Елена Матвеева

Искусство Апокалипсиса. Средневековые манускрипты, книга за семью печатями, Небесный Иерусалим и другие образы конца света

Информация от издательства

Матвеева, Елена

Искусство Апокалипсиса. Средневековые манускрипты, книга за семью печатями, Небесный Иерусалим и другие образы конца света / Елена Матвеева. — Москва: МИФ, 2025. — (Страшно интересно).

ISBN 978-5-00250-101-4

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Матвеева Е., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Эту книгу я посвящаю моим родителям.

Особая благодарность моим друзьям, Татьяне и Павлу, а также о. Пантелеимону (Королеву)

Введение

Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова, без преувеличения можно назвать самой иллюстрируемой книгой Священного Писания. С момента возникновения христианства и до нашего времени художники неустанно обращались к его образам — ярким, загадочным, пугающим и завораживающим. Особенно повышался интерес к теме Откровения в нестабильные периоды истории. Каждый раз, когда на людей обрушивалась очередная волна бедствий, они начинали ждать конца света, и тогда появлялись новые толкования Апокалипсиса и новые связанные с ним произведения.

В ожидании апокалипсиса особенно отличилось западноевропейское Средневековье, которое началось с катастрофы — падения Западной Римской империи — и в целом прошло под знаком конца света. Но можно заметить, что человек и общество мало изменились за прошедшие века: просто, когда мир был моложе, человечество ярче переживало важные события, а в искусстве облекало их в более острые формы. Достаточно открыть «Осень Средневековья» Йохана Хейзинги, чтобы убедиться в этом. Разве не похоже то, как толпа с благоговением и восхищением внимала проповедникам, стараясь дотянуться до края их одежд, на то, как толпы фанатов следуют за кумирами в наши дни? И чем отличаются средневековые горожане со своим интересом к жизни королевского двора от современных людей, наблюдающих за жизнью селебрити в социальных сетях?

Меняются кумиры, мода, качество и условия жизни, появляются новые технологии, но интерес к вечным темам, к которым относится и Апокалипсис, никогда по-настоящему не ослабевает. Будь то мыслители Средних веков