (долговременные опорные точки). Остались лишь пустые бетонные коробки. В боевых условиях выявилось преимущество немецкой армии в мобильности и техническом оснащении. Их танки клиньями разрезали позиции советских войск, за ними в прорыв следовала моторизованная немецкая пехота на мотоциклах, бронетранспортерах. Пехота, кроме карабинов, была вооружена скорострельными автоматами и огнем подавляла противника. В небе полностью хозяйничала немецкая авиация, которая непрерывно обстреливала и бомбила отступающие советские части.

Что в ответ могла противопоставить Красная армия, которая, по уверениям высшего руководства страны, должна была отбросить любого врага и вести войну на его территории? Как пелось в известной песне «Броня крепка и танки наши быстры»:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход.

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведет!

Первый маршал – это Климент Ворошилов. Известно, что из пяти первых советских маршалов – трое самых способных и образованных были расстреляны в 1937–1938 годах как враги народа. Оставшиеся, Ворошилов и Тимошенко, в первые дни войны показали себя не лучшим образом, уступая немецким военачальникам в стратегии и тактике. Поэтому слова песни, которые с гордостью еще недавно пели в войсках, теперь воспринимались с недоумением и горечью:

Пусть помнит враг, укрывшийся в засаде,

Мы начеку, мы за врагом следим.

Чужой земли мы не хотим ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим.

И уж совсем с насмешкой звучали такие строки:

А если к нам полезет враг матерый,

Он будет бит повсюду и везде.

Против немецких автоматов советская пехота могла противопоставить трехлинейки Мосина. Этими винтовками калибра 7,62 миллиметра была вооружена русская армия в Первую мировую войну. Достоинства этого оружия хорошо известны – прочность, надежность, неприхотливость в обслуживании, прицельная дальность – два километра. Но трехлинейка имела и недостатки. Постоянно примкнутый штык в сочетании с длинным стволом создавали неудобства при передвижении, особенно в лесистой местности. Серьезные нарекания вызывала рукоятка затвора при перезарядке. В 1930 году была осуществлена модернизация этой винтовки, после чего она была принята на вооружение РККА с присвоением ей наименования «Винтовка образца 1891/30 г.».

Однако к тому времени сформировалось новое направление в развитии стрелкового оружия. Сокращалась дальность и точность поражения, что компенсировалось большей плотностью огня. Как следствие этого – начало массового перевооружения частей автоматическим стрелковым оружием – пистолетами-пулеметами и автоматами. Солдат, наступавших цепью, стали обучать стрельбе с ходу. Поэтому в новой войне винтовка Мосина не могла состязаться со скорострельностью немецкого стрелкового оружия, а штыковые атаки при нынешней плотности огня приводили лишь к неоправданным жертвам.

У врага было и другое преимущество в ближнем бою – в пулеметах. Немецкий пулемет МГ сочетал качества ручного и станкового. Такого оружия наша пехота не имела. Пулемет «максим» времен Первой мировой и Гражданской войн был тяжел и малопригоден в условиях маневренной войны. Два отдельных вида оружия – ручной пулемет и станковый – создавали трудности в их содержании и боевом применении.

Отмечает Петров и несогласованность действий советского командования. Нередко командиры не имели сведений ни о противнике, ни о местности, где действовали их подразделения. Приказы той поры отдавались с выражениями: «срочно», «в первую очередь», «немедленно», «вне всякой очереди». Потом снова срочно и незамедлительно призывалось куда-то двигаться, наступать или обороняться. И так повторялось изо дня в день. Но войска не могли сделать того, что было выше их сил, а делали то, что могли, часто не по вине войсковых командиров. На поле боя обстоятельства диктуют свои законы, и это нужно было учитывать при планировании боевых операций.

Вспоминает Петров и обувь красноармейцев. У большинства из них были ботинки с обмотками «двенадцать месяцев». Так на солдатском языке назывались широкие полосы из плотной ткани, уложенные витками от щиколотки до колен. Во время непогоды они намокали и стесняли движение пехоты. В слякоть и грязь становились вообще неподъемными. У артиллеристов была привилегия – им выдавали яловые сапоги. Но не всем бойцам, а только младшему командному составу. Эпоха кирзовых сапог тогда еще не наступила.

Уже в первые дни отступления бойцы задавали своим командирам неудобные вопросы: «Почему так происходит? Почему армия оказалась не готова к вражескому нападению? И кто виноват в этом?»

Сослуживец Петрова младший лейтенант Поздняков во время привала говорил о том, что, казалось бы, все в войсках знали, что война неизбежна. Но почему не были приняты меры? Почему такие большие потери? Командир взвода управления обвинял во всем разведку: «Если у нас действительно существуют свои разведывательные органы, то чем они занимаются? Почему они не убедили командование о близком нападении и почему не началась эвакуация семей военнослужащих?»

На эти вопросы Позднякову никто не ответил, хотя многие, кто слушал, были с ним согласны. Возникали и другие более крамольные вопросы. Почему там, в Кремле, ничего не предприняли? И почему до сих пор не сказал своего слова товарищ Сталин?

5 июля 1941 года у населенного пункта Ост командир дивизиона майор Фарафонов на построении личного состава объявил:

– Товарищи командиры и начальники, товарищи красноармейцы! С сегодняшнего дня девяносто второй отдельный артиллерийский дивизион прекращает свое существование. Личный состав направляется для пополнения подразделений двести тридцать первого корпусного артиллерийского полка.

Лейтенант Василий Петров получил назначение в 6‑ю батарею этого полка. Но, прежде чем убыть на новое место службы, он добрым словом вспомнил своего командира дивизиона.

Для Петрова майор Фарафонов остался образцом командира. В сложной обстановке первых часов и дней войны командир дивизиона не растерялся, не утратил ясности мышления на поле боя и в последующее время, когда прекратилось централизованное управление войсками, когда нужно было принять ответственное решение, от которого во многом зависела жизнь его подчиненных. Как поступить? Вести бесперспективную борьбу в тылу противника или, руководствуясь соображениями долга и совести, действовать с учетом сложившейся обстановки?

Если бы дивизион остался в укрепрайоне возле города Новоград-Волынского, окруженный врагами, то со временем потерял бы боеспособность. Боеприпасы были бы расстреляны, продовольствие закончилось бы, моральный дух личного состава упал бы до низкого уровня. Голод и отчаяние довершили бы свое черное дело. Оставалось или погибнуть в неравном бою, или попасть в плен. Майор Фарафонов принял верное решение и сумел сохранить боевое подразделение.

Василий Петров удивлялся тому, что в любой обстановке майор всегда был тщательно выбрит, одежда его была выстирана. На гимнастерке подшит чистый белый подворотничок. Когда Петров после выхода из окружения доложил командиру дивизиона о своем прибытии, майор Фарафонов сказал вещие слова: «Есть добрая примета. Если воина сочли погибшим, значит, ему уготована долгая жизнь. Не многим из нас суждено встретить конец войны, но я верю, что вы этого дождетесь».

* * *

6‑я батарея была укомплектована 107‑миллиметровыми пушками. Командир батареи младший лейтенант Варавин сразу же устроил новичку проверку и спросил о назначении этих орудий. Василий Петров сказал, что орудия такого калибра состоят на вооружении частей корпусной артиллерии и предназначены в основном для контрбатарейной борьбы.

– Расскажите их устройство, – продолжал Варавин.

– Материальная часть современных полевых орудий конструируется по общему принципу: ствол, люлька, противооткатное устройство, лафет…

Командир батареи остался недоволен таким ответом подчиненного и посоветовал тому быстрее ознакомиться с техническими характеристиками и особенностями пушки. Об этом орудии тоже нужно сказать отдельно. Оно производилось в Советском Союзе до середины 1930‑х годов. При модернизации были произведены следующие изменения конструкции:

– удлинен на 10 калибров ствол;

– установлен дульный тормоз;

– удлинена камера;

– принято раздельно-гильзовое заряжание;

– принят новый дальнобойный снаряд;

– укорочена на 160 миллиметров люлька;

– изменено давление в накатнике;

– изменено передаточное число подъемного механизма.

Модернизированное орудие было принято на вооружение в 1931 году под официальным наименованием «107‑мм пушка образца 1910/30 г.».

Ствол орудия представлял собой трубу с кожухом длиной 1600 миллиметров и уравновешивающим грузом. Он был неподвижно соединен с салазками, при откате и накате они скользили вместе с ним по направляющим люлькам. В нижней части корпуса салазок были размещены противооткатные устройства – компрессор и накатник.

У этого орудия имелись свои недостатки. Несмотря на проведенную его модернизацию, максимальная дальность стрельбы была недостаточной. К началу Великой Отечественной войны эти пушки сильно устарели. Для сравнения: немецкий аналог (105‑миллиметровая пушка) имел подрессоренный лафет с раздвижными станинами, обеспечивающий лучший угол горизонтального наведения. Скорость перемещения орудия достигала 40 километров в час, а максимальная дальность стрельбы – 19 километров. Кроме того, значительная часть немецких орудий входила в состав дивизионной артиллерии. Подобная организационно-штатная структура позволяла немецким войскам гибко использовать тяжелую артиллерию. В 1941 году 105‑миллиметровая пушка стала важным средством борьбы с хорошо бронированными советскими тяжелыми танками КВ.

Советское орудие «107‑мм образца 1910/30 г.» тоже могло поразить тяжелый немецкий танк «тигр» на расстоянии одного километра. Но использование его как противотанкового было затруднено малым углом горизонтального наведения. В то же время орудие имело и свои достоинства. Оно было легким (в два раза легче немецкого), что позволяло меньше зависеть от механической тяги.

Вместо специализированных тягачей 107‑миллиметровая пушка могла буксироваться тяжелыми грузовиками или лошадьми. Орудие имело простую и надежную конструкцию, больший ассортимент боеприпасов и при правильном использовании могло действовать достаточно эффективно. Его осколочно-фугасный снаряд с установленным на осколочное действие взрывателем при разрыве давал зону сплошного поражения размером 14,6 метра, когда поражается не менее 90 процентов целей. При установке взрывателя на фугасное действие при попадании снаряда в земляной грунт образовывалась воронка глубиной в полметра и диаметром в полтора. Эффективным снарядом против живой силы противника была шрапнель – снаряд содержал более 600 пуль, создающих зону поражения около метра.

Вот с такими орудиями пришлось столкнуться Василию Петрову на новом месте службы. Он вспоминает первый бой 6‑й батареи:

«Прошел час, другой. Стрельба не прекращалась. Цели разнородны. На переднем крае подавлены пулеметы, рассеяно скопление пехоты. Подавлена батарея в глубине боевых порядков противника. Произведен огневой налет на перекрестке дорог возле населенного пункта Мицк.

Поступила команда: «Стой!» Движение у орудий остановилось. Я ожидал очередные команды.

– Старшему на батарее – «отбой», – передал телефонист, – огневым взводам идти на Степань. Выступление через тридцать минут».

Началось очередное отступление, на этот раз до города Сарны Ровенской области. Еще в 1885 году на пересечении железных дорог Ровно – Лунинец и Ковель – Коростень был заложен полустанок. Так на карте появилась станция Сарны. Дальнейшее ее развитие тесно связано с железной дорогой. Во время Первой мировой войны Сарны был важным стратегическим пунктом, где размещались военные части, госпитали, склады с вооружением и амуницией. Через четверть века Сарны снова стал стратегическим пунктом, за который шли ожесточенные бои.

8 июля стало известно, что немцы захватили станцию. Вражеское кольцо сжималось. Над советскими позициями пролетел немецкий самолет-разведчик «Хеншель-126». Вслед за ним – стая бомбардировщиков Ю‑88. К счастью, бомбы упали в стороне.

Но 6‑ю батарею подстерегала другая опасность. Полесье – край лесов и болот. Колесный транспорт застрял в болотистой местности. С натугой ревели гусеничные тягачи. Двигатель на предельных оборотах поглощал топливо, но техника продвигалась с трудом. Люди были измотаны, засыпали на ходу. Некоторые не удерживались, сморенные сном, падали с лафетов орудий прямо в грязь. Были случаи, когда бойцы погибали под колесами тягачей. Командиры беспрестанно предупреждали своих подчиненных, но усталость давала себя знать. В таких случаях инстинкт самосохранения переставал действовать, человеку становилось все равно, что с ним случится.

10 июля на батарею приехал начальник артиллерии 5‑й армии генерал-майор Сотенский. После осмотра позиций генерал направился к Петрову:

– Товарищ лейтенант, расскажите обстановку! Где находится в данный момент противник, наши войска? И вообще, какая обстановка?

Петров ответил, что газеты на огневой пункт не доставляются и он как командир мало что знает. Немцы подавляют частоты, на которых ведут передачи московские радиостанции. Сводок Советского информбюро он давно не слышал.

Такой ответ генералу не понравился.

– Командир обязан представлять себе общее положение и сообразно с этим направлять усилия подчиненных ему людей. Товарищ лейтенант, вы не пытались выяснить обстановку у старших начальников?

– Нет, огневые взводы непрерывно в пути, люди выбились из сил без отдыха.

– Вас следует наказать, – сказал генерал, – но, принимая во внимание добросовестную службу ваших подчиненных, ограничимся предупреждением.

И тут же приказал построить личный состав орудийных расчетов:

– Товарищи воины! Личный состав наших Вооруженных сил, – начал генерал, – пехотинцы, артиллеристы, танкисты, моряки, летчики – сражается, не щадя жизни, в едином строю на фронте от Баренцева до Черного моря за свободу и независимость Советского государства, основанного товарищем Лениным. Враг, опираясь на преимущества, обусловленные внезапностью нападения, продолжает рваться вперед. Немецкая авиация господствует в воздухе и наносит беспрепятственно удары по нашим войскам. В полосе нашей пятой армии противник продвигается с целью выйти к Днепру. Командующий пятой армией намерен всеми силами противодействовать замыслам врага. В настоящий момент наши войска концентрируются на рубеже укрепленных районов по старой государственной границе.

В заключение своей речи генерал призвал личный состав батареи приложить все усилия, чтобы остановить врага. Высокий начальник уехал, а младшие командиры остались в неведении, где же сейчас проходит передний край обороны советских войск и что отвечать бойцам на их вопросы.

* * *

Лейтенанта Петрова вызвали в штаб дивизиона.

– Товарищ лейтенант, вам известно назначение кочующих орудий? – спросил командир дивизиона.

Он достал карту и показал позицию, на которую должны были выдвинуться орудия батареи Петрова, и цели, по которым необходимо открыть огонь. После того как будет нанесен удар по первой цели, нужно сменить позиции и открыть огонь по второй цели.

В Боевом уставе артиллерии кочующим орудиям было отведено несколько строк. Сказано, что они выдвигаются для подавления важных объектов в войсковом тылу противника, за пределами досягаемости артиллерийских батарей с основных огневых пунктов. Устав требовал тщательно подготовить орудийные расчеты к стрельбе. Ведь им предстоит действовать вблизи переднего края. Орудийный расчет и командир орудия должны знать о той опасности, которой подвергаются. Главное – быстро отстреляться и оставить позиции.

Лейтенант Петров и его командир старший лейтенант Азаренко прибыли в указанный пункт, чтобы определиться с целями на месте. Их задача – обстрелять стратегический мост на киевской дороге, который находился в тылу противника на расстоянии в десять километров. Но спокойно изучить обстановку артиллеристам не удалось, они сразу же попали под обстрел противника. Немецкий пулеметчик заставил их вжаться в землю. Местность была открытая, хорошо просматривалась и простреливалась противником. Танкисты, которые занимали боевые позиции по соседству, сказали, что артиллеристам не завидуют. Немцы, если заметят орудия, сразу же накроют их своим огнем.

Произвести обстрел моста нужно было в темное время суток. Незаметно выдвинуться на боевую позицию, произвести несколько залпов и быстро отойти. Теоретически все должно было получиться, но на деле вспышки орудийных выстрелов демаскировали орудие. Стрельба длилась шесть минут, а потом немцы открыли ответный огонь. В подразделении Петрова были потери: один боец убит, второй – ранен.

Когда артиллеристы уходили с позиций, в темноте сбились с дороги и наткнулись на немецкую пехоту. Тягач тянул орудие под обстрелом, рядом рвались мины. Уже на рассвете увидели, что оторвались от врага. Тогда Петров занялся похоронами погибшего бойца. Ему еще не приходилось этого делать. В похоронной команде объяснили, что погибших нужно хоронить на поле боя. Их документы изымаются, на могиле делается надпись.

Вот так и сделали. Артиллеристы опустили на дно вырытой могилы завернутое в плащ-палатку тело покойного товарища, засыпали могилу. На колышке прибили дощечку, на которой указали фамилию и дату гибели бойца. Постояли у могильного холмика, опустив головы, думая о бренности жизни. Василий Петров отметил, что в это время чирикали птицы, сквозь ветки деревьев пробивались солнечные лучи, а война тем временем продолжалась, собирая свою кровавую жатву.

Петров вспоминает, как в городе Коростене, через который отступала его часть, жители с укором спрашивали у бойцов: «На кого же вы нас оставляете?»

Запомнился один старик, который подошел к артиллеристам:

– Что, товарищи командиры, немец уже под Киевом?

Петров говорит, что они сами в тот момент не знали всей обстановки. Пришлось сказать, что до Киева немцу еще далеко. А если враг появится здесь, то они знают, как поступить.

– Знаете… а пользы сколько? Видно, дух у вас не тот… Разве так воюют? И то сказать, сколько у него самолетов… Каждый день бомбит. Так гляди и войне конец. Не так ли, товарищи командиры?

Дед говорил с горечью. Хотелось утешить его, сказать, что сегодняшние неудачи не означают поражения, скоро придет победа. Но подумалось, что это будут казенные, пустые фразы.

– И вам не стыдно? – не унимался старик.

– Стыдно… Стыдно уступать врагу родную землю и слушать ваши укоры. Мы помним свой долг и готовы сражаться…

Запомнил Петров и наставление деда:

– Сейчас под ружьем мои сыновья и внуки. Знать бы, что не зря сражаются! А вы старайтесь и не обижайтесь на мои слова… Дай вам бог удачи!

А вот то, что пришлось увидеть отступающим красноармейцам на дороге во время бомбежки немецкими самолетами гражданской колонны, надолго отпечаталось в их памяти. «Юнкерсы» с включенными сиренами бросались вниз один за другим и выходили из пике у самой земли. Местность открытая, прятаться негде. Кюветы заполнены дождевой водой. Только справа в отдалении виднелся лес.

Беженцы в панике бежали по дороге. Бомбежка продолжалась в течение четверти часа, затем «юнкерсы» принялись обстреливать беспорядочные толпы людей из бортового оружия. Наконец последний самолет взмыл в небо. Отовсюду слышались крики. Среди воронок в поисках детей метались обезумевшие матери.

Петров с товарищами рассуждали о жестокости на войне. Пляска диких монголов на помосте, под которыми лежали предводители разбитых русских дружин, тоже была жестокостью. Но когда убивают женщин, детей, – это уже изуверство, глумление над самой человеческой природой. Ведь они беззащитные, беспомощные и безответные. Кто совершил это вопиющее преступление? Фамилии пилотов и их командиров нетрудно установить. Но кто они? Пешки в руках негодяев и убийц. Возможно, что их тоже терзают угрызения совести. Чтобы их заглушить, они ссылаются на приказы своих начальников. Но, выполняя преступные приказы, летчики сами становятся убийцами. Фашизм растлевает души людей. У тех, кто способен на такие злодеяния, не может быть принципов, возвышающих воина как человека, готового пожертвовать жизнью во имя долга.

* * *

Отдельный абзац в своих воспоминаниях Василий Петров посвятил топографической карте, без которой командир как бы слеп и не может выполнить поставленную перед ним задачу:

«Топографическая карта содержит много полезных и необходимых сведений. Это неизменный, а зачастую единственный спутник командира-артиллериста в бою и на марше. Полагаясь на карту, он мог найти объезд, увидеть лежащую за горами и долами местность. Правдиво и коротко, не отнимая времени, отвечает карта на многие вопросы: куда уводят дороги и перекрестки, какой характер ландшафта в районе ОП (огневой позиции), есть ли деревце, укрытие от солнца, крутой ли, пологий склон в лощину и обратно на бугор, где журчит придорожный источник, расстояние до ближайшей хаты».

Что-то одушевленное слышится в этих словах, ведь карта – неизменный спутник командира. Сколько их перебывало в планшете Петрова! Часто неверно нанесенные ориентиры приводили его то в лес, то в непроходимое болото, то на дорогу, которая вела не в тот населенный пункт, который нужен. Во время войны выяснилось, что немецкая топография была более точной, чем советская. Особенно это касалось западных территорий, занятых Красной армией в 1939 году. Тогда в воинские части передали трофейные польские карты, часто с произвольным переводом с польского языка на русский населенных пунктов и других топографических наименований.

Все это Василий Петров познавал на своем опыте, иногда познание заканчивалось гибелью товарищей и боевой техники. Однажды из-за того, что неправильно была выбрана огневая позиция, батарея Петрова подверглась артиллерийскому удару противника. Возле батареи насчитали сотню воронок от снарядов. Потери – восемнадцать человек, среди них семь погибших. Огневые взводы лишились одного командира орудия, трех наводчиков, трех замковых, одного из лучших заряжающих.

Настроение тех бойцов, кто остался в живых, было подавленным. На их глазах погибли товарищи. Опасаясь нового обстрела, бойцы спрашивали, почему старшие начальники не отдают приказ о смене позиций. Ведь никому не хочется умирать. И что ответить подчиненным? Петров приводит слова своего товарища младшего лейтенанта Безуглого:

– Боится тот, кто не уверен в правоте дела, за которое сражается. У нас нет места малодушным и трусам. Воины Красной армии отстаивают общее дело. Их не должны страшить ни раны, ни смерть.

Василий Петров не говорит, как подействовали эти слова на его бойцов. Однако дальнейшие события показали, что временное малодушие было преодолено. Немецкие автоматчики прорвались в тыл к советским войскам. Все батарейцы со стрелковым оружием в руках вступили в бой. В поле, засеянном горохом, лицом к лицу они столкнулись с немцами. Когда те отступили, к Петрову подвели пленного обер-ефрейтора. Это был первый пленный, которого он допрашивал. На удивление его эмоции скупы. У Петрова, как он потом отмечал, не было к врагу ни ненависти, ни жалости (немец был ранен). Его задача была доставить пленного немца живым в штаб дивизиона, ради этого он готов был пожертвовать даже собой, прикрывая его отход огнем из пулемета. Ведь пленный мог дать ценные показания.

Эти скупые рассуждения не могут передать душевное состояние лейтенанта Петрова, отношение к врагу, который напал на его Родину. Он как бы оставляет в стороне свои личные эмоции, ощущая себя частицей армии. Солдат не должен предаваться размышлением, он обязан выполнить свой воинский долг.

И вот позади еще один прожитый день:

«Долгий июльский день шел к концу… Люди взводов управлений, огневики, топографы, звукометристы, ставшие пехотинцами, самоотверженно сражались, сознавая важность поставленной перед ними задачи».

Много бед красноармейцам доставляли немецкие минометы. В то время у противника было полное преимущество в этом виде вооружения. Петров, анализируя действия немецких минометчиков, которые поддерживали свою пехоту огневым прикрытием, приходит к выводу, что это грозное оружие, которое до начала войны не было оценено нашим военным руководством.

Немцы увлеклись минометами еще во время Первой мировой войны. Идея была такова: избавить пехоту от зависимости со стороны артиллерии и танков. В арсенале вермахта миномет рассматривался как надежное оружие, предназначенное для подавления живой силы и огневых средств противника на линии непосредственного соприкосновения сторон и в ближайшей глубине.

В отличие от артиллерийского орудия миномет не имеет лафета. Он легок, компактен, прост по устройству, быстро приводится в боевое положение. Миномет может вести огонь из-за любого укрытия. Подготовка обслуживающего персонала не занимает много времени. Знакомство начинается с механизмом наводки и с трубой, которая служит стволом. Обязанности стреляющего способен выполнить наводчик, командир или любой из минометной обслуги. В зависимости от того, насколько разрыв мины отклоняется от цели, необходимо вводить поправку. Давление пороховых газов в трубе невелико, поэтому высота траектории изменяется медленно, мина падает под углом, близким к прямому. Дальность стрельбы миномета невелика: ротного и батальонного калибра – не более километра, полкового – до двух километров.

Миномет не имеет признаков, которые демаскируют артиллерийское орудие. Его выстрел создает звуковые колебания. Вспышку можно засечь лишь в случае, если он находится в поле видимости. Батарея Петрова несколько раз попадала под минометный обстрел, и его бойцы чувствовали себя беззащитными от падающих сверху мин. От них нельзя было укрыться ни в окопе, ни в траншее.

Неожиданно 6‑я батарея получила приказ уничтожить немецкие минометы, которые мешали наступлению нашей пехоты. Петров пытался возразить, что минометы – слишком мелкая цель для 107‑миллиметровых орудий, ведь с его позиций не просматривается пространство за домами, где они укрываются. В этом случае артиллерия неэффективна против минометов. Их можно подавить или другими минометами, или гаубицами.

Однако приказ был отдан. Времени, чтобы подтянуть гаубицы, не было, пехота должна пойти в наступление через час. Чтобы правильно составить ориентиры для стрельбы, Петров с двумя разведчиками отправились на передний край. Попытка выяснить нахождение немецких минометов ни к чему не привела. Пехотинцы, которые находились на передовой, не смогли точно указать, откуда немцы ведут стрельбу. Нашим артиллеристам пришлось самим ориентироваться по местности. Огонь 6‑й батареи по немецким позициям был мощным, но насколько он был эффективным, мог показать только последующий бой.

И вот атака! По замыслу советского командования наступающие войска должны занять населенный пункт Малин. Этот городок расположен на реке Ирша, недалеко от дороги Ковель – Киев. Через него проходит железнодорожная магистраль, поэтому он является важным стратегическим пунктом

Немецкая пехота, укрывшаяся в домах на окраине города, оказывала упорное сопротивление. Ожили и вражеские минометы. Выходит, что артиллерия не смогла их подавить. Становится ясно, что атака не удалась. Наша пехота начинает перебежками возвращаться в свои окопы. Стрельба затихает. Вот размышления непосредственного участника тех событий:

«Если говорить правду, то нельзя не упомянуть о чувствах, которые владели в те дни многими из нас. Измотанные в непрерывных боях люди плохо осознавали происходящие события. Превосходство противника в силах на земле и в воздухе казалось неоспоримым. Несмотря на все наши старания, оборона терпела неудачу за неудачей. Если удалось закрепиться на одном участке, противник прорывался на другом. Когда же закончится отступление, где, на каком рубеже?

Пехотинец вынужден шагать сутки, десятки суток без пищи и питья, отягченный оружием, выкладкой, без сна и отдыха, шагать до изнеможения, когда человек уже не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой. И вот в конце пути его ждало наступление. Это абсурд, злая, обидная насмешка над здравым смыслом. Что изменится после захвата Малина? Требование начальства кажется беспочвенным. По-видимому, оно плохо знает действительное положение вещей. Бессмысленно и глупо посылать в наступление три-четыре батальона на крохотном участке в условиях всеобщего отхода. Это все равно, что бросать камешки в огнедышащую пасть вулкана в надежде погасить извержение.

Большинство командиров – мои начальники и подчиненные – поступали машинально (так приказано!) и лишь немногие понимали, что наступление – необходимость, что встречный удар диктуется неизбежным законом единоборства и что всякая пауза, всякая передышка отягчала положение. Уступить нельзя ни в коем случае. Слабый станет слабее, сильный – сильнее. Противник ринется вперед, и завтра борьба потребует больше жертв, чем сегодня».

Лейтенант Петров делает такой вывод:

«Военнослужащий обязан терпеливо и безропотно нести тягость службы и повиноваться, невзирая ни на какие обстоятельства. Способность противостоять усталости физической и духовной, воля к борьбе есть фактор боеспособности войск более могущественный, чем мощь их оружия».

* * *

Артиллерийский дивизион по своему положению приравнивался к отдельной воинской части со свойственными ей атрибутами. Он имел свой штаб, подразделения разведки и связи, взвод боепитания. Дивизион – это треть огневой мощи полка.

Петров рассказывает о 231‑м корпусном артиллерийском полке (сокращенно КАП), в котором ему пришлось служить. Этот полк был одним из старейших в артиллерии Красной армии. В нем проходили службу многие известные военачальники-артиллеристы, отличившиеся в годы войны: генерал-лейтенанты артиллерии Тимотиевич и Васюков, генерал-полковник артиллерии Соловьев, генерал-майор Мазур, полковники Казаков и Гончаренко.

Этот полк имел свои воинские традиции. У него была собственная эмблема – силуэт рыцарского щита, который наносился белой краской в верхней наружной части щита каждого орудия, на дверцах всех тягачей и автомобилей. Каждый дивизион имел свой особый символ, который вписывался в полковую эмблему. Во 2‑м дивизионе – аист, в 1‑м – верблюд (в годы Гражданской войны дивизион сражался в пустынях Средней Азии), в 3‑м дивизионе – ель, в 4‑м – трапеция.

Символика выполняла и определенную практическую работу. Так, все телефонные и радиопозывные подразделений, кодовые таблицы, пароли и отзывы во 2‑м дивизионе включали названия птиц, в 1‑м – животных, в 3‑м и 4‑м – соответственно деревьев и геометрических фигур. В каждом дивизионе позывные начинались всегда с одной и той же буквы. Под городом Малином 4‑я батарея называлась «Фламинго», 5‑я – «Филин», 6‑я – «Феникс». Установленные правила неукоснительно соблюдались во всякой обстановке. За этим следил помощник начальника штаба полка, который черпал необходимые сведения из книги зоолога Альфреда Брема «Жизнь животных и птиц». Потрепанный экземпляр этой книги хранился вместе с документами особой важности в полку.

Личный состав полка относился к своей эмблеме как к знамени. Когда эсэсовцы из моторизованной дивизии «Викинг» рано утром атаковали огневой пункт 1‑й батареи, то расчеты, понеся потери, отошли, оставив врагу орудия. В это время кто-то вспомнил эмблему. Перед отправкой орудия из подразделения эмблема удалялась. Горстка бойцов двинулась обратно, чтобы вернуть орудия или погибнуть на поле боя.

Эсэсовцы встретили артиллеристов автоматными очередями. Дело дошло до рукопашной схватки. Один артиллерист сумел добраться до своего орудия и стал стирать эмблему. Настигнутый пулями, он погиб, сделав лишь часть работы. Немцы снова оттеснили орудийные расчеты. Но на этом борьба не окончилась. К полудню при поддержке 2‑й батареи огневики вернули свои орудия.

С того времени на щитах орудий 1‑й батареи наносились две эмблемы. Рядом со стандартной эмблемой белела другая, наполовину стертая – какой она осталась под рукой погибшего солдата. Усеченный рыцарский щит напоминал о подвиге воина, верного долгу и присяге.

Петров говорит о том, что в отличие от уставных норм, обязательных для всех, требование традиций соблюдается только личным составом одного подразделения или части. Уравниловка же порождает безличие. Традиция наделяла отличием каждое подразделение для того, чтобы сплотить всех под знаменем полка.

Влияние воинских традиций огромно. Воин связан со своим орудийным расчетом узами дисциплины и рассматривает принадлежность к коллективу как нечто обязательное и постоянное. Отношение воина к службе определяют общепринятые уставные положения, и все же интересы орудийного расчета, взвода, батареи, к которой он принадлежит, ему ближе, чем другого подразделения. Поэтому он и называет свое подразделение родным.

Традиции 231‑го КАП культивировали у личного состава дух дисциплины и коллективизма. Огневики, разведчики, связисты, воины других специальностей дорожили тем, что их полк, оставаясь таким же, как и другие артиллерийские части, имел собственное лицо. Но привязанность воина к подразделению имеет другую природу. Нет крыши над головой и нет тепла. Воину дороги люди, с которыми сражался в одном строю, он знает то, о чем они думают, переживают, знает богатство и чистоту человеческой натуры. Никаких тайн и секретов ни в мыслях, ни в намерениях, ни в поступках. Воин верит своим товарищам, своим командирам, как верят люди собственному «я». Никакие занятия несравнимы с фронтовой службой. Нигде человек не подвергается такому колоссальному напряжению и не переживает такие глубокие и острые ощущения.

«Способность подчиниться закону дисциплины, – подчеркивает Петров, – возвышает воина в его собственном мнении. Он поступился личными интересами в пользу общих и не представлял себя вне строя своего подразделения. Но осознание рядового не означает, что он утрачивал черты, свойственные отдельной личности. Наоборот, воин старался преуспеть, отличиться, лучше других нести службу. И находил стимулы в делах подразделения, поскольку он внес свою долю, которая не рассеялась попусту и не исчезла бесследно, но обратилась в действия орудийного расчета, взвода, батареи».

Все эти размышления связаны с его переводом в другую, 8‑ю, батарею (там временно отсутствовал командир). Петров с сожалением покидал ставшую ему родной 6‑ю батарею. Новая батарея была укомплектована 152‑миллиметровыми пушками-гаубицами. Они относились к разряду тяжелых орудий. Досягаемость их по дальности составляла более 17 километров. Снаряд весил 45 килограммов. Это увеличивало его поражающее действие. Вес самой пушки – семь тонн. Массивный лафет с раздвижными станинами имел особые клинья, обеспечивающие устойчивость орудия в момент выстрела. Все это повышало точность стрельбы. Если в 107‑миллиметровых орудиях после выстрела приходилось заново восстанавливать наводку, то пушка-гаубица почти не сдвигалась с места.

Прибыв на новое место службы, лейтенант немного растерялся. В родной батарее он знал каждого в лицо: кто повиновался его командам, кто пренебрегал опасностью, на кого можно было положиться в боевой обстановке. Здесь все люди были незнакомые, он даже не знал их фамилий, но уже получил приказ – принять батарею и произвести прицельные стрельбы. Пришлось, не смыкая глаз, до самой полуночи вникать в дело. Можно было отдохнуть, но не удалось. Утром стрельбы продолжились. И когда, наконец, удалось во всем разобраться, устранить недостатки, поступила команда – возвращаться на свою батарею.

Много ли человеку нужно для счастья во время войны? Казалось, что должна быть одна только мысль: не погибнуть! Но Петров говорил, что в тот момент он ощутил прилив радости от того, что вернулся в родное подразделение.

* * *

Однако здесь его ожидал неприятный сюрприз. На огневой пункт 6‑й батареи прибыла комиссия из штаба артиллерии армии. Она должна проверить состояние орудий, документацию. Лейтенант Петров представился военному инженеру 2‑го ранга, который возглавлял эту комиссию. Его интересовал один вопрос: почему не соблюдаются правила эксплуатации материальной части?

Комиссию привел в изумление большой расход снарядов. Интенсивность стрельбы превысила все допустимые нормы.

– Вы нарушаете режим, установленный техническими нормами, – заявил председатель комиссии. – Если так будет продолжаться, то через десять дней орудийные стволы выйдут из строя. Это граничит с вредительством. Я буду докладывать командованию.

Петрова поразило, что это говорилось каким-то безразличным голосом, словно проверяющий не понимал того, что старший на батарее, как и его подчиненные, только выполняют команды. Режим стрельбы и все, что связано с применением оружия, определяет стреляющий: темп, количество снарядов, заряды и остальное. Поэтому председатель комиссии обратился не по адресу, тем более, обвиняя батарейцев во вредительстве. Петров еле сдержался, чтобы не наговорить грубостей проверяющим.

Комиссия между тем составила разгромный акт. Вина за недочеты и упущения, обнаруженные в содержании орудий, возлагалась на должностных лиц огневых взводов – командиров орудий, старшего на батарее. По требованию председателя комиссии лейтенант Петров поставил под актом свою подпись. Комиссия с чувством исполненного долга отбыла в штаб дивизиона.

– Теперь жди неприятностей, – сказал кто-то из батарейцев. – Нашему командиру здорово перепадет.

Но последующие события внесли свои корректировки. Немецкие войска начали наступление на этом участке фронта, и артиллеристам 6‑й батареи пришлось несколько раз в день открывать огонь по указанным целям. Противник тоже не остался в долгу. Немецкий самолет «хеншель» повис над позициями дивизиона и с воздуха корректировал огонь своей артиллерии.

Вражеские снаряды начали рваться все ближе к орудиям. Василий Петров в это время сидел под деревом возле своей палатки. Последовал сильный удар, а потом он ощутил запах жженой земли. Петров услышал какие-то звуки, необычное шипение. Повернув голову, он увидел в шаге от себя торчащий 105‑миллиметровый снаряд, который вонзился на три четверти в грунт. В палатке виднелась большая дыра.

– Товарищ лейтенант, это ваш амулет, – сказал подбежавший боец.

Петров вспомнил, что в артиллерии так называют снаряд, который упал рядом и не разорвался. Вызвали артиллерийского мастера, который принялся извлекать из земли немецкий снаряд, чтобы отнести его подальше.

– В рубашке родились, товарищ лейтенант, – сказал он. – Взрыватель не сработал. Если бы рванул – не горюй, мама! – Как бы подтверждая свои слова, показал пальцем в небо.

Петров намек понял. Днем раньше, 10 августа 1941 года, похоронили водителя тягача Дурова. Во время налета немецкой авиации пулеметная очередь прошила солдата. Тягач, который на полных оборотах шел вперед, вдруг остановился.

Петров успел крикнуть водителю: «Дуров… левый фрикцион…» – и только потом увидел, что водитель поник головой. Из его плеча хлестала кровь, кабина тягача была изрешечена пулями. Когда Петров заскочил в кабину, Дуров уже не дышал. Он перехватил рычаги и с трудом выровнял завалившуюся на бок машину.

Вот какие размышления в тот момент были у него:

«Дуров погиб. Горе! Было бесконечно жаль водителя. Я понял, кого потеряли огневые взводы. Откуда Дуров родом? Сколько времени я провел рядом в кабине и не удосужился спросить. Но я знаю больше всех анкет, я знаю доподлинно – в груди Дурова билось сердце воина. Рвались снаряды, сверкали трассы очередей, он не выпускал из рук рычаги. В том, что под Старой Гутой орудие ушло из расположения противника, немалая заслуга водителя. Дуров был одним из тех, кто добровольно отправился на выручку наблюдательного пункта. 22–23 лет, открытое приветливое лицо, выше среднего роста, блондин. Скромный, добросовестный, покладистый парень, чуждый всякого бахвальства, он до последнего дыхания сохранил верность воинской присяге».

Почему-то именно смерть этого рядового солдата осталась в памяти, несмотря на увиденные за войну десятки, сотни смертей. Артиллеристы вырыли неглубокую могилу, опустили на ее дно завернутое в плащ-палатку тело Дурова. Сверху насыпали холмик из песка, батарея попрощалась с погибшим воином. Петров занял место в кабине тягача. Прежде чем тронуться, он еще раз оглянулся:

«Остался на склоне могильный холмик. Колонна уходила дальше и дальше. Холм скрылся из глаз. Придорожный курган – свидетель погребения – сохранит свою тайну. Дожди размоют песок, и затеряется, порастет травой солдатская могила. Но образ рядового Дурова останется навсегда в памяти 6‑й батареи».

Были в жизни батарейцев и радостные моменты. Советское командование организовало наступление. В тыл немцам были сброшены с самолетов десантники. Враг понес большие потери. Артиллеристы увидели, как по грейдерной дороге показалась колонна пленных – около семидесяти человек. Тащились немецкие повозки с разным трофейным имуществом, запряженные огромными ломовыми лошадьми. Пройдя какую-то часть пути, пленные остановились на привал.

Ни Петрову, ни его товарищам еще не приходилось видеть такое большое количество пленных врагов. Артиллеристы подошли ближе. Начальник конвоя лейтенант-парашютист разрешил с ними пообщаться. Петров вспоминал:

«Пленные поспешно поднялись. Своей внешностью они мало отличались от тех немцев, которых я видел невооруженным глазом и сквозь стекла стереотрубы: в куртках, засученные рукава, сапоги с широкими голенищами. Недоставало только оружия, и в этом, похоже, заключалось единственное обстоятельство, огорчавшее пленных.

– Прошли, что называется, огонь и воду… прожженная публика… Европу оккупировали от Нордкана до Крита. Но у нас не то. Подождите, придет время, – говорил лейтенант-парашютист.

Длинный сухопарый немец с забинтованной головой заговорил по-русски:

– Господин лейтенант заблуждается. Русская армия разбита и больше не способна на серьезное сопротивление. Немецкие войска овладели Смоленском. Москва обречена… Комиссары скрывают правду и обманом заставляют вас сражаться…

– Мы сознательно идем за комиссарами, у нас одна цель, – ответил лейтенант. – Вам известны потери ваших «непобедимых» войск под Киевом? Смоленск, возможно, потерян, но мы вернем его. Уверяю, вы не последний пленный.

– О, не стоит беспокоиться… мой плен есть досадное недоразумение. Я охотно признаю: русские парашютисты – храбрые солдаты. Нам пришлось немного отступить, но это ничего не значит. Разве господину лейтенанту не известно, что русское командование, бросив парашютистов в бой, лишилось последних резервов?

– Геббельсовская пропаганда с первого дня войны трубит о том, что резервы русских израсходованы.

– Немецкие войска у стен Москвы… Россия падет. Дни Советов сочтены!

– Не забывайте, вы в плену.

– Да, к сожалению, но мои мысли, как и мысли моих товарищей по несчастью, вместе с теми, кто сражается за фюрера и великую Германию…»

Петров говорит, что среди немецких солдат в то время преобладало мнение, что Россия (так они называли СССР) – колосс на глиняных ногах. Гитлер намеревался закончить «восточную кампанию» в течение считанных недель, и в любом случае – до наступления осенней распутицы. У них не было сомнений, что дни Советского Союза сочтены.

Немецкие штабы планировали операции, которые предполагалось проводить после «падения Советов». Картографы трудились над составлением новейших топографических карт Ближнего и Среднего Востока. Немецкая промышленность производила сетчатые спальные палатки, чтобы избавить от москитов немецких солдат в жарких странах.

Немецкий подводный флот топил на просторах Атлантики суда, доставлявшие оружие и продовольствие на Британские острова, немецкий танковый корпус поддерживал итальянских союзников в песках Ливии. Немецкие войска повсюду теснили противника. Нацистская Германия в то время представлялась силой, которая уверенно шла к мировому господству. Добытые в начале Второй мировой войны победы положили начало недолгому существованию мифа о непобедимости германских вооруженных сил.

Но в своей основе военные успехи нацистской Германии не имели прочного фундамента. Военная мощь ее определялась не столько промышленным потенциалом, сколько обстоятельствами. В короткий срок она подчинила европейские страны, но полностью поставить их ресурсы для обеспечения собственных нужд не сумела. Ее сырьевая база была ограниченной.

Немецкие войска сражались на фронтах, протяженность которых увеличивалась с каждым днем. Уже в этом обстоятельстве таилась опасность в случае затягивания войны. После окончания войны на Западе нацизм повернул острие агрессии в противоположном направлении. Наступление немецких войск началось мощными массированными ударами по боевым порядкам наших дивизий.

На направлении действий главных группировок агрессора советская оборона была подавлена, на других направлениях советские войска отразили первые атаки и продолжали удерживать свои позиции. В некоторых случаях сопротивление имело обособленный характер, не имея общего руководства. Но и в таких обстоятельствах красноармейцы не бросали оружие, продолжали сражаться. Вошедшие в прорыв немецкие дивизии раз за разом вовлекались в затяжные бои, теряли темп наступления.

Советские части оправились от потрясений первых дней войны и продолжали сражаться. Немецкие войска не смогли склонить чашу весов в свою пользу, несмотря на все выигранные сражения. Немецкое наступление катилось на восток, но не так быстро, как предусматривал план «Барбаросса». Убыль личного состава войск и техники увеличивалась. Все более становились очевидными просчеты в планировании «восточной кампании». Сложилась обстановка, которой германское политическое и военное руководство не предвидело. Вермахт уготовил себе роковое испытание. Его мощь постепенно подтачивалась, время было не на его стороне.

Василий Петров отмечает:

«Нападение нацистской Германии всколыхнуло нашу страну. Война коснулась всех, вошла в каждый дом. Эти фразы доступней всего объясняют стимулы, питавшие дух воинов советских Вооруженных сил.

Как поступает человек, когда его постигло бедствие и жилище – дверь вдребезги, вход открыт – очаг его подвергся нападению? Слабый принимает с покорностью чужую волю. Малодушный спасется бегством, не думая о том, что вдали от отчего дома ждет его смерть и стужа. Но если он мужчина и в жилах его течет кровь предков, он восставал навстречу врагу, чтобы сражаться.

Советский воин оборонялся, то есть действовал вынужденно. Он отражал нападение того, кто посягнул на жизнь близких ему людей и его собственную жизнь, на тот общественный уклад, который призван защищать воин. Так поступали во все времена его предки и поступают ныне все, кому дорого сознание свободы и справедливости.

В ходе войны наши противники во многом порицали особенность натуры советского воина и прямо, чисто по-солдатски высказывали немало лестных мнений в его адрес. Он и неприхотлив, и чужд амбиции, вынослив сверх всякой меры и сметлив, и смиренно покорялся своей участи, он чуть не фаталист и философ.

Да, это правда. Советский воин сражался днем и ночью без сна и отдыха, выносил долгие – в тысячу километров – форсированные марши, пешком шел наравне с моторизованными колоннами противника и снова сражался, не имея самого необходимого, сражался в зной и стужу, сражался в строю взвода, отделения и в одиночку. Он нес свое тяжкое бремя, потому что в душе не иссякал источник, рождающий силу. Мучила жажда, невыносимо хотелось спать, но воин бодрствовал. Он превозмогал себя и делал то, что вчера еще казалось невозможным, делал, полагаясь на славу и на чудо. И чем тяжелее становилось бремя, тем больше прибывало сил, ибо он все отчетливей сознавал общечеловеческие и личностные ценности, которые остаются непреходящими от первого дня нашей жизни до последнего».

* * *

19 августа 1941 года для части, в которой служил Василий Петров, особый день. Четырнадцать лет назад 8‑й тяжелый артиллерийский дивизион был преобразован в 8‑й КАП. Этот номер 231‑й КАП (корпусной артиллерийский полк) носил до 1939 года.

Полковой праздник – единственный день в году, который неизменно проходил по одному распорядку. Каждый воин видел в праздничных мероприятиях что-то торжественное, которое трогало его душу. Перед его глазами выстраивались четкие шеренги опрятно одетых товарищей, демонстрирующих воинскую дисциплину и способность защищать свою Родину. Праздник начинался парадным построением. Под звуки полкового оркестра в сопровождении эскорта знаменосцы выносили знамя полка. Смотр проводил командир полка. В праздничном приказе отмечались лучшие подразделения, командир полка от своего имени и от имени старших начальников объявлял поощрения, вручал призы и награды.

Батарея, занявшая в боевой и политической подготовке первое место, оставляла строй дивизиона и выдвигалась на правый фланг, она открывала торжественное прохождение. Вслед за лучшей батареей проходили другие. Затем подразделения исполняли строевые песни. После строевой части батареи в полном составе, с командирами, шли в столовую на обед.

Так в мирное время проходили полковые праздники. Теперь война, но день 18 августа остался, как и прежде, праздником. По телефону из штаба полка передано сообщение: «Строевая часть праздника, по приказанию командира полка, заменяется пятнадцатиминутным артиллерийским салютом, который проведут все девять батарей полка ровно в двенадцать ноль-ноль, обычное время начала осмотра».

В 11 часов 30 минут огневые взводы построились. Политрук 6‑й батареи прочитал текст праздничного приказа. От имени командира полка поздравил личный состав батареи с праздником и успехами, достигнутыми в боях с врагов. В ответ раздалось троекратное «ура!». В 11 часов 57 минут последовала команда командира батареи:

– «Филин-один»… по местам… цель номер шестьдесят один… батареей… восемь снарядов… беглый огонь!

У салюта тоже свои правила. Все усилия расчетов направлены на то, чтобы выдержать темп. В клубах дыма мелькают языки пламени. Первое орудие, второе, третье… Стрельба идет непрерывно.

«Стой!» Расчеты бегут в укрытия. Бойцы возбужденно переговариваются: «Вот так праздник! Должно, досталось фашистам!»

Политрук после стрельбы разъяснил бойцам: главное, они сумели показать противнику, что 231‑й КАП отметил свою годовщину и готов сражаться, как прежде.

Через два дня получен приказ: местечко Базар в Житомирской области, которое гостеприимно встретило артиллеристов, нужно оставить. Кто-то из бойцов в сердцах сказал: «Опять отступление! Когда же это кончится?» Ему никто не ответил.

Расчеты приводили орудия в исходное положение, грузили боеприпасы. Командир батареи ознакомил командиров взводов с новой задачей. Колонна заканчивала построение. На тротуарах толпились взволнованные жители. Последовала команда: «Внимание… По местам!»

Петров намеревался дать команду на движение, но в это время появился политрук Елисеев. В руках у него была лопата.

– Товарищ лейтенант, задержите орудия, я хочу сказать жителям города несколько слов на прощание.

Он обратился к жителям, которые окружили его:

– В благодарность за гостеприимство вашего города мы заровняем борозды, оставленные орудиями. Помните нас. Мы вернемся. До свидания!

Расчеты спешились. Политрук засыпал у ворот дома следы гусениц и вернул лопату хозяину.

Загудели двигатели. Колонна тронулась. Тяжелые тягачи, стуча гусеницами по булыжной мостовой, набирали дистанцию. Толпа людей увеличилась. В глазах женщин стояли слезы. Петров спросил себя: «Зачем они плачут? Вспоминают родные лица мужа, сына, брата? Или в этих слезах извечная тоска славянской женщины по воину, след которого затерялся в круговороте войны?»

* * *

Август – сентябрь 1941 года. На всем фронте шли тяжелые бои. Немецкое командование приостановило наступление на главном московском направлении и бросило против войск Юго-Западного фронта свои главные силы. В результате встречных ударов, нанесенных с севера и юга, противнику удалось окружить наши войска.

В пространстве между Днепром и его восточными притоками – реками Сула, Псёл – развернулось грандиозное сражение, длившееся более месяца, в котором участвовали до полутора миллиона солдат, около половины всех танковых соединений противника, состоявших на фронте, большое количество артиллерийских и авиационных частей. Боевые действия не прекращались ни на день, ни на час, однако на последнем этапе этой титанической борьбы у советских войск стали возникать огромные трудности: прекратилось боевое и материальное обеспечение, была нарушена система управления, боевые порядки соединений оказались расчлененными.

В то время лейтенант Петров всего этого знать не мог, его подразделение выполняло поставленные командованием задачи. Одной из таких задач было отступление к городу Чернобыль. Через реку Припять саперами был построен деревянный мост, который беспрестанно подвергался атакам с воздуха. «Юнкерсы» раз за разом пикировали на этот мост, пытаясь его разбомбить, советские зенитчики только успевали отбивать атаки.

И вот к этому мосту стали спускаться с пригорка тяжелые орудия дивизиона. Комендант переправы запретил артиллеристам дальше двигаться. Он заявил, что мост по грузоподъемности не рассчитан на передвижение орудий и тягачей. Командир же дивизиона приказал своим бойцам двигаться дальше, ведь в любой момент могли налететь немецкие бомбардировщики.

Возникла конфликтная ситуация, которая могла перерасти в столкновение. У коменданта переправы имелись большие полномочия. Он был вправе запретить всякое движение в районе переправы, остановить дивизион, вернуть обратно любую машину или орудие. На коменданта также возлагалась ответственность за поддержание воинского порядка. Все командиры, по служебному положению ниже командующего армией и его заместителей, обязаны были подчиниться коменданту переправы и согласовывать с ним движение своих частей.

С другой стороны, у командиров частей, переправлявшихся по мосту, были свои боевые задачи, которые они обязаны выполнить. Они отвечали за безопасность своих подразделений, а сосредоточение большой массы войск на переправе представляло отличную мишень для немецких самолетов.

В разговор вмешался сапер, который заявил, что мост по своей грузоподъемности не пригоден для тяжелых орудий. На позициях зенитчиков вдруг разнеслась команда: «По местам!» Все посмотрели в небо: вот-вот должны появиться немецкие бомбардировщики. Орудия, которые спустились к реке, теперь назад не развернуть. Командир дивизиона подал команду: «Шестая батарея, марш!» Комендант переправы махнул рукой: «Давайте, не задерживайтесь!» Все понимали, что промедление становилось смерти подобно.

Через несколько минут появились «юнкерсы». Завыли сирены противовоздушной обороны, загрохотали залпы зенитных орудий. Мелькнула тень пикирующего самолета. Оглушительный взрыв потряс землю. Сверкнуло пламя, бомба разорвалась ниже моста, выбросив высоко фонтаны воды.

Немецкие бомбардировщики пикировали, бросали бомбы, обстреливая мост и берег реки из пулеметов и пушек. Несколько машин, сбитых нашими зенитчиками, упали в воду. Над перилами моста взлетали, кувыркаясь, доски. Артиллеристы, которые переправляли орудия на раскачивающемся мосту, боялись прямого попадания бомбы. Одна из бомб прошила настил моста, но не взорвалась. Саперы бросились под огнем ремонтировать настил, передавая по цепочке друг другу доски.

Орудийные номера обреченно брели возле орудий, ожидая неминуемой катастрофы. И она едва не случилась, когда колесо пушки провалилось между разбитыми досками, тяжелый лафет заскользил по мокрому настилу. Казалось, что еще мгновение и орудие рухнет в воду, увлекая за собой артиллеристов. Но готовый заглохнуть двигатель тягача вытащил колесо пушки и потащил ее дальше. Саперы поспешно кинулись заделывать дыру для прохода следующего орудия.

Когда тягач выехал на берег, водитель вытер пот и сдавленным голосом сказал:

– А если бы, товарищ лейтенант, провалились? Погибать? Я в жизни не плавал… С детства боюсь воды…

Петров ничего не ответил. Что он мог сказать? Напомнить о воинском долге? Водитель обязан делать свое дело. И он не струсил, не бросил свой тягач. Поэтому если и проявил малодушие, то сам справился с ним.

* * *

В Сумском артиллерийском училище все должностные лица – преподаватели, командиры взводов, младшие командиры – постоянно напоминали курсанту о бремени службы и будущих обязанностей. Занятия, распорядок дня, весь уклад жизни способствовали развитию физических и волевых задатков личности курсанта. Он становился участником общего процесса создания воинского порядка. Слово устава на глазах обретало материальную сущность. В классе, на полевых занятиях, в манеже курсант чувствовал себя чуждым элементом, если своим внешним видом или поведением не соблюдал уставных стандартов.

Курсанты делили начальствующий состав на лиц требовательных и добряков, энтузиастов и равнодушных. Так называемые добряки предпочитали видеть улыбчивые лица курсантов и не обременяли свою мысль их будущим. Зачем портить настроение по пустякам? Я – начальник, ты – курсант. Приятно, когда поблажки вызывают у окружающих признательность. Мелкие нарушения дисциплины? Пусть исправят те, кто к ним строже. И зачем спешить? Все равно курсант всего не постигнет. После окончания училища жизнь сама научит его.

Василий Петров уже тогда понял, что такая «доброта» командира ни к чему хорошему не приведет. Он поступается интересами службы, то есть общими интересами. Склонность смотреть на обязанности командира сквозь пальцы, мириться со слабостями, простительными с точки зрения обычной житейской психологии, наносили непоправимый ущерб личности воина. Непреклонный закон дисциплины представляется не всегда нужным и даже необязательным. С помощью добряков воин вредил себе, он делался слабее в собственных глазах, чем есть на самом деле.

Василий Петров через много лет вспоминает о своей курсантской молодости. И делает такой вывод:

«На долгой дороге войны я, как и многие лейтенанты, часто вспоминал училище, наших командиров – и требовательных, и добряков. Действительность показала, что только в требовательности, неукоснительной и постоянной, проявляется искренняя доброта к людям. Подразделения, которые отличались жесткой дисциплиной, всегда успешно решали задачи, несли меньшие потери, были лучше вооружены, обеспечены одеждой, пищей».

Такие размышления Петрова не случайны. Нарушения дисциплины в боевых условиях могут быть трагичны не только для того, кто ее нарушает, но и для окружающих. Петров был свидетелем такого случая. Поступила команда: личному составу выдать боевые гранаты. Командование дивизиона опасалось прорыва немецкой пехоты на позиции артиллеристов. Гранаты раздали, но инструктаж по их применению не все командиры провели.

И вот чрезвычайное происшествие! В блиндаже командира дивизиона случился взрыв. Оказалось, что солдат-телефонист из недавнего пополнения держал в руках гранату и зачем-то выдернул предохранительную чеку. Испугавшись, бросил гранату на пол. Спас окружающих солдат-топограф. Он своим телом накрыл гранату и погиб.

Командир дивизиона сказал на совещании своим подчиненным, что в этом происшествии есть и их вина. Они не провели инструктаж, не объяснили правила пользования гранатой. Нарушение дисциплины привело к смерти бойца.

Солдата-топографа похоронили недалеко от блиндажа, в котором он погиб. И когда часть уходила в новый поход, воины отдали честь своему товарищу. Петров говорит, что бойцы, уходя, оглядывались на насыпанный курган, словно пытаясь навсегда запомнить солдата-героя.

«Этот курган явился ступенью в бессмертие, на которую бестрепетно вошел солдат-топограф и навсегда остался там, возвышаясь над рекой, над курганами и людьми, среди которых он жил».

Свои размышления о воинской дисциплине Петров подкрепляет фактами, подчас не очень приятными и для себя лично. Во время появления в воздухе немецких бомбардировщиков он отдал приказ личному составу батареи: «Всем залечь!» «Юнкерсы» только заходили в атаку, как кто-то из артиллеристов поднялся и побежал. После отбоя тревоги выяснилось, что приказ нарушил командир орудия старший сержант Орлов. Он объяснил свой поступок тем, что хотел добежать до укрытия.

Старший сержант Орлов не выполнил команду! Знает ли он, что натворил?

– Я не слышал команды, – начал оправдываться Орлов. – А укрытие было рядом… Вы думаете, я испугался?

Он так разволновался, что на глазах выступили слезы.

Петров повторил, что Орлов нарушил устав. Была подана команда – все! Падай на землю, даже если нет рядом укрытия. Орлов – командир орудия и должен служить для подчиненных примером!

И все же Петров видел, что эти доводы старший сержант не воспринимает. Подошел политрук Савченко.

– Что случилось? Что с вами, Орлов?

Петров начал объяснять суть дела. Савченко отправил старшего сержанта к своему орудию.

– Товарищ лейтенант, Орлов – лучший командир орудия. Вспомните, что он всегда был рядом с вами и никогда не подводил. Товарищ лейтенант, вы слишком строго судите…

– Старший на батарее не обязан потворствовать слабостям подчиненных. Команда должна выполняться беспрекословно и незамедлительно.

– Верно, – сказал Савченко. – Орлов провинился. Но не забывайте: нужно, чтобы дисциплина была сознательной. Тогда не будет обид. Если же с Орловым что-то стряслось, не отталкивайте его, ведь вам и дальше вместе служить.

Петров не мог с этим согласиться. Дисциплина – единственный рычаг, посредством которого обеспечивается управление расчетами. Иначе невозможно поддерживать порядок на батарее. Неужели политрук этого не понимает?

Савченко не стал спорить и ушел. Петров говорит, что формально он был прав. Дисциплину обязаны поддерживать все. Тем не менее чувствовал себя неловко. Получается, что один неприятный эпизод с Орловым заслонил всю его безупречную службу до этого. В словах политрука была доля правды. Командир орудия делил с ним опасности, а он обидел его.

Петров подошел к Орлову и сказал, что тот добросовестно выполнял свои обязанности, не считаясь ни с чем. Поэтому он по-прежнему ценит его. Если он лично чем-нибудь обидел его, то пусть тот забудет об этом. Им вместе еще воевать и воевать. Но команды в любом случае нужно выполнять.

Орлов стал успокаиваться. Оправил одежду и, щелкнув каблуками сапог, ответил:

– Я понимаю свою вину. Спасибо за доброе слово. Извините.

Инцидент был исчерпан. «Но в моей душе, – говорит Петров, – остался неприятный осадок».

* * *

После Припяти следующей рекой, через которую переправлялись артиллеристы 231‑го полка, был Днепр. Здесь деревянная переправа была более крепкой и устойчивой, и орудия можно было перевозить, не опасаясь разрушить мост. Уже на противоположном берегу реки батарея подверглась бомбардировке с воздуха. Немецкие самолеты появились внезапно.

Петров успел крикнуть: «В укрытие!» Боевые расчеты по заведенному порядку бросились в поле. Два вправо от дороги, два – влево. Сам лейтенант остался в кабине тягача. Он полагал, что бежать со всеми неловко с точки зрения его командирских обязанностей. Старший начальник на батарее, занятый собственным спасением, не в состоянии управлять людьми. Поэтому Петров не хотел пересудов со стороны подчиненных. Командир всегда на виду. Его поведение запоминается подчиненным и служит примером – хорошим или плохим.

Старший на батарее в силу особенности службы лишен выбора. Либо он соблюдает порядок и требует этого от других, невзирая на обстоятельства, либо перестает быть авторитетом для своих подчиненных, когда сломя голову убегает вместе с ними в укрытие. Это не означает, что старший на батарее обречен. Он вправе позаботиться о своей безопасности, но главное, не должен забывать свои обязанности – в первую очередь позаботиться о безопасности своих подчиненных.

Как говорит Петров, оставшись в кабине тягача, он рисковал не больше орудийных расчетов. Артиллерийским командирам известно значение МОЖ (математическое ожидание события). Вероятность попадания бомбы в узкую щель, каковой есть орудие, величина неопределенная, поскольку в лице пилота пикирующего бомбардировщика проявляется действие субъективного фактора.

Существенное значение имел также опыт. Было немало случаев, которые опровергали утверждение о том, будто бы сознательная воля человека определяет его судьбу в бою. Осколок и пуля настигают людей в укрытии, в то же время другие, которые находятся на открытой местности, остаются невредимыми. Чем объяснить этот парадокс, никто из военных не знает. Так стоит ли после этого прятаться?

Все это Петрову пришло в голову, когда он сидел в кабине тягача, а над головой кружили немецкие бомбардировщики. Он видел, что слева от дороги все орудийные номера залегли. А на другой стороне оба расчета бежали, пытаясь найти какое-то укрытие. Но вот они остановились и вдруг побежали назад. Петров хотел броситься им навстречу, дать команду залечь. Но было поздно. Взрыв бомбы оглушил его. Голова стала как будто ватная, звуки не доходили до него. В воздухе летали комья земли, поднятые взрывами. Он увидел между двумя воронками разбросанные тела людей. Это были его артиллеристы.

Налет закончился. Шатаясь, он подошел к лежащим бойцам. Лишь один подавал признаки жизни.

– Почему не выполнили команду? – спросил он командира 3‑го орудия.

– Я хотел остановить расчет…

– Зачем повернули к дороге?

– Хотел обогнать… вернуть…

– Товарищ сержант, разве вы не видели вражеский самолет?

Сержант не ответил, да и что он мог сказать? На его глазах погибли подчиненные.

В небе снова послышался гул самолетов. Разбираться было поздно. Последовала команда: «В укрытие!»

* * *

Командир дивизиона собрал командиров батарей и заместителей.

– Товарищи! Некоторое время назад соединения второй немецкой армии из группы «Центр», действовавшие на московском направлении, достигнув Гомеля, неожиданно повернули на юг и начали продвижение к Чернигову. Это поставило войска двадцать первой армии Центрального фронта, которая прежде сдерживала часть сил второй немецкой армии, в тяжелое положение и вынудило их к отступлению. Противник стремится занять район Чернигова и выйти в тыл войскам, удерживающим рубеж Днепра. В порядке контрмер командование перебрасывает на север целый ряд соединений, занимающих оборону на Припяти. Они выдвигаются на северные подступы к Чернигову для обороны города. Нам поставлена задача – помочь им артиллерийским огнем.

Присутствовавшие стали выходить из блиндажа. Ярко светило солнце. В ветвях деревьев чирикали птицы. В горячем воздухе стоял густой запах трав. К штабу дивизиона подъезжали машины. Писари выносили штабное имущество.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил у Петрова лейтенант Васильев. – Знаете новость? Слышал от штабных писарей… Разведчики говорят, будто бы немцы уже переправились на правый берег Днепра.

Первой мыслью Петрова было, что нет, такое невозможно.

– Может быть, передвижение войск, в котором участвует наш полк, объясняется тем, что противник переправился через Днепр? – продолжал Васильев. – Давайте поговорим откровенно, ведь мы доверяем друг другу…

Петров согласился. Это важно, когда люди доверяют один одному. Но доверие должно быть не на словах, а в действии. «Действие всегда имеет свой вес, слова – невесомы», – так говорил в училище один из преподавателей.

Они с Васильевым прошли вместе от Новоград-Волынского до самого Днепра. Да, враг силен, враг наступает, у него преимущество в танках, самолетах. Но в артиллерии они сумели дать ему отпор, их пушки не раз выручали пехоту. Наверное, придется еще какое-то время отступать, но наступит день, когда враг будет остановлен.

– Вы верите в это? – спросил Васильев.

Верил ли в это Петров? Без веры нечего делать на войне. Он сказал, что днепровский рубеж наши войска будут удерживать до последней возможности.

– Я тоже так думаю, – сказал Васильев. – Но нужны резервы. А с резервами, вы сами знаете…

Петров знал, что убыль среди личного состава в полку все увеличивается, пополнение поступает редко, новички не обучены и не смогут сразу заменить выбывших из строя товарищей.

«Я понимал Васильева. Наши суждения во многом совпадали. Но почему-то неприятно слышать слова уныния, хотя в глубине души я испытывал то же. Чем это объяснить? Не только соображениями дисциплины. Скорее всего, желанием уйти от собственных сомнений, высказанных в такие вот часы…»

Он внимательно посмотрел на Васильева. И его поразили произошедшие в нем перемены. Щеки ввалились, на лбу морщины, на измученном лице застыло выражение тревоги. Что случилось с ним? Уж не болен ли?

– Нет, я здоров… – ответил лейтенант. – Устал немного, но больше от мыслей. Я не переношу сводок информбюро, когда упоминаются знакомые названия городов, сданных врагу…

Теперь Петров не знал, что сказать товарищу, и лишь крепко пожал ему руку.

* * *

Даже на войне есть место чему-то светлому, проникновенному. Таким эпизодом в жизни Василия Петрова стало пребывание 6‑й батареи на одном из хуторов Черниговской области. В нем пребывали и беженцы из Чернигова.

Когда батарейцы разместили свои орудия в ближайшем лесу, сюда явились местные жители, чтобы познакомиться с бойцами. В основном это были девушки и молодые женщины. Батарейцы сразу приободрились, послышались шутки, смех. Это были неуставные отношения, но как против этого устоять? Вокруг столько приветливых лиц. И каждый боец думает, что, может, кто-то вспомнит и его в далеком родном краю.

Наступил вечер. Светила луна. В вышине сверкающей дугой опоясал небо Чумацкий Шлях, мерцали мириады неведомых миров. Далекие таинственные светила манили к себе. Не раз глаза артиллеристов в минуты тревог обращались к звездам. Но сейчас, как показалось, они светили по-другому. Петров сразу не понял, почему так. А потому, что вокруг установилась тишина. Такая пронзительная, что даже не верилось.

Лейтенант Васильев указал на два силуэта, которые виднелись невдалеке возле колодца. Петров не сразу понял, что это девушки. Первой мыслью было спросить: «Почему посторонние находятся на боевом объекте?»

Васильев понял настроение товарища.

– Девушки хотят познакомиться с боевыми командирами. Армейцы ведь должны налаживать отношения с гражданским населением!

Петров посмотрел на девушек. Одна была в сером платье, ее тонкий стан перепоясывал узкий ремешок. Она поправила прическу, подошла ближе. Он разглядел нежный овал лица, светло-каштановые волосы, большие голубые глаза. Пухлые губы дрогнули, и неуверенная улыбка скользнула по лицу.

– Что будем делать? – спросил лейтенант Васильев. – Девушки замерзли.

Петров так говорит о своих ощущениях в тот момент:

«Девушки, освещенные луной, стояли одна рядом с другой. Ждали. А может, и нет, им безразлично – придем мы или нет. И удерживал их тревожный свет недалеких ракет, ночная темнота. До колодца полсотни шагов. Но мне казалось, что ни в эту минуту, ни в следующую и никогда в будущем я не преодолею этого расстояния.

Стало грустно от того, что нельзя уйти от буссоли, и от того, что я не знал девушку раньше, и теперь, когда она пришла, не узнаю, она останется такой же далекой и недосягаемой, как звезда, по которой я сверял веер».

Петров встряхнул наваждение, которое, как он говорил, овладело его сознанием, и приказал выдать девушкам плащ-палатки и отвести их на хутор. Но прошло какое-то время, и он увидел, что Васильев стоит у колодца с девушками.

– Почему вы здесь?

Лейтенант шутливо сказал, что с двумя девушками он не справится. Взяв под руку одну из них, удалился.

Василий посмотрел на девушку, которая осталась. Она совсем продрогла. А почему не надела плащ-палатку? Оказывается, не знает, как ею пользоваться. И этот разрез в плаще? Он что, для ношения оружия?

Петров сам накинул на плечи девушки плащ-палатку. Спросил, как ее зовут. Она сказала. В своих воспоминаниях он называет ее Ю.З. Хотя, конечно, знал ее имя, фамилию. Но пусть она так и останется в памяти – Ю.З.

Спросил, почему она здесь. Девушка не стала скрывать, что хотела с ним познакомиться. О себе рассказала, что из Чернигова. Вместе с матерью приехала на хутор к родственникам. Многие жители бежали из города, оставив свое имущество. Девушка пригласила лейтенанта в гости. Они стояли под липой, девушка сбивчиво говорила о том, что война, она не знает, что будет завтра.

Петров тоже сказал, что не знает, что с ним будет завтра, послезавтра. Военные люди подневольные, но он хочет навсегда запомнить миг этой встречи, пожатие ее руки, тепло, которое исходит от тела.

– Проводите меня домой! – сказала она лейтенанту.

Луна зашла. Стало темно. Они стояли у ворот дома и не решались расстаться. Петров уже собрался уходить, когда девушка потянула его за собой в дом. В этот миг куда-то исчез строгий командир, исчезла война и все, что связано с ней, остался обычный парень, который еще не знал женской ласки.

«Всякое представление о времени исчезло, и мир, со своими ракетами и стрельбой, растворился во мгле девичьей комнаты. Очнулся я от ударов, которые доносились снаружи. Стрелки показывали четыре утра.

Ю.З. вздрогнула. В полумраке обрисовалось ее лицо. Она не понимала ни стука, ни того, что я должен уйти, и, казалось, не имеет сил, чтобы разомкнуть объятия. В доверчивых, широко раскрытых глазах мелькнул проблеск надежды и угас.

За стеной не прекращались нетерпеливые удары.

Ю.З. приободрилась, сказала слова прощания. Взгляд снова теплился радостью. Она приникла, улыбаясь сквозь слезы, заслонила дверь

– Я приду к колодцу, – и опустила руки».

Но на войне свои неумолимые законы. Откуда-то появились немецкие мотоциклисты, автоматные очереди звонко разносились ранним утром. Когда Петров и Васильев прибежали к колодцу, то батареи на месте не нашли. Она отошла на другое место. Лейтенанты пошли по следам тягача, который тот оставил на земле. И вот финал этой истории. Командир батареи Варавин доложил вышестоящему начальству об опоздании двух командиров. Теперь их ожидало наказание.

Но еще горше у Петрова и Васильева стало на душе, когда узнали, что батарее придется вести огонь по хутору, жители которого так гостеприимно их встретили. Под огонь снарядов попадут не только захватчики-немцы, но и мирные люди. Петров не находил себе места, ведь там была девушка, которая ему так дорога.

«…военный человек не знает, до чего прихотлива и своевольна иногда судьба. Сколько за прошедшие месяцы повстречалось на тысячекилометровом пути женщин и девушек с ласковыми глазами, с доброй приветливой улыбкой. И все осталось позади… Судьбе угодно послать навстречу 6‑й батарее девушку в сером платье, вернуть ее к колодцу и чтобы внезапно обрушить на человека ощущения, которые останутся с ним навсегда… А с ней?.. Что станется с Ю.З.? Станется… уже сталось… Придет к колодцу и вернется… О, тысяча чертей! Мое опоздание – пустяк по сравнению с тем, что уготовано для Ю.З. Бедная девушка!.. Впрочем, еще неизвестно, как решит начальство… Уйти с боевых порядков и отсутствовать столько времени… и причина?»

Петров только теперь начал понимать, что он совершил проступок и какие могут быть последствия. Всякий начальник обязан решительно пресекать нарушения дисциплины, тем более командир батареи, тем более со стороны командиров взводов, его непосредственных помощников. И не только из соображений собственного авторитета. В подчинении командиров взводов люди. Как истолкуют орудийные номера, командиры орудий его поступок? Своей беспечностью командир поставил их жизни под угрозу. Его опоздание выходит за рамки дисциплинарного проступка, его следует толковать как уклонение от службы на поле боя. Он скомпрометировал себя как перед начальниками, так и перед подчиненными. Его ожидает наказание, а возможно, даже военный суд.

Лейтенант Петров находит мужество сам себе сказать: «Я виновен… Я обязан чистосердечно признать это и доказать свою решимость нести службу лучше, чем прежде. Я должен восстановить доверие…»

Так он думал, а служба тем временем продолжалась. Над участком фронта, где располагалась 6‑я батарея, завис немецкий аэростат. Такие аэростаты применялись еще в Первую мировую войну. В отличие от дирижаблей этот аппарат не предназначался для полетов. Аэростаты использовались в разных целях, в том числе для наблюдения за полем боя. В корзинах, подвешенных к баллону, установлены средства связи, приборы наблюдения, размещался обслуживающий персонал. Наблюдательный пункт, поднятый на заданную высоту, очень эффективен на равнинной местности. Немецкий аэростат висел над позициями советских войск и корректировал огонь своей артиллерии.

Его можно было бы сбить с воздуха, но самолеты с красными звездами на крыльях давно не появлялись. 122‑миллиметровые орудия 231‑го артиллерийского полка провели по аэростату несколько стрельб, но результаты оказались неутешительными. Аэростат по-прежнему был на виду и успел засечь наши батареи. В ответ немцы открыли свой огонь. В поединок включилась 6‑я батарея. Стреляли шрапнелью, которая в воздухе разлеталась мелкими стальными шариками. Но снаряды были на исходе. Оставалось только на три залпа.

В это время Петров взглянул в бинокль. Аэростат, который неподвижно висел все это время, вдруг качнулся, взмыл вверх и скрылся в тучах. На позициях установилась тишина. Все, кто находился на огневом пункте, задрав головы, смотрели вверх, не появится ли он обратно. Нет, не появился. Наверное, один из разрывов оборвал трос, связанный с лебедкой, на которой держался аэростат, и его унесло. Так противник лишился средств, с помощью которых следил за расположением советских частей.

На позиции приехал командир дивизиона. Личный состав был выстроен перед ним.

– Огневики! Аэростат – опасный объект. Вы провели слаженную и меткую стрельбу. Пехотинцы и артиллеристы аплодируют вашему мастерству. Огневым взводам 6‑й батареи от лица стреляющего объявляю благодарность.

– Служим советскому народу! – дружно отвечали расчеты.

В другое время уничтожение вражеского аэростата порадовало бы Петрова, но из головы не шел прежний поступок. Как оно будет дальше?

* * *

А дальше все сплелось в один огневой клубок. Пикирующие бомбардировщики врага атаковали позиции артиллеристов. Немецкие танки прорвали оборону севернее Чернигова. Поступил приказ из штаба полка, чтобы 6‑я батарея отступала к мосту через реку Десну. Когда тягач с орудием спускался по пологому склону берега реки, начался артиллерийский обстрел. Одно из деревьев вдруг поднялось и, окутавшись дымом, рухнуло вниз. Снаряд вырвал его с корнем. Три другие оставили глубокие черные ямы, разворотили берег до самой воды.

Начинался мост. Какие-то люди бежали навстречу, что-то кричали. Они хотели остановить орудие. Новые разрывы теперь в воде заставили их залечь. Тягач катился по мосту. Немецкие снаряды с воем пронеслись мимо, угодив в реку, подняли вверх фонтан брызг. Десна всколыхнулась от взрывов. Пролет моста сильно покачнулся. Ход тягача замедлился. Надрывно гудел двигатель, стучали гусеницы, тягач буксовал на мосту. Подбежал расчет. Обхватив орудие, бойцы напрягли силы, стараясь помочь скользившим по мокрому настилу гусеницам. Наконец тягач сдвинулся и пополз вперед.

Прямое попадание вражеского снаряда вызвало разрушение только что пройденного пролета. Он медленно стал погружаться в воду. Орудие 6‑й батареи было последним, проследовавшим по мосту через Десну. Через несколько минут он разрушился прямо на глазах. Тягач вздрогнул и остановился. Из мотора валило облако пара, вода в радиаторе испарилась. Бойцы залили в радиатор воды, и тягач, натужно ревя, двинулся по дороге. Когда машина остановилась в безопасном месте, артиллеристы от перенапряжения попадали на землю. Им не верилось, что остались живы.

Когда Петров доложил командиру дивизиона о своем прибытии, тот приказал готовиться к обороне. Оказывается, немцы сумели форсировать Десну в другом месте и захватить плацдарм на левом берегу. Советским войскам, которые защищали Чернигов, грозило окружение.

Захваченный плацдарм на южном берегу Десны коренным образом изменил обстановку в районе Чернигова и во всем междуречье Днепра и Десны. Если противнику удастся продвинуться на двадцать километров, то пути снабжения войск, которые удерживают северные подступы к Чернигову, будут отрезаны. Положение войск ухудшалось с каждым днем. Огненный вал неудержимо катился на восток. Противник передвигался от одного рубежа к другому. И вскоре Чернигов оказался на переднем крае войны. В дни ожесточенных сражений наши войска отступали на многих направлениях.

2‑я немецкая армия из группы армий «Центр» после захвата Гомеля изменила направление и двинулась на юг, в сторону Чернигова. Советское командование попыталось воспрепятствовать продвижению противника. Была поставлена задача – выбить немцев с плацдарма, который они захватили на левом берегу Десны. Для этого был создан ударный кулак из нескольких стрелковых полков и воздушно-десантной дивизии. 231‑й КАП осуществлял артиллерийское прикрытие наступления. Однако наступающие войска постигла неудача. Немецкая оборона оказалась крепче, чем полагало советское командование.

Пехота не сумела преодолеть передний край и стала окапываться. Налетели немецкие бомбардировщики. Одна бомба попала в то место, где находилось третье орудие 6‑й батареи. Огромная воронка от 250‑килограммовой бомбы – это все, что осталось от орудия и личного расчета. Ствол орудия валялся в стороне. Три человека были убиты на месте, их изувеченные тела неподвижно лежали на земле, а где еще двое?

Подбежал лейтенант Васильев, который находился в соседнем укрытии. Петров сказал, что весь расчет третьего орудия можно считать погибшим.

– Где же тела двух человек? – спросил Васильев. – Этих людей нельзя считать погибшими.

Петров с этим не согласился. В это время появился полковник Стрелков, начальник артиллерии 15‑го корпуса. Его машина попала под обстрел, и он вынужден был с адъютантом спрятаться в укрытии.

Выслушав доклад лейтенанта Петрова, полковник спросил, о чем спорят офицеры. А потом сказал, что лейтенант Васильев прав.

– Подобные сомнения волновали многих людей еще в прошлую войну. Оказалось, что, кроме погибших на полях сражений, было потеряно еще много солдат. Они исчезли в таких случаях, как этот, не оставив после себя никаких следов… безвестно погибли. Война закончилась, на могилы убитых возлагались венки… А вот как почтить память безвестно пропавших?

– Действительно, как? – в один голос спросили Петров и Васильев.

– Французы романтически окрестили всех, кто пропал, общим именем – «неизвестный солдат». Они возвели этого солдата на пьедестал бессмертия и возложили к подножию венок славы.

– У нас тоже так будет?

– Будет, – сказал полковник Стрелков. – Но для этого нужно победить в войне…

Полковник уехал, а Петров и Васильев еще долго стояли, размышляя над тем, что услышали. Много позже Петров узнал, что полковник Стрелков был тяжело ранен и скончался 29 сентября 1941 года, находясь с бойцами в окружении возле города Лубны.

* * *

Огневики на позициях были встревожены, был введен лимит на использование снарядов. За истекшие сутки артснабжение не доставило ни одного заряда.

– Это последние, – показал лейтенант Васильев Петрову на ящики, которые таскали его бойцы.

Из штаба дивизиона пришел приказ стрелять экономно. Петров и Васильев переглянулись. Стрелять экономно? Но это значит не выполнить приказ, не уничтожить указанную цель.

Васильев предложил приберечь снаряды.

– Это как? – не понял Петров. – Скрыть от командования наличие снарядов?

– Не прибережем, – сказал Васильев, – погубим батарею. Возможно, что придется стрелять прямой наводкой. Если немцы нагрянут, то чем будем отбиваться? И нашей пехоты поблизости нет, чтобы прикрыть орудия.

Петров понимал, что доводы Васильева не лишены оснований. Командир батареи предупреждал относительно самообороны. Для этого есть НЗ (неприкосновенный запас) снарядов. Неудача наступления нашей пехоты, перебои со снабжением, налеты «юнкерсов» и приближавшийся грохот с востока вызывали на огневом пункте тревогу. Усилия наших подразделений ликвидировать плацдарм оказались тщетными.

– Вас пугает ответственность? – продолжал Васильев. – А вверенные нам орудия не боитесь оставить без защиты? Или думаете отражать немецкие атаки штыками?

Петров сказал, что не будет обманывать командование. Этот разговор услышал политрук Савченко.

– Как прикажете понимать? – напал он на лейтенантов. – Вы хотите обмануть командира батареи?

– Командир батареи далеко отсюда. Свои команды он отдает по телефону и всей сложившейся обстановки не знает, – возразил Васильев.

– Командир батареи – единоначальник, он отвечает за боеспособность батареи. И если он считает, что нужно вести огонь, никто не имеет права противиться. Я вынужден доложить о вашем поведении…

– Вы подслушивали, товарищ политрук? – возмутился Васильев. – Это стыдно для политработника!

Савченко смутился и начал говорить, что высшее командование знает лучше обстановку. Снаряды должны привезти с часу на час.

Наступило утро четвертого сентября. Боеприпасов не было, зато поступил приказ открыть огонь. Политрук ходил между орудиями и считал снаряды. Это возмутило Васильева.

– Вы думаете, что солдаты прячут снаряды в вещмешках? Считаете своей обязанностью изобличать неправду на боевых позициях, но когда застрочат здесь немецкие автоматы, кто будет отвечать за сохранность орудий и людей? Мы с Петровым!

Когда позвонил командир батареи младший лейтенант Варавин, то политрук немедленно сообщил о том, что артиллеристы прячут снаряды, не говорят правду об их количестве.

Командир батареи приказал Петрову:

– Чтобы я об этом больше не слышал! Никаких личных запасов… Открывайте огонь!

В это время связь прервалась и возобновилась только после полудня. Командир батареи снова потребовал открыть огонь, чтобы поддержать отступающую пехоту. Петров доложил, что все снаряды израсходованы, остался только неприкосновенный запас.

– Давайте НЗ! – приказал Варавин.

107‑миллиметровая корпусная пушка имела передок, в люльках которого перевозилось 16 снарядов, составлявших так называемый неприкосновенный запас. Укомплектован он осколочно-фугасными гранатами, шрапнелью и бронебойными снарядами. Шрапнель предназначалась для поражения пехоты, бронебойные – для танков.

Почти вся шрапнель была израсходована во время стрельбы по немецкому аэростату. Бронебойные снаряды в батарею не поступали, а те, что остались с мирного времени, были расстреляны еще в начале войны. Лотки были загружены осколочно-фугасными гранатами, которые применялись для стрельбы по различным целям – от пехоты до танков. Высокая начальная скорость и внушительная масса гранаты производили такое же действие при стрельбе по танку, как и бронебойный снаряд.

Боевой устав артиллерии предусматривал определенные случаи, когда разрешалось использование НЗ. Он был предназначен только для отражения нападения непосредственно на огневую позицию. Огневые взводы каждый раз, когда прекращалась связь, были предоставлены самим себе. Поэтому Василий Петров попросил командира батареи соблюдать уставные положения и не распоряжаться неотъемлемым ресурсом огневого пункта.

Варавин вспылил:

– Прикажите выложить НЗ. По местам!

Петров и Васильев переглянулись, противиться повторному приказанию они не могли. Стрельба возобновилась. У орудий осталось по шесть выстрелов, когда прервалась связь. Невдалеке, за косогором, слышался треск автоматов. Отправленный на линию телефонист не вернулся. Треск автоматов слышался все отчетливее. Нужно было готовиться к обороне.

– Товарищ лейтенант! На бугре немцы…

Петров посмотрел в бинокль. На косогоре появились люди. Похоже, что немцы.

– Внимание… пехота… ориентир три…

Все три орудия развернулись в восточном направлении.

– Правее ноль двадцать, первому… один снаряд… огонь!

Огневые расчеты работали молча, прижимаясь к щитам. О щиты то и дело бились пули. Немецкая пехота подошла совсем близко. Особенно досаждает пулемет.

– У меня четыре снаряда! – крикнул сержант Орлов.

– По пулемету! – приказал Петров.

Прогрохотал снаряд, немцы не выдержали артиллерийского огня, стали отступать.

Политрук Савченко побежал вперед, за ним устремились еще несколько бойцов.

Петров приказал пересчитать снаряды. На позиции осталось всего шесть снарядов. Это почти ничего, если немцы опять полезут – не отбиться!

Вернулся политрук Савченко. Он с бойцами собрал брошенные на поле боя немецкие автоматы.

– Много ли вы с ними навоюете? – спросил лейтенант Васильев. – Без снарядов нам капут!

Похоже, что Савченко теперь и сам понял, какое сложилось положение. Попытался оправдаться, сказал, что снаряды обещали подвезти.

– Обицянка-цяцянка! – не успокаивался Васильев.

Савченко был вынужден признать, что поступил неправильно. Но от этого признания легче не стало. В это время поступил приказ огневым взводам оставить позиции и отходить в южном направлении. На севере немцы перекрыли дорогу Чернигов – Нежин…

* * *

Дальше было отступление. Снаряды в 6‑ю батарею так и не поступили. Горючее было на исходе, с продовольствием перебои. Но более всего пугала неизвестность. Личный состав не знал, что происходит. Бойцы видели на дорогах бесконечные колонны деморализованных войск, которые с воздуха бомбили «юнкерсы». Все более очевидными становилось признаки поражения.

В одном селе артиллеристов окружили жители. Вопросы были одни и те же: «Почему отступаете?» Кто-то сказал, что это передислокация – временное отступление. Вот соберем силы – ударим! Одна красивая девушка подошла к Василию Петрову.

– Придут фашисты, – говорила она с горечью, – а вы нас бросаете… Горе будет, если они сюда придут!

Петров вспомнил другие глаза, той девушки на хуторе, которой он обещал вернуться. Выходит, что обманул…

«Я не видел прежде во встречном взгляде столько глубоких, откровенных и противоречивых чувств: радость и печаль, обида, просьба и обвинение. Слова красивой девушки не выходили из головы, я понял – она обвиняла… решительно и убежденно, без всякого права на оправдание. Обвинения ложились на всех… Девушку не интересовал ни я, ни лейтенант Васильев, ни орудийные номера. В ее представлении мы все являем собой воина – безликую частицу огромной военной машины, воплощаем силы вооруженного мужчины, призванного испокон веков стоять лицом к лицу к врагу и защищать ее до последнего дыхания. Но воин уходил на виду у всех. Никакие слова не в состоянии изменить горькую сущность этого факта. Пропадала девичья надежда на завтрашний день, не тот, что рождается всякий раз с восходом солнца, а другой – тот, который вытекал из вчерашнего дня, из всех прожитых лет. Девушка спрашивала: что будет? Это не вопрос, а жалоба. Она осталась со своим ведром у колодца. Мою душу томила боль. Я чувствовал свою вину перед девушкой, всеми людьми на площади и перед их жилищами».

И снова дорога, которая превращается в «дорогу смерти». Машины, тягачи, орудия стоят вплотную друг к другу. Никто не подает команд, никто не разводит ни людей, ни технику. Сверху пикируют «юнкерсы». Шоферы бросают машины, разбегаются в страхе. Бойцы огневых взводов тоже чувствуют неладное и уже не спешат выполнять приказания командиров.

Началась бомбежка. Один расчет отстал, смешался с людьми с ближайших машин. Лейтенант Васильев начал их собирать, подавать команды. Не тут-то было. Отовсюду раздавались выкрики, брань. Кто-то истошно кричал, что не надо слушаться начальников, они хотят всех угробить.

Петров не верил своим ушам. Рядовые бойцы препятствовали командиру выполнять его обязанности?! К черту «юнкерсы»! Нужно собрать людей и немедленно построить! Кто этот человек, подстрекавший других к неповиновению?

И вот стоят одиннадцать человек, неряшливо одетые, шоферы и рядовые из тыловых служб. Оскорбили лейтенанта! Кто посмел?

Боязливо переминаясь, они мычат что-то нечленораздельное. Немецкий пилот, заметив скопление людей, направил машину вниз. В лицо ударили разбрызганные пулеметной очередью комья земли. Люди кричат, в ужасе втянув головы в плечи. «Юнкерс» снова устремляется в пике.

– Нет, – сказал Петров, – никто не уйдет с этого места, пока не будет найден человек, виновный в преступлении.

«Юнкерс» выпустил новую очередь.

– Не хотим погибать из-за одного человека… Сознавайся, гад!

Из строя вытолкали какого-то человека. У него безумный взгляд.

– Он, товарищи командиры! Это он!

Васильев развернул его лицом к остальным.

– Остальным в укрытие! Разобрать оружие! Стрелять по самолетам…

У одного нет винтовки, у второго в подсумке – патронов.

– Камнями бросай… Черт возьми!

Виновник инцидента, пожилой шофер, в ужасе что-то лепечет. Животный страх овладел его рассудком и телом. Он знает, как в военное время поступают с подстрекателями и паникерами!

Немецкий самолет улетел. Командиры орудий собрали всех, кто слушал подстрекателя. Виновник происшествия громко повторяет все, что говорил раньше. Лейтенант Васильев выдержал паузу и сказал о мерах, предусмотренных воинскими законами для тех, кто склоняет военнослужащих к неповиновению. Предупредил, что в следующий раз виновный будет предан военно-полевому суду. И пусть не надеется на снисхождение!

* * *

После сдачи Чернигова положение войск Юго-Западного фронта резко ухудшилось. Против советских частей противник развернул около половины всех танковых и моторизованных дивизий, действующих на Восточном фронте. Поддержку этой операции с воздуха осуществляли мощные силы авиации.

Советские войска подвергались атакам со всех сторон. Система оперативного руководства войсками была нарушена. Сопротивление пошло на убыль. Прекратилось снабжение. Не пополнялся расход боеприпасов, горючего. Моторы глохли, останавливались танки, автотранспорт, орудия. Подвижность войск резко снизилась.

Пришла в упадок организационно-штатная структура. Ни частей, ни соединений не существовало. По дороге брели толпой тысячи, десятки тысяч людей. Никто не ставил им задач, не торопил, не назначал срок. Они были предоставлены самим себе. Кольцо окружения с каждым днем сжималось. Выли пикирующие бомбардировщики, обстреливали немецкие танки.

Всей обстановки на фронте лейтенант Петров, естественно, знать не мог. Но он видел, как пылают на дорогах автомобили, тягачи, торчат какие-то обломки. У всех на языке зловещее слово «окружение». Кто произнес его первым, неизвестно. Но оно везде повторялось, набирало каких-то зловещих черт.

В батарее соблюдался воинский порядок. Расчеты несли службу так же, как и раньше, когда существовали необходимые для этого предпосылки: боеприпасы, горючее, пища, функционировала система управления и обеспечения, когда боевые задачи имели смысл. Расчеты подчинялись требованиям дисциплины. Усилия их были оправданы очевидными для каждого обстоятельствами и не вызывали сомнений.

Но течение событий вышло из-под контроля. На протяжении многих дней огневые взводы были изолированы. Снабжение прекратилось. Должностные лица были не в состоянии объяснить, что происходит. Все воинские начальники были убеждены в том, что рядовой состав обязан повиноваться во всякой обстановке. Его принуждает к этому закон, но начальники часто почему-то забывают одну важную истину – подчинение базируется на основе признания интересов обеих сторон. Начальник обязан обеспечить определенные предпосылки для службы подчиненных. Нельзя принуждать орудийный расчет вести огонь из пушки, если не доставлены снаряды для орудия и топливо для тягача.

Орудийные номера выражали недовольство неразберихой. Со стороны отдельных лиц подобные поступки замечались и раньше, но не так открыто. Видно, длительное перенапряжение сил привело людей в состояние крайнего ослабления. Все чаще слышались разговоры, что отдельные требования воинского порядка следует упразднить, поскольку они представляются бессмысленными на фоне происходящих событий.

Во время очередного налета немецких самолетов бомба попала в тягач. Машина была разбита вдребезги, одно орудие вышло из строя и не подлежало ремонту. После проведенной ревизии оказалось, что в огневых взводах остались два исправных орудия, три тягача, 34 рядовых и сержантов, девять зарядов шрапнели, непригодных к использованию из-за вмятин на стенках гильз. В баках 15 литров горючего.

Внезапно Петрова осенило. Как он до этого не додумался раньше? Если заменить гильзы? Вместо тех, поврежденных, поставить целые? Он знал, что такое делается в артиллерийских мастерских, но сейчас придется делать в боевых условиях. С трудом бойцы отыскали шесть стреляных гильз от шрапнели, и какое-то время понадобилось, чтобы заменить заряды. Еще недавно казалось, что шесть снарядов – это ничтожно мало, хватит только для пристрелки позиции, но теперь это было огромное богатство. С шестью снарядами Петров почувствовал себя увереннее.

17 сентября 6‑я батарея оказалась в городе Пирятине. Кто-то сказал, что на железнодорожной станции стоит состав с боеприпасами. Но до станции артиллеристам не удалось добраться. К городу подошла колонна немецких танков. Редкая цепь пехотинцев открыла огонь из винтовок, где-то рядом застрочил пулемет. Но танки продолжали свой путь. Все надежда была на артиллеристов.

– По танку… шрапнелью… – скомандовал лейтенант Васильев.

Прогремел выстрел, за ним – второй. На борту переднего танка сверкнула вспышка, он замер. Послышалось «ура!». Разноголосое, не очень сильное.

Остановился второй танк. Черный дым повалил из его открытого люка. Три выстрела – два подбитых танка. Остальные танки повернули назад. Петров говорит, что он давно не испытывал таких чувств радости! Угроза гибели батареи была отодвинута. В это время откуда-то появился неизвестный капитан. Вероятно, это его пехотинцы стреляли из винтовок по танкам.

– Вы командир батареи? – закричал он. – Мои люди гибнут под гусеницами танков, а вы тут отсиживаетесь! Почему не выдвигаетесь вперед?

Петров сказал, что нет горючего. Снарядов только три.

– Немедленно занять позиции! Если вы этого не сделаете, я прикажу расстрелять вас как негодяя и труса! – заявил капитан, доставая из кобуры пистолет.

Петров не сдержался. Кажется, его приняли за того, кто пытается уклониться от службы. Он попытался объяснить ситуацию, но капитан по-прежнему грубо оборвал его. Петров даже подумал, не переодетый ли это диверсант?

– Внимание! – крикнул он своим артиллеристам. – Расчеты первого и второго орудия, ко мне!

Бойцы, оставив свои позиции, подбежали к своему командиру. Они готовы были выполнить любую команду.

– Лейтенант, – сказал капитан, – мы делаем одно дело. Я не хотел вас обидеть, но без артиллерии мы не выстоим. Вы пойдете со мной…

Не успели они пробежать сотню метров, как раздался свист, прогрохотали взрывы. Какая-то сила подбросила Петрова в воздух. Он упал и на какое-то время потерял сознание. Очнулся, приподнялся, увидел рядом две воронки, возле одной из них лежал мертвый капитан. Петров, пошатываясь, пошел вперед. Увидел какого-то полковника. Спросил, что делать его батарее.

Полковник, узнав, что два орудия разбито, снарядов нет, приказал уходить из города. Когда Петров добрался до того места, где оставил батарею, то увидел лишь нескольких бойцов и лейтенанта Васильева.

– Что случилось?

– Нас атаковали немецкие танки… Шрапнель израсходована… Тягачи горят… Есть убитые, раненые…

Петров говорит, что в этот момент его охватило отчаяние. Повторялись первые дни войны, когда были потеряны орудия, а его часть отступала перед врагом. Неужели все сначала?

Васильев собрал людей. Всего двенадцать человек. А еще девять раненых.

– Нужно уходить, – сказал он.

Где-то рядом урчали немецкие танки. Бойцы, пригибаясь, побежали вперед. За собой на плащ-палатках тащили раненых. В лесу наткнулись на какой-то маленький хутор. Упросили местных женщин оставить у себя раненых бойцов. Петров не знал, выжил ли кто из них? Но был благодарен жителям за их самоотверженность, что они не побоялись взять на себя такую тяжелую обязанность.

* * *

В одном из сел лейтенанты Петров и Васильев, оставив своих бойцов – остатки огневых взводов, – отправились на разведку. Они хотели узнать, где находится их полк, куда им дальше идти. Но никто не мог ничего внятного сказать. Знакомый капитан-артиллерист сказал, что нужно идти в сторону Городища. Там сборный пункт, там командующий войсками фронта и его штаб.

Когда Петров и Васильев вернулись в село, то своих бойцов не нашли. Они несколько часов прочесывали двор за двором, но безуспешно. Вероятно, что-то случилось чрезвычайное и старший группы сержант Орлов принял решение увести ее. Но куда?

Петров и Васильев вышли на дорогу, по которой двигались толпы людей, еще недавно представлявшие какие-то воинские подразделения, а теперь бредущие неизвестно куда. Найти своих артиллеристов представлялось маловероятным, но лейтенанты решили не отступать. Время от времени налетали немецкие самолеты, которые бомбили и обстреливали идущих людей. Убитых оттаскивали на обочины дороги, похоронить их не было времени.

Городище – небольшое село, расположенное в двадцати километрах от полтавского городка Пирятина. Несколько улиц. Слева лес, за ним – река. Пронзительно выли сирены. «Юнкерсы» пикировали, сбрасывали бомбы, строчили из пулеметов.

Какой-то лейтенант-зенитчик сказал, что после того, как немцы разбомбили мост через реку Многу, движение застопорилось. Дальше двигаться некуда, за рекой – немецкие минометы и автоматчики.

Попытки лейтенантов Петрова и Васильева разыскать своих артиллеристов снова оказались безуспешными. Более того, их чуть было не приняли за немецких лазутчиков. Но все обошлось. Во двор дома, где они остановились, вошла группа командиров. Старший, генерал-майор, остановился, отвечая на приветствие. Петрову сказали, что это генерал Алексеев.

Вокруг него столпились люди. Всем хотелось услышать что-то обнадеживающее.

– У нас достаточно сведений о противнике, – сказал генерал, – пехотные соединения продолжают на севере, западе и юге движение в прежних направлениях. Танковые и моторизованные части перешли рубеж реки Сулы и стремятся замкнуть окружение. Данные наших разведывательных подразделений говорят о том, что возможность вырваться из окружения не потеряна. Командующий войсками фронта и штаб уверены в том, что командиры и бойцы в этих чрезвычайных обстоятельствах без колебаний выполнят свой долг…

Генерал ушел, а те, кто остался, еще долго обсуждали его речь. Петров снова отправился на поиски своих бойцов. В середине села, возле одного из дворов, стояло несколько командирских машин. Под деревом с картой в руках сидел командующий войсками фронта генерал Михаил Кирпонос. Петров узнал его по знакам различия на кителе со Звездой Героя Советского Союза. Генерал выглядел уставшим. Никто тогда не знал, что жить ему осталось сутки.

В это время начался очередной налет немецких бомбардировщиков. Петров поспешил в укрытие. Здесь его нашел Васильев. Он сообщил, что на противоположном краю села встретил штаб 231‑го артиллерийского полка. Там и командир, и начальник штаба. Обрадованный Петров поспешил за Васильевым.

– Товарищ майор… семнадцатого сентября в шестнадцать ноль-ноль по приказанию начальника штаба огневые взводы шестой батареи вышли на южную окраину Пирятина… – доложил Петров о том, что произошло.

Командир полка молча выслушал доклад. Потом внимательно оглядел прибывших лейтенантов и сказал стоявшему рядом старшему политруку:

– Вот видите? Вы ошиблись, когда утверждали, будто бы эти лейтенанты хотели тогда, под Черниговом, перейти к немцам. Что вы скажете теперь?

Старший политрук не ответил, так как в это время подбежал адъютант:

– Товарищ майор, немецкая колонна в двух километрах…

Командир полка приказал Петрову разведать обстановку возле реки. Взобравшись на курган, лейтенант увидел в бинокль, что к селу движется большая колонна немецкой техники. Впереди танки и мотоциклисты, сзади – автомобили с пехотой. Вот танки остановились, их орудия нацелились на село.

Пехотинец, который лежал в окопе, сердито сказал:

– Лейтенант, вам жить надоело? Чего высовываетесь? Подстрелят, как куропатку…

Когда Петров вернулся в село, то наткнулся на знакомого уже генерал-майора Алексеева. Вокруг него собирались люди, в основном это были командиры различных рангов, которые лишились своих подразделений. Последовала команда. Люди поспешно стали строиться в несколько шеренг.

– Вам что, отдельное приглашение? – услышал Петров. – Он повернулся и увидел какого-то полковника. – Был приказ строиться!

Генерал Алексеев продвигался вдоль строя. Вот он остановился перед лейтенантом Петровым.

– Вот ваш взвод! Будете командиром… – Он отсчитал тридцать человек.

Петров растерялся. Среди его подчиненных оказался подполковник, несколько капитанов и старших лейтенантов. Почему генерал выбрал именно его? Но не будешь же об этом спрашивать!

Генерал Алексеев, закончив комплектование взводов, обратился к присутствующим:

– Товарищи командиры и начальники! Вы в течение трех месяцев сдерживали яростный натиск врага. Только ценой отвлечения сил с главного стратегического направления ему удалось взять вверх… Армии Юго-Западного фронта окружены. Но подчинить нашу волю не удастся никому! Мы будем продолжать борьбу и сражаться, как положено воину, когда он присягал на верность своей Родине. Я построил вас, чтобы объявить приказ командующего войсками фронта – атаковать вражескую колонну. Мы атакуем врага и обратим в бегство! – генерал умолк и двинулся вдоль строя, вглядываясь в лица. – Я сам поведу вас в атаку через реку…

И вот она – атака! Сотни людей по команде устремились к реке. Рассекая воздух, с воем проносились снаряды. Взрывы разбрасывали людей. Петров на бегу обернулся. Многие так и остались лежать на земле. Оставшиеся с разбега прыгали в воду. Атакующие запрудили речку. Немцы поливали их пулеметным огнем. Вода становилась красной от крови.

– Вперед! – прозвучала команда.

Петров, хватаясь за ветки деревьев, вскарабкался на берег. Навстречу двигалась немецкая пехота. Бежавший рядом капитан упал. Из его рук выпала винтовка. Петров поднял ее, поймал в прицел зеленый мундир, нажал спуск. Он не заметил, как расстрелял всю обойму.

– Вперед! – послышался знакомый голос генерала.

«Живой!» – обрадовался Петров.

До немцев оставалось метров четыреста, когда они начали поворачивать назад. Разнесся мощный возглас: «Ура!»

Наконец Петров мог остановиться. Выстрелы стали стихать. Ныли ноги, пересохло в горле. Мокрая одежда сковывала движения. Подходили, шатаясь, командиры, его товарищи. В ушах еще тоскливо завывала смерть, а на лицах светилось торжество. Враг бежал! От его «взвода» осталось всего пять человек. Пять из тридцати!

* * *

Много позже Василий Петров узнал о судьбе генерал-полковника Михаила Кирпоноса и тех командиров, которые остались вместе с ним. Кирпонос считался одним из лучших генералов Красной армии. Во время советско-финляндской войны 1939–1940 годов он успешно командовал дивизией, был удостоен звания Героя Советского Союза. Нападение фашистской Германии на СССР встретил в должности командующего Киевским военным округом. С первого дня войны советские войска на территории Украины вели ожесточенные бои с врагом. В июне и июле 1941 года немцы хоть и теснили Красную армию, но так и не смогли добиться ощутимой победы. Наибольшие потери враг понес на Юго-Западном фронте, которым командовал генерал-полковник Кирпонос.

15 июля немецкие войска группы «Центр» захватили Смоленск и в нескольких местах форсировали Днепр. Танковая армада генерал-полковника Гудериана ожидала приказ двинуться на Москву. Но упорная оборона Киева и опасность иметь на фланге своих войск крепкий кулак киевской группировки Красной армии вынудили Гитлера и его генштаб ослабить натиск на московском направлении. Часть войск группы «Центр» была развернута на юг и начала наступление в обход Киева с северного направления, чтобы загнать советские войска в огромный котел.

Кирпонос и его штаб сразу же оценили нависшую угрозу и обратились с шифровкой к Сталину. Они просили разрешения оставить Киев. Нужно было сохранить армию. Если бы Кирпоносу разрешили своевременно и организованно отступить, то он смог бы дать бой противнику на выгодных для себя позициях. Однако из Ставки Верховного главнокомандующего поступали в штаб Юго-Западного фронта директивы: «Любой ценой удерживать Киев…», «Киев не оставлять…» Роковой час пробил скоро. 15 сентября немецкая западня захлопнулась. С большим опозданием Ставка, наконец, оценила размеры катастрофы. Только тогда пришло устное распоряжение Сталина на отход. Но было поздно…

В первые дни после окружения советские войска хоть и несли тяжелые потери, но с боями прокладывали себе дорогу на восток, надеясь прорваться сквозь танковые заслоны Гудериана. Генерал-полковник Кирпонос дал команду полностью залить баки танков и машин, заправить горючим все бензовозы, остальные уничтожить. Однако горючего хватило только на часть дороги. Враг рассек котел на три части и начал последовательный разгром окруженных войск. В своем дневнике начальник немецкого генерального штаба сухопутных сил Гальдер написал о том, что закончилось грандиозное побоище. Только пленными потери советских войск составили 570 тысяч человек.

В конце этой драмы Кирпонос со своим штабом двигался по территории Полтавской области в направлении Лохвицы, не зная, что этот городок был занят танкистами Гудериана. Сам генерал-полковник вермахта здесь разместил свой штаб. 20 сентября штаб Кирпоноса и еще несколько воинских подразделений остановились в балке урочища Шумейково в 15 километрах от Лохвицы. Немецкие танки и пехота окружили урочище. Эта местность с кустарником и небольшими деревьями была малопригодна для обороны. Почти сутки продолжался неравный бой. Большинство защитников погибло, в том числе и Кирпонос. Ночью, когда бой стих, адъютант командующего и еще один офицер подползли к мертвому генералу, сняли с него шинель и Звезду Героя Советского Союза, срезали с кителя петлицы со знаками отличия. Тело командующего спрятали в кустах, забросав его ветками и листьями. Адъютанту и еще нескольким военнослужащим удалось незаметно пробраться через немецкое окружение и спрятаться в одном из сел, а потом, когда все стихло, двинуться на восток.

Утром 21 сентября немцы снова открыли минометный и артиллерийский огонь. Из защитников урочища мало кто остался живым. Когда Гудериану сообщили о разгроме штаба Юго-Западного фронта и о возможной смерти Кирпоноса, он приказал незамедлительно проверить эту информацию. Ему снова доложили, что штаб русских уничтожен, но тело советского генерала найти не удалось.

Перед отступлением в урочище Шумейково за Кирпоносом прислали самолет, чтобы эвакуировать в тыл. Он отказался, оставшись со своим штабом, чтобы прорваться вместе из окружения или погибнуть. В самолет он распорядился положить тяжелораненого генерал-полковника И. Людникова. Через много лет последний напишет в книге: «Кирпоносу я обязан жизнью».

Участник обороны Киева лейтенант А. Ачкасов вспоминал:

«…в конце августа фашисты разбрасывали листовки с картой Киевского укрепрайона. В них говорилось о бессмысленности нашего сопротивления. Утверждалось, что командующий фронтом генерал Кирпонос сдался в плен. Командующий собрал командиров и политработников 1‑го сводного полка и спросил:

– Все читали листовки?

– Да, – ответили мы хором.

– Так вот запомните и передайте всем, что я в плен никогда не сдамся, буду сражаться до тех пор, пока по мне не проползут фашистские танки.

Он сказал это с такой силой и убеждением, что у меня мурашки по спине пробежали. Не видел лично, как погиб наш командующий, но в том, что он сражался до конца, не сомневаюсь – такой это человек».

Бойцы верили своему командующему, а вот Верховный главнокомандующий больше полагался на фашистские листовки и геббельсовскую пропаганду. Сталин о возможной измене Кирпоноса говорил первому секретарю Дальневосточного крайкома партии Боркову и командующему Отдельным Дальневосточным военным округом генералу армии Апанасенко: «Люди Берии допускают, что Кирпонос переметнулся к Гитлеру и уже работает на немцев. Я это тоже не исключаю».

Только в январе 1944 года специальная комиссия Главного управления Наркомата обороны СССР окончательно выяснила обстоятельства гибели генерал-полковника Кирпоноса (Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 193).

«На 10.00 20 сентября с востока и с северо-востока перед урочищем появилась группа немецких танков, развернулась фронтом и с ходу открыла огонь. Следом за танками шла немецкая пехота и автоматчики. Затем гитлеровцы начали стрелять из минометов. Немецкие солдаты пошли в атаку на Шумейково. Наступали они по пшеничному полю. Военный совет фронта собрал группу бойцов и командиров, вооруженных винтовками, автоматами. Во главе этой группы стал Военный совет… Противотанковые орудия и бронемашины начали обстрел вражеских танков.

Наши войска постоянно контратаковали. Немцы продвигались вперед, но очень медленно. Раненые бойцы и командиры, если имели силы, возвращались в долину, тяжелораненые оставались на поле, подползали к копнам пшеницы.

Несколько раз наши войска ходили в контратаки. Во время одной из них немецкие солдаты отступили, когда дело дошло до рукопашной схватки. Во время второй или третьей контратаки командующий фронтом Кирпонос был раненный пулей в левую ногу. Через силу спустившись в долину, командующий с усмешкой сказал: «Не везет мне на левую ногу».

Вражеские танки обходили Шумейково. Огонь немецких орудий, минометов все усиливался. В 18.00–18.30 Кирпонос, член Военного совета фронта Бурмистенко с группой командиров находились в лощине, недалеко от родника. Неожиданно возле членов Военного совета взорвалось несколько мин. Генерал-полковник Кирпонос обхватил руками свою голову, на которой была каска. Осколки пробили командующему грудную клетку на уровне левого кармана кителя и левую часть тела. Рана оказалась смертельной. Через полторы-две минуты Кирпонос умер».

После освобождения Полтавщины от немцев с помощью местного населения были найдены тела генералов и других командиров Красной армии, которые погибли 20 сентября 1941 года в урочище Шумейково. Тела генерала Кирпоноса и начальника штаба фронта В. Тупикова были доставлены специальным поездом в Киев. 18–19 декабря 1943 года Кирпонос и Тупиков с воинскими почестями были похоронены в столице Украины.

До сих пор военные историки и аналитики спорят о том, возможно ли было избежать того, что произошло с войсками Юго-Западного фронта? Но большинство из них сходится во мнении, что немецкое командование тогда, в сентябре 1941 года, не сумело использовать для блицкрига открывавшиеся возможности. Операция по окружению войск Юго-Западного фронта, с точки зрения итогов первых трех месяцев войны, оказалась бесплодной. Более того, отвлечение крупных сил группы армий «Центр» отсрочило наступление на главном стратегическом направлении.

Оперативный успех обратился в серьезную, может быть, решающую неудачу. Немецкое командование само нанесло сокрушительный удар собственным планам, поскольку оно, по мнению немецких военачальников, упустило время, а вместе с ним – последний призрачный шанс разбить Советскую Россию до наступления осенней распутицы.

* * *

Василий Петров не знал, что многие из тех, кто уцелел в страшном бою под Городищем, вскоре сложат свои головы. Противник устроил засаду и принялся расстреливать из танков и пулеметов бойцов и командиров. Сам Петров, чтобы спастись, прыгнул с головой в болото и лишь с трудом смог выбраться оттуда. Выбравшись на твердую поверхность, он долго не мог прийти в себя. То и дело доносились стоны раненых, которые просили о помощи. Немцы, услышав голоса, сразу же стреляли в ту сторону.

Дождавшись спасительной темноты, он двинулся в путь. В зарослях кустарника его окликнули какие-то люди. Это было несколько офицеров из других частей. Среди них он увидел женщину-врача. Невысокую, ладную. На плече у нее была сумка с красным крестом. Когда-то они уже встречались и даже испытывали какую-то симпатию друг к другу.

– Я знала, что вас увижу, – сказала женщина. – Я страшно устала… Тут раненые…

Петров принялся перетаскивать раненых в укрытие. Подошли местные жительницы. Принесли простыни, которые использовали вместо бинтов. Раненых было много.

– Мы их спрячем, – говорили женщины.

Офицеры, которых он встретил, стали его торопить. Нужно уходить, пока не нагрянули немцы. Петров подошел попрощаться к женщине-врачу.

– Не оставляйте меня, – не отпускала она его ремень.

Петров не знал, что ответить. Безопасность раненых он не в состоянии обеспечить, но сам обязан защищаться.

– Что будет с ними? Со мной?.. – плакала она.

Петров говорит, что меньше всего он хотел оказаться на месте человека, который утешает женщину перед тем, как оставить ее противнику. Но что делать? Нет выбора, он солдат – его звал воинский долг. Она – врач. У нее свой долг… Она должна продолжать свою работу, надеясь на милосердие врага.

– Останьтесь! – просила она. Хотя бы пять минут…

Это была настоящая пытка.

Когда он уходил, то обернулся. Хотел запомнить эту женщину, зная, что больше никогда ее не увидит.

Новые его спутники были младшие лейтенанты. Двое из них – танкисты. Был еще один старшина. Волею обстоятельств они оказались вместе. Когда попытались перейти дорогу, увидели немецкий грузовик. Пришлось залечь в кювет. Договорились стрелять по команде. У танкистов были карабины, у остальных – пистолеты.

– Огонь!

Немцы даже не поняли, откуда пришла смерть. Водитель и офицер были убиты в кабине машины, еще трое солдат – в кузове.

Петров и офицеры-танкисты занялись сумкой офицера. Там была карта со свежими пометками. Младший лейтенант Кузнецов забрался в кузов. Здесь он обнаружил новые немецкие пятнистые плащ-палатки, металлические каски, еще какое-то имущество.

Начался дождь. Немецкие плащ-палатки оказались как нельзя, кстати пригодились и каски. Петров с отвращением надел каску на голову, еще недавно он целился в тех, кто такую каску носил. Но выбирать не приходилось. Зато парабеллум сразу засунул за пояс. Этот пистолет – надежное оружие. Пригодились еще два немецких автомата.

Пока они разбирались с немецким имуществом, на дороге показался мотоцикл с коляской. Он мчался по следам машины. Немцы поздно заметили опасность. Сидевший в коляске офицер успел сделать только два выстрела. Водитель не смог затормозить, и мотоцикл перевернулся. Враги были мертвы.

Один из танкистов, по фамилии Зотин, вдруг сказал:

– Мне не нравится это… Мы их, как куропаток, из-за угла подстрелили…

Петров говорит, что в тот момент у него не было радости, но и не было сожаления. Да, нехорошо, что так, из-за угла… Но ведь эти немцы пришли сюда не в гости! Они хотели быть на этой земле хозяевами, а нашли свою смерть. Он и его товарищи находились в засаде. Это распространенный прием. Применялся в войсках испокон веков. И потом… Они военнослужащие, обязаны стрелять при появлении врага. У них не было другого выхода. Если бы они первыми не открыли стрельбу, то это сделали бы немцы. Поэтому прочь сомнения, ведь им предстоит долгий и опасный путь…

Но куда идти? В какую сторону? И здесь произошел конфликт. Петров предлагал идти на восток, на соединение с нашими частями, младший лейтенант Кузнецов говорил, что хорошо бы выждать, передохнуть в каком-нибудь селе. Потом, когда немцы отсюда уйдут, можно и самим двинуться в путь. Только он предлагал идти на север, в Белоруссию. Там леса, могут быть партизаны…

Танкисты сказали, что прежде, чем куда-то идти, нужно выбрать командира.

– В Уставе внутренней службы сказано, что если среди военнослужащих есть лица, занимающие разные должности, то начальником становится старший по званию, – сказал Зотин. – Вам, Петров, теперь командовать!

Как говорит сам Петров, его командирский опыт имел немало пробелов. Но кое-что он хорошо усвоил. Одна из воинских истин гласит: чем опаснее ситуация, тем тверже должна быть дисциплина. Так учил опыт 92‑го отдельного артиллерийского дивизиона. Благодаря порядку, который поддерживался железной рукой майора Фарафонова на пути в Ковель, дивизион избежал разгрома, подразделение не потеряло боеспособности и участвовало в боях до последних дней своего существования.

Его положение было хуже! У него в подчинении четверо. Вокруг противник. Он занял населенные пункты, дороги, удерживает переправы и берега реки. Цель далеко. Хватит ли всем сил, выдержки? Необходимо беспрекословное повиновение приказам старшего. Способны ли стоящие перед ним люди на это?

«Но нельзя предаваться унынию! Нужно действовать. Упущенное время может стоить жизни. Ведь немцы наверняка уже обнаружили опрокинутый грузовик и мотоцикл, мертвые тела своих товарищей. И захотят найти тех, кто это сделал. Если они позволят себя обнаружить, столкновения не избежать. Кругом степь. Вступить в бой – значит погибнуть. Нужно пробиваться к своим. Где они? Неизвестно… Но без надежды нельзя. Если напрячь силы, можно достичь цели, как бы далеко она ни была… Удача разборчива. Она сопутствует только смелым людям. Прежде всего, нужно преодолеть реку Сулу. Окружение – понятие относительное. Сплошного фронта здесь не существует. В оцеплении, созданном немцами, есть свободные участки. Нужно найти их. Поэтому прочь сомнения…» – все эти мысли прошли в его голове.

– Внимание! – сказал Петров. – С этой минуты я – ваш командир, а мы все – воинская команда. Мы идем на восток, к своим. Ближайшая цель – форсирование реки Сулы. Все должны следить за моими сигналами. Сигналы дневного времени: поднятая рука – «всем залечь и ждать команды». Поднятый головной убор – «продолжать движение по-пластунски». Стрелять без разрешения запрещается. Нападаем только в том случае, если уклониться от боя невозможно. Наша задача – двигаться, двигаться, двигаться. Дистанция между идущими – двести – триста шагов. И главное, всякая команда выполняется немедленно. Комментарии по поводу моих решений и приказаний запрещаются. В необходимых случаях я буду обращаться за советом. В остальном не потерплю никаких возражений. Выступление через пять минут…

* * *

Группа, которую возглавлял лейтенант Петров, должна была пересечь широкую грейдированную дорогу. Шел сильный дождь. Бойцы перебежками приблизились к дороге, но перейти ее не успели. Неожиданно появился автомобиль, который приближался к ним на большой скорости. Петров поднял вверх руку – сигнал всем залечь и ждать его команды. Сам он оказался в грязном кювете у самой дороги. Автомобиль стремительно приближался. Это была штабная машина, в которой ездили высокие чины немецкой армии. За ней появился бронетранспортер.

Василий Петров приготовил к стрельбе автомат, но вспомнил, что, возможно, немецкая машина бронированная. Тогда автоматная пуля может ее не пробить. Пока он мучился сомнениями, машина поравнялась с ним. Петров увидел, как сидевший внутри немецкий генерал скользнул по нему взглядом и приложил руку к козырьку фуражки. Бронетранспортер, следовавший за генеральской машиной, затормозил. Бронированная дверца открылась, и немецкий солдат, улыбаясь, кинул пачку сигарет.

Немцы уехали, а Петров лежал и думал, почему враги в него не стреляли? Уже после сообразил, что их ввели в заблуждение его немецкая каска и пятнистая плащ-палатка. Они посчитали его своим и даже посочувствовали камраду-пехотинцу, который лежал в грязи, охраняя их проезд.

Петров выбросил каску и намокшую от воды, ставшую тяжелой плащ-палатку и двинулся дальше. Второй раз фортуна улыбнулась ему, когда совсем измученный он брел по свекольному полю и наткнулся на вражескую охрану. Немецкий унтер-офицер, вместо того чтобы выстрелить, вдруг поманил его пальцем:

– Комт, комт, рус!

«Почему: «Комт»? Ведь они всегда кричат: «Хальт!»

Только теперь Петров увидел серые, безликие фигуры людей. Это были советские пленные, которых конвоировали немцы. Унтер-офицер посчитал его таким же безвольным пленным. Он не увидел, что в руке русского – пистолет.

Петров, не целясь, нажал спуск. Унтер-офицер опустился на землю. Солдат, который стоял рядом, выпустил очередь из автомата. Петров почувствовал, как огонь обжег его щеку, глаза застлала кровавая пелена. Петров снова выстрелил, автоматная очередь оборвалась. Он бросился назад, сзади гремели выстрелы. Когда они стихли, он остановился. Щека онемела, голову нельзя было повернуть, на руке кровь.

Подбежали его товарищи:

– Вы ранены! Лоб, щека, подбородок задеты пулей… Вроде бы неглубоко…

Останавливаться было нельзя, немцы шли сзади. Слышны были их крики. Свекольное поле закончилось. За ним глубокий овраг, заполненный водой. Отступать было некуда. Товарищи Петрова первыми прыгнули вниз, он за ними. Пули защелкали над головами, но немцы побоялись дальше их преследовать и только стреляли из автоматов вглубь оврага.

Петрову и его товарищам удалось оторваться от преследователей. Измученные, почти без сил, они добрели до какого-то села. Один дом стоял на окраине. Когда Петров постучал в окно, на порог вышел старик.

– Отец, нам нужно укрыться… Передохнуть…

Хозяин провел их в дом. Хозяйка принесла хлеба и молока. Когда гости немного поели, стали спрашивать, какая обстановка в селе.

– Вот немцы расклеили, – показал старик листок серой бумаги.

Это был приказ немецкого командования. Населению запрещалось вступать в отношения с военнослужащими Красной армии. Все оружие сдать, немедленно доносить в комендатуру о тех, кто нарушает приказ. Жителям прибрежных сел предписывалось сдать лодки. Вводился комендантский час. Лиц, не выполняющих приказ, ожидал расстрел.

– А еще, – сказал старик, – говорят, что Красная армия разбита. Немцы вот-вот возьмут Москву…

Петров и его товарищи заверили старика, что это немецкие выдумки. Они распространяют ложь, чтобы подорвать дух к сопротивлению. Красная армия все равно победит.

– Может, и так, – согласился хозяин. – Только у немцев такая сила… И танки, и самолеты, и пушки… Жалко вас, хлопцы… Жизнь человека ничего не стоит… Куда вы пойдете? На дворе осень, холод, слякоть… Пропадете…

– Что вы предлагаете? – спросил один из товарищей Петрова. – Сдаться на милость врагу?

– Оставайтесь в селе. Люди вас примут. Мужиков почти не осталось, за хозяйством надо следить… Живите, а там будет видно…

Петров говорит, что такие речи ему приходилось слышать не раз. Запомнились ему рассуждения одного из бывших бойцов Красной армии. Этот человек бросил оружие, укрылся на одном из дальних хуторов. Встретив Петрова и его товарищей, начал им рассказывать о том, что Красная армия потерпела поражение. В народе разброд, люди мечутся в поисках душевной опоры. Те, кто сохранил рассудок, указали ему путь к спасению. Чтобы выжить, нужно приспосабливаться к новым условиям существования.

Весь смысл его рассуждений сводился к тому, что дальнейшая борьба бессмысленна, нужно покориться и искать общий язык с оккупантами. Немцы разбили лучшие армии Европы, бесполезно и опасно противиться их новому порядку. Масса людей признала факт поражения и готова вести себя тихо и покорно. Изменить положение нельзя. Всякий, кто уповает на оружие, льет воду на мельницу оккупантов, потому что высоко вознесенная плеть хлещет спины всех подряд, виновных и невиновных…

Младший лейтенант Зотин не выдержал:

– Миллионы воинов жертвуют жизнью во имя Родины на полях сражений, – сказал он, обращаясь к бывшему бойцу Красной армии. – Нас преследуют неудачи, но это не конец, война продолжается. Ваши товарищи… подавляющее их большинство, не желают сложить оружие и не сложат его… О чем говорить с такими, как вы? На территории, временно занятой врагом, командир Красной армии имеет право судить вас как труса и паникера…

– Вы можете меня расстрелять! – заявил бывший боец, – Война закончится не сегодня-завтра. Лагеря забиты пленными… Я хочу помочь вам…

– Помочь? – возмутился Зотин. – Дезертир, который уклоняется от службы во имя того, что дорого честному человеку, его близким и соотечественникам. Ему чужда мораль порядочного человека… Вы расстраиваете душу сомнениями, чтобы лишить людей опоры сегодня, когда она необходима каждому в тех испытаниях, которые принесла война… Вы заслужили кару, и она свершится.

Петров вспоминает, с каким чувством гадливости они слушали этого проповедника. По законам военного времени его нужно было расстрелять. Но было жаль патронов и местных жителей, которым придется возиться с трупом.

– Мы еще встретимся и окончим этот разговор! – сказал, уходя, младший лейтенант Зотин.

Но были и другие разговоры, которые грели душу. Пожилой лодочник, рискуя жизнью, взялся переправить Петрова и его товарищей на лодке через реку Сулу. Он сказал им:

– Сыны, вы идете к своим… Хвалю вас за это… Всякий человек должен дорожить словом… Раз присягнул, то держись честно до конца. Свет на этом стоит. А иначе как жить? Насмотрелся я в последние дни… Враг ударил, а они, здоровые, молодые парни, плетутся по дорогам, как нищие, и оседают в селах, прельщенные бабской юбкой… Срам, и не знаешь, куда глаза деть… Вы не чета им! Значит, жив еще наш казацкий дух!

Когда лодка уткнулась носом в берег, лодочник на прощание произнес:

– Счастливого пути, хлопцы! Верю, что вернетесь. Будем ждать…

Вспоминая тех людей, которые ему помогали в самые первые, самые тяжелые месяцы войны, Василий Петров говорит:

«Считается, время неумолимо преображает людей. Солдаты минувшей войны, если они сражались с первого и до последнего дня, не признают этих утверждений. Я разделяю их точку зрения – меняется внешний облик человека. Но годы бессильны стереть то, что дано ему от природы, в сгустке его духовных свойств…

В движении лет не изгладятся в памяти черты, присущие миллионам людей, связанных общностью крови и духа, тех, кого мы зовем народ, они одушевляют сущность понятия Родины. Они родят сыновей, бодрствуют, не смыкая глаз, у колыбели, растят, лелеют и потом без устали следят за полями сражений, орошая слезами радости и горя их подвиги…»

И вот она – долгожданная встреча со своими! Их было четверо, которые не сдались, претерпели все мучения и испытания и вырвались из окружения: лейтенант Петров, младшие лейтенанты Зотин и Мелихов, старшина Андреев. Возле города Гадяча они наткнулись на пехотное подразделение Красной армии, которое вело бой с немцами. Сзади слышалась стрельба, шел бой, а они находились в тылу, но не немецком, а в своем. Вот как об этом написал Василий Петров:

«Глаза моих спутников искрятся радостью, сердце наполняет сладостное сознание исполненного долга.

Зотин сделал выжим, поднялся на плечи товарищей.

– Да здравствуют аргонавты, добывшие золотое руно! – радостно кричит он во всю силу легких.

– Да здравствуют все, кто прошел между Сциллой и Харибдой! – возглашает, повторив выжим, Мелихов.

– Да здравствуют все, кто вырвался из объятий спрута, – вслед за ними произносит Андреев.

Позади прогрохотал орудийный выстрел. Колебля воздух, 105‑миллиметровый снаряд разорвался на лугу, выбросив фонтан дыма и грязи.

Лошади, тащившие повозку с ранеными, остановились. Старик-ездовой укрылся под колесом, смотрит с недоумением на людей в рваной форменной одежде, ступающих в обнимку мимо. Не рехнулись ли?

Но нас нисколько не волнует ни одежда, ни снаряд, крошащий осколками камни красного кирпичного мостика. Противник бессилен в своей посланной вдогонку мести, ибо поединок закончился полчаса назад. Он – проиграл!»

Часть вторая

Василий Петров тогда не знал, что ему придется обо всем, что пережил в окружении, писать в объяснениях сотрудникам НКВД в Харькове. Он помнил их недоверчивое выражение лиц, понимал, что они имеют право быть подозрительными, но все равно было обидно. Возможно, боясь, что ему могут не поверить, Петров не сказал о своем ранении, не взял справку об этом в госпитале, и лишь шрамы на лице напоминали о драматических событиях сентября 1941 года.

Война для него не окончилась. После выхода из окружения лейтенант Петров был отправлен в резерв Главного артиллерийского командования, а потом на курсы усовершенствования командного состава Юго-Западного фронта. Вначале они размещались в городе Чугуеве. В середине октября противник начал подходить к Харькову, и курсы усовершенствования были эвакуированы в город Волчанск.

Петров говорит, что после того, что ему пришлось пережить на фронте, находиться в глубоком тылу казалось делом постыдным. Он несколько раз писал рапорты, чтобы вернуться в действующую армию. Наконец его ходатайство было удовлетворено, и он был направлен в распоряжение начальника артиллерии 40‑й армии.

О неразберихе, которая существовала осенью 1941 года в прифронтовой полосе, можно судить по тому факту, что Василию Петрову пришлось целый месяц разыскивать 40‑ю армию. Сначала он приехал в Харьков, оттуда в Белгород. Воинские учреждения Белгородского гарнизона не имели связи с действующими частями. По сведениям, собранным у раненых, удалось установить, что соединения армии отходят из Сум в восточном направлении.

Еще неделю времени потребовалось, чтобы разыскать штаб артиллерии армии. Как командир, имеющий навыки стрельбы по танкам, Василий Петров получил назначение в противотанковый артиллерийский полк. Ему пришлось служить в разных подразделениях, пока 6 июля 1942 года старший лейтенант Василий Петров не принял командование 4‑й батареей 595‑го ИПТАПа РВГК.

Это было в восточной части Воронежской области, куда полк отвели на доукомплектование после того, как он потерял в тяжелых боях более половины личного состава, три четверти орудий и столько же автомобилей и тягачей. Среди погибших числился и бывший командир батареи старший лейтенант Кипенко.

14 июля в полк прибыл командующий артиллерией 40‑й армии генерал-майор артиллерии С.С. Варенцев. Он осмотрел позиции и личный состав огневых взводов. Подразделения еще не были укомплектованы, не хватало орудий, приборов, средств связи, отсутствовали семьдесят человек, но командующий артиллерией нашел, что полк вполне вернул боеспособность.

Командир полка майор И.В. Купин выстроил на улице командный состав. Генерал Варенцев перед строем изложил обстановку в районе Воронежа, назвал меры, которые предпринимало командование 40‑й армии, чтобы стабилизировать положение на фронте, и приказал немедленно готовиться к выступлению.

595‑й ИПТАП, совершив пятидесятикилометровый марш, занял боевые порядки.

4‑я батарея расположилась на южной окраине города Воронежа – недалеко от переднего края. В ноябре 1942 года командир батареи старший лейтенант Петров получил приказ переправиться ночью через реку и поддержать артиллерийским огнем наступающую пехотную часть. Дни выпали морозные, на реке появился лед.

«Что делать? Очищать ото льда проход для парома? Сколько уйдет на это времени? К утру не успеть!.. Переправить орудия по льду? Но саперы сообщили, что его толщина не более семи сантиметров. Вес 76‑миллиметровой пушки – 1750 килограммов. Удельное давление под колесом такое, что лед не выдержит. Можно утопить орудия, потерять людей…»

Петров по телефону обратился к командиру полка.

– Батарею в указанные сроки невозможно переправить на противоположный берег. Паром не ходит, а лед не выдержит…

– Не в моих силах увеличить толщину льда, – сказал командир полка. – Дело ваше, как вы это сделаете. К утру ваши орудия должны быть на противоположном берегу! Это приказ командующего артиллерией!

Но Петров не мог безрассудно поставить под угрозу жизнь своих подчиненных. Он попросил своего непосредственного начальника учесть реальные факторы.

– Приказы не обсуждают, а выполняют… До этого я был о вас лучшего мнения… Действуйте!

Была глубокая ночь. Василий Петров стоял на льду реки и не знал, что делать. Подорвать лед? Но взрывы потревожат противника. Может начаться обстрел – тогда точно уже не переправиться.

Времени оставалось не больше семи часов. Петров приказал доставить первое орудие. Два с половиной километра его несли к берегу на руках. Доставили и остальные. Привязали к стволу трос, и бойцы из огневого взвода ухватились за него. Когда орудие сдвинулось на метр от берега, послышался страшный треск. Была уже ночь. В свете немецких ракет Петров увидел трещины на льду.

Все растерялись. Петров крикнул: «Не останавливаться! Тащить!» И двинулся вслед за орудием. Лед трещал, из трещин выступала вода. В любое мгновение орудие могло пойти ко дну, потащив за собой людей. Но все обошлось.

Незадолго до рассвета перетащили по льду и остальные орудия батареи. Оставалось подвезти боеприпасы. Петров приказал политруку Кокорину и командиру отделения Сапожникову: «Кровь из носа, но через два часа боеприпасы должны быть в районе сосредоточения».

Политрук договорился с пехотинцами, те принесли снаряды к берегу. Времени перетаскивать их уже не было. Кокорин приказал водителю грузовика двигаться по льду. Тот возразил, что лед не выдержит тяжести машины.

«Командир батареи переправил орудия? Переправил! И ты можешь!»

«Машина с боеприпасами весит в два раза больше, чем орудие… Утонем ведь!» – попытался возразить водитель.

«Я тебе приказываю! Жми на газ!» – политрук был неумолим.

Грузовик выехал на лед, и колеса, потеряв сцепление, забуксовали. Лед на середине треснул. Шофер успел выскочить из кабины, но машина пошла ко дну.

Когда Петров доложил о том, что произошло, командиру полка, тот сказал: «Пойдете под военный трибунал! Вы совершили должностное преступление – потопили машину».

Но до военного трибунала дело не дошло. Старшего лейтенанта Петрова и политрука Кокорина вызвали на партийное собрание и исключили из партии. Офицеры штаба бригады возражали, но они были в меньшинстве. Зато не упустил случая свести с Петровым счеты бригадный оркестр, который насчитывал сорок человек. Музыканты ничего общего с военной службой не имели – на построения не выходили, приходили только на партийные конференции, играли и этим их служба ограничивалась.

Петров, когда был дежурным по части, сладкую жизнь им поломал. Он настоял, чтобы каждый день ровно в шесть часов утра музыканты оркестра со своими инструментами были на плацу. Они потом писали на него жалобы во все инстанции, а когда представился случай поквитаться, им воспользовались. Правда, через какое-то время старшего лейтенанта Петрова в партии восстановили.

* * *

Ситуаций, когда жизнь висела на волоске, у Василия Петрова было предостаточно. Угроза потерять батарею, погибнуть или оказаться во вражеском плену была очень реальна во время Харьковской военной операции (19 февраля – 14 марта 1943 года).

После разгрома немецких войск и их союзников под Сталинградом, на Дону и Кавказе у советского командования появилась уверенность, что они больше не оправятся от этих поражений и наступило долгожданное время, когда их можно будет гнать на запад. Повторялась ситуация, как после победы под Москвой, породившая «шапкозакидательство». Советское командование решило силами правого крыла Юго-Западного и Воронежского фронтов провести наступательную операцию по освобождению Харькова. Затем осуществить военную операцию по освобождению Донбасса.

В конце января 1943 года войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. Советские войска успешно продвигались к цели. Были освобождены Купянск, Лозовая, Изюм, Балаклея. Нащупав слабое место в обороне, прорвали оборону и обошли Харьков с юга. 2 февраля войска Воронежского фронта также начали наступление на Харьков. За неделю успешных боев две общевойсковые и одна танковая армии достигли Харьковской области и овладели районным центром Волчанск. В ночь на 16 февраля немцы под угрозой окружения вывели войска из Харькова.

Однако советские разведки – две фронтовые, армейские и дивизионные – не сработали. Не было принято во внимание, что немцы срочно перебросили под Харьков свои лучшие танковые дивизии СС «Рейх», «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова». 25 февраля немецкие войска после ожесточенных боев заняли железнодорожную станцию Лозовая. 4 марта они начали наступление на Харьков с южного направления и вскоре вплотную подошли к городу,

Противник, пользуясь численным превосходством и выгодами оперативного построения, теснил советские войска. Ожесточенные бои не стихали ни днем, ни ночью. Наши измотанные полки, батальоны и дивизионы отражали непрерывные атаки с фронта, с флангов. 1 марта противник прорвался по Белгородскому шоссе в Харьков. Несколько немецких танков и бронетранспортеров выскочили на площадь Дзержинского в центре города.

595‑й ИПТАП РВГК был поспешно снят с позиций на Богодуховском шоссе по личному распоряжению командующего артиллерией Воронежского фронта генерал-лейтенанта Варенцева, руководившего обороной, и направлен навстречу противнику. Выдвинувшись к памятнику Шевченко, орудия 4‑й батареи открыли огонь. Немецкие танки, которые двигались по улице, остановились после того, как советские орудия стали стрелять с открытых позиций. В секторе стрельбы 4‑й батареи было отмечено три прямых попадания. Один танк дымил, броню второго лизало пламя, третий завалился на бок. Не выдержав артиллерийского огня, немецкие танки отошли, а за ними и автоматчики.

4‑я батарея в течение суток, с 15 часов 15 марта до 15 часов 16 марта 1943 года удерживала площадь Дзержинского, главную площадь Харькова, а значит – удерживала огромный город, окруженный немецкими войсками. Ни автоматчики, ни танки противника по Сумской улице не могли подойти к орудиям ближе семидесяти шагов. Немецкий танк, который попытался с ходу атаковать советскую батарею, был подожжен на расстоянии полсотни метров. Он простоял под закопченной стеной многоэтажного дома до окончания войны.

Противник все теснее сжимал кольцо окружения. Поняв, что подкрепления не будет, командир полка майор Таран приказал оставить площадь Дзержинского и всем батареям сосредоточиться на юго-восточной окраине города, в районе пивзавода. Командиры батарей должны прибыть к нему для доклада.

– Товарищи командиры и политработники! – начал взволнованный майор Таран. – Фронтовая дисциплина не различает ни лиц, ни рангов. Всякого, кто выступает против интересов службы по слабости духа или неразумию, ждет суровое наказание… Пятьсот девяносто пятый артиллерийский полк во всех обстоятельствах неукоснительно повиновался законам фронтовой дисциплины. Ни одна батарея, ни одно орудие не покинуло поле боя без ведома старших… Так было все годы войны, так будет и впредь. Командующий артиллерией фронта приказал мне удерживать центральную часть Харькова и не отходить без его разрешения. Но, тщательно взвесив мотивы требований командующего, я пришел к выводу, что старший из командиров, а таковым со вчерашнего дня являюсь я, руководящий обороной Харькова, не имеет права не считаться с реальными фактами в данной конкретной обстановке…

Майор Таран сказал, что, кроме их полка, в городе больше никого не осталось. Связь со штабом артиллерии фронта прервана. Последняя дорога, по которой подвозились боеприпасы, перерезана. В данной ситуации управлять полком нет возможности. Поэтому полк расчленяется. Командирам батарей предоставлялось право принимать решения самостоятельно, исходя из своего понимания воинского долга и присяги. Те подразделения, которым удастся выйти из вражеского кольца, должны прибыть на сборный пункт в город Купянск.

Лейтенант Петров отмечает интересный обычай, который был установлен в полку еще в начале войны. Артиллерист по прибытии в пункт сбора – будь то город или село – обязан явиться к церкви, а если их несколько – к самой высокой, или к самому высокому зданию, и в течение семи суток, невзирая на обстоятельства, ждать прибытия других артиллеристов или распоряжений командиров.

– Может, мы не увидимся, – сказал в заключение майор Таран. – Я хочу воздать должное мужеству командиров и рядовых пятьсот девяносто пятого полка… Благодарю вас за службу! Присущий вам дух является залогом того, что личный состав полка в этой чрезвычайной обстановке выполнит свой долг до конца.

Василий Петров вернулся к своей батарее. У него осталось два орудия, прицепленных к ЗИСам, окрашенным в белый зимний цвет. И два трофейных автомобиля. Один – «опель», а второй – «хорьх». У «опеля» оба мосты ведущие, повышенной проходимости, «хорьх» – командирский автомобиль, тоже высокой проходимости, в грязи и снегу незаменим. Эти автомобили были включены в состав 4‑й батареи после того, как она потеряла в боях свои отечественные автомобили. В спешке с них даже не сняли немецкие номера.

Садясь в кабину «хорьха», Петров не имел представления о том, куда ему ехать. Неподалеку громыхнул выстрел: один, второй. Кто-то сказал, что сюда приближаются немецкие танки. Батарея не смогла бы оказать сопротивления, – оба ее орудия были не пригодны к стрельбе. Жидкость из противооткатных устройств, продырявленных пулями, вытекла во время последних выстрелов на площади Дзержинского. Ни ручных гранат, ни противотанковых у батарейцев не было. Имелись два ручных пулемета, карабины, автоматы. В баках автомобилей немного горючего.

Разорвавшийся неподалеку снаряд не позволял более медлить. Петров подал команду двигаться в юго-западном направлении. Наступившая темнота давала какие-то призрачные шансы на спасение.

Стрелки часов показывали два часа ночи. 4‑я батарея двигалась по дороге с потушенными фарами. Бойцы в кузове укрылись трофейным имуществом – немецкими плащ-палатками, венгерскими тулупами и одеялами. Орудийные щиты вместе со стволами обмотаны трофейной маскировочной сетью. Петрову хотелось придать 76‑миллиметровым пушкам хоть какое-то сходство со 105‑миллиметровыми немецкими гаубицами.

По его приказу были вынуты магазины из автоматов. Приняты и другие меры, которые должны исключить всякую возможность произвольной очереди. Бойцы 4‑й батареи достаточно опытные и умелые, чтобы в случае необходимости быстро приготовить к стрельбе свое оружие.

Автомобили ползли вдоль железнодорожной насыпи в надежде найти безопасное место для пересечения колеи. Командирский автомобиль поднялся на бугор. Петров увидел в зеркале огни. Много огней. Это двигалась немецкая колонна. Петров отдал команду съехать на обочину и пропустить колонну. Но было поздно. 4‑я батарея оказалась зажата посредине между дивизионом 105‑миллиметровых гаубиц и двумя десятками машин.

На всех немецких машинах горели габаритные огни. Время от времени они включали фары, освещая обочины, орудия, машины, окрашенные в белый цвет. Петров, приоткрыв дверцы своего автомобиля, посмотрел на свои орудия. Шедшие следом немецкие машины освещали их фарами. Он не верил в спасительную силу маскировки. Катастрофа могла разразиться в любой момент, при первой же остановке немецкой техники. У Петрова сейчас была одна мысль: как вырваться из немецкой колонны?

Вдруг колонна немецких гаубиц замигала огнями и начала сбавлять ход. Шедшее впереди 105‑миллиметровое орудие резко остановилось. «Хорьх» Петрова чуть не врезался в немецкий тягач, в последний момент водителю удалось вывернуть руль. 4‑я батарея медленно проследовала мимо остановившейся немецкой техники. Петров почувствовал, что появилась надежда на спасение.

Железнодорожный переезд проехали уже под утро. В деревне, в которую они въехали, на счастье, не оказалось немцев. Петров сориентировался на карте – город Чугуев находился в двадцати километрах. Но неизвестно, кто там? Наши, немцы? На пути село Покровка. Уже светало. Если объезжать село, потратишь драгоценное время, да и горючего в баках почти не осталось. Значит, надо ехать прямо, через село!

«В этот ранний час жители Покровки спали. На улице все заиндевело – заборы, деревья, соломенные крыши, даже стены хат. И нигде – ни одного человека.

С треском ломался лед в придорожных кустах. На повороте мой автомобиль заскользил. А когда водитель выровнял руль, я увидел танки. Целая колонна. Стоят впритык один к другому, забрызганные до самых башен желтоватой замерзшей грязью. Три танкиста в коричневых тулупах глядели, вытаращив глаза. Автомобиль брызнул льдом и пронесся мимо. Черные кресты на башнях мелькали в двух шагах раз за разом, сливаясь в одной полосе с обожженными длинными орудийными стволами…»

Рассказ Василия Петрова нельзя читать равнодушно. Читатель сам представляет себя на его месте, видит, как суетятся немцы, как из домов бегут заспанные танкисты, как начинают дымить выхлопные трубы танков. Вот сверкнуло пламя. Раз, другой. Болванка снаряда ударила в мерзлый грунт обочины и улетела в сторону.

За первыми выстрелами последовали другие. Но Петров уже не видел ни вспышек, ни танков. Его автомобиль мчался под уклон. За ним без всякой дистанции – тягач с орудием, Послышался еще один выстрел, как оказалось – последний. 4‑я батарея оказалась в лощине, не видимая противником.

В утренней дымке показались строения Чугуева. Из зарослей кустарника на обочине выбежал солдат, вскинув руку, требуя сбавить ход. К нему присоединились другие. Подбежал лейтенант. Свои! Петров готов был расцеловать солдат, офицера, а те непонимающе переглядывались. Колонна остановилась. Артиллеристы спрыгивали с машин, снимали с орудий камуфлированные палатки, маскировочные сетки. Декорации им больше не понадобятся.

* * *

С 1942 года Василий Петров нес службу в частях противотанковой артиллерии резерва Верховного главнокомандования, или сокращенно РВГК. Поэтому необходимо более подробно рассказать о том, чем занимались эти части на фронте. Их основное предназначение – борьба с танками.

Само понятие противотанковой артиллерии как отдельного рода войск появилось незадолго до Второй мировой войны. В годы Первой мировой борьбу с малоподвижными танками противника достаточно успешно вели обычные полевые орудия, для которых разработали бронебойные снаряды. К тому же бронирование танков до начала 1930‑х годов оставалось в основном противопульным и лишь с приближением новой мировой войны начало усиливаться. Соответственно, потребовались и специальные средства борьбы с этим видом вооружений, которыми и стала противотанковая артиллерия.

В 1931 году в СССР появилась 37‑миллиметровая противотанковая пушка, представляющая собой лицензионную копию немецкого орудия. Через год на лафет установили советскую полуавтоматическую 45‑миллиметровую пушку. Еще через пять лет орудие модернизировали, получив в итоге 45‑миллиметровую противотанковую пушку образца 1937 года – 53‑К. Она-то и стала самым массовым отечественным противотанковым орудием – легендарной «сорокапяткой» и главным средством борьбы с танками противника в начальный период войны.

После Курской битвы летом 1943 года эти орудия постепенно стали убирать из подразделений. Они оказались слишком слабыми против брони новых немецких танков. Их заменяли на 57‑миллиметровые противотанковые пушки ЗИС‑2, а там, где этих орудий не хватало, – на хорошо зарекомендовавшие себя дивизионные 76‑миллиметровые пушки ЗИС‑3.

Однако артиллерийское орудие уязвимо. Господство в воздухе авиации противника привело к тому, что артиллерия понесла большие потери. К осени 1941 года, когда положение стабилизировалось, стала реальной угроза того, что боевые порядки Красной армии останутся беззащитными перед танками противника. Виною был спад производства противотанковых пушек, вызванный эвакуацией Московского завода имени Калинина на Урал. После налаживания производства дефицитных орудий на других заводах Ставке Верховного главнокомандования (СВГК) пришлось пойти на сокращение войсковой артиллерии все видов (в том числе и зенитной) в пользу противотанковых бригад и полков своего резерва.

Маневрируя такими силами, армейское и фронтовое командование получало возможность оперативно усиливать оборону на танкоопасных направлениях и противостоять бронетанковым силам противника. В итоге именно использование небольших самостоятельных частей в качестве подвижного резерва показало себя наилучшим способом применения противотанковой артиллерии.

В ходе боев выяснилось, что наиболее эффективной формой организации противотанковой артиллерии Красной армии является противотанковый артиллерийский полк из пяти батарей. В каждой батарее были четыре 76‑миллиметровые пушки ЗИС‑3 или четыре 45‑миллиметровые пушки. В качестве механической тяги эти полки оснащались отечественными автомобилями ЗИС или ленд-лизовскими «фордами».

После увеличения выпуска орудий промышленностью были приняты меры к повышению огневой мощи противотанковых полков. В их состав включили еще одну – шестую – батарею. 1 июля 1942 года приказом Государственного Комитета Обороны СССР все артиллерийские, противотанковые артиллерийские полки РВГК, противотанковые дивизионы и батареи 45‑миллиметровых пушек стрелковых полков были переименованы в истребительно-противотанковые артиллерийские полки (ИПТАП), дивизионы (ИПТАДН) и батареи (ИПТАБ).

Этот приказ сыграл свою роль в развитии противотанковой артиллерии Красной армии, повышении ее роли и боевого мастерства личного состава. Приказ предусматривал меры по закреплению за частями и подразделениями истребительно-противотанковой артиллерии командирского и рядового состава, имеющего боевой опыт борьбы с танками. Устанавливался полуторный оклад денежного содержания для командирского состава и двойной для младшего командирского и рядового состава. Весь начальствующий состав, до командира дивизиона, брался на особый учет и должен был использоваться только в частях истребительно-противотанковой артиллерии. Личный состав этих частей должен был возвращаться после излечения от ранений и выписки из госпиталей только в свои подразделения. Устанавливались денежные премии за подбитые танки противника.

Боевые заслуги частей противотанковой артиллерии РГК на полях сражений побудили Верховное командование вооруженными силами учредить для личного состава этих частей отличительный нарукавный знак (ромб), который нужно было носить на левом рукаве шинели и гимнастерки выше локтя. Он представлял собой два скрещенных артиллерийских орудия золотисто-желтого цвета в ромбе черного цвета с красным кантом. До этого правом ношения нарукавного знака по специальности обладал только личный состав авиации, поэтому введение такого знака отличия зримо поднимало престиж службы в ИПТА.

Бойцам этих подразделений в армии завидовали и одновременно сочувствовали. «Ствол длинный, жизнь короткая», «Двойной оклад – тройная смерть!», «Прощай, Родина!» – все эти высказывания намекали на высокую смертность среди солдат и офицеров, воевавших в истребительно-противотанковой артиллерии. На долю этой артиллерии пришлось 70 процентов уничтоженных немецких танков. Не случайно, что среди артиллеристов, удостоенных в годы Великой Отечественной войны звания «Герой Советского Союза», каждый четвертый – это солдат или офицер истребительно-противотанковых подразделений.

Предназначение частей истребительно-противотанковой артиллерии резерва Верховного главнокомандования – борьба с танками. Но каковы шансы артиллериста победить в бою? А они были невелики. Перед тем как открыть огонь, артиллеристу необходимо выбрать огневую позицию, то есть место для развертывания орудия и размещения обслуживающего персонала, подготовить материальную часть орудия к бою и боеприпасы.

Нужно учитывать то обстоятельство, что орудийные номера выполняли свои обязанности в полный рост. Смена открытой огневой позиции на виду у противника – мера во многих случаях безнадежная, противотанковое орудие демаскировало себя первым выстрелом и становилось мишенью для танков, боевых средств пехоты и артиллерии противника.

Экипаж танка в отличие от орудийного расчета защищен броней. Он имеет возможность стрелять в движении, с места или короткой остановки. В случае промаха ничто не препятствует танку укрыться в складках местности или отойти за пределы досягаемости огня орудия противника и подавить его с больших дистанций.

На участь противотанкиста не оказывали никакого влияния ни численность орудий, которые вели огонь по танкам, ни степень поддержки со стороны своей артиллерии. Он не становился от этого менее уязвимым. Но эти оба фактора значительно повышали безопасность отдельного танкового экипажа. Нужно было учитывать и тот фактор, что имеющиеся на вооружении орудия в Красной армии в тактическом плане уступали танку.

Имелись ли шансы свести к минимуму преимущества танка в единоборстве с противотанковым орудием? Это можно было сделать только одним путем – повысить боеспособность орудийного расчета. За техническую отсталость орудий противотанкисты платили собственной жизнью. Не случайно личный состав иптаповских частей и подразделений отличался сплоченностью и взаимовыручкой, которые наглядно проявлялись в самых критических ситуациях.

Борьбу с танками вела не только противотанковая артиллерия РВГК. В этом участвовали противотанковые средства пехоты, минометчики, артиллерийские подразделения стрелковых полков и батальонов, дивизионная артиллерия, самоходные орудия, зенитная артиллерия всех калибров.

Однако противотанковые части РГК вводились в бой, когда все эти силы исчерпали свои боевые возможности и сопротивление ослабело или прекратилось. Если противник ринулся в прорыв и остановить его было нельзя, ИПТАПы спешно перебрасывались в район прорыва и вступали с ходу в бой. иптаповские батареи занимали позиции под огнем всех видов оружия. Их задача была в том, чтобы замедлить продвижение противника, ослабить его удар. Артиллеристы прекрасно знали, что произойдет дальше. Противник попытается сделать все, чтобы их уничтожить. Даже когда исчезала последняя надежда удержать огневые позиции, артиллеристы продолжали бой, потому что нужно было прикрыть отход пехоты.

В наступлении батареи противотанковых частей РГК, как правило, двигались в первом эшелоне, сопровождая огнем передовые танковые роты. Если же противник начинал контратаки и отразить их с ходу было невозможно, командованием вносились коррективы. Иптаповские батареи занимали позиции, прикрывали отход отступающих подразделений, несли потери. Случалось, что пехота, которая должна была прикрывать позиции артиллеристов, сама оказывалась у них в тылу. Ведь командиры артиллерийских частей не имели права сниматься с огневых позиций и отводить свои подразделения без ведома старших артиллерийских инстанций.

Об одном таком бое можно узнать из рассказа Василия Петрова:

«Оборона разваливается на глазах. Связь не действует, все возможности управления исчерпаны. Благонамеренные, солидные люди преображаются, бегут в безотчетном страхе и не понимают ни требований, ни увещеваний, ни угроз.

А в пределах досягаемости столько целей! Снять маскировку, по местам… Огонь! Посланный в танк снаряд достиг цели. Случалось, пролетал мимо либо ложился в цепи наступающей пехоты противника. «Огонь!», «Огонь!» Иптаповские орудия недолго остаются незамеченными. Противник обнаружил позиции, над головой летят одна за другой болванки, рвутся все ближе мины. Орудийные номера смущены.

Сниматься? Нет, всякий осудит, если я буду тащить мои орудия вместе с бегущей пехотой… «Огонь!»… еще минуту… еще… не упустить бы возможность к снятию с позиций… но еще успею… тягачи проскочат в укрытие… пятьсот, семьсот метров… «Огонь!»

Обстрел позиций усиливается. Раненые… погибшие. Нужно уходить. Но что подумают орудийные номера? Люди… им… известно, куда нацелено движение танков и автоматчиков, где сбросят бомбы «юнкерсы», они знают намерения противника и свое положение. Обостренное чутье раскрывает им тайные замыслы командира, они чувствуют пульс боя и умеют сопоставить то, что говорилось вчера, позавчера, сегодня, и безошибочно отличают осмотрительность командира от малодушия. Способен ли он сейчас, в неразберихе, царящей вокруг, сохранить верность своей натуре?

Пехота рассеялась позади мелкими группами… Но, может быть, не все обезумели, зашевелится совесть, и пехотинцы, привлеченные орудийными выстрелами, остановятся. Нет, они бегут, оставляя позади погибших и раненых. Куда?

Местность открыта. Дым минометных разрывов стелется серыми пятнами. Танки уже перехватили бегущих и гонят обратно. У орудий люди оглядываются, страх одолевает их, замедляется темп огня. Командиры орудий приходят на подмогу то одному, то другому. Пора уходить. «Отбой!» Я никогда не сомневался… если орудийные расчеты столько времени держались… уйти… дело рискованное, но главный труд уже свершен».

А вот еще одно яркое описание боя, в котором принимали участие воины истребительно-противотанковой артиллерии:

«…Как надо было ожидать, шестую контратаку начали танки. Они выползли из широкой лощины, тянущейся перед дамбой, и, выстроившись в ряд, открыли сумасшедший орудийный огонь. Стояли несколько минут на пригорке, захлебываясь вспышками, дергались всеми своими стальными мускулами, как на привязи. Потом, не прекращая огонь, с грохотом двинулись на дамбу в лоб… Неожиданно слева, на другом краю насыпи, заглушая трескучую стрельбу, прокатилось могучее горячее «ура»… на самой дамбе, охваченные жирным пламенем, неподвижно стояли еще два танка… за спиной зазвучали радостные голоса минометчиков: «ИПТАП идет!» ИПТАП? Это был действительно он. Разворачиваясь с ходу, иптаповцы открыли массированный огонь по танкам, пытавшимся с фланга прорваться к реке. До сих пор их едва сдерживали полковые сорокапятчики…

ИПТАП! Истребительно-противотанковый артиллерийский полк… Гроза фашистских танков, надежда гвардейской пехоты!.. Вооруженные новейшими скорострельными пушками, подвижные, летучие, как молнии, они неутомимо носились по фронту, появляясь неожиданно то тут, то там – в местах наибольшей опасности. Прямо с марша вылетали на поле боя, разворачивались с ходу, били без промаху!..»

Так описал этот бой писатель-фронтовик Олесь Гончар в своем романе «Знаменосцы».

Часть третья

Курская битва в июле – августе 1943 года между немецким вермахтом и Красной армией коренным образом изменила ход Второй мировой войны. В июле в оборонительных сражениях советские войска Центрального и Воронежского фронтов отразили наступление немецких войск групп армий «Центр» и «Юг», сорвали попытку противника окружить и уничтожить их. Затем советские войска перешли в контрнаступление, разгромили тридцать дивизий противника и освободили города Орел, Белгород, Харьков.

Полк, в котором служил капитан Василий Петров, наступал в Сумской области. В этих краях он до войны учился в артиллерийском училище, здесь ему с тяжелыми боями пришлось отступать осенью 1941 года. 14 сентября 1943 года возле села Чеберяки Роменского района Петров под сильной бомбежкой с воздуха быстро и без потерь организовал переправу трех батарей через реку Сулу.

Через два часа после переправы батареи подверглись неожиданной контратаке тринадцати танков и батальона немецкой пехоты. Капитан правильно оценил обстановку и подпустил танки и пехоту противника на дистанцию 500–600 метров. Советские артиллеристы, открыв массированный огонь из всех орудий, подбили семь танков. В это время большая группа немецких автоматчиков зашла батарейцам в тыл. Немцы стремились окружить батарею и пленить ее личный состав.

Петров дал команду развернуть шесть орудий в сторону немецких автоматчиков и открыть губительный для них огонь картечью. Сам капитан собрал бойцов из взвода управления и всех свободных от орудий батарейцев и повел их в атаку на немецких автоматчиков. Враг не выдержал натиска наших бойцов и отступил. Петров вывел батареи из окружения, захватив в плен семь солдат противника. Сам капитан, несмотря на ранение в плечо, остался в боевом строю. Это лишь один эпизод из его послужного списка.

В конце сентября 1943 года наступающие советские войска достигли реки Днепр. К тому времени капитан Петров был уже заместителем командира истребительно-противотанкового артиллерийского полка, его грудь украшали два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу» и три нашивки за ранения.

Участок, где артиллеристы должны были форсировать Днепр, находился недалеко от Кременчуга, у деревни Щученко. Противник засыпал левый берег снарядами, минами, бомбами. Обстановка создалась такая, что невозможно было подступиться к реке. Ни днем, ни ночью не прекращался огонь. А время не ждало – на правом берегу уже высадились наши парашютисты. Артиллеристы должны были поддержать их огнем. Командующий артиллерией приказал: «Первым дорогу через Днепр откроет Петров».

Темной сентябрьской ночью от левого берега Днепра отчалили два парома с артиллеристами и пушками. Не успели они выплыть на середину реки, как вокруг стало светло от немецких ракет. Маленькие суденышки оказались видны как на ладони. Вражеские батареи открыли огонь, казалось, вся река всколыхнулась от взрывов. Один из паромов накренился, люди прыгали в воду, не давали ему перевернуться. И какое было счастье, когда почувствовали под ногами землю. Орудия на руках вытаскивали на крутой берег.

Мокрая одежда отяжелела, в сапогах хлюпала вода, у многих бойцов зубы от холода выстукивали мелкую дробь.

– Не унывайте, товарищи! – подбадривал своих артиллеристов Петров. – Пушки установим, дадим беглый огонь, сразу станет теплее. А пока согреемся на работе. Надо оборудовать позицию. Немцы не оставят нас в покое.

Тут же развернули чудом уцелевшую рацию и доложили об обстановке. Сообщение Петрова вызвало радость на левом берегу. Командир бригады сказал, что нужно продержаться до прихода основных сил.

«Держись, Василий Степанович! Я надеюсь на тебя. Высылаю подмогу», – таковы были его слова, перед тем как связь прервалась.

Противник тем временем подтянул к захваченному советскими бойцами плацдарму на правом берегу Днепра бронетехнику. После массированного артиллерийского огня в наступление двинулись танки и самоходные орудия. Во время вражеской атаки капитан Петров лично руководил огнем двух батарей, подбив четыре немецких танка, уничтожив два шестиствольных миномета. Когда танки противника своим огнем вывели из строя весь расчет одного из орудий, то Петров со своим ординарцем бросились к орудию и вдвоем продолжали вести огонь, подбив самоходную пушку «фердинанд». В этот день были отражены четыре контратаки противника, а захваченный советскими войсками плацдарм был удержан.

Семнадцатилетний боец-пехотинец Иван Сыч через много лет так вспоминал те события:

«То, что делалось на Днепре в те сентябрьские дни, видел только Бог. Ни мы – рядовые, которые раз за разом ходили в атаку, ни наши командиры, ни высокие армейские чины, которые были на наблюдательном пункте, всего этого не видели. Если на Курской дуге горели земля и небо, так говорили все, кто там воевал, то на Днепре горели мокрые берега и сама вода. Немцы прямой наводкой расстреливали паромы, плоты, лодки – все, что появлялось на воде, и тех, кто пытался переправиться. От взрывов все разлеталось в пух, люди и все, что было рядом с ними, шло на дно.

Так прошел день. Смеркалось. Я сидел в окопчике, было уже темно, когда меня вызвали на НП, к капитану Ртищеву.

«Переправился артиллерист Петров со своими людьми на тот берег, но нет связи, – сказал он. – Пойдешь, тебе дадут лодку. Переплывешь, установишь связь с артиллеристами, передашь им наши условные знаки».

Дальше Иван Сыч рассказывает, как плыл на лодке, похожей на корыто для свиней, с одним веслом. Он говорит, что еще на Курской дуге вычеркнул себя из жизни и, казалось бы, уже ничего не боялся. Но здесь ему стало страшно – утлая лодка попала в круговорот воды, ее стало крутить, а потом она перевернулась. С трудом солдат вплавь добрался до берега.

На берегу рвались снаряды, он слышал немецкую речь. А потом чудом наткнулся на наших артиллеристов. Иван Сыч говорит, что готов был их расцеловать. Его привели на огневой пункт капитана Петрова. Солдат доложил офицеру о том, что ему приказал командир. Петров распорядился накормить гонца. Уставший, мокрый, но счастливый рядовой Иван Сыч заснул. Больше он Василия Петрова не видел.

Там, на днепровском плацдарме, капитан Петров был тяжело ранен. В разгар жестокого обстрела пропал без вести помощник начальника штаба бригады капитан Григорий Болелый – друг Петрова. Василий отправился на поиски капитана. Это случилось около полуночи. Вокруг рвались снаряды, противник не прекращал интенсивный обстрел небольшого участка прибрежных круч, где держали оборону советские батареи.

Последнее, что запомнил Петров в отсветах разрывов снарядов, – это безжизненное тело капитана Болелого. Он лежал, распростертый, на краю воронки. Петров поднял его и понес в сторону командного пункта, где находился командир отдельной артиллерийской бригады полковник Купин. Командир бригады прибыл на плацдарм в сумерках. Василий сделал несколько шагов, когда на него обрушился удар страшной силы. Больше он ничего не помнил.

В своей книге Петров напишет: «Временами меня охватывает ужас. Неужели все это происходило со мной? Будто кого-то другого без всяких признаков жизни, окровавленного, под огнем эрликонов несла через Днепр лодка…»

Первый проблеск сознания был вызван ощущением света. Петров лежал в луже крови среди трупов, сложенных под низким дырявым потолком. В бревенчатой стене сквозь щель пробивался луч восходящего солнца.

Второй раз к нему вернулось сознание в душной небольшой комнате. И тот же луч яркого света. Перед глазами банка с красной прозрачной жидкостью. Петров лежал под стенкой, в бедре – огромная открытая рана, в нее воткнута игла со шприцем. Женщина в белом халате неподвижно склонилась над ним. Василия невыносимо мучила жажда. Воды! Медсестра подняла испуганное лицо. Острая боль пронзила тело Василия, свет померк. И снова непроглядная тьма.

Петров так описал свои ощущения:

«Я скользил куда-то, мучимый желанием остановить скольжение, задержаться, сделать еще что-то, совершенно необходимое, и не мог, не знал, что именно. Опора, только что обретенное пространство, опрокидывалась, куда-то исчезала. Я падал стремительно в разверзшуюся бездну сквозь черно-коричневую липкую темноту, увлекаемый неодолимой силой.

Нельзя, я не сумею передать ощущение боли, которая терзала меня непрерывно в течение многих дней, нет, дней не было и ничего уже не было, только боль. Время не имело никаких границ. Мышцы мои будто отторгнуты от костей, временами тело становится чужим. Живую ткань рассекал с треском скальпель, хлестала кровь. Моя кровь. Боль накатывалась снова. Невыносимо страшная боль. Я стонал, кричал, пока дух мой не иссяк весь совершенно, без остатка. Но боль возвращалась, обволакивала, обнимала в смертной схватке со всех сторон, и уже ни жары, ни холода, ни могильной темноты. О ужас! Я обращался в ничто.

Сколько раз удар, подобный молнии, низвергал меня в нирвану? Сколько длилось состояние небытия? Боль подступала вновь, жгла, колола, с яростью рвала мышцы, каждую клетку в моих костях и в мозгу, неотступная, всепроникающая боль. Невыносимо болело все во мне и вокруг, боль причиняют постель и стены, свет и тьма, ею насыщен был воздух. И, кроме боли, не существовало ничего ни в мыслях, ни в ощущении.

Дух, неотступно терзаемый болью, сплюснутый под ее тяжестью, покидал тело, но человек – носитель его – не умирал, агония длилась, растянутая в бесконечность. Потерянное, ненужное, невыносимое существование удерживало его на краю света и тьмы только затем, чтобы в страшный миг просветления вернуть ему спрессованные болью обрывки чувств десятилетий, а может быть, веков.

Его сознание витало в чуждом непостижимом пространстве. Нет нигде ни начала, ни конца, никаких устоев, зияла только жуткая, непримиримо враждебная пустота – преддверие в потусторонний мир. Людей я не видел. В беспросветной мгле являлось на миг нечто лишнее, ненужное, неприятно контрастное. Маленькие, как в перевернутом бинокле, существа – карлики – суетились, ничтожные в своем бессилии. Они не могут унять боль! Но кто-то же в этом ужасающем мире, если не люди… так вещи должны откликнуться на зов еще не умершего человека. Он не желал выносить бесконечную пытку. Довольно!

Разве ради себя сражался воин? За чью вину эти муки? И белые халаты теперь пекутся о нем, спасают жизнь. Наглые лицемеры. Кому нужно существование, потерявшее всякий смысл? Неужели присяга не ограждает воина от произвола этих… людей? Его не страшит смерть… укрытая мглой и все! Зачем отодвигать неизбежный конец. Игра в прятки.

Умирающий взывал в предсмертных судорогах. И все вокруг безмолвствовало. Никто не слышал слов, лишенный сил он говорил беззвучно. Люди не в состоянии приостановить агонию. О, лучше бы ему не родиться!»

* * *

Через много лет в одном из интервью Василий Степанович Петров так рассказывал о своем возвращении «с того света»:

«В ночь с 31 сентября на 1 октября 1943 года я, будучи командиром истребительно-противотанкового артиллерийского полка РВГК (Резерва Верховного главнокомандования) был тяжело ранен на одном из днепровских плацдармов – южнее Киева. Нашли меня только на рассвете. Я потерял много крови. Мое почти безжизненное тело переправили через Днепр. В перегруженном сверх всяких представлений медсанбате 340‑й стрелковой дивизии на хуторе Ковалин очереди ждали сотни других раненых, которые лежали в длинном ряду вдоль улицы. И меня отправили в морг. Сослуживцы вернулись на плацдарм и доложили командиру 32‑й артиллерийской бригады полковнику Купину, что капитан Петров скончался. Тот приказал капитану Запольскому и интенданту 3‑го ранга Галушко доставить тело погибшего в село Старое на восточном берегу для торжественных похорон.

В Ковалине, где работала похоронная команда, посланцы осмотрели две общих могилы, но того, кого искали, там не нашли. О чем и доложили по возвращении. Командир бригады послал их обратно, приказав не возвращаться, пока не доставят тело в Старое. Те снова отправились в медсанбат и в сопровождении солдат из похоронной команды принялись раскапывать последнюю могилу.

Вдруг кто-то услышал стон, доносившийся из бревенчатого сарая.

«Что это значит?» – спросил Запольский.

Ему объяснили: там штабелями складывают тела усопших до похорон. Запольский и Галушко потребовали всех показать и где-то в нижнем ярусе обнаружили меня. Рассказывали потом: признаков жизни я не подавал. Но врачи после осмотра объявили, что кровь еще пульсирует. Мои сослуживцы заставили медиков немедленно приступить к обработке раненого.

Хирурги об этом и слышать не хотели. Но им пригрозили оружием, потребовали сделать все возможное, чтобы спасти меня. Так я попал на операционный стол. Кто-то из специалистов сказал: «Операция бесполезна, раненый потеряет остатки крови. Ему необходимо сделать переливание». Но вены сузились настолько, что ввести в них иглу было невозможно. И тогда без всякого наркоза были вскрыты и с помощью крючьев извлечены из глубины ткани паховые вены, где давление крови сохраняется до последнего мгновения, и началось вливание.

После операции понадобилось ввести кровь дополнительно. Это привело к гангрене, и врачи вынуждены были ампутировать мне руку (вторая была оторвана).

Спустя много лет у меня началась анемия – истощение. Тогда и выяснилось, что моя вторая группа крови имела еще одну характеристику, открытую в 1950‑х годах, а раньше неизвестную медицине. Оказалось, что повторное вливание такой крови влечет за собой гангрену. И выходит, что руки я лишился из-за этого обстоятельства».

Вероятно, Василий Петров имел в виду резус-фактор. Кровь разных людей отличается, и очень важно, чтобы донорская кровь была совместима с кровью пациента. Иначе переливание может не спасти, а погубить человека. Прежде всего, проверка совместимости проводится по группе крови. Ее определяют молекулы двух различных видов, которые могут присутствовать на поверхности красных клеток крови (эритроцитов). В зависимости от их присутствия на эритроцитах различают четыре группы крови: от первой до четвертой. В СССР самой распространенной группой считалась – первая, самой редкой – четвертая.

Еще одна важная характеристика крови – так называемый резус-фактор (Rh). Это особое вещество, содержащееся в крови человека. Оно обязано своим именем обезьяне – макаке-резус, у которой оно впервые было обнаружено. Если соответствующий белок-антиген присутствует на эритроцитах крови, то говорят, что у человека резус-фактор положительный (Rh+), если нет – то резус-фактор отрицательный (Rh-). У свыше 85 процентов людей резус-фактор положительный. При переливании очень важно, чтобы эритроциты от резус-положительного донора не повредили резус-отрицательному пациенту. Это крайне опасно, так как может (особенно при повторных переливаниях) вызвать гемолиз – разрушение красных клеток крови и их уничтожение. В то время, когда Василию Петрову делали переливание крови, врачи о резус-факторе еще не знали, поэтому и произошло у него разрушение красных клеток крови, что привело к ампутации второй руки.

В госпитале Василия Петрова изводили запахи, табачный дым за дверью палаты и даже на улице вызывал рвоту. Пищи он никакой не принимал. Ему совали в разведенные ножом челюсти ложку какой-то микстуры. Даже воду и ту его истощенный организм принимал не всякую, а ту, которую он пил раньше.

Известно, где на поле боя войска добывали воду. В ближайшем колодце либо в луже после дождя. Если поблизости протекала река, то бойцы черпали воду касками, котелками, ладонями. Петров не пил ничего другого, только воду из Днепра. Никакие ухищрения врачебного персонала не помогали. Он не желал пить ни из колодца, ни из другого источника, ни подслащенную, ни чистую воду.

Удивительно, что персонал медсанбата, измученный потоком прибывающих раненых, державшийся на ногах с помощью крепчайшего чая или махорки, направлял конную повозку за полтора десятка километров только для того, чтобы привезти канистру днепровской воды. Только эта вода могла утолить жажду пышущего жаром от общего заражения крови агонизирующего больного.

И измученный Петров пришел в себя снова, когда над его головой загудел двигатель. Все вокруг задрожало. С трудом он понял, что находится в летящем самолете. Чьи-то руки закрыли его глаза, в просвете пальцев он на мгновение увидел небо. Где-то совсем близко послышался гул, заглушив все звуки, и стал удаляться. Его носилки подскочили и тут же опустились на пол. Что это означает? Гул нарастал с угрожающей быстротой. Петрову показалось, что он знает этот звенящий вой. Вблизи промелькнул крест на фюзеляже немецкого «мессершмитта». Петров понял, что самолет, в котором он находится, преследуют вражеские истребители. Их два, так как гул исходит с двух сторон.

Немецкие истребители пронеслись совсем рядом. Сейчас должно произойти что-то такое, что завершит его мучения. Василий Петров даже с какой-то радостью ждал, что раздастся пулеметная очередь и мрак навсегда поглотит его. Он видел в иллюминаторе, как истребители с крестами пронеслись мимо, не сделав ни единого выстрела. Что произошло в воздухе? Почему «мессершмитты» не расстреляли беспомощный фанерный тихоход У‑2, на борту которого он находился? Ведь санитарных знаков У‑2 не имел. Почему они этого не сделали? Почему?..

Василий Петров задавал себе эти и другие вопросы, а ответов не находил. Но самый главный вопрос был, почему он тогда остался жив? Почему в октябре 1943 года командир бригады должен был трижды посылать своих людей в Ковалин, чтобы доставить его тело? Ведь в то время погибали тысячи воинов, их зарывали в общие могилы и никто о них не вспоминал. Почему готовились торжественные похороны? Это не практиковалось. Кто-то, очевидно, отдал приказ свыше. Сам бы полковник Купин не осмелился снимать с огневых позиций людей ради захоронения какого-то капитана. Он прекрасно понимал, что осведомители в штабе могли донести на него в Особый отдел НКВД. Значит, была какая-то причина. Но какая? Сам Петров этого не мог объяснить.

* * *

О том, что с ним случилось, Василий Петров долгое время не знал. Он чувствовал сильную боль. Нельзя было ни двинуться, ни повернуться. Дышать больно, глядеть больно, говорить больно. Но он уже знал: боль убывала, если не двигаться, не делать глубоких вздохов.

В мыслях тоже был невообразимый хаос. Петров никак не мог сосредоточить внимание, восстановить последовательность событий. Иногда наступало какое-то просветление. Тогда исчезала жуткая бездонная дыра, которая влекла его к себе. Он чувствовал, что смертельные объятья, в которые он попал, начинают ослабевать. Появлялась слабая надежда, что боль покинет его тело.

Тело Петрова с ног до головы было увито бинтами. Большую часть времени он проводил во сне. Когда просыпался, то не мог понять, где находится. Белые стены, белые простыни, белые халаты на женщинах. Василий понимал, что это госпиталь, что он ранен. Но сколько он пробудет здесь? И где его оружие, форменная одежда? Ведь в части его ждут товарищи, и он не может их подвести.

Перевязки происходили ежедневно. Василий видел искромсанное тело – следы осколков и скальпеля на голенях и бедре. Раны кровоточили. Отслаивались присохшие бинты, иногда отрывая частицы живой ткани. Прикосновение пинцета он переносил молча, стиснув зубы. То, что делалось на перевязках, означало, что его лечат. А значит, давало надежды на лучшее. Сами врачи и медсестры были предупредительно вежливы с ним. Обрабатывали раны осторожно и тщательно, чтобы не причинить ему лишнюю боль. Они восхищались его выдержкой.

Порой чрезмерное внимание к его особе настораживало. Ведь он простой капитан-артиллерист, таких тяжелораненых в госпитале десятки, сотни. Петров злился, почему к нему никого не пускают. Только медсестры, врачи, иногда заходит одетый в белый халат ординарец Павлов. На вопрос Петрова, где его оружие и одежда, он не отвечал, испуганно глядя на своего командира.

Санитарки кормили его с ложечки какой-то темной жидкостью, которая вызывала приступы рвоты. Это оказалась донорская кровь. Как-то резким движением головы он выбил ложку из рук нянечки. Жидкость расплескалась, женщина расплакалась. Петрову стало стыдно, что обидел ее. В следующий раз он сдержался и содержимое ложки проглотил.

Тревожило Василия то обстоятельство, что почему-то никто не мог вразумительно ответить, сколько он еще будет находиться в госпитале. Неделю, две, месяц? Он готов подождать, только вот война не будет ждать. Его артиллерийский полк уйдет далеко вперед. Попробуй догони!

И тут произошло событие, которое потрясло Петрова. К нему в палату пробился его сослуживец старший лейтенант Блохин. Он вылечился после ранения, пришел в обмундировании, на ремне застегнутая кобура с пистолетом. Блохин зашел попрощаться, сообщил, что уезжает. Спросил, как самочувствие и что передать товарищам-однополчанам?

Петров ответил, что чувствует себя уже лучше, и пожаловался, что врачи не хотят ему сказать, когда он вернется в строй. И вообще, все почему-то молчат. Будто заговор какой-то.

– Как?! – в изумлении вскричал Блохин. – Они вам ничего не сказали? Вы… вы…

Договорить ему не дала медсестра, которая выпроводила Блохина из палаты.

У двери он оглянулся. Петров увидел в его глазах слезы. Это его потрясло. Иван Блохин, командир 5‑й батареи, храбрый воин, известный в полку непоколебимой твердостью духа, плакал!

Петров говорит, что в тот момент он понял, что его обманывают, не говорят ему правды. Ночь провел без сна, мучили неведение и томительное ожидание чего-то очень страшного. И только позже понял, почему в госпитале его так обихаживают, жалеют. Потому что он – человек без рук. Калека, ущербный, не такой, как все. И это было так страшно, безысходно, что не хотелось жить. Оттого и хотел Василий Петров тогда в самолете У‑2, возле которого проносились немецкие истребители, чтобы его мучения раз и навсегда прекратились. Но самолет долетел до места назначения. Василия Петрова доставили в Московский институт ортопедии и протезирования.

* * *

Часто Василия Петрова сравнивают со знаменитым летчиком-истребителем Алексеем Маресьевым. Он стал легендой при жизни, гордостью страны. Свой первый боевой вылет Алексей Маресьев совершил 23 августа 1941 года в районе Кривого Рога. В марте 1942 года на его счету было четыре сбитых немецких самолета. 4 апреля 1942 года в воздушном бою над демянским плацдармом в Новгородской области истребитель Маресьева был подбит. Летчик пытался совершить посадку на лед замерзшего озера, но рано выпустил шасси. Самолет стал быстро терять высоту и упал в лес. Восемнадцать суток раненный в ноги Алексей Маресьев пробирался к линии фронта.

Он обморозил ступни обеих ног, и врачам из-за начавшейся гангрены пришлось ампутировать их в области голени. Однако летчик решил не сдаваться. Когда ему сделали протезы, он долго и упорно тренировался. В июле 1943 года Алексей Маресьев вернулся в строй. Сражался на Курской дуге, в Прибалтике. Всего совершил 86 боевых вылетов, сбил одиннадцать самолетов противника. За свои подвиги был награжден многими орденами и медалями, удостоен звания Героя Советского Союза. О нем была написана книга «Повесть о настоящем человеке», снят одноименный фильм и даже поставлена опера на сцене Большого театра в Москве.

История создания повести такова. Летом 1943 года летчики гвардейского истребительного полка Брянского фронта в воздушной битве за город Орел сбили за девять дней сорок семь самолетов противника. Это была серьезная победа. Корреспондент газеты «Правда» Борис Полевой вылетел в часть. Там он познакомился с летчиком-истребителем Алексеем Маресьевым. Тот пригласил гостя переночевать в его землянке. Корреспонденту не было известно, что этот летчик не имеет ног.

И когда в землянке Алексей разделся и снял свои протезы, то Полевой был поражен: «Что-то тяжелое грохнуло об пол. Я оглянулся и увидел такое, чему сам не поверил. Он оставил на полу свои ноги. Безногий летчик. Летчик-истребитель. Летчик, только сегодня совершивший семь боевых вылетов и сбивший два вражеских самолета!»

Это казалось совершенно невероятным. В ответ на изумление корреспондента Маресьев сказал: «Хотите, я расскажу вам историю с моими ногами?»

Судьба и необычная сила характера этого человека поразили Бориса Полевого. Он записал рассказ летчика и подготовил очерк о нем. Но материал тогда не был опубликован. В редакции газеты посчитали, что такой материал может быть неоднозначно воспринят как читателями, так и идеологическим начальством. Могут сказать, что в Красной армии не хватает здоровых людей, если в ней служат инвалиды.

Вновь образ замечательного летчика встал перед писателем после окончания войны. В 1946 году, находясь в качестве специального корреспондента на Нюрнбергском процессе, где судили главарей Третьего рейха, во время допроса Германа Геринга Борис Полевой услышал из его уст следующее признание:

«…Мы поступили опрометчиво, потому что, как выяснилось в ходе войны, мы многое не знали, а о многом не могли и подозревать. Главное, мы не знали и не поняли советских русских. Они были и останутся загадкой. Никакая самая хорошая агентура не может раскрыть истинного военного потенциала Советов. Я говорю не о числе самолетов, пушек и танков. Это мы приблизительно знали. Я не говорю о мощи и мобильности промышленности. Я говорю о людях, а русский человек всегда был загадкой для иностранцев. Наполеон тоже его не понял. Мы лишь повторили ошибку Наполеона…»

Борису Полевому показалось примечательным то, что во время войны Герман Геринг – второй человек в нацистской иерархии после Гитлера – командовал военно-воздушными силами Германии. Это он обещал фюреру, что советская авиация будет уничтожена в первые дни войны и никогда не возродится, это он обещал разбомбить Москву и Ленинград, это он обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на немецкие города.

«Я невольно, – пишет Борис Полевой, – снова и снова вспоминал о своей давней встрече в дни битвы на Курской дуге с безногим летчиком, образ которого крепко берегла память. Я пронес этот образ через всю войну… А вот теперь, когда прозвучали слова признания «второго наци», он, этот летчик, как бы вошел в этот торжественный и так надоевший всем нам за дни процесса судебный зал, как бы встал за моей спиной, и вопреки всему происходящему на суде я мог думать только о нем. Да, вот он и такие, как он, и составляли тот самый таинственный потенциал Советов, который остался загадкой для нацистов…»

Вернувшись с заседания трибунала, Полевой принялся разбирать старые записи и снова засел за работу, пытаясь правдиво рассказать об Алексее Маресьеве все, что знал из рассказов его товарищей и с его слов. Так возникла «Повесть о настоящем человеке».

Это художественное произведение, и писатель пытается вникнуть в переживания своего героя, после того как ему ампутировали ступни ног. Неудивительно, что молодой, крепкий духом мужчина был сильно подавлен. Он никак не мог свыкнуться с мыслью об инвалидности и своей профессиональной непригодности. Алексей Маресьев (в книге Мересьев) страстно любил небо, а заключение медиков становилось для него приговором на всю жизнь.

Своим возвращением в летные войска Алексей Маресьев обязан исключительно своим качествам: упорству и силе воли. Еще лежа в госпитале, он начал тренироваться, готовя себя к полету с протезами. У него был отличный пример – русский военный летчик Валерьян Карпович. Во время Первой мировой войны поручик Карпович, летая над вражескими позициями, был ранен в ногу немецкой разрывной пулей. Истекая кровью, он сумел посадить свой самолет. В госпитале ему ампутировали ступню, но молодой офицер решил не сдаваться. Он изобрел протез собственной конструкции, долго и упорно тренировался и вернулся в армию. А потом даже летал на самолете, пока не погиб во время катастрофы.

Так пишет Борис Полевой. На самом деле летчика с такой фамилией не существовало. Многие литературные исследователи творчества писателя предполагают, что прототипом Карповича стал Александр Прокофьев-Северский. Он был морским летчиком. Летом 1915 года во время посадки самолета неожиданно взорвалась имевшаяся на борту десятифунтовая бомба. Летчик был тяжело ранен. Ему ампутировали правую ногу ниже колена. Тем не менее Александр решил вернуться в строй и упорно учился ходить сначала на костылях, а затем с протезом. Чтобы доказать, что может летать, однажды во время показательных полетов без разрешения заменил недостающего пилота. Узнав об этом, царь Николай ІІ разрешил Александру служить в армии.

Лейтенант Прокофьев-Северский был одним из самых известных летчиков в России. Он участвовал в 57 воздушных боях, одержал 13 побед, имел множество боевых наград, в том числе Золотое Георгиевское оружие и орден Святого Георгия 4‑й степени. В январе 1918 года он эмигрировал в США, где стал известным авиаконструктором. Поэтому неудивительно, что писатель Борис Полевой не мог политического эмигранта поставить в пример советскому летчику.

Но оказалось, что был еще один летчик, тоже георгиевский кавалер, который смог вернуться в авиацию, потеряв ногу. Это корнет Юрий Гильшер. 10 мая 1916 года пилот Гильшер вместе с наблюдателем – прапорщиком Квасниковым – отправились на вечернее патрулирование. Когда возвращались на свой аэродром, вышла из строя система управления элеронами (рулями крена). Аэроплан вошел в штопор и рухнул на землю. Оба летчика получили тяжелые ранения. У Гильшера была оторвана стопа левой ноги и разбита голова. В госпитале ему ампутировали левую ногу по колено.

Юрий освоил протез и стал ходатайствовать перед начальством, чтобы его отправили на фронт. За сбитый в мае 1917 года неприятельский самолет корнет Гильшер был награжден орденом Святого Георгия 4‑й степени. После гибели командира авиационного отряда Юрий Гильшер стал исполнять его обязанности. Свой последний бой он провел 20 июля 1917 года. В этом бою Гильшер одержал свою пятую победу, но и сам погиб.

Борис Полевой писал свою повесть с определенной задачей показать «загадочную» природу советского человека. Писатель показал не только как, но и во имя чего совершил летчик Мересьев свой подвиг. Во имя Отчизны, народа. Его герою нужно было не просто выжить, а опять стать нужным Родине. Это его вдохновляющая цель. В упорном осуществлении ее и раскрываются идейные, нравственные качества «настоящего человека».

Эпопея Мересьева не заканчивается переходом через линию фронта, впереди самое трудное – преодолеть последствия ранений, научиться ходить на протезах, добиться разрешения летать. Одиночке этого не удалось бы, подчеркивает свою мысль писатель. Ведь Алексей Мересьев – сын советского общества. Поэтому и появляется в повести комиссар Семен Воробьев. Это вымышленный персонаж. Комиссар, несмотря на тяжелый недуг, ни на миг не поддается унынию, во все вмешивается, стремясь постоянно влиять на окружающих.

Воробьев «сумел найти ключик» ко всем раненым. Перепробовал разные средства, чтобы помочь Мересьеву преодолеть тревогу и подавленность. Это он показал Алексею иллюстрированный журнал времен Первой мировой войны со статьей о летчике Карповиче, который потерял ногу, но продолжал летать.

«– Прочел? – хитровато спросил Комиссар. (Алексей молчал, все еще бегая глазами по строчкам.) – Ну, что скажешь?

– Но у него не было только ступни.

– А ты же советский человек.

– Он летал на «фармане». Разве это самолет? Это этажерка. На нем чего не летать? Там такое управление, что ни ловкости, ни быстроты не надо.

– Но ты же советский человек! – настаивал Комиссар.

– Советский человек, – машинально повторил Алексей, все еще не отрывая глаз от заметки, потом бледное лицо его осветилось каким-то внутренним румянцем, и он обвел всех изумленно-радостным взглядом».

Алексей Мересьев в свою очередь начинает приглядываться к Комиссару, старается понять, «откуда у него столько энергии, бодрости, жизнерадостности». Почему хочется всегда и во всем следовать ему?

«В день похорон Воробьева один из раненых сказал:

– Настоящего человека хоронят… Большевика хоронят.

И Мересьев запомнил это: настоящего человека. Лучше, пожалуй, и не назовешь Комиссара. И очень захотелось Алексею стать настоящим человеком, таким же, как тот, кого сейчас увезли в последний путь».

Борис Полевой выполнил свою писательскую задачу – изобразил почти идеального советского человека, с которого нужно брать пример. «Повесть о настоящем человеке» стала хрестоматийной. Ее изучали в школе, сам автор был награжден Сталинской премией. Книга была переведена на десятки иностранных языков.

С позиции сегодняшнего дня книга воспринимается уже по-другому. Если отбросить в сторону излишний пафос, заезженные советские штампы, то останется главное – восхищение твердостью духа летчика Мересьева, его верности воинскому долгу, желанию служить Родине.

Такие понятия были свойственны не только советской эпохе. Вспомним летчика Юрия Гильшера. После его смерти новый командир авиаотряда поручик Макиенок издал приказ:

«…командир отряда, военный летчик корнет Гильшер вылетел для преследования эскадрильи противника из 8 самолетов, направляющихся на Тарнополь. Вступив в бой, несмотря на значительный перевес противника, доблестный командир отряда был сбит, будучи атакован несколькими неприятельскими самолетами сразу.

В лице корнета Гильшера отряд теряет второго Командира, свято, идейно и героически исполнявшего свой долг перед Отечеством.

Да послужит всем боевым орлам этот святой, геройский подвиг военного летчика корнета Гильшера как пример безграничной преданности Родине и безупречного святого выполнения своего долга».

* * *

Рядом с Василием Петровым не было оптимиста комиссара Воробьева, который бы «подобрал к нему ключик», помог вернуть смысл жизни. Первые полтора месяца в московском госпитале были ужасными. Петрова мучили сильные боли. Он кричал до тех пор, пока силы не покидали его. Позже, когда боли поутихли и Василий осознал весь трагизм своего положения, ему казалось, что жизнь потеряла всякий смысл. Чтобы заглушить душевные страдания, Петров много курил, иногда до ста папирос в день. В те дни он находился в такой глубокой депрессии, что не хотел никого видеть рядом.

Петров лежал в дальней маленькой палате, и к нему входили лишь при крайней необходимости. На вопросы врачей отвечал коротко, неохотно. А тех, кто пытался его «развлечь», он угрюмо обрывал на полуслове и отворачивался к окну. Все видели, что Василия Петрова одолевают приступы мрачной тоски, безнадежности, но как ему помочь – никто не знал.

«Что произошло? Почему судьба так жестока ко мне?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Он вновь и вновь, до мельчайших подробностей, прокручивал в памяти тот день, когда произошла трагедия. Конечно, можно было спрятаться, отсидеться в блиндаже. Но что подумали бы о нем сослуживцы, те, кто видел в нем отважного воина?

Вернувшись из небытия, Петров оказался перед стеной, и не было никаких сил, желания ее преодолеть. Если бы он не был забинтован, то нашел бы способ, как прервать свою жизнь. Однажды, улучив момент, когда в палате никого не было, сполз с постели, подошел к окну, которое было приоткрыто. Это был шестой этаж. Василий посмотрел вниз, на асфальтовую дорогу. Если удастся выпрыгнуть, то сразу закончатся все его мучения. Но не случилось! Вошедшая в палату медсестра успела схватить Петрова за рубашку.

Однако Василий не смирился с неудачей. Он долго просил врачей принести ему какую-нибудь отраву, чтобы выпить ее и не проснуться. Однажды ему дали такую таблетку. Она лежала на тумбочке. Можно было губами взять ее в рот. Петров долго смотрел на нее и не решался проглотить. Не оттого, что он вдруг испугался смерти. О ней Петров мечтал как о величайшей награде. Но что-то удерживало его.

Потом он скажет, что удержало его сознание того, что скажут о нем окружающие люди, боевые товарищи. «Петров обманщик! Он сдался перед врагом, капитулировал! Говорил, что сильный! На самом деле – он слаб…»

Однажды госпитальный врач – пожилой мужчина с усталым лицом – зашел в палату к Петрову.

– Вы остались живы, – пытался он утешить раненого. – Можно сказать, вам повезло…

– Говорите, повезло! А на что мне нужна жизнь? Без рук! – послышалось в ответ. – Лучше бы осколок в сердце – и конец мучениям!

– Милый мой! У меня тоже бывают дурные мысли, – сказал врач. – Я мучаюсь, что плохо делаю свою работу, что не мог спасти того или иного раненого воина. Меня постоянно тревожит, что я не все сделал для своей Родины. А вы сделали все! Вы счастливый человек!

– Нашли счастливчика! – невесело усмехнулся Петров. – Вы ошиблись адресом, доктор…

– Нет, не ошибся! Сейчас я вам сообщу радостную новость. Сегодня по радио передали, что вам присвоили высокое звание Героя Советского Союза. Вот пришел вас поздравить. Вы свой воинский долг выполнили, и Родина вас не забыла…

Петрову и раньше говорили, что у него долг перед Родиной. Но о каком долге идет речь? Если бы он по своей слабости сдался в плен – хотя обязан был сражаться до последнего, – тогда можно было бы говорить о долге.

И, кроме того, что такое Родина? Начинается она не с ручейка, как поется в песне. Для славянина это место его рождения. И сознание сопричастности к тому, что было до него, ощущение неразрывной связи с отцами, дедами, прадедами, со всем прошлым. Петров говорил, что память предков дорога для него. И он поступал так, как поступали бы они на его месте. Он рожден на своей земле и никуда не мог от нее уйти. Это его Отечество!

Как-то Василия Петрова посетил начальник штаба полка майор Кулемин. Специально приехал, чтобы повидать, передать ему боевой привет от сослуживцев. Когда прощались, как бы невзначай сказал:

– Василий Степанович, не пора ли возвращаться домой? Вижу, вы уже на ногах. Вас полк ждет.

– Ждет? – удивился Петров.

– Да, ждет. Все надеются, что вы снова примете полк. И командир бригады так считает и просит передать вам это. Выходит, дело за вами.

– По-вашему, я смогу еще воевать? Без рук…

– Не одними же руками воюют… Я тут вам письма от наших артиллеристов привез…

Кулемин вытащил из командирской сумки увесистый пакет:

– Адъютант вам поможет…

Петров не знал, что это только начало. Писем в госпиталь стало приходить все больше и больше. Ответить на все было физически невозможно. И все же он старался по возможности писать ответы, диктуя их своему адъютанту. Позже ему захотелось вести переписку самостоятельно. Он придумал пристроить ручку на резинке, брать ее в рот и писать, двигаясь всем корпусом. Ежедневно трудился по 14–16 часов. Вначале он научился писать свою фамилию, затем – воинское звание.

И через три-четыре месяца неустанных тренировок мог похвастаться первыми результатами. Дальше – больше. Петров смастерил приспособление со специальным зажимом для карандаша и ручки, который прикреплял к плечу. В мирное время он сам написал диссертацию и мемуары. А это сотни, тысячи страниц рукописного текста. Научился еще кое-чему: подхватывать плечом телефонную трубку, пить воду через соломинку. Тогда он понял смысл выражения о спасательной соломинке, за которую хватаются утопающие.

Петров не любил высокопарных слов, не терпел, когда его восхваляли. Свои действия он объяснял так:

«Мои поступки, все то, что я предпринимал с момента подъема и до отбоя, неразрывно связано с тем, что я делал вчера, позавчера. В дни войны они были неотделимы от того, чем я занимался, будучи курсантом, а прежде – школьником.

Я не однажды выходил из окружения, когда другие в первый, пятый или десятый день отказывались идти дальше. Меня побуждала не надуманная невеждами ненависть к врагу и не мысль о светлом будущем. Я говорил себе: «Ты сделал это вчера и должен сделать сегодня. Иначе ты будешь не тем, кем являешься».

И вот когда я в таком состоянии оказался в госпитале и меня заключила в свои объятия смерть, я, прежде чем на что-то решиться, подумал, что моя капитуляция будет выглядеть коварной и низкой».

Петров говорит, что мысль о том, чтобы вернуться на фронт, пришла не ему, а его сослуживцам. Кто-то написал об этом письмо – оно потом облетело все орудийные расчеты, а их в полку было более ста. И тогда ему стали писать все: и те, кто его знал, и те, кто никогда не видел.

«Личный состав иптаповских частей и подразделений отличался сплоченностью и духом воинского товарищества, – позже напишет Василий Петров, – тем именно духом, который выражал во все времена национальную особенность наших воинов. Под огнем ли, в медсанбате, на фронтовой дороге противотанкист обращался к незнакомому воину с черной нашивкой на рукаве, как к товарищу, и неизменно находил отклик. Мне нет нужды призывать в свидетели кого бы то ни было. Среди иптаповцев возникла мысль о моем возвращении на поле боя. Они – противотанкисты – сохранили для меня место в своем строю и в сердцах, не занятое никем все время, сколько я находился в госпиталях».

В словах Петрова чувствуется некая обида, как будто ему приходится оправдываться. Только в чем? Оказывается, были люди, как военные, так и гражданские, которые рассказывали, что будто бы Петров вернулся на фронт самовольно, незваный, поставив своих командиров в неловкое положение, вызвав в них жалость. Не отправлять же калеку обратно!

Эти люди в поступке Петрова искали корыстные мотивы, какую-то выгоду. Это может показаться странным. Какую выгоду может иметь человек без двух рук, отправляясь на передовую, где в любой момент могут ранить, убить. Не лучше ли сидеть в тылу, пользоваться льготами Героя Советского Союза?

Есть такое выражение: «Каждый судит о поступках другого человека в меру своей испорченности». Вот эти люди (Петров называет их отрицательными персонажами) – малодушные, корыстолюбивые – судили о нем, подлинном герое, по себе. У них не существовало различий между благородством и низостью.

Через какое-то время Василий Петров снова встретился с тем врачом, который назвал его «счастливым человеком». В этот раз он зашел в палату, узнав о желании своего пациента отправиться на фронт.

– Вы хотите воевать? В вашем положении? – недоумевал он.

– Да, доктор, я потерял руки. Но ведь главное – способность управлять боем и чувство собственного достоинства – сохранил. Я – солдат и обязан вернуться в строй. Это мой воинский долг.

– Василий Степанович, решайте сами. Я бессилен вас разубедить. Могу только в историю вашей болезни записать необычный диагноз: «Пациент Петров обладает твердым сердцем и характером», – пошутил врач.

В госпитале решение Петрова во что бы то ни стало вернуться в родной полк восприняли по-разному. Врачи были против, считая, что ему нужно в санаторий, а не на фронт. Да и среди раненых бойцов не было единого мнения:

Одни говорили: «Чудит майор! Что на войне делать безрукому?»

Вторые отвечали: «Вовсе не чудит. Будет в штабе бумажки перебирать!»

«Перебирать чем? Зубами?»

Третьи объясняли: «Наш майор от такой жизни смерть себе ищет».

«А что? Лучше на фронте погибнуть смертью храбрых, чем в тылу влачить жалкую жизнь!»

Но почти все сходились во мнении, что вряд ли кто-то из них отважился бы на такой поступок. Тем более что никто не мог вспомнить ни одного случая в истории войн, чтобы безрукий офицер участвовал в боевых действиях. Были одноглазые, одноногие, однорукие… Но чтобы воевать без двух рук, такого никогда не было.

Членам медицинской комиссии не хватило аргументов, чтобы отговорить Василия Петрова от его затеи. Однако хватило мудрости понять искреннее желание майора быть чем-то полезным своей стране. Не отговорило его и военное руководство, предлагая различные штабные должности. Майор Петров неизменно ссылался на приказ № 0528 от 1 июля 1942 года Верховного главнокомандующего товарища Сталина, который предписывал весь начальствующий состав после лечения в госпиталях возвращать в истребительно-противотанковые подразделения.

* * *

Поздней осенью 1944 года майор Василий Петров приехал во Львов. К тому времени его боевые товарищи уже шли по дорогам Польши, приближаясь к Германии. Командование 1‑го Украинского фронта, учитывая просьбу Петрова и ходатайство воинской части, разрешило ему занять место в боевом строю, назначив заместителем командира полка. К тому времени он уже стал называться 248‑м гвардейским истребительно-противотанковым артиллерийским полком.

Во Львов с передовой за Петровым прибыли однополчане. Артиллеристы тепло и торжественно встретили своего командира, как самого дорогого человека. Спустя некоторое время на фронте в воинских частях передавалась легенда о безруком майоре-артиллеристе. Майор был исключительно храбр, на поле боя он никогда не прятался и голову под вражескими пулями не гнул. Говорили, что батареи, которыми он командовал, подбили множество вражеских танков, оставили после себя кладбище исковерканных металлических чудовищ.

О безруком советском майоре-артиллеристе знали и враги. Во время штурма немецких позиций майор Петров повел своих бойцов в атаку. Натиск был столь стремителен, что противник стал отступать. Петров прыгнул в немецкую траншею, потом ударом ноги выбил дверь в блиндаж. Там было несколько немцев. Рукава шинели советского офицера были заправлены в карманы. Петров крикнул: «Хенде хох!» Потом по-немецки добавил, что в карманах у него гранаты и если немцы не сдадутся, то он взорвет и себя, и их. Враги растерялись и подняли руки вверх.

Однажды артиллеристы попали в засаду. Пришлось идти на прорыв, прямо на немецкие окопы. Огонь противника был таким сильным, что многих тогда недосчитались. Василий Петров вспоминал, как слева и справа от него падали бойцы, а его пули облетали, как заговоренного. Он слышал стоны своего тяжелораненого товарища, его просьбу: «Петров, пристрели меня! Нет сил терпеть!» Но Василий (даже если бы решился) не мог ее выполнить. У него не было рук, чтобы держать пистолет.

Со своим полком гвардии майор Василий Петров участвовал в Висло-Одерской наступательной операции советских войск. Она началась 12 января и завершилась 3 февраля. В ходе этой операции от немецких войск была освобождена территория Польши к западу от Вислы и захвачен плацдарм на левом берегу Одера. Полк майора Петрова форсировал реку Одер и отличился, удерживая плацдарм в районе поселка Ниски, который немцы безуспешно пытались отбить.

Под городом Дрезденом в районе Эдерниц – Вильгельминталь этот полк дерзким налетом захватил господствующую высоту. Вот как это произошло. Накануне полковые артиллеристы отразили атаку немецких самоходных орудий, двенадцать из них подбили. Пленные сообщили, что на помощь им движется пехота. Петров решил, что нельзя ждать, когда противник соберется с силами. Нужно использовать момент, когда он деморализован после неудачной контратаки и не пришел в себя.

Петров объединил под своим командованием находившиеся поблизости подразделения – польский пехотный батальон, группу танкистов. Как старший по званию и должности, он взял на себя инициативу, ответственность. Собрался внушительный отряд – артиллерийский полк, одиннадцать бронемашин, которые захватили у противника (в них пересели водители автомашин), пятнадцать самоходных орудий, польская пехота. Вся эта группа двинулась на окопы немцев. Десятки орудий и пулеметов открыли ураганный огонь. Немецкие солдаты растерялись, побежали, а отряд во главе с Петровым ворвался на высоту. Когда майор Петров доложил об этом командиру бригады, тот не сразу поверил. Спустя несколько часов к высоте подтянулась советская пехота и закрепилась на ней.

Был еще один эпизод, когда жизнь Василия Петрова и его артиллеристов висела на волоске. Штаб полка находился в тылу наступающих войск. Его охраняла лишь одна батарея из четырех орудий. Неожиданно послышалась стрельба. Из леса показались несколько сотен немецких автоматчиков и два бронетранспортера. Оказалось, что это немецкая часть выходила из окружения. Силы были неравными, но Петров не растерялся. Он приказал развернуть орудия и открыть прямой наводкой огонь снарядами, заряженными картечью.

В этот момент ему вспомнились наполеоновские войны, когда пехота колоннами наступала на редуты противника. Здесь было что-то похожее. Немцы шли в полный рост, и первый же залп картечи привел к страшным потерям с их стороны. Поле боя оказалось усеяно трупами. После второго залпа оставшиеся в живых немцы сдались в плен.

«Мне удавалось достичь на поле боя большего, чем другим командирам, потому что я требовал от моих бойцов только того, что неукоснительно соблюдал сам. Законы боя жестоки и неумолимы, нужны действия – все решают секунды. Солдат обязан показать себя с лучшей стороны, а если этого недостаточно – отдать и саму жизнь», – говорил Петров.

Он часто вспоминал эпизод, когда пришлось послать подчиненного на верную смерть. Это было в конце войны в Германии. Шел бой в селении Одерниц. Майору Петрову, который взял командование полком на себя, необходимо было срочно передать приказ командиру 5‑й батареи. Эта батарея занимала огневые позиции в четырехстах метрах от его наблюдательного пункта. Связь не работала, и он приказал связисту – лейтенанту Кинелю отправиться на батарею.

Бой был в самом разгаре. Немецкая артиллерия обстреливала местность, где находился Петров с подчиненными. Советская пехота, не выдержав прицельного огня противника, залегла. Петров увидел бледное лицо лейтенанта Кинеля.

– Почему вы здесь? – спросил он. – Немедленно выполняйте приказ!

Но Кинель замер как вкопанный.

Петров вновь повторил приказ. И опять лейтенант не тронулся с места. И только когда последовал окрик со стороны командира полка, он выбежал из укрытия. А через несколько минут из 5‑й батареи прибежал посыльный и сказал, что в пятнадцати метрах от траншеи лежит мертвый лейтенант. Потом Петрову товарищи Кинеля рассказывали, что накануне он им говорил, что сегодня его убьют.

Василий Петров не случайно вспоминал этот случай. И так объяснил свой поступок на боле боя:

«Я отдал то приказание только по крайней необходимости. Никогда не забывал, что, если буду щадить одну жизнь, взамен потеряю безмерно больше. И если бы тогда 5‑я батарея не успела изменить направление стрельбы, может быть, погиб бы не только лейтенант Кинель, но и все, кто был в траншеях моего наблюдательного пункта».

27 апреля за пятнадцать минут до начала атаки гвардии майор Петров решил проверить готовность своих батарей. Он шел от позиции к позиции. И тут его подстерег немецкий снайпер. Пуля пробила ноги под коленями. Майор упал на землю. От сильной потери крови он потерял сознание, но приказ – прочесать район – отдать успел. Когда у пленных спросили, кто стрелял, из строя вышел унтер-офицер. Назвался Паулем Имлером. Бойцы, которые задержали немецкого снайпера, считали, что пощады ему не может быть. Василий Петров, который снова пришел в сознание, подозвал пленного унтер-офицера. Он приказал по-немецки:

– Стать на колени!

Немец медлил.

– Считаю до трех! Айн, цвай…

Адъютант Петрова направил на немца пистолет.

Петров не договорил: «Драй!», унтер-офицер опустился на колени.

– Если я вас отпущу, будете ли снова стрелять?

– Русские наши враги… – ответил немец.

Петров подозвал своего заместителя майора Алексеева и сказал:

– Никаких расстрелов! Приказываю вам сейчас же посадить этого человека в бронетранспортер, вывезти за линию соприкосновения войск и отпустить с миром.

Когда Василия Петрова позже спросили, почему он так поступил, он ответил:

– Исход войны был уже предрешен, и смерть этого парня ничего не меняла. По красно-белой ленточке на его френче между второй и третьей пуговицами можно было сделать вывод, что на войне он не первый год. Такие нашивки вручали всем солдатам вермахта, принимавшим участие в зимней кампании 1941 года. Лежа на носилках, я смотрел на этого парня и думал: «Этот человек прошел всю войну. Он – храбрый солдат. И сейчас, когда до ее окончания остаются считаные дни, он должен погибнуть?.. Это несправедливо!»

Через много лет в Москве в Александровском саду генерал Петров с адъютантом возлагал цветы к Могиле Неизвестного Солдата. Сюда же направилась группа иностранных туристов. Они разговаривали по-немецки. Неожиданно от этой группы отделился уже пожилой мужчина и подошел к нему. Он спросил, не воевал ли господин генерал в 1945 году возле Дрездена? Когда Василий Степанович ответил утвердительно, то немец взволнованно сказал, что хорошо запомнил безрукого советского командира, ведь он спас ему жизнь. Оказалось, что это был тот самый снайпер, который чуть было не убил Петрова.

Наверное, где-то на небесах есть Высшая Сила, которая решает, кому жить, а кому умереть на войне. Но, наверное, и от самого человека зависит, как он встречает свой смертный час. Иногда смерть отступает, пораженная смелостью, силой духа или благородством человека. Однажды Василия Степановича спросили, верующий ли он человек? Ответ последовал такой:

«Придерживаюсь того мнения, что человек – лишь частица всего того, что лежит на земной поверхности и усиленно подвергается влиянию Космоса. Все люди рождаются одинаковыми – маленькими, беспомощными. Но я убежден, что Галактика заботится о каркасе общества, о людях, служащих направляющим началом в самой безвыходной ситуации».

Несправедливо было то, что Петров мог погибнуть, не дождавшись долгожданной победы. Спасли его товарищи. На бронетранспортере повезли в силезский город Бунцлау (теперь город Болеславец в Польше). Но там оперировать отказались, сказали, что своих раненых обрабатывать не успевают. Тогда заместитель начальника полка по тылу Берковский двинулся на бронетранспортере по мраморной лестнице старинного особняка, где размещался госпиталь, и пригрозил, что въедет на нем вовнутрь. Когда Петрова положили на операционный стол, он стоял рядом с пистолетом на изготовке. Сказал: «Если не дай бог с моим другом что-то случится…» Но когда из раны на ноге у Петрова вытащили ватные тампоны и кровь струей брызнула вверх, Берковский упал в обморок и, падая на пол, выстрелил вверх. К счастью, от выстрела никто не пострадал.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 июня 1945 года за подвиги на Одере гвардии майор артиллерии Василий Петров был второй раз удостоен звания Героя Советского Союза. Это известие пришло к нему, когда он находился в госпитале. По иронии (или по знаку) судьбы о своем первом награждении он тоже узнал в госпитале.

Часть четвертая

Существует рассказ о том, что Василий Петров после госпиталя написал письмо Сталину. Через какое-то время за Петровым прислали специальную машину и привезли в Кремль. Сталин из-за большого уважения к безрукому артиллеристу пригласил его присесть на стул. И сам сел напротив. Адъютант с генеральскими погонами стоял перед ними навытяжку. Сталин сказал, что пусть Петров просит все, что захочет, в награду за свои подвиги.

Василий Петров ответил: «Товарищ Сталин, у меня единственная просьба. Прошу отправить меня на фронт!»

Сталин спросил: «А не боитесь того, что Геббельс и его пропаганда раструбят на весь мир, что у большевиков больше нет здоровых солдат, поэтому они посылают на фронт безруких?»

Петров сказал: «Мне плевать, что скажет Геббельс и его пропаганда! Я бил и буду бить ненавистного врага».

Сталин засмеялся: «А вы смелый человек, товарищ Петров! Я вам не могу отказать, хотя мне говорили, что воевать без рук нельзя».

Пройдясь по кабинету и покуривая трубку, он сказал после некоторого молчания: «Немцы – храбрые солдаты, англичане, американцы – тоже. Но советский солдат храбрее. Если у него нет рук, вцепится в горло врага зубами».

И Сталин как Верховный главнокомандующий Вооруженными силами СССР приказал оставить Василия Петрова в армии.

На самом деле документального подтверждения о такой встрече нет, хотя вождь народов знал о безруком артиллеристе. Петров предполагает, что о нем Сталину докладывали чекисты. Каждый раз, когда он выходил из окружения, то писал объяснения в НКВД. Рядовые сотрудники доносили о Петрове своему начальству. Так о нем стало известно в Москве.

Начальник Особого отдела полка майор Ласейчук следил за ним очень внимательно еще с 1942 года. Вдруг перебежит к врагу! Доносили ему и то, что старший лейтенант Петров мог поставить под сомнение выполнение приказа, если считал его абсурдным. Однажды он вызвал старшего лейтенанта к себе и сказал:

– Петров, ты позволяешь себе высказывания, недопустимые для командира! Понимаешь ли ты, что это закончится для тебя штрафбатом?

– Ну что ж, – ответил Петров, – значит, полк потеряет командира батареи, а в штрафбате одним рядовым станет больше.

Похоже, такой дерзости Ласейчук не ожидал:

– С огнем шутишь, Петров! Будешь таким языкастым, я буду обязан на тебя донести.

В январе 1943 года ординарец Петрова увидел в колонне пленных немцев знакомое лицо. Это был ефрейтор Буриков, который раньше служил во 2‑й батарее. Он сразу же сообщил об этом своему командиру. Петров знал, что у немцев есть немало трофейных советских орудий. Для их обслуживания они привлекали пленных-артиллеристов. Вероятно, Буриков попал в это число. Можно было отмахнуться от этого сообщения, тогда Бурикова за сотрудничество с врагом могли бы расстрелять или отправить в концлагерь. Но с другой стороны, в батарее самого Петрова тоже не хватало опытных специалистов. Пополнение, которое приходило на смену выбывшим из строя бойцам, было необученное. Поэтому Петров распорядился зачислить Бурикова в строй.

Через какое-то время приехал Ласейчук.

– Что за самовольство позволяешь себе, Петров? Изменников пригреваешь? Думаешь, сойдет с рук?

Петров ответил, что никого не пригревает, а действует строго по обстановке. Чтобы его батарея могла выполнить боевой приказ, нужны люди. Если Буриков хочет кровью искупить свою вину перед Родиной, нужно дать ему такой шанс. А в том, что он изменник, сомневается.

– Много берешь на себя! – сказал Ласейчук. Но, поразмыслив, добавил: – Ладно, пусть Буриков служит. Когда выйдем из боя, напишешь рапорт. Он у меня полежит…

Петров считает, что в НКВД на него имелась отдельная папка. Чекисты знали и о том, что его отец служил в белой армии, что в тридцатых годах был осужден и отбывал наказание. Вполне возможно, что эту папку показали Сталину. По каким-то причинам вождь народов посчитал, что Василий Петров достоин награды. Сын белогвардейца, не щадя жизни, защищал социалистическое Отечество.

Много позже, в день своего шестидесятилетия, Василий Петров узнал, что решение пожизненно оставить его в армии принял лично Сталин. Об этом ему сообщил его однофамилец, главком сухопутных войск маршал Иван Петров. Он признался, что существует стенограмма телефонного разговора, который состоялся между Верховным главнокомандующим и маршалом Василевским. По словам маршала Петрова, именно тогда Сталиным было принято такое решение. Но от самого Василия Петрова оно скрывалось. Почему-то считалось, что он может зазнаться, или, как сказали в административном отделе ЦК КПСС, «ваше поведение могло выйти за рамки должной скромности». Вот такая проблема, оказывается, волновала товарищей из ЦК.

Отношения с партийными органами, как и с чекистами, у Петрова тоже не сложились. После окончания войны бывший член Военного совета армии, первый секретарь обкома одной крупной области в Украине, который знал Василия Петрова как хорошего организатора, предложил ему работу:

– Василий Степанович, хотите ко мне в обком? У вас получится…

Петров отказался, потому что не мыслил себя без армии. В начале 1960‑х годов он служил в должности заместителя командира 35‑й ракетной бригады оперативно-тактических ракет, которая размещалась в небольшом городке Нестерове во Львовской области. Нашлись люди, которые обвинили коммуниста Петрова в том, что он является злостным неплательщиком партийных взносов, и поставили вопрос об исключении его из партии. Один раз на фронте его уже исключали. Теперь аргумент был такой – в ведомости об уплате партийных взносов нет его подписи. Дело в том, что Петров поручил расписываться вместо себя адъютанту или ординарцу.

Это показалось крамолой. Почему вместо члена партии расписываются какие-то посторонние люди? Что себе позволяет коммунист Петров? Думает, если герой, то ему все позволено! Вопрос об исключении коммуниста Петрова из рядов КПСС был вынесен на партсобрание.

Выступая на собрании, секретарь парторганизации части просил своих товарищей одуматься и не делать поспешных выводов. Но, вероятно, вопрос об исключении Петрова был одобрен свыше. Его сразу же поставили на голосование. И надо же такому случиться, что в этот момент в дверь актового зала постучал оперативный дежурный.

– Товарищ полковник, – обратился он к командиру бригады, – срочная телефонограмма от командующего артиллерией Вооруженных сил СССР.

Командир бригады, прочитав текст телефонограммы, сказал:

– Товарищи! Постановлением Совета министров СССР полковнику Петрову Василию Степановичу присвоено очередное воинское звание «генерал-майор».

В зале стало тихо. Присутствующие переглядывались между собой, не зная, что сказать. Тишину нарушил замполит части: «Товарищи коммунисты! Есть предложение вопрос сегодняшней повестки дня рассмотреть на следующем партсобрании».

На следующем партийном собрании этот вопрос был вынесен вновь. Однако желающих голосовать за то, чтобы исключить Петрова из партии, на этот раз не нашлось.

Предыстория же этого случая такова. Начальник политотдела бригады, который долго собирал компромат на коммуниста Петрова, отправил его в Москву. Заведующий административным управлением ЦК КПСС генерал-полковник Начинкин, который курировал силовые органы в стране, вызвал Петрова к себе. Потрясая донесениями из политотдела, он принялся отчитывать Василия Степановича.

Петров выслушал нагоняй, потом спросил:

– У вас все, товарищ генерал?

– Да, все!

– Тогда наказывайте меня, а я пошел!

Он повернулся, подошел к выходу и остановился. Дверь кабинета открывалась внутрь. Как выйти, он не знал.

Генерал Начинкин опешил. С ним еще никто так не разговаривал. Ведь перед ним заискивали даже министры. А тут какой-то полковник! Но, с другой стороны, он – герой войны, израненный в боях…

Генерал выскочил из-за стола, подбежал к Петрову, усадил его за стол:

– Почему вы горячитесь, полковник?

Петров сказал:

– Товарищ генерал, вы заранее приняли решение, что я неправ. А я думал, что вы выслушаете обе стороны.

– Ну хорошо, что вы скажете?

– Все это клевета! Написали, что я не посещаю партийные собрания. Но по уставу партии положено, чтобы о времени их проведения сообщали коммунистам за три дня. Я же узнаю о собрании после того, как оно прошло. А потом мне это ставят в вину. Меня обвиняют также в том, что не я сам, а мой ординарец или адъютант платят вместо меня партийные взносы и расписываются в ведомости. Но вы же видите мое физическое состояние! Я партийный билет в руках не держу и деньги сам не получаю…

К чести генерала Начинкина, он понял, что ему написали неправду о Петрове. Такие люди заслуживают всяческого уважения. Отпустив Петрова, он связался с Первым секретарем ЦК КПСС Никитой Хрущевым, рассказал ему о безруком полковнике-артиллеристе. Так получилось, что из Москвы Петров, после разбора кляузы, вернулся с повышением в воинском звании. Тогда он об этом не знал, как не знали и его недоброжелатели. Сообщение о присвоении Василию Петрову звания «генерал-майор» стало для них неприятным сюрпризом.

Главным недоброжелателем Василия Петрова был член Военного совета Прикарпатского военного округа генерал-полковник Лукашин. Он не любил, когда кто-то отстаивал свое мнение, защищал интересы дела, офицерское и человеческое достоинство. Лукашин хотел, чтобы все перед ним трепетали, а тут какой-то неугодный. Пусть у него вся грудь в орденах, но это не меняет главного. Начальство надо почитать.

Об их отношениях поведал Василий Рябцев. Он фронтовик, воевал в составе 2‑й гвардейской воздушно-десантной дивизии. В 1959 году после окончания Военно-политической академии в Москве Рябцева назначили замполитом в отдельный истребительно-противотанковый артиллерийский полк. Здесь он познакомился с легендарным Петровым.

Когда Рябцев получил назначение в полк, генерал-полковник Лукашин его предупредил:

– Там служит дважды Герой Советского Союза Петров. Он политработников не любит. Смотрите, чтобы он вас не подмял! Отстаивайте во всем линию партии!

Рябцев сразу понял, что Лукашин Петрова не любит. Когда он приехал в полк, то в секретной части прочитал диссертацию полковника Петрова об использовании ствольной артиллерии во время ядерной войны и подготовке личного состава. Совет военной артиллерийской командной академии в Ленинграде 26 июня 1959 года постановил присудить полковнику Петрову В.С. ученую степень кандидата военных наук. Рябцев сделал для себя вывод, что Василий Степанович – человек думающий, настоящий ученый, а не конъюнктурщик, каких было много.

Первая встреча с полковником Петровым оказалась не из приятных. Рябцев проводил занятия в дивизионной политшколе для сержантского состава. В это время на железнодорожную станцию прибыл состав с углем для армейской котельной. Прибежал командир дивизиона:

– Забираю всех людей на разгрузку угля! Приказал Петров.

Рябцев занятия в школе не прекратил и слушателей не отпустил. Петров вызвал его и спросил:

– Почему не выполнили мое указание?

Рябцев объяснил, что не было никакой необходимости в том, чтобы снимать с занятий нескольких сержантов, поскольку людей для разгрузки хватало. Если бы занятия сорвались и об этом узнал член Военного совета Лукашин, то у Петрова могли быть неприятности.

– Возможно, что нас хотели столкнуть лбами, – предположил Рябцев.

Петров подумал и согласился с таким предположением.

Через какое-то время Рябцев узнал, что Петров зимой и летом живет в закрытом кузове грузовика «студебеккер» в трех километрах от гарнизона на склоне сопки. Рябцев поинтересовался у командира полка, почему Петрову не выделили квартиру в городе? Неужели не заслужил?

Командир полка сказал, что квартиру Петрову предлагали, но он отказался.

Однажды Рябцев в артиллерийском парке увидел цистерну, разрезанную пополам.

– Зачем разрезали цистерну? – удивился он.

Дежурный по части ответил, что разрезали по приказу полковника Петрова.

Рябцев подумал, что у Петрова, наверное, не все в порядке с головой. То жить в благоустроенной квартире не хочет, то цистерну зачем-то разрезал.

Когда выпал случай, сам спросил об этом у Василия Петрова. Тот усмехнулся:

– Знаю, на меня такого наговаривают! Некоторые малахольным считают.

– Но зачем вы это сделали? – не успокаивался Рябцев.

Петров объяснил:

– Если начнется война, то она будет атомная. А у нас ни в одном дивизионе нет емкости для простейшей обработки личного состава при радиационном загрязнении. Я разрезал цистерну, чтобы сделать емкость для воды и дать каждому дивизиону. Командиру полка идея не понравилась, но я доведу ее до логического конца.

Рябцев говорит, что он тогда убедился, что для Петрова главное – служить делу, а не отдельным людям. Он всегда отстаивал свое мнение, невзирая на то, кто перед ним – командир полка, командующий округом или член Военного совета.

Спросил Рябцев Петрова и о том, почему тот отказался от городской квартиры.

– Василий Александрович, пойми меня правильно. Мне для того, чтобы жить, надо постоянно заниматься физическими упражнениями. Я вот раздеваюсь, и мне солдат делает палочный массаж.

– Палкой бьет, что ли?

– Бьет по мышцам грудной клетки. Или топчется по мне, растирает снегом. Если я это буду делать в населенном пункте, то соберутся зеваки. Начнут крутить пальцем возле виска. Поэтому я туда и не перебираюсь.

К личному составу Петров относился хотя и требовательно, но по-отечески заботливо. Василий Рябцев вспоминает, как одному солдату на огневой подготовке повредило ногу. Травма была тяжелая, и солдата отвезли в городскую больницу. На следующий день Петров предложил Рябцеву проведать пострадавшего.

Проезжая мимо продуктового магазина, Петров приказал водителю машины остановиться.

– Что случилось, Василий Степанович?

– Пусть ординарец сбегает в магазин и купит конфет для солдата.

Рябцев говорит, что было неловко. Ведь это он – политработник – должен был обо всем подумать. Поэтому он сам пошел за конфетами. Когда конфеты вручили солдату, тот очень растрогался, принялся командиров благодарить. Рябцев в шутку ему сказал: «Гордись, солдат, что конфеты тебе принес дважды Герой Советского Союза!»

Василий Петров своими подвигами был известен не только в Советском Союзе, но и во всех странах социалистического содружества. К нему постоянно приезжали делегации из Чехословакии, Польши, Болгарии, Венгрии, ГДР, других стран. Принимая гостей, он тратил на них все свое денежное содержание и оставался ни с чем. Потом ему приходилось питаться в солдатской столовой.

Когда член Военного совета округа генерал-полковник Лукашин приехал в полк, Рябцев обратился к нему:

– Петров закончил войну командиром полка, а сейчас находится на должности заместителя. Давайте дадим ему самостоятельную должность – командира полка или бригады.

Лукашин спросил:

– А как же он будет принимать рапорт, когда ему построят полк и станут докладывать? Что он приложит к головному убору?

Рябцев сказал:

– Товарищ генерал! Сейчас не суворовские времена, когда командир должен сидеть на белом коне и махать шашкой. Современному командиру, прежде всего, нужна голова – чтобы он мог принимать правильные, грамотные решения и управлять подразделениями и людьми. А Петров не просто командир, он еще и ученый.

– Нет! Об этом не может быть речи, – заявил Лукашин.

Рябцев понял, что в этом вопросе он не переубедит вышестоящее начальство. Тогда он решил поговорить о другом:

– Товарищ генерал! Давайте решим вопрос о персональном содержании Петрова. К нему приезжают делегации из многих стран, он тратит на них все свои деньги, а потом остается на солдатском пайке.

Лукашин спросил, сколько Петров получает в месяц. Узнав сумму, сказал:

– Он что, особенный, на эти деньги прожить не может?

Рябцев говорит, что в тот момент он, майор, стоял перед генералом, и ему до боли было стыдно за него. Лукашин и люди, подобные ему, считали, что если Петрова оставили в армии, то пусть числится на должности, получает свои деньги и ни во что не вмешивается. То есть просто существует. Другие говорили: «Зачем Петрову эта морока? Отдыхал бы себе, и все». Эти люди не могли понять, зачем Петров ищет себе работу.

* * *

Сам Василий Петров так отвечал по этому поводу:

– Сегодня, когда я что-то делаю – сижу у телефона, пишу рапорты, чтобы устроить житейские дела, – окружающие меня не понимают: «Что нужно этому человеку? У него же все есть. Чего ему, так сказать, тихо не сидеть?» Они не понимают, что я не смогу довольствоваться ролью статиста. То, что мне пришлось преодолеть в жизни, лишает меня такой возможности.

Трагедия Петрова как военнослужащего и как человека заключалась в том, что в военное время он был нужен своей стране, в мирное же время оказался невостребованным. Василий Петров говорит, что во время войны все было понятно. Есть враг, которого нужно разбить, уничтожить, для этого необходимо приложить все усилия. Соблюдение воинской дисциплины в армии – залог успеха. Эта аксиома, казалось бы, не должна подвергаться сомнению. И то, что делал Петров на поле боя, воспринимается как должное. Во время войны на фронт не каждый рвался, поэтому он был нужен. А когда отгремели бои, ему самостоятельной должности не давали. Командир полка прямо ему говорил: «Василий Степанович, ты не вмешивайся в дела, отдыхай, мы сами тут справимся».

Нельзя совершать подвиг ежедневно. Даже на фронте часто бывало, что военнослужащий (пехотинец, артиллерист, летчик), отбив атаку, уничтожив вражеский танк или самолет, мог на какое-то время расслабиться, передохнуть. У Петрова подвиг как начался во время войны, так и не заканчивался. Поэтому его послевоенная служба у некоторых людей, особенно у начальства (армейского, гражданского), часто вызывала непонимание. Петров, видите ли, требует соблюдения воинской дисциплины от всех, с кем соприкасается. Они рассматривали его службу чуть ли не как предприятие сугубо личное. Ведь никто не заставлял это делать, он сам так пожелал. Ему не положено и то, и это, и сам он в некотором роде исключение из правил.

Какие у Петрова права, чтобы требовать к себе внимания? Он что-то делает, что-то пишет, чего-то требует. Как бы чего не вышло! Еще неизвестно, как отнесутся к этому на самом верху. И начальники более мелких рангов начинают перестраховываться. Они впрямую ему ничего не запрещают, но и ничем не помогают. Живой Петров неудобен, он является для них неким укором. Вот когда дважды Герой Советского Союза Василий Петров закончит свой земной путь – тогда воздадут ему почет. О его подвигах начнут писать книги, слагать легенды, мертвый герой не опасен.

В последней главе своей книги «Прошлое с нами» Василий Петров вступает в заочную полемику с теми начальниками, кто не понимает его и других ветеранов войны:

«Милейший товарищ! Очевидно, вы не поняли идею воинской службы, если не чувствуете себя причастным к судьбе солдат прошлой войны. Мне недостает многого, но если даже я и получу во сто крат больше максимума, то и тогда в моем положении ничего не изменится, я останусь тем, кем был, и никакие даяния не облегчат мое бремя».

Василий Петров часто повторял выражение: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». По-латыни: «Timeo Danaos et dona foentes». Современному человеку о существовании некогда величественной Трои, данайцах и их «подарке» стало известно из поэмы «Илиада» древнегреческого писателя Гомера. Однако это выражение можно еще встретить в произведениях древнеримского поэта Вергилия. Оба они пересказывают один и тот же миф об осаде и взятии города Трои. История столь поучительная, что фраза стала крылатой.

В ХІІІ веке до нашей эры между данайцами (древними греками, ведущими свой род от мифического царя Даная) и тевкрами (жителями Трои) вспыхнула война. Всему виной была любовь юного Париса к прекрасной Елене, которую он похитил у царя данайцев Менелая. Тот собрал войско и отправился войной на Трою. Осада древнего города длилась не один год, но жители стойко держали оборону. Все изменилось, когда данайцы решили пойти на хитрость.

Однажды утром троянцы увидели, что данайцев нет. Также они заметили оставленную под стеной прекрасную статую коня. Они решили, что противник признал свое поражение и восхитился мужеством и стойкостью непокоренной Трои. Статуя была настолько большой, что пришлось открыть ворота и разобрать часть крепостной стены, чтобы ввезти ее в город. Никто ничего не заподозрил, кроме жреца Лаокоона. Он-то и сказал вещие слова: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Его никто не послушал, и ночью спрятавшиеся внутри коня данайцы открыли ворота своим соплеменникам. Так пала величественная Троя.

С тех пор выражение «дары данайцев» стало символом коварства, обмана, хитрости, лицемерия и лести. Василий Петров был идеалистом. Для него деньги (жалованье) были лишь отражением его труда. Сколько вложил, столько получил от государства, которому он верой и правдой служил. Брать вознаграждение от благодарных подчиненных за то, что сделал, Василий Степанович считал недопустимым и очень жестко пресекал, если видел подобные случаи.

Но была еще одна сторона у этого выражения. Петров никогда ничего не просил у начальства. Он считал, что такой просьбой не только унизит себя как человека, личность, но и попадет в зависимость. Это будет не вознаграждение за его труд, а подачка. Кто будет решать: достоин ли Петров ее, или нет? И что взамен от него могут потребовать? Лояльности, чтобы он не спорил с начальством, закрывал глаза на нарушение воинской дисциплины со стороны определенных лиц?

Он часто вспоминал о кодексе офицерской чести. Еще в дореволюционной России существовал неформальный свод правил поведения офицеров. В 1904 году все эти правила собрал воедино в брошюре «Советы молодому офицеру» ротмистр Валентин Михайлович Кульчицкий. Этот труд выдержал шесть переизданий. Седьмому помешала Октябрьская революция. Как написал в предисловии к брошюре сам Кульчицкий:

«Советы молодому офицеру» одинаково полезны и находящимся на передовых позициях, и в тылу армии. Цель их – желание предотвратить от ложного губительного шага неопытную военную молодежь. Здесь собраны старые, но вечные истины, которые большинством забыты, а молодым офицерам неизвестны».

Эти «советы» стали основой для создания «кодекса советского гвардейца». И как бы советскую армию ни переделывали, ни пичкали коммунистической идеологией, по сути, она осталась прежней. Поэтому большинство пунктов «кодекса» являлись актуальными и для нее. Вот несколько из них:

– Помни всегда и везде: ты – потомок народа с многовековой великой и славной историей, а потому не имеешь права на недостойный поступок.

– Изучай историю своего народа и своей Родины. Это знание укрепит твой дух, возвеличит душу, придаст силы в трудные минуты жизни.

– Постоянно работай над своим физическим развитием. Закаляй и укрепляй здоровье, чтобы быть достойным своих великих предков.

– Как высшую заповедь, усвой истину – величие русского человека никогда не измерялось богатством, а лишь мерой мужества и труда, отданного Отечеству.

– Всегда помни о том, что все хорошее и все плохое, что ты делаешь в жизни, вернется к тебе сторицей.

– Будь гордым и честным. Ни голод, ни холод, ни страх смерти не должны сломить твоего духа, если ты истинный сын своего народа.

– Не обещай, если ты не уверен, что исполнишь обещание.

– Ничьим советом не пренебрегай – выслушай. Право же, последовать ему или нет, останется за тобой. Сумей воспользоваться хорошим советом другого – это искусство не меньшее, чем дать хороший совет самому себе.

– Сила офицера не в порывах, а в нерушимом спокойствии.

– В жизни бывают положения, когда надо заставить молчать свое сердце и жить рассудком.

– Старайся, чтобы в споре слова твои были мягки, а аргументы тверды. Старайся не досадить противнику, а убедить его.

– Ничто так не научает, как осознание своей ошибки. Это одно из главных средств самовоспитания. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

– Авторитет приобретается знанием дела и службы. Важно, чтобы подчиненные уважали тебя, а не боялись. Где страх – там нет любви, а есть затаенное недоброжелательство или ненависть.

– Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие. Упущенный момент не вернешь.

– Тот, кто не боится, более могуществен, чем тот, кого боятся все.

– Душа – Богу, сердце – женщине, долг – Отечеству, честь – никому!

Последний пункт больше всего нравился Василию Степановичу, и он говорил, что была бы его воля, то написал бы эти слова на входе во все офицерские клубы страны.

О самом авторе известно как о храбром офицере, участнике Русско-японской и Первой мировой войн. За храбрость Валентин Кульчицкий был награжден четырьмя Георгиевскими крестами, другими орденами, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве в 1916 году. После Октябрьской революции закончил военную службу и получил юридическое образование в Харьковском университете. В 1933 году Кульчицкий, как бывший царский офицер, подвергся репрессиям со стороны ГПУ. В 1937 году он вернулся в Харьков, работал табельщиком на заводе. В январе 1943 года был арестован немецкой службой безопасности и замучен во время допроса.

Его сын Михаил Кульчицкий стал поэтом, до войны учился в Литературном институте имени Горького. В 1941 году, когда немецкие войска приблизились к Москве, добровольцем ушел на фронт в составе истребительного батальона. 19 января 1943 года командир минометного взвода младший лейтенант Михаил Кульчицкий погиб в бою под селом Трембачёво Луганской области.

Самое известное стихотворение «Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!..» Михаил написал в декабре 1942 года, незадолго до своей гибели. Есть там такие строки:

Я раньше думал: «лейтенант»

Звучит вот так: «Налейте нам!»

И, зная топографию,

Он топает по гравию.

Война – совсем не фейерверк,

А просто – трудная работа,

Когда, черна от пота, вверх

Скользит по пахоте пехота.

Заканчивается стихотворение словами, которые пришлись по душе Василию Петровичу:

На бойцах и пуговицы вроде

Чешуи тяжелых орденов.

Не до ордена.

Была бы Родина

С ежедневными Бородино.

* * *

Василий Петров – личность незаурядная, поэтому о нем сочиняли всевозможные небылицы. Василию Рябцеву однажды рассказали о том, что когда Петрову не досталось места в московской гостинице, он в знак протеста поставил палатку на Красной площади. Рябцев решил сам узнать об этом у Петрова. Тот рассмеялся:

– Домыслы, Василий Александрович! Мне и не такое приходилось слышать о себе. Один корреспондент написал в газете, что будто бы я приказал солдатам выкопать в лесу окопы, траншеи, а себе выстроить блиндаж. А потом еще издевался над ними.

Петров также поведал о том, как защищал докторскую диссертацию. Она называлась «Князь Бисмарк и возникновение Германской империи 1860–1871 годов». Во время доклада произошел любопытный эпизод. Председатель комиссии вдруг спросил: «Василий Степанович, а не кажется вам, что вы поете дифирамбы капиталистическому укладу жизни?»

Петров ответил: «Я не пою никаких дифирамбов, а лишь констатирую величие человеческого духа и превосходство образцового порядка над хаосом».

После этих слов зал взорвался аплодисментами.

Тогда же Василий Рябцев задался целью: чтобы не было домыслов и сплетен о таком незаурядном человеке, как Петров, нужно рассказать о нем правду. И сделать это так, чтобы о подвиге героя-артиллериста узнала вся огромная страна. В 1965 году Рябцев встретился в Москве с Борисом Полевым, автором знаменитой «Повести о настоящем человеке». В то время он был главным редактором журнала «Юность».

К большому удивлению Рябцева, Борис Полевой к идее написать о Петрове отнесся прохладно. Тогда Рябцев попросил маститого автора, чтобы тот порекомендовал эту тему кому-нибудь из молодых писателей.

– Вы что, думаете, в писательской среде, как в армии, – дал команду «пиши», и будут писать?

– Вы же военный корреспондент, писатель! Прекрасно знаете, что Пушкин в свое время подсказал Гоголю сюжет «Мертвых душ», и тот прославился, – не успокаивался Рябцев.

– Напишите сами о Петрове, вы очень хорошо о нем рассказывали, – довольно грубо ответил Полевой.

– Если бы я мог написать, – сказал Рябцев на прощание, – то пришел бы к вам с рукописью.

Почему Борис Полевой отказался написать о Василии Петрове? Как мне кажется, причин несколько.

Во-первых, он понимал, что второй раз создать такую книгу, как «Повесть о настоящем человеке», ему вряд ли удастся. Тогда он был на двадцать лет моложе, писал искренне, от чистого сердца.

Во-вторых, это была другая эпоха. То, что было востребовано в то время, уже не могло удовлетворить нынешнее поколение читателей. Полевой как главный редактор самого популярного в СССР молодежного журнала, понимал, что необходимо новое, более глубокое психологическое осмысление темы войны. Был ли он к этому готов?

В-третьих, у маститого писателя сложилось двоякое отношение к молодым коллегам по перу, многие из которых были, безусловно, людьми талантливыми. Он приветствовал, когда они брались за современные, интересующие общество темы, которые знали гораздо лучше, чем писатели старшего поколения. Но чтобы они писали о войне!.. Вдруг у кого-то получится так! Тогда будут читать этого автора, а не Бориса Полевого.

Наверное, такие опасения у Бориса Полевого были вполне обоснованными. Обращался Василий Рябцев и к другим известным писателям. Он разыскал Сергея Смирнова – автора книги о Брестской крепости. Смирнов тоже отказал: сказал, что пишет о неизвестных героях, а Петров – личность известная. Правда, пообещал организовать выступление Рябцева по телевидению. Однако выступление не состоялось. Главное политическое управление армии наложило на эту передачу запрет. Рябцев предполагает, что там связались с Лукашиным и тот дал о Петрове нелестную информацию.

А вот Михаил Шолохов и Олесь Гончар, к которым Рябцев обратился письменно, вообще не ответили. Похоже, что мэтры советской литературы побоялись испортить себе репутацию, если бы взялись писать о человеке с неудобным характером. Тогда, наверное, и книгу о Василии Петрове стоило бы озаглавить «Повесть о неудобном человеке». Сам Василий Рябцев сохранил в личном архиве стихотворение, посвященное своему другу.

В 1980 году генерал-лейтенанта Петрова пригласили выступить перед слушателями центральных офицерских курсов усовершенствования политического состава Советской армии. Это было в Киеве. О том, как все происходило, можно узнать из стихотворения капитана 3‑го ранга В. Джигароса, который присутствовал в зале:

Вошел походкою нетвердой.

Все встали, зал рукоплескал.

В войну не раз считали мертвым —

Назло смертям всем воскресал.

Да, было, было – хоронили,

Средь мертвецов уже лежал.

Майор стоял над ним: «Убили!»

И, не скрывая слез, рыдал.

«Не может быть! Он дышит, дышит!

Давай скорей, скорей на стол».

Хирург усталый, бледный вышел,

Халат в крови – к солдату шел.

И тело рваное сшивали —

Едва в нем теплилась душа.

Тогда они еще не знали,

Что смерть уходит не спеша.

И смерть ушла, полна бессилья.

В нем твердость жизни, как гранит.

Не трать ты, смерть, своих усилий,

Солдат живой, он не убит!

А в зале тихо, как пред бурей.

Петров слова, как меч, вонзал.

И каждый слог, как будто пулей,

В сердца он наши загонял.

В нем я не вижу красноречья.

На это скуп – щедрей молва.

Яснее всякого увечья

В нем заменяют все слова.

Поклонники изящной поэзии найдут в стихотворении множество изъянов, но его автор попытался передать впечатление, которое произвело на слушателей курсов выступление Василия Петрова. Ведь большинство из них были фронтовиками, много чего повидавшими. Казалось бы, их трудно чем-то удивить. А вот судьба Петрова не только удивила, она потрясла тем, что человек, получивший тяжелые ранения и ставший инвалидом, сумел не только выжить, но и продолжил служение Родине.

Полковник Сергей Прядко в 1985 году был курсантом второго курса Сумского артиллерийского училища. Вместе с другими курсантами его направили на Ржищевский артиллерийский полигон недалеко от поселка Дивички Киевской области. Здесь проводились стрельбы из 100‑миллиметровой противотанковой пушки МТ‑12, которая еще имела название «Рапира». Для стрельбы прямой наводкой по видимой цели использовался оптический прицел ОП4МУ‑40У.

Во время стрельб на полигон прибыла зеленая «Волга» (ГАЗ‑24). Как оказалась, на ней приехал генерал Василий Петров с адъютантом. Он стал наблюдать, как проводятся стрельбы. Во время перерыва генерал собрал курсантов. Спросил, как без прицела можно поразить цель?

Потом сказал, что при открытом клине затвора по каналу ствола можно навести орудие на цель. Чтобы продемонстрировать это на деле, отобрал один расчет (4 курсанта). Со второго выстрела цель на расстоянии 800 метров была поражена. Петров похвалил стрелявших, но сказал, что в бою противотанкисты больше двух выстрелов с одной позиции произвести не смогут, так как будут замечены противником и уничтожены. Поэтому им нужно стараться поразить цель с первого выстрела.

Увидев, что его слова до конца не убедили курсантов, Василий Степанович решил показать, как нужно стрелять. На расстоянии пятисот метров находился пенек. Адъютант генерала поставил на него пустую бутылку из-под шампанского. Сам Петров встал на место командира расчета. Через канал ствола при помощи курсантов навел орудие на цель.

Последовала команда: «Огонь!» После выстрела все побежали посмотреть, что с целью. Пень оказался целым, а бутылки на прежнем месте не было. Семикилограммовая стальная болванка 100‑миллиметрового снаряда разнесла ее на мелкие осколки.

Генерал спросил у курсантов, если ли вопросы? Вопросов не было. То, что увидели курсанты, свидетельствовало о высочайшем мастерстве генерала-артиллериста, не имеющего рук.

Через какое-то время генерал Петров посетил родное училище. Командование подготовило для него комнату отдыха с мягкой мебелью, ковровой дорожкой на полу. Однако его реакция для многих стала неожиданной. Василий Степанович приказал все из комнаты убрать, принести ему из казармы жесткую металлическую кровать, на которой спали курсанты, застелить ее солдатским одеялом.

Кто-то за глаза мог сказать, что генерал чудит! Но это было не так. Василий Петров никогда не отделял себя от простого солдата. Ведь благодаря этому солдату страна смогла победить в страшной войне с фашизмом.

* * *

Село Дмитровку Запорожской области советские войска освободили в октябре 1943 года. О Василии родные ничего не знали. Где служит и жив ли? В 1944 году пришла похоронка. Почтальон не зашла во двор к Петровым, а остановилась у ворот. Все – отец, мачеха, сестры – бросились к ней. Думали, пришло письмо от Васи. Похоронка была как удар обухом по голове.

У мачехи Александры Филипповны была племянница Анюта, которая гадала на фасоли, бросая зерна на стол. Отец Степан Софронович попросил ее погадать, чтобы узнать, жив ли его сын. Анюта гадала несколько раз и каждый раз говорила: «Дядя Степан, заплюйте мені очі, якщо ваш Вася не прийде живим. Спочатку ви отримаєте бумаги, а тоді він вернеться. Що ж ви мені за це подаруєте?»

Отец пообещал, если сын окажется живой, купить девушке отрез батиста на платье. Для бедных сельских девчат это был щедрый подарок.

Неудивительно, что никто из Петровых похоронке не поверил. Василия всегда ждали, берегли несколько его писем-треугольников, полученных летом 1941 года. Когда окончилась война, то соседские семьи, в которых погибли мужья и сыновья, стали получать от государства небольшое денежное пособие. Петровы не получали ничего. Поэтому решили сами разыскивать Василия.

Однако куда бы ни писали, везде им отвечали, что Василий Петров живой, только неизвестно, где находится. В конце концов, сестра Вера описала подробно приметы, какие у брата были до войны: где и какой формы у него родинки на теле. Это письмо направила в Министерство обороны СССР. Потом Василий долго обижался на сестру, которая описала его приметы.

На вопрос, почему он не давал о себе знать родным, Василий Петров отвечал, что не хотел, чтобы они увидели его калекой, чтобы не жалели. Еще в госпитале, после ампутации рук он хотел умереть. Когда выжил, то стал требовать, чтобы его отправили на фронт. Подспудно была все та же мысль: умереть в бою. Но опять не получилось. За отличие в боях на одерском плацдарме 22 апреля 1945 года гвардии майор Василий Петров снова был представлен к званию Героя Советского Союза.

Во втором наградном листе в графе «Постоянный домашний адрес и адрес его семьи» неожиданно появляется запись: «Родственников не имеет». Вероятно, это было сделано под диктовку в штабе бригады со слов самого Василия Петрова. Дата рождения – 22 июня. Это начало войны. Василий Петров посчитал, что в этот день он второй раз родился. И место своего рождения Василий Петров назвал другое: город Тамбов. Почему Тамбов? Здесь он находился на излечении после ранения. Благодарные тамбовцы своего «земляка» не забыли и в 1953 году в центре города установили памятник дважды Герою Советского Союза Василию Петрову (скульптор Лев Кербель).

Об авторе памятника хотелось сказать отдельно. Лев Ефимович Кербель во время войны был призван на Северный флот, где служил военным художником. Служба матроса Кербеля проходила среди моряков-подводников и летчиков Заполярья, чье мужество и героизм вдохновляли молодого скульптора. Он вылепил скульптурный портрет летчика, знаменитого северного аса Бориса Сафонова. Когда Сафонов стал дважды Героем Советского Союза, Верховный главнокомандующий Иосиф Сталин распорядился, чтобы на родине летчика был установлен ему бронзовый памятник. Вот с этой работы Льва Кербеля в стране началась традиция: устанавливать бюсты, посвященные дважды Героям Советского Союза или Героям Социалистического Труда на их родине.

Бюст – скульптура, изображающая грудь, плечи и голову человека на подставке или пьедестале. Трехмерные формы создают сходство с оригиналом. Бюст является наиболее распространенным видом скульптурного портрета и предназначен для кругового обозрения. Он позволяет увековечить какого-либо известного человека и передать память о нем через грядущие поколения.

Многие бюсты героев изготовил Лев Кербель. На всех этапах своего творчества скульптор оставался верен принципам социалистического реализма в искусстве. В 1950 году он был удостоен Сталинской премии первой степени за скульптурные барельефы «В.И. Ленин и И.В. Сталин – основатели и руководители Советского государства». А через год прославившийся Лев Кербель взялся за скульптурный портрет Василия Петрова.

Сохранилась фотография, запечатлевшая процесс работы. Василий Петров с повязкой на шее, в которую заправлены пустые рукава его парадного кителя, смотрит вдаль. На готовой скульптуре нет повязки, на кителе видны две Звезды Героя. Нет рук по самое предплечье. С одной стороны, скульптор не согрешил против истины, его герой не имеет рук, с другой – остался верен скульптурной традиции.

В одной из книг по монументальному искусству советского периода о скульпторе Льве Кербеле было написано: «Правдой жизни, глубиной чувств, большим внутренним накалом и приподнятостью, пластическим совершенством отмечены созданные Кербелем портреты героев войны и труда. Это – портреты-судьбы, портреты-биографии. Они волнуют зрителя, потому что несут в себе частицу переживаний художника, проникнуты любовью к человеку».

Не берусь судить обо всех скульптурах Льва Кербеля (он автор более пятидесяти памятников и монументов, установленных во многих городах), но бюст Василия Петрова не может оставить зрителя равнодушным. Даже если он ничего не знает о жизни героя, но, посмотрев на его суровое лицо, впалые щеки, крепко сжатые губы, поймет, что тому пришлось пережить тяжелые испытания. И еще – самое главное! Героями не рождаются, ими становятся.

* * *

Только ли по причине тяжелого ранения герой войны отказался от своих родителей, своей малой родины? Может быть, была и другая причина? Приходилось слышать и такую версию. Степан Софронович Петров, отец Василия, во время оккупации служил старостой. Возможно, немцы посчитали, что если Петров-старший пострадал при Советах, то, значит, будет преданно им служить. А может быть, других желающих в селе не нашлось!

Свою службу сельский староста исполнял отнюдь не с рвением. Во время мобилизации молодежи в Германию заранее сообщал об этом соседям, а некоторых людей и сам прятал от любопытных глаз. Только предупреждал: «Немцам меня не выдавайте! А то повесят!»

Когда советские войска освободили города Мариуполь, Бердянск и приближались к Дмитровке, то оккупанты приказали старосте изъять крупный рогатый скот у населения и гнать его на запад, подальше от линии фронта. Скот в селе собрали, утром стадо коров погнали на запад, а ночью верные люди пригнали его обратно в село. Крестьяне разобрали своих коров и спрятали их в надежном месте. Поэтому зла на Степана Петрова никто из односельчан не держал. Знал ли об этом сын Василий? Как оказалось, знал.

Степана Петрова чекисты допрашивали несколько раз. Сразу же после освобождения Дмитровки, а потом через десять лет. Степан Софронович говорил родным после очередного посещения его сотрудниками Комитета государственной безопасности: «І чого вони усе випитують, випитують?» Когда объявился Василий, он пожаловался сыну на чекистов. Ответ был неожиданным: «Это я, отец, просил их проверить тебя. Не служил ли ты немцам? Если бы что-то было, я сюда не приехал бы».

Жестокая проверка родного человека. Как такое возможно? С позиции сегодняшнего дня она покажется даже бесчеловечной. Но я вспоминаю своего родного дядю Гавриила Авдеенко, офицера Красной армии. В конце октября 1943 года, после освобождения города Мелитополя от немецко-румынских оккупантов, он подъехал на машине к отчему дому, но во двор не вошел. Увидев своего отца Андрея Филипповича, закричал: «Отец, скажи мне, ты служил немцам? Если служил, то моей ноги не будет в твоем доме!»

Похожая ситуация была и здесь. Прав ли был Василий Петров, когда устраивал проверку родному отцу? И смог ли он отказаться от отца и других родственников? На этот вопрос нет ответа. Никто не вправе судить дважды Героя. Он поступил так, как посчитал нужным. Ведь, в конце концов, он вернулся на свою малую родину и больше не забывал ее.

Сам Василий Петров рассказывал, что однажды его вызвал к себе командир части, в которой он служил, и сказал: «Петров, я вам даю неделю! Через неделю вы должны вернуться в часть. А сначала должны появиться перед родителями и объявить им, что вы живы».

Увидев на лице подчиненного переживания, добавил: «Если вы сумели выжить, то найдите в себе силы предстать перед родителями и родственниками тем, кем вы есть!»

Приезда Василия родные ждали каждый день. В ожидании единственного сына отец все чаще задерживался у ворот дома и плакал. Однажды в село пришел денежный перевод на четыре тысячи рублей. Сумма по тем временам огромная. Деньги пришли на имя Клавдии, старшей сестры Василия. В извещении было написано: «Клава, раздели деньги между сестрами. До моего приезда обо мне никому не рассказывай».

Клавдия испугалась, сообщила о деньгах отцу. Вначале Петровы подумали, что, может быть, это действует какой-то аферист. Украл у Василия документы и прикрывается его именем. А деньги прислал, чтобы задобрить их. Хотели сообщить в милицию, но смутили слова «раздели деньги между сестрами». Выходит, что человек, который прислал деньги, знал, что у Степана Петрова нет сыновей, а одни дочери. В этих сомнениях прошел не один день.

Двоюродная сестра Василия по отцу – Вера Васильевна Петрова (Цурканенко) – хорошо запомнила день, когда Василий после долгого перерыва снова появился в родном селе. Это было 5 августа 1955 года. Она была в сельском магазине, когда кто-то сказал, что привезли ее брата Васю без ног и без рук. От такого сообщения у бедной женщины поплыло перед глазами, и она потеряла сознание. Когда вечером во дворе Степана Софроновича стали собираться родственники и их по одному приглашали в дом для встречи с Василием, она, увидев его, стоящего на ногах, расплакалась. Василий расспрашивал сестру, почему она плачет, а она не могла ответить. А то, что у него нет рук, заметила позже.

Другие родственники рассказывали о приезде Василия Петрова в родное село так. Однажды под вечер возле дома Степана Софроновича остановился защитного зеленого цвета газик, из которого вышел военный в плащ-палатке и, сильно прихрамывая, зашел во двор.

«Вася!» – бросился навстречу ему отец, протягивая руку для приветствия.

Но Василий подставил ему щеку для поцелуя.

Вначале никто из родственников не понял, что у их Василия нет рук. А когда узнали, начался плач. Василий сказал:

«Если я увижу, что вы будете плакать, сочувствовать, то развернусь и уеду и больше никогда не появлюсь!»

Поэтому если кто-то из женщин не мог сдержаться, то бежал плакать за дом. Вот так в слезах прошла вся ночь, а наутро Василий уехал.

Сам Петров потом рассказывал:

«Когда я приехал к родным, никто меня не узнавал. При росте 176 сантиметров я весил 46 килограммов».

Затем он стал приезжать в родное село каждое лето. После 15 июля старенькие отец и мачеха ожидали его у ворот, высматривая, не появится ли на горке военный газик. Василий, вникнув в проблемы семьи и увидев, как она бедно живет, стал высылать отцу свой офицерский аттестат. Для сельской семьи шестьдесят советских рублей были очень большими деньгами. Но отец их не тратил. Собрав какую-то сумму, он купил кирпичи и обложил им снаружи старенький домик. Как говорили в селе, «обличковал». Не забыл отец и об Анюте, которая предсказала возвращение Василия. Девушке он купил обещанный отрез батиста – тонкой полупрозрачной льняной ткани на платье.

* * *

Как дважды Герой Советского Союза Василий Петров пользовался многочисленными льготами от государства. Он мог бы проводить отпуск в лучших санаториях Министерства обороны на берегу Черного моря, но не делал этого. Зато каждое лето приезжал в родные приазовские степи. Как всегда, Василий Степанович не хотел быть ни для кого обузой, поэтому, посетив отчий дом, размещался полевым лагерем на берегу Азовского моря в селе Райновка.

Местность привлекала его своей тишиной, море в это время было теплым и ласковым. Обычно Василий Степанович располагался со своим нехитрым хозяйством недалеко от окраины лесопосадки (в селе ее называли «маслиновой»). С одной стороны было поле, со второй – колхозный сад и виноградник. Недалеко от возвышенного берега, где заканчивался виноградник, находился колодец с холодной питьевой водой.

Устанавливались две четырехместные армейские палатки: одна для Василия Петрова, вторая – для трех военнослужащих срочной службы (одного сержанта и двух солдат). Солдаты выполняли обязанности водителя и ординарца и постоянно сопровождали генерала. Передвигался генерал на автомашине ГАЗ‑69, которую в народе называли «козлом». Имелась своя печь, на которой готовилась обычная солдатская еда. Топилась печь дровами. Со временем, когда местный колхоз протянул из села провода и установил трансформатор, в лагере появилось электричество.

Местный житель Анатолий Кара вспоминал, как в 1975 году работал механизатором в колхозе. Ранним сентябрьским утром он приехал на тракторе с культиватором на колхозный виноградник. Проработав полдня, заглушил трактор, стал ожидать обед, которой должны были привезти. В это время прибежал солдат: «Товарищ генерал приглашает вас отведать пищу».

Анатолий говорит, что отказываться было неудобно. Еда была, как в армии. Первое блюдо – суп, второе – каша с мясом, третье – компот из фруктов. Когда поел, то решил поблагодарить «товарища генерала». Его удивило то, что, несмотря на осеннюю непогоду, генерал был в майке, трусах и сапогах. Он шел купаться в море. Сопровождала его женщина-медсестра.

А вот Леонид Жавжаров, для которого Райновка тоже является родным селом, вспоминал, что раньше для культивации междурядья виноградной лозы использовали «сошку», в которую впрягали лошадь. Руки ездового были заняты «сошкой»-культиватором. Он, Жавжаров, в то время мальчишка, сидел верхом на лошади, управлял ею с помощью вожжей.

В один из таких дней подошел с ординарцем Василий Петров. Он спросил у ездового о житье-бытье, а потом, будто бы ни к кому не обращаясь, сказал, что «машина – железо, а лошадь – живая, с ней можно поговорить». Это было сказано так уважительно, что запало мальчику в душу. Подумалось, что лошадь-труженица, очевидно, не раз выручала генерала в трудные минуты.

Жавжаров говорит, что когда Василий Степанович уезжал из лагеря, то можно было тайком пообщаться с оставшимися военнослужащими, что при генерале категорически запрещалось. Отношения у мальчика и солдат были дружественные, несмотря на разницу в возрасте. Солдаты были удивлены, что в селе проживают болгары. Удивлялись испеченному домашнему хлебу, сами угощали мальчика тушенкой из сухого пайка.

Несмотря на полевые лагерные условия, строго соблюдались правила ношения форменной одежды, требования воинского устава, распорядок дня. Уже проходя службу в армии, Жавжаров понял, что солдаты генерала Петрова были в более тяжелых, жестких условиях службы, чем в воинской части. Сам генерал так же требовательно относился к своему внешнему виду, ходил в полевом обмундировании. Руки-протезы были скрещенными на животе и поддерживались повязкой через шею. Повязка была зеленого защитного цвета, вероятно, специально сшитая для этой цели.

Обращался Петров к солдатам по фамилии. Требовал неукоснительного выполнения всех приказов. Говорил: «Я не намерен слушать слово «нет». Жавжаров был свидетелем того, как одному солдату Петров приказал за два часа добежать до поселка Приазовское. Солдат должен был доложить районному военному комиссару, что генерал Петров приказал посадить его на гауптвахту на трое суток за нарушение караульной службы.

Наверное, кто-то может назвать это самодурством, но Василий Петров требовал соблюдения воинской дисциплины от всех, невзирая на чины и звания. Прежде всего, он был требователен к себе. Поднимался Петров между пятью и шестью часами утра, делал физзарядку, без устали бегал по приазовским кручам. Занимался приседанием. Так он тренировал раненые ноги. У него была своя норма – полторы тысячи приседаний. Не каждому физически здоровому мужчине это было под силу. Выпивал из трубочки литр кипяченой воды, потом купался в море. Василий Степанович заходил в воду и удивительным образом «ласточкой» нырял, после чего сразу же возвращался в свой лагерь.

Иногда к нему приезжали гости: близкие родственники, друзья. Василий Степанович был хлебосольным хозяином. Бывало, давал команду в связи с окончанием неприкосновенных запасов № 1 и 2 открыть «НЗ № 3». Это была водка, настоянная на красном стручковом горьком перце. Василий Степанович хорошо пел. Любил казацкие песни «По Дону гуляет казак молодой», «Под чинарой густой громко пел соловей», «Їхав козак на війноньку, казав: «Прощай, дівчинонько!»

О том, что дисциплина у Василия Петрова была очень строгой, свидетельствует и корреспондент областной газеты «Индустриальное Запорожье» Майя Мурзина, которая побывала в этом лагере. Василий Степанович встретил ее в генеральском кителе с туго заправленными в карманы рукавами. Мурзина в своем очерке так написала о той встрече:

«Отпылавшее солнце клонилось к горизонту, щедро разбрызгивая пурпур и багрянец по видимой полосе моря, кустам, уже тронутым позолотой осени. Генерал неторопливо ходил по небольшой, густо затканной степным разнотравьем поляне и рассказывал о войне. По всей вероятности, в движении лучше вспоминалось и думалось. Легче было унять волнение, которое неизменно охватывает ветеранов, когда они мысленно возвращаются в свое военное прошлое.

Вечерело. В затишье нудно заныли комары. Чтобы согнать их с лица, генерал потерся щекой о шершавую кору дерева, росшего рядом. И тут же на его щеке заалел след от этого прикосновения. У генерала не было обеих рук…»

Мурзина отмечает суровый мужской быт в лагере. И еще одну деталь, на которую обратила внимание. Это белые полоски ловчих поясов на окружающих деревьях для защиты их от вредителей. Молоденькие саженцы под сенью старых маслин. Когда она спросила у одного из солдат, кто заботится об этом, то получила ответ: «Наш генерал».

В ее блокноте сохранилась запись, сделанная Василием Степановичем. Он написал, обращаясь к землякам: «Я хотел бы, чтобы над головой моих земляков в жаркую погоду была тень, а в холод, чтобы их согревала мысль об ушедшем лете и надежда на то, что оно обязательно вернется. Но, независимо от того, жара или холод, они будут счастливы, если их не оставит сознание, что нынешним поколением унаследованы великие ценности, отстаивая которые их предшественники не щадили своих жизней».

* * *

В многолетней практике работы в травматологическом отделении Мелитопольской городской больницы № 1 у врача-травматолога Геннадия Степановича Сушко бывало всякое. Но этот удивительный эпизод, который случился в конце 1980‑х годов, врезался в его память до мельчайших подробностей. Начало этой истории, пожалуй, можно смело отнести к детективу. Впрочем, и конец ее обычным тоже не назовешь.

В тот день к больнице подъехала легковушка. Из нее вышел немолодой мужчина в цивильной одежде, но с выправкой военного. Он решительно направился в отделение травматологии.

«Доктор, если вас не затруднит, – обратился незнакомец к Г.С. Сушко, – то не смогли бы вы сейчас проехать со мной? Понимаете, срочно нужно осмотреть моего лучшего друга, чтобы определить, нуждается ли он в операции или нет. Очень вас прошу. Не откажите!»

Сушко недолго раздумывал прежде, чем сесть в машину. Ведь лечить и спасать – это дело его жизни. Иначе, зачем было идти в эту профессию!

«Едем мы по городу, – вспоминал Геннадий Степанович, – думаю, что вот-вот остановимся, заедем в какой-то двор. Потом выехали за город».

Автомобиль помчался дальше по асфальтированной дороге в направлении поселка городского типа Приазовское. Но когда остались позади уже последние дома этого населенного пункта, врачу стало не по себе. В какое-то мгновение в голове промелькнули тревожные мысли: «Куда же мы едем? Зачем согласился? Спутники молчат. Как-то странно все это».

Дорога показалась ему бесконечной. Но вдруг машина резко повернула с асфальта куда-то в сторону. Поехали по грунтовой дороге, прижимавшейся к полезащитной лесополосе. Какие-то рытвины, ухабы. Поворот, потом еще один. И вдруг впереди показалась армейская палатка. Возле нее длинный деревянный стол, скамейки, как на обычном полевом стане. Подъехали к палатке. Остановились.

«Выходите, доктор. Мы уже на месте», – сказал сопровождавший его мужчина.

Когда гость выбрался из машины, его подвели к столу. Здесь их встретил молодой солдатик срочной службы.

«Присаживайтесь, пожалуйста, – предложил он ему, – и немного подождите».

Прошло несколько минут.

«Да где же ваш больной?» – спросил Сушко. Едва только успел произнести эту фразу, как к ним подошел худощавый мужчина в офицерском мундире. С кителем без всяких знаков различия, наброшенным на плечи.

Незнакомец не представился.

«Послушайте, доктор, – сказал он, – я знаю, что у меня перелом ключицы. Ответьте только на один вопрос: нужна ли мне операция или нет? Посмотрите, пожалуйста, прошу вас».

То, что произошло потом, запомнилось Г.С. Сушко на всю жизнь. Когда человек, стоявший перед ним, сбросил свой китель, то он увидел, что у него нет… обеих рук на уровне плеч!

Замешательство врача, возникшее при виде столь необычной картины, осталось незамеченным для посторонних, и он принялся внимательно осматривать больного. После осмотра сказал незнакомцу: «Да, у вас перелом ключицы и операция нужна».

Услышав такой ответ, военный сначала не проронил ни слова, а после небольшой паузы сказал: «Присаживайтесь-ка, доктор, поближе к столу, давайте выпьем чая, перекусим». На столе уже стояла какая-то закуска, бутылка с жидкостью золотистого цвета, два небольших стаканчика, лежали две вилки. Больной и врач сели за стол.

И тогда, как вспоминал Сушко, ему впервые в жизни пришлось увидеть такую картину. Молодой солдат-срочник сначала налил в стакан немного «чаю», а затем поднес его ко рту незнакомца. Тот выпил содержимое стакана, запрокинув голову назад. Солдатик, поставив стакан, сразу же взял вилку, нанизал на нее кусок колбасы и положил его в рот человека без рук. Когда тот прожевал, он продолжал его кормить дальше.

«Само застолье, – рассказывал Геннадий Степанович, – меня поразило. Ведь каждый прием пищи мог быть для него настоящей пыткой. Но вы бы видели, как это он делал! С достоинством и даже лучше, чем делает обычный человек! Но, пожалуй, немногие могут понять, что за каждое движение он должен был платить борьбой. А солдатский «чай» на поверку оказался крепким напитком».

Дорога назад показалась Сушко намного короче. Во всяком случае, время в пути пролетело очень быстро. И неудивительно, так как встреча с незнакомцем потрясла его до глубины души, а воспоминание о том, что увидел, запечатлелось навсегда. Пока ехали в Мелитополь, он несколько раз порывался спросить у сопровождавшего его мужчины о том, кто же этот необычный больной. Однако так и не решился, дабы не показаться ему излишне любопытным. Но «ларчик открылся» совершенно удивительным образом.

На следующий день Г.С. Сушко шел по травматологическому отделению. В больнице как раз был ремонт, а женщины клеили обои. В обед они ели пирожки, завернутые в какую-то газету. Не знаю почему, но он решил взять ее в руки. Когда развернул, то сразу же на одной из страниц увидел фотографию и статью… о незнакомце без рук. Вот из нее-то он тогда и узнал, что это был легендарный генерал Петров.

Последний раз Василий Степанович приезжал в родные края в 1997 году. Как всегда расположился лагерем на старом месте в селе Райновка. А вот уехал досрочно. Почему так получилось – неизвестно. Скорее всего, возникли проблемы со здоровьем. Леонид Жавжаров побывал в этих местах в 2002 году. Там, где находился лагерь Петрова, увидел оставленную печь, какие-то брошенные вещи. Он подумал, что территория была покинута в спешке, так как раньше, перед отъездом, она тщательно убиралась, и ничего не напоминало здесь о присутствии людей.

* * *

Во время войны Василий Петров увидел всю ущербность коммунистической идеологии, на которой держался СССР. Он видел, что партийные руководители говорили одно, а поступали по-другому. Поэтому горбачевскую перестройку в Советском Союзе Василий Петров воспринял с надеждой на лучшее. Особенно то, что касалось армии. Он искренне говорил о том, что «советское общество предпринимает решительные шаги для искоренения извращений и ошибок предшествующего периода».

Но вскоре понял, что ошибался, что под лозунгом заботы о человеке утверждалось безначалие, граничащее с произволом. Его тревогу вызывали взаимоотношения среди военнослужащих, когда нарушалась воинская дисциплина, процветала дедовщина. Больше всего Василия Петрова возмущало то, что воинские начальники вместо того, чтобы решительно пресечь грубые нарушения дисциплины, беспомощно разводили руками, тем самым изобличая себя в преступной бездеятельности.

«Начальники прячут оружие под замок, – написал он в послесловии ко второму изданию своей книги. – По нечаянности оно взрывается, опрокидывается, произвольно стреляет по своим. Обнародованы потери, понесенные в ходе афганской акции. Следовало бы опубликовать за тот же период потери внутри страны вследствие слабых навыков военнослужащего в обращении с оружием и прочими боевыми средствами на так называемых мероприятиях. ЧП влекут человеческие жертвы в караульных помещениях, на полигонах, на пути туда и обратно. Но позвольте, за жизнь военнослужащего положено по уставу отвечать командиру, он деньги за это получает. А расплачиваются рядовой состав и родители».

И делает ироническое замечание:

«Для поддержания дисциплины уже привлечены родители. Вошли в обиход слеты солдатских матерей. На очереди бабушки. Того и гляди, заявятся в казарму защитить внука от посягательства со стороны ему подобных».

Еще две волнующие темы, по которым Василий Петров высказался вполне определенно. Первая – это Великая Отечественная война и ее освещение в газетах, журналах, на радио, телевидении, в кинематографе и в литературе. Василий Степанович говорит, что он за критическое осмысление тех или иных военных событий, но против очернения армии и ее военачальников. По его убеждению, советские полководцы, победившие самую могущественную армию Европы – немецкую, доказали свое моральное, умственное, профессиональное превосходство над ее генералами и фельдмаршалами. Как победители, они не нуждаются ни в каких оправданиях своих действий на поле боя.

Василий Петров был не согласен со многими писателями и кинематографистами, которые писали книги и снимали фильмы о войне. Очень трудно передать чувства человека, оказавшегося один на один со смертью. Бывает, что в художественных произведениях нет даже частицы правды.

«Вот я бегу или упал на землю, – передает Петров собственные ощущения на поле боя. – И чувствую, что в любое мгновение могу превратиться в мертвеца. Невыносимо подавлять мысль, что все вокруг останется таким же, как есть: будут шелестеть листья, дуть ветер, порхать птицы, стрекотать кузнечик… А меня не будет! И я начинаю понимать свое ничтожество…»

И подводит итог этих размышлений: «А что мне говорили политработники? О чем писали в газетах? Что вот такой-то солдат принимает смерть, думая о светлом грядущем, о будущих поколениях. Это была полнейшая ложь!»

Он заочно полемизирует с Константином Симоновым – автором трилогии «Живые и мертвые» (1959–1971). Петров оспаривает выражение маститого писателя: «солдатами не рождаются». И вот почему!

«Всякий человек с рождения несет с собой предопределенные природой задатки. Один, скажем, склонен к поэзии, другой – к торговле, третий нашел удовлетворение в борьбе со стихией. И что же? Природа выше общественных установлений. Дремлющее в мирной жизни предрасположение просыпается и наделяет кого-то репутацией в жизни. Другой же плетется ни шатко ни валко в среднем ряду, третий принимал смерть, не усвоив, случалось, начальной буквы солдатского алфавита. И не вина погибшего, что природа отказала ему в качествах, которые, возможно, сделали бы его дни еще ярче.

Лицам, поднаторевшим в писательстве, нетрудно росчерком пера наделять доблестью воинов людей бездеятельных и неспособных, всякого сорта статистов немощных, которых нужно подталкивать во всяком бою либо бросать в пути как обузу.

По обычаю нашего народа не принято говорить после, когда урожай убран, «мы пахали». Двигать орало и присутствовать при этом – далеко не одно и то же. С незапамятных времен людям известно разделение труда в пахотное время».

Василий Петров говорит, что война – это, прежде всего, тяжелый труд, который не всякому человеку под силу. Под силу он лучшим из лучших – цвету и гордости великого народа. Эти люди, возвышенные силой и бесстрашием сердец над массой других – настоящие воины, служили своей стране оружием и кровью. Возмущает его и то, что герои многих фильмов о войне при малейших трудностях впадают в истерику, выражают пренебрежение к воинским порядкам, своим развязным поведением на экране нисколько не напоминают воина, мужественного человека, соблюдающего требования дисциплины.

Даже если сделать скидку на художественность образа, кинематографические герои своим растрепанным видом, порванной одеждой, небритые, заросшие, никак не способствуют пропаганде воинской службы, они как будто бы заимствованы из немецких пропагандистских листовок, которые изображали советского воина полудиким азиатом, грязным оборванцем, которому чужда всякая человеческая мораль.

Художественная фантазия необходима авторам произведений. Но во всем существуют границы дозволенного. Если фантазер избирает своей темой чистейший вымысел и, позабыв обо всем, кроме личной выгоды, раздувает ее в откровенном стремлении принизить роль реального фактора, такой труд не несет обществу ничего полезного. Более того, он вреден, так как может сбить с толку молодого несведущего человека. Попадая в трудную ситуацию, этот человек теряется, не находит выхода, так как не приучен терпеть лишения, боль, преодолевать свой страх.

Вторая тема, которая не могла оставить равнодушным Василия Петрова, тоже связана с войной. Только другой – афганской. Официально она как бы и не существовала. Советская пропаганда твердила об интернациональном долге, который выполняют советские воины в Афганистане. Говорилось о том, что они не воюют, а лишь помогают афганской армии бороться с врагами местной революции.

Как человек военный, Василий Петров тоже задался вопросом: действительно ли это война? Если да, то кто и с кем воюет? И что делает ограниченный контингент советских войск в Афганистане? Петров называет это не войной, а военной акцией. Когда ведется война, то ставится четкая задача – победить противника, занять его территорию. Советские войска не ставили перед собой такой задачи. Они лишь пассивно оборонялись, время от времени проводили какие-то локальные военные операции.

«Пора бы сказать о том, что интернациональный долг – понятие надуманное, не имеет никакого юридического статуса и не имеет ничего общего с воинским долгом, что штатная структура нашего контингента, его вооружение и тактика никак не соответствовали характеру навязанной ему задачи и что в течение всех девяти лет контингент не имел никаких объективных предпосылок заниматься ничем иным, как только утверждать свое присутствие», – делает он неутешительный вывод.

Уже тогда, в конце 1980‑х, генерал Петров своим аналитическим умом предсказал скорый распад Советского Союза. Но когда в декабре 1991 года все случилось, это стало для него потрясением. Исчезла великая страна, которой он верой и правдой служил. Много в ней было несправедливого, а подчас и жестокого, но за нее он проливал кровь и готов был умереть.

Украинская земля была для Василия Петрова родной, здесь он появился на свет, здесь жили его родители, эту землю он защищал с оружием в руках от врагов, здесь он жил и служил после окончания войны. Поэтому, когда возникло суверенное украинское государство, Василий Степанович без колебаний присягнул ему на верность. В 1992 году президент Украины Леонид Кравчук как Верховный главнокомандующий подписал указ о зачислении генерала Василия Петрова пожизненно в ряды Вооруженных сил Украины.

* * *

Последняя должность Василия Петрова – заместитель командующего Ракетными войсками Вооруженных сил Украины. Двадцать пять лет он прожил в скромном домике на территории государственного санатория «Пуща-Водица», построенном для него по решению Совета министров УССР. Каждый уголок этого здания наглядно показывал, как может жить полноценной жизнью лишенный рук человек. Василий Степанович с помощью разнообразных, большей частью собственно изобретенных приспособлений и протезов сам мог писать, читать, одеваться и даже чистить сапоги.

Зинаида – сестра Василия – преподавала украинский язык и литературу в одной из школ города Бердянска. Чтобы подзаработать, бралась за дополнительные уроки. Очень сильно уставала, приходила домой, как она говорила, «мертвая». Падала без сил в постель. Немного отдохнув, начинала мечтать о том, как приедет к брату в Киев, пожалуется на свою тяжелую жизнь, как он ее пожалеет. Но когда приезжала к Василию в гости и видела, как он борется за свою жизнь, то желание жаловаться сразу пропадало.

Тем более что жалобщиков и без нее хватало. За помощью к дважды Герою Советского Союза обращались многие. Письма к Василию Петрову приходили стопками. Люди писали о своих бедах, просили помочь с местом службы или квартирой, за кого-то заступиться, иногда просили денег. Василий Степанович помогал, чем мог. Даже уже тяжелобольной, он распределял свои небогатые средства сыновьям, медсестрам, высылал однополчанам, которые жили на Украине, в России. Мог отдать последнее, а потом питаться солдатским пайком.

В последние годы жизни Петров часто вспоминал свою малую родину, просил сестру сварить ему такую же картошку, какую делали в его селе. Любил маленькие вареники из тонко раскатанного теста, в которое добавляли творог или вишни. Настоящим праздником для него были тушеные баклажаны, или «синенькие», как их еще называли. Сохранился рецепт этого блюда. На килограмм овощей нужно было взять полкилограмма репчатого лука, обжаренного на подсолнечном масле. Добавить помидоры, сладкий перец и тушить на слабом огне. Как говорил Василий Степанович: «Вкуснота необыкновенная!»

Условий для жизни на его так называемой даче не было никаких. Домик был настолько маленький, что Петрову приходилось подбирать себе ординарцев невысокого роста и щуплого телосложения, чтобы они могли перемещаться в тесных помещениях. Зимой, чтобы утеплить помещение, закрывали окна и двери матрацами, подушками и одеялами.

В 1999 году в ознаменование 60‑летия воинской службы Василия Петрова Верховная рада приняла специальное постановление «О государственной поддержке дважды Героя Советского Союза В.С. Петрова». Там были красивые слова о том, что правительству поручается «с целью воспитания молодежи в духе патриотизма и любви к Родине через средства массовой информации и школьные учебные программы организовать ознакомление подрастающего поколения с подвигом Героя».

Кабинет министров Украины принял специальное постановление, в котором среди всего прочего содержалось поручение за счет министерства обороны установить бронзовый памятник на родине генерала Петрова в селе Дмитровка Приазовского района Запорожской области и создать музей с экспонатами его воинской доблести.

Во время празднования юбилея высокопоставленный чиновник вручил Василию Петрову государственную награду. После перечисления заслуг дважды Героя Советского Союза перед Отечеством и благодарности за безупречную службу чиновник прикрепил награду к кителю генерала. Присутствующие дружно зааплодировали, отдавая дань мужеству и огромной силе воли Героя не только в военное, но и в мирное время. Приколов орден, чиновник машинально протянул генералу руку для рукопожатия, как до этого он делал много раз. Однако его рука, начав свое движение вперед, вдруг застыла на месте. Чиновник смутился и покраснел от своей оплошности, ведь у Василия Степановича уже много десятилетий не было обеих рук.

На словах власти проявляли заботу о безруком Герое. Но часто их слова расходились с делами. По решению того же Кабинета министров генерал-полковнику Василию Петрову полагались адъютант, обслуга, медицинский персонал, автомобиль. Фактически Петрову помогали два солдата и сын. Медицинское обслуживание тоже оставляло желать лучшего. Когда генерал болел, к нему приходили медсестры. Врача, который бы постоянно наблюдал за больным, не было. Чтобы куда-то выехать, нужен был бензин, его вечно не хватало.

Василий Степанович и раньше был человеком неизбалованным вниманием со стороны властей. Но то, что творилось в Киеве, даже его приводило в отчаянье.

«Все мои ровесники – жертвы войны, – однажды вырвались у него горькие слова. – Им не могут обеспечить не то, что достойную жизнь, хотя бы не скотское существование. Генерал Петров – это даже не я. Это как бы образ войны. Президент Кравчук распорядился оставить меня на службе пожизненно, чтобы потом можно было сказать: во всей стране есть хотя бы один ветеран, о котором государство позаботилось в полной мере. Но даже этого не делается. Нынешним властям удобны не живые, а погибшие герои: цветы на могилу проще положить».

Словно в подтверждение этих слов, последовала обида. В октябре 1998 года всем ветеранам-фронтовикам вручали памятные знаки «55 лет со дня освобождения Киева». Человеку, который потерял руки при освобождении этого города, награды не досталось. Этот случай ярко характеризует главную проблему, от которой генерал страдал в последние годы. Проблему человеческого равнодушия.

Раньше рабочий кабинет Петрова находился на Десятинной улице. В 1995 году Василий Степанович заболел и попал в госпиталь. Кабинет опечатали. Бумаги – результаты исследований, которые шесть лет проводила группа офицеров в архивах Министерства обороны по заданию генерала Петрова, нашли брошенными на полу в коридоре. Парадный мундир вместе с боевыми орденами бесследно исчез. После госпиталя генералу объяснили, что «дом приобретен частной компанией» и оспаривать это не имеет смысла. Не осталось у Петрова и самого дорогого – фронтовых писем – «треугольников» с номерами полевой почты. Их сожгли вместе с мусором.

В декабре 2002 года у Петрова начались сильные боли в спине. Пришел специалист из военного госпиталя и поставил диагноз: межреберная невралгия. Прописал олфен – анальгетический и противовоспалительный лекарственный препарат. Указал медсестре раствор для внутримышечного введения и количество. При остром болевом синдроме лекарство вводится два раза в сутки с интервалом в 2–3 часа. После семнадцати сделанных уколов Василий Степанович почувствовал себя гораздо хуже. Выяснилось, что у него пневмония правого легкого.

Корреспондент газеты «Комсомольская правда» дозвонился по телефону до генерала в феврале 2003 года. Ему ответил бодрый голос, по-военному лаконичный. Корреспондент представился и попросил о встрече. Василий Степанович попросил перезвонить через две недели. Сказал, что ему неудобно принимать гостей больным. Однако через две недели встреча не состоялась. Генералу стало хуже. Больше корреспондент не решался настаивать на встрече.

Василий Рябцев рассказал, что за три дня до смерти ему позвонил Петров. Сказал, что состояние его здоровья критическое. Попросил перезвонить в «Комсомольскую правду», извиниться, что не мог встретиться. Как человек обязательный, он помнил о своем обещании.

Племянница Вера говорит, что в последние два года Василий Степанович ослеп и не хотел, чтобы родственники видели его беспомощным. Принимал помощь лишь от сына Владислава. Когда Вера захотела проведать его, он решительно отказал. По телефону сказал: «У меня все хорошо».

Сестра Зинаида побывала у брата в последние месяцы его жизни, когда он уже ослеп. Как только переступила порог дома, у нее перехватило дыхание, и она раскашлялась. Сказала Василию, что здесь нечем дышать. Нужно вызывать санэпидстанцию. На следующий день, когда начали проверять загрязненность воздуха в помещении, прибор зашкалил. В коврах обнаружили капельки ртути. Оказалось, что Василий Степанович часто измерял температуру тела. Случалось, что термометры выскальзывали у него изо рта и разбивались. Пришлось вынести все вещи из квартиры. Их вытрусили, вычистили, навели порядок.

Василий Степанович Петров умер 15 апреля 2003 года в Киеве. На Байковом кладбище прошли торжественные похороны, на которых присутствовали высшие чины украинской армии, депутаты Верховной рады, представители Администрации Президента, прозвучал прощальный залп. Председатель совета организации ветеранов Украины генерал армии И. Герасимов обратился к президенту Леониду Кучме с предложением создать музей Василия Петрова в доме на улице Вышегородской, 35 (на территории санатория «Пуща-Водица»). Но на письмо генерала никто не ответил.

Вскоре сыну Василия Степановича позвонили из «Пущи-Водицы»: «Приезжайте, кто-то разбил стекло в домике вашего отца». Потом выяснилось, что повреждено не только окно, но и дверь. Пропали телевизор, личные вещи Василия Степановича. Даже его протезы валялись, растоптанные, на полу. Вызвали милицию. Служебная собака довела сыщиков до соседней стройки, дальше след оборвался. Милиционеры из Оболонского районного отдела за голову схватились: квартирная кража случилась на территории охраняемого правительственного объекта.

После уголовного ограбления началось ограбление… государственное! Родственникам Василия Петрова позвонили и потребовали забрать из домика его личные вещи. Мебель, она оказалась казенной, куда-то унесли. Постановление Верховной рады, решение Кабинета министров об увековечивании памяти дважды Героя Советского Союза начали выполнять… экскаватором и бульдозером. На месте домика, там, где мог бы быть музей воинской доблести и славы, где юноши и девушки могли бы учиться мужеству, беззаветной любви к Родине, осталась только груда строительного мусора.

По слухам, приказ о сносе домика отдал лично Игорь Бакай, тогдашний руководитель ДУСи (Державне управління справами). Этот специальный орган занимается материально-техническим, социально-бытовым обеспечением Президента Украины, Верховной рады, Кабинета министров. Вероятно, что на участок в элитном районе «положил глаз» кто-то из приближенных президента Кучмы, поэтому и спешили быстрее все разрушить. Вот так чиновники «увековечили» память о Герое. Ведь для них имя дважды Героя Советского Союза Василия Петрова – напоминание об их собственном ничтожестве.

Время все расставит на свои места. Не сейчас, так позже. Будет когда-нибудь на Украине музей настоящего Солдата, который спасал страну от захватчиков. А вот имена тех, кто наживался и грабил эту страну, люди позабудут.

Человек-легенда

Вспоминая друга-однополчанина

Дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Петров Василий Степанович, 1922 года рождения, уроженец села Дмитровка Приазовского района Запорожской области, из казачьей семьи.

В мае 1941 года Василий Петров окончил Сумское артиллерийское училище. Войну встретил на западе Украины в районе города Перемышль. Суровые военные испытания начались с горечи отступления.

Затем пришли победы. В жестоких боях проявился военный талант Василия Степановича – в самых сложных условиях боя принимать единственно верные решения, которые позволяли выполнять боевые задачи с минимальными потерями. Особенно эти качества проявились 14 сентября 1943 года, когда гвардии капитан Петров В.С. в 21 год, исполняя обязанности командира истребительно-противотанкового артиллерийского полка, форсировал реку Днепр. В ожесточенных боях с немецко-фашистскими захватчиками на букринском плацдарме при освобождении Киева он проявил величайшее мужество, героизм, создав условия для форсирования Днепра другим частям своего соединения. За этот подвиг был удостоен звания Герой Советского Союза.

В боях за Киев Василий Петров был тяжело ранен, с последующей ампутацией обеих рук (руки были ампутированы по самые плечи, так что не к чему было крепить протезы, единственный выход – надеть их на шею, как хомут). Так кадровый офицер, имеющий богатый боевой опыт, незаурядные способности и величайшую силу духа, оказался в сложнейшей жизненной ситуации.

Еще на госпитальной койке, где Петров провел более года, перед ним встал вопрос: как дальше жить и стоит ли жить? Согласиться с участью изувеченного человека – стать пожизненно инвалидом-иждивенцем у родителей, государства и общества? Нет. Такая участь была не для него. Сослуживцы, посещавшие его в госпитале, настоятельно просили вернуться в полк и командовать ими, а они готовы заменить ему руки. Такова была оценка однополчан своему командиру как офицеру и как человеку.

Василий Степанович понял: он нужен людям в тяжелейших условиях войны, чтобы защищать Родину. И он принял твердое решение – вернуться на фронт в родной полк. Для кадрового офицера в борьбе с врагами главное оружие – это профессиональная подготовленность, фронтовой опыт, острый ум, мужество, величайшая сила воли и беспредельная любовь к Родине. Этими качествами он обладал в полной мере.

Осенью 1944 года гвардии майор Петров В.С. после окончания лечения в госпитале, без обеих рук возвращается на фронт. Он был назначен командиром истребительно-противотанкового артиллерийского полка. В этой должности Василий Степанович окончил войну. За особые боевые заслуги, проявленные в боях под городом Дрезденом, Петров вторично был удостоен звания Героя Советского Союза. В этих боях он получил новое тяжелое ранение.

После окончания войны дважды Герой Советского Союза гвардии подполковник Петров В.С. был оставлен пожизненно на военной службе.

Особенность его подвига состоит в том, что он не ограничен во времени. Начавшись 14 сентября 1943 года при форсировании Днепра и освобождении Киева, этот подвиг продолжался до последнего дня жизни Василия Петрова (пусть читатель представит себя на несколько минут в его положении и тогда поймет, что это такое – жить без рук).

Каждый прожитый им день – подвиг. Находясь на различных должностях в армии, Василий Степанович продолжал сражаться с непониманием общества, своих начальников, товарищей по службе, которые пытались представить его беспомощным инвалидом и освободить от работы. Он не хотел мириться с этим, стремился быть наравне со всеми, а может быть, и впереди в деле служения народу и Родине. Он никогда не считал себя инвалидом.

В мирное время Василий Петров заочно окончил Львовский государственный университет. В 1959 году он написал научный доклад на военную тему, по которому потом защитил диссертацию. Василию Петрову была присвоена ученая степень кандидата военных наук. Его научные труды широко использовались при воспитании и обучении воинов. В шестидесятые годы он начал писать военные мемуары. Из-под его пера вышли две книги «Прошлое с нами».

Неординарностью своего подвига Василий Степанович прославил все прогрессивное человечество, сражавшееся с фашизмом, прославил народ Украины, стал подлинным Народным Героем. Он стал первым человеком в мировой истории войн, который сражался на поле боя без обеих рук, защищая свою Родину.

Однако после расформирования полка, которым Василий Петров командовал на войне, ему, независимому во взглядах, здравомыслящему офицеру, принцип которого служить делу, а не лицам, в мирное время не могли доверить самостоятельную должность – командование воинской частью или соединением. Его 14 лет после войны держали на должности заместителя командира полка (для кадрового офицера тяжелее и унизительнее наказания нельзя было придумать).

Василий Степанович стойко выносил и эту человеческую неблагодарность, он все послевоенные годы проходил службу в должности только заместителей:

– командира полка – 14 лет;

– командира ракетной бригады – 11 лет;

– командующего ракетными войсками и артиллерией ПрикВО – 12 лет;

– командующего ракетными войсками и артиллерией Вооруженных сил Украины – последние 12 лет своей жизни.

В независимой Украине первый президент не отважился уволить генерал-лейтенанта Петрова в запас – на пенсию, оставил его на пожизненную службу в украинской армии. Однако отношение к нему было еще более бесчеловечным. Власть имущие все сделали, чтобы Василий Степанович не смог выполнять свои обязанности по службе, сократив обслуживающий персонал до двух ординарцев, обеспечивающих его бытовые потребности.

И вот Василий Петров – гордость и совесть народа Украины – в 1995 году этими же людьми был выброшен из своего рабочего кабинета на улице Десятинной при дележе имущества. Его вещи, рукописи, технические средства связи, гонорар за первые книги – разграблены. Генеральная прокуратура в этом не увидела состава преступления. Виновных не нашли.

Только после семи лет моих настойчивых обращений как его однополчанина, в 1999 году Верховная рада Украины к 55‑летию Великой Победы приняла постановление «О государственной поддержке дважды Героя Советского Союза Петрова В.С.». Президент Кучма, выполняя данное постановление, присвоил В.С. Петрову очередное воинское звание генерал-полковника. Кабинет министров Украины три года игнорировал это постановление и только в конце 2002 года принял распоряжение о его выполнении, однако до конца жизни В.С. Петрова оно осталось невыполненным.

Таким образом, у тогдашних руководителей страны не оказалось ни государственной мудрости, ни человеческой гуманности, чтобы оценить заслуги В.С. Петрова перед человечеством и народом Украины и создать ему необходимые условия для работы и жизни.

Что же: «Лицом к лицу // лица не увидать. // Большое видится на расстоянье».

Наши потомки на расстоянии лет по-настоящему оценят подвиг Василия Степановича Петрова, его государственную и общественную значимость для украинского народа, оценят и действия тех грабителей, которые пытались осквернить его имя, с алчностью овладев его кабинетом, и тех правоохранителей, которые не увидели в этом состава преступления. Как говорится, каждому воздастся по заслугам.

Для нашего поколения честных тружеников жизнь и ратный труд Василия Степановича являются ярким примером беззаветного служения народу, своей Родине. Примером гражданского мужества и стойкости, когда это касается интересов Отечества.

Ушел из жизни Василий Степанович Петров после тяжелейшей болезни 15 апреля 2003 года. Похоронен на Байковом кладбище в Киеве. Комиссию по похоронам возглавил тогдашний министр обороны Украины генерал армии Владимир Шкидченко. Когда на могиле был установлен памятник, я обратился уже к новому министру обороны Анатолию Гриценко с предложением, чтобы тот возглавил открытие памятника. Однако «уважаемый» экс-министр поручил это сделать командующему ракетными войсками и артиллерией украинской армии, решив, что, видимо, это не его уровень – открывать памятник Герою Великой Отечественной войны.

Ветеран Великой Отечественной войны,

полковник Василий Александрович Рябцев.

Биография

К 70‑летию со дня рождения

Авдеенко Сергей Иванович родился 9 марта 1952 года в городе Мелитополе Запорожской области. Отец Авдеенко Иван Андреевич, участник Великой Отечественной войны, на ее фронтах провел все четыре года. Войну завершил в победном 1945 году в столице Австрии – Вене. О боях отец рассказывать не любил, вкратце обмолвился, что два раза чуть было не погиб. В деревянном чемодане хранились трофейные вещи: большой немецкий бинокль, офицерский компас в металлическом футляре, фотографии немецких и австрийских городов, латунные гильзы от автомата и пистолета. В шкафу висело черное кожаное пальто, а в гараже стоял австрийский мотоцикл «Пух» 1938 года выпуска.

Для мальчика с развитой фантазией не составляло труда представить себя тоже где-то на фронте, рядом с бойцами Красной армии, которые нещадно били ненавистных фашистов. Не случайно первый рассказ Сергея Авдеенко «Медали», который был напечатан в горрайонной газете «Серп і молот» 9 мая 1975 года, был посвящен военной тематике. Война найдет отражение и в некоторых других его произведениях, а уважение к фронтовикам останется на всю жизнь.

Мама, Строкань Зинаида Ивановна, была педагогом, преподавателем математики. Молодую выпускницу Мелитопольского педагогического института в 1948 году направили работать на Западную Украину в одно из сел Волынской области. Оказалось, что даже такой нужный предмет, как математика, в глазах местных националистов был идеологически опасен. Несколько раз «москальке» (так они называли приезжих девушек и женщин с Восточной Украины), подбрасывали записки с угрозами убить, если она отсюда не уедет. Однажды даже бросили бутылку с зажигательной смесью в дом, где она жила. Военные и послевоенные тяготы, тяжелая болезнь подорвали ее здоровье. Много месяцев ей пришлось провести в больнице, перенести несколько операций.

Так получилось, что в школьные годы Сергей Авдеенко был представлен сам себе. С одной стороны, это негативно сказалось на его учебе, с другой – закалило характер. Лучшим его учителем, как он сам потом признавал, были книги. Они сформировали его как человека, дали толчок к первым литературным опытам.

У Сергея Авдеенко было два любимых предмета. Это литература (русская и украинская) и история. Они нашли отражение в его творчестве. У него есть рассказы о Пушкине, Шевченко, Донцове, других писателях. Многие его книги так или иначе связаны с историей родного края, родной страны.

Если поэты, как правило, начинают сочинять стихи в юном возрасте, то прозаики формируются в более зрелом возрасте. Для них важны не только душевные переживания, но и жизненный опыт. Свои первые рассказы Сергей Авдеенко написал в двадцать один год. За плечами был машиностроительный техникум, работа на заводе, служба в армии. Не обошлось и без подражания некоторым зарубежным авторам.

В одной из книг Сергей Авдеенко так описал свои ощущения:

«Помню, меня очень поразил «поток сознания» в романе одного из авторов. Вроде бы и сюжета никакого, а вся жизнь героя этого произведения прошла через его размышления и внутренние монологи. Может быть, под влиянием этого автора я и написал свой первый рассказ. Затем появилось еще несколько».

Тогда же произошло знакомство начинающего автора с уже известным украинским писателем Павлом Федосеевичем Ловецким. В городском литературном объединении «Таврия» состоялось обсуждение рассказа Сергея Авдеенко. Некоторые его члены раскритиковали автора, а вот Ловецкий в своем выступлении поддержал Сергея Авдеенко. Он сказал, что у каждого начинающего литератора есть свои огрехи и что писательский опыт приходит со временем. После заседания литобъединения он пригласил Сергея Авдеенко к себе домой. Затем подробно разобрал весь рассказ, отметив его недостатки, подсказал, как их исправить. На прощание подарил свою новую книгу.

Не случайно Сергей Авдеенко считает его своим первым учителем в литературе. Когда в 2010 году исполнилось сто лет со дня рождения Павла Федосеевича Ловецкого, Сергей Авдеенко написал и выпустил книгу о непростом жизненном и творческом пути писателя: «Павло Ловецький: людина і письменник».

Вторым человеком, который оказал заметное влияние на дальнейшую судьбу Сергея Авдеенко, был Михаил Григорьевич Рыбка. Когда они познакомились в 1974 году, Михаил Рыбка был корреспондентом газеты «Серп і молот». В то время за его плечами было несколько написанных повестей и рассказов, которые ждали своей публикации. А главное, Михаил Рыбка заочно учился в Москве в Литературном институте. Это учебное заведение было уникально. Созданное в тридцатые годы ХХ столетия по предложению Алексея Максимовича Горького, оно помогало молодым, творчески одаренным людям из провинции получить в столице высшее образование, обрести навыки литературной работы. Это единственное заведение подобного типа в мире.

Именно Михаил Рыбка убедил Сергея Авдеенко, что он тоже может учиться в этом институте. И выбор был сделан! Успешно сдав в 1977 году творческий конкурс и вступительные экзамены, Сергей Авдеенко стал студентом этого института. И хотя он учился заочно, так как учебу пришлось совмещать с работой на заводе, поездки в Москву на сессию, общение с преподавателями и сокурсниками, культпоходы в театры, в музеи, на художественные выставки значительно расширили его культурный кругозор, дали веру в свои силы.

В 1984 году Сергей Авдеенко начал работать в многотиражной газете завода «Мелитопольхолодмаш». Как он вспоминает, здесь он стал настоящим журналистом. Рамки заводской газеты вскоре стали для него тесны, и его материалы стали регулярно появляться в городской и областной печати, а его статья «Абориген из Мелитополя» стала настоящей сенсацией. Ее напечатали многие газеты, в том числе и «Голос Украины».

Особого внимания заслуживает журналистская работа Сергея Авдеенко, посвященная войне в Афганистане. Он собрал воспоминания пятидесяти воинов-афганцев, уроженцев Мелитополя, которые в разные годы находились в этой стране. Часть из них была опубликована в городских и областных газетах, вошла в сборник «Афганистан болит в душе моей», который был выпущен в издательстве «Молодая гвардия» в Москве. Из этих отрывочных воспоминаний молодых парней можно создать общую картину кровавой войны в Афганистане.

Как журналист Сергей Авдеенко достиг высокого профессионализма. Он стал членом Союза журналистов СССР, а потом Национального союза журналистов Украины. И все же литературная стезя перемогла. Рассказы Сергея Авдеенко напечатали многие литературные издания Советского Союза. Это российские журналы «Москва», «Дон», «Студенческий меридиан», «Кругозор», «Юный техник», «Костер», «Пионер», украинские журналы «Радуга», «Україна», «Прапор», «Одноклассник», «Барвинок» и другие.

Распад Советского Союза в 1991 году не позволил ему издать подготовленную к тому времени книгу рассказов. Издательство, в которое он отослал свою рукопись, обанкротилось. Наступило время новых экономических отношений. Теперь авторам нужно было не только писать книги, но и находить деньги для их издания.

Новые времена принесли и новые темы для писателей. В 1989 году Сергей Авдеенко подготовил очерк о последнем атамане Запорожской Сечи Петре Калнишевском. Для этого ему пришлось побывать на месте ссылки опального атамана – в Соловецком монастыре. Этот очерк послужил основой для первой книги Сергея Авдеенко. «Последний атаман» был издан в 1995 году. Несмотря на то что бумага была серой, обложка черно-белой, эта книга пользовалась немалым успехом. Через тринадцать лет Сергей Авдеенко вернулся к этой теме. К этому времени появились новые данные о жизни и деятельности запорожского атамана, да и взгляд автора на некоторые события тоже изменился. (Книга «Последний атаман. Тайна императора».)

Большой труд был затрачен автором при написании книги «Тисяча й одна смерть». Она имеет подзаголовок «Український рахунок». В ней идет речь о кровавых событиях, которые прошли через Украину в ХХ столетии, о судьбах многих ее жителей, знаменитых и не очень. Более десяти лет автор собирал материалы для этой книги, изучил множество исторических документов. Можно смело сказать, что эта книга по-своему уникальна. Она заменяет многие справочные издания, заставляет размышлять читателя над судьбой своей страны.

Одна из заслуг Сергея Авдеенко в том, что это он открыл для мелитопольцев их земляка, замечательного художника Александра Тышлера. Вместе с работниками городского краеведческого музея способствовал тому, что в дар городу были переданы несколько его картин. Много лет он дружил с вдовой художника Флорой Яковлевной Сыркиной. Судьбе и творчеству Тышлера были посвящены очерки «Возвращение художника», «Художник и его музы», книги «Александр Тышлер и Мелитополь», «Александр Тышлер и Украина».

Есть несколько книг, которые стали знаковыми вехами в творчестве Сергея Авдеенко.

В книге «Память» (2008 г., 2‑е издание, дополненное, 2014 г.) рассказывается о людях, которые жили в городе Мелитополе (конец ХIX – начало ХХ века), но их имена известны далеко за его пределами. Все они оставили свой след в истории. Какой он, этот след? На этот вопрос и попытался ответить автор.

О жизни прославленного советского летчика-истребителя Сергея Щирова можно написать увлекательный роман или снять остросюжетный фильм-триллер. Щиров в воздушных боях сбил более двух десятков фашистских самолетов. Он награжден многими орденами и медалями, удостоен звания «Герой Советского Союза».

Перед молодым летчиком открывались заманчивые перспективы. Его отзывают с фронта в Москву, назначают на высокую должность. И вдруг все в одночасье рушится. Вчерашний герой становится узником сталинского концлагеря. О трагической судьбе Сергея Щирова рассказывается в документальной повести «Последний бой сталинского сокола». Сергей Авдеенко также впервые опубликовал его военный дневник.

Сергей Авдеенко опубликовал несколько книг по истории православия на территории Российской империи и Советского Союза. Большую известность получила его книга «С крестом на море и на суше» (2011 г. Переиздание 2013 г.). В ней рассказывается о протоиерее Феодосии Станкевиче – человеке удивительной судьбы. Он с честью выдержал все выпавшие на его долю испытания. Он благословлял русских моряков на ратный подвиг во время Русско-японской войны 1904–1905 годов, был среди русских спасателей, которые пришли на помощь жителям далекой Сицилии, пострадавшей от разрушительного землетрясения в 1908 году.

В годы безбожной советской власти отец Феодосий не отрекся от веры, хотя ему пришлось пройти через арест и тюрьму. Ему также пришлось пережить ужасы фашистской оккупации. В это тяжкое время он, как мог, укреплял силы скорбящего и страдающего народа.

Сергей Авдеенко сумел на фоне исторических событий увлекательно рассказать о духовном подвиге этого священника. Примечательно, что после появления этой книги Феодосий Станкевич был причислен к лику местночтимых святых Украинской православной церковью.

Наверное, не все знают, что Сергей Авдеенко еще замечательный детский писатель. В 1993 году его сказка «О короле, разбойнике и железной дороге» стала победителем всеукраинского конкурса. Его книги «Медали», «Ромкины журавли», «От всей души», «Сказки о королях», «Розовые розы», «Спасти человечество» пользуются большой популярностью у юных читателей.

Особое место занимают его книги о Василии Степановиче Петрове, нашем земляке, единственном в мире воине без обеих рук, защищавшем свое Отечество на поле боя. Результатом длительных поисков стали документальные книги «Три подвига Василия Петрова» (2017 г.) и «Безрукий воин» (2021 г.). Он же написал и киносценарий о своем герое. Идею будущего фильма подсказал один из читателей повести, когда сказал, что о драматической судьбе безрукого артиллериста можно снять увлекательный фильм.

Однако писатель считает, что подвиг Василия Петрова не должен сводиться только к судьбе конкретного человека. Поэтому и появилось название – «Безрукий воин». Он может быть без руки, ноги, глаза, а то и без двух. Но он защитник своей земли, своего народа, своего Отечества.

В настоящее время Сергей Иванович Авдеенко является автором 60‑ти книг.

Авдеенко Сергей Иванович

Запорожская область, г. Мелитополь

моб. тел. +7 990 003 96 99

е-mail: melteks@yandex.ru

Книги Сергея Авдеенко

На русском языке

1. Последний атаман (Повести, очерки из истории Таврического края). Мелитополь: Мелитопольская городская типография, 1995. 68 с.

2. Медали. Запорожье: Видавець, 1996. 62 с.

3. Смерть сексота. Запорожье: Дике Поле, 2003. 180 с.

4. Память. Рассказы о знаменитых мелитопольцах. Мелитополь: Мелитополь, 2008. 188 с.

5. Последний атаман. Тайна императора. Запорожье: Дніпровський металург, 2008, 108 с.

6. Ромкины журавли. Запорожье: Дике Поле, 2008. 144 с.

7. Голгофа архиепископа Сергия (аудиокнига). Мелитополь: Студия «Русское радио», 2010.

8. Голгофа архиепископа Сергия. Мелитополь: Люкс, 2011. 68 с.

9. С крестом на море и на суше. Мелитополь: Люкс, 2011. 108 с.

10. Последний бой сталинского сокола. Мелитополь: Люкс, 2011. 120 с.

11. Любовь по объявлению. Запорожье: Дике Поле, 2012. 188 с.

12. Претерпевшие за веру. Мелитополь: Люкс; Харьков: Тим Паблиш Груп, 2012. 348 с.

13. Александр Тышлер и Мелитополь (диск с документальным фильмом «Художник и время»). Мелитополь: МГТ, 2012. 88 с.

14. Звонки. Избранное 1975–1991. Мелитополь: МГТ, 2012. 468 с.

15. С крестом на море и на суше (Издание второе, дополненное). Мелитополь: Люкс, 2013. 124 с.

16. Служили два товарища. Мелитополь: Люкс, 2013. 228 с.

17. Память. Рассказы о знаменитых мелитопольцах. 2‑е изд., доп. Мелитополь: МГТ, 2014. 288 с.

18. Крест и память. Мелитополь: Люкс, 2014. 220 с.

19. Александр Фесюк. Старик с душой юноши (диск с юбилейным вечером и документальным фильмом). Мелитополь: МГТ, 2014. 64 с.

20. Александр Тышлер и Украина. Мелитополь: МГТ, 2014. 66 с.

21. Иларий Чубич. Человек эпохи Возрождения. Мелитополь: МГТ, 2015. 76 с.

22. Любкин клад. Избранное 1992–2012. Мелитополь: МГТ, 2015. 352 с.

23. Предсказание Иоанна Кронштадтского. Мелитополь: Люкс, 2015. 167 с.

24. Хрупкое счастье. Рассказы, миниатюры о любви. Мелитополь: МГТ, 2015. 195 с.

25. Момент истины. Жизнь и смерть Евгения Кушнарева. Мелитополь: Люкс, 2015. 156 с.

26. Виктор Алешин. Триумф и трагедия. Мелитополь: МГТ, 2015. 92 с.

27. Последний атаман. Тайна императора. 2‑е изд., доп… Мелитополь: МГТ, 2016. 138 с.

28. О тех, кого помню (Литературные портреты). Мелитополь: МГТ, 2016. 212 с.

29. Елена и Борис Жуковы. Жизнь – искусству. Мелитополь: МГТ, 2016. 66 с.

30. Сергей Туренко. Жизнь в двадцать пять свечей. Мелитополь: МГТ, 2016. 106 с.

31. Сказки о королях. Мелитополь: МГТ, 2016. 60 с.

32. От всей души. Мелитополь: Люкс, 2016. 128 с.

33. Распятый собор. Мелитополь: Люкс, 2017. 76 с.

34. Три подвига Василия Петрова. Мелитополь: МГТ, 2017. 204 с.

35. Победа Виктора Толочко. Мелитополь: МГТ, 2017. 50 с.

36. Колокола памяти Святослава Футоровича. Мелитополь: Люкс, 2017. 84 с.

37. Сентябри Виктора Орлова (диск с записью телевизионного выступления поэта). Мелитополь: МГТ, 2017. 220 с.

38. Евгений Вишневский. Несостоявшееся интервью. Мелитополь: МГТ, 2017. 58 с.

39. Афган. Боль и память. Мелитополь: МГТ, 2017. 92 с.

40. Две судьбы. Мелитополь: Люкс, 2018. 194 с.

41. От веры не отрекся. Мелитополь: Люкс, 2018. 202 с.

42. Татьяна Иглинова. Дама без камелий (диск с записью телевизионного выступления поэта). Мелитополь: МГТ, 2018. 100 с.

43. Розовые розы. Мелитополь: МГТ, 2018. 122 с.

44. Философия Виктора Григорова. Мелитополь: МГТ, 2018. 44 с.

45. Михаил Рыбка. Моряк на суше. Мелитополь: МГТ, 2018. 129 с.

46. Михаил Колесник. Любовь к жизни. Мелитополь: МГТ, 2018. 48 с.

47. Виктор Харин. Уральский самородок. Мелитополь: МГТ, 2019. 138 с.

48. Изгнание из рая. Мелитополь: МГТ, 2019. 212 с.

49. Красный молох. Мелитополь: МГТ, 2019. 274 с.

50. Женщина и аэроплан. Мелитополь: МГТ, 2019. 474 с.

51. Валерий Нестеров. В поисках истины. Мелитополь: МГТ, 2019. 34 с.

52. Искренняя песня Веры Кулешовой. Мелитополь: МГТ, 2020. 100 с.

53. Спасти человечество. Мелитополь: МГТ, 2020. 110 с.

54. Певец родного края. Леонид Шермейстер. Мелитополь: МГТ, 2020. 106 с.

55. Привет из Мелитополя. Мелитополь: Люкс, 2020. 161 с.

56. Паруса Александра Грушецкого. Мелитополь: МГТ, 2021. 240 с.

57. Владимир Резник. Прикосновение к душе. Мелитополь: МГТ, 2021. 124 с.

58. Безрукий воин. Повесть, сценарий. Мелитополь: МГТ, 2021. 314 с.

На украинском языке

1. Тисяча й одна смерть: український рахунок. Запоріжжя: Дике Поле, 2006. 632 с.

2. Павло Ловецький: людина і письменник. Мелітополь: ФОП Білетченко, 2010. 108 с.

Выпускники Сумского артиллерийского училища лейтенант В. Петров (справа) с товарищем. Июнь 1941 г.

Советские артиллеристы ведут огонь по врагу. 1943 г.

Подбитые немецкие самоходные орудия

Дважды Герой Советского Союза Василий Степанович Петров

Грамота Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза Василию Степановичу Петрову

Война для героя позади – а что впереди?

Скульптор Лев Кербель за работой. 1951 г.

Бюст дважды Героя Советского Союза Василия Степановича Петрова в Тамбове

Проведение занятий по боевой подготовке в г. Турка. 1950-е гг.

Работа над диссертацией

Диплом Военной артиллерийской командной академии, выданный полковнику В.С. Петрову

Во время работы над книгой воспоминаний

Книга воспоминаний В.С. Петрова «Прошлое с нами»

В.С. Петров с курсантами

Курс юного бойца. С сыном Ваней. 1978 г.

Приветствовать героя в родных краях пришли его земляки – приазовцы. 1970-е гг.

В отчем доме. Василий Петров вместе с родителями, сёстрами и другими родственниками. Село Дмитровка, Запорожская область. 1968 г.

С сыном Владиславом. 1982 г.

После выступления на 10-х центральных офицерских курсах в Киеве. Слева от генерал-лейтенанта В.С. Петрова полковник В.А. Рябцев. 1980 г.

Возвращение в юность. Сумское артиллерийское училище чествует своего знаменитого выпускника

У Веры Васильевны Петровой (Цурканенко) и в 90 лет прекрасная память. Во время встречи с писателем С.И. Авдеенко. 2016 г., г. Мелитополь

На вечном боевом посту. Памятник В.С. Петрову работы скульптора В.И. Злобы. Байковое кладбище в Киеве

Писатель С.И. Авдеенко возле бюста героя своей книги в пгт Приазовское, Запорожская область

Content

Сергей Авдеенко
Безрукий воин. Три подвига Василия Петрова

Предисловие

От автора

Три подвига Василия Петрова Документальная повесть

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Человек-легенда Вспоминая друга-однополчанина

Биография

Книги Сергея Авдеенко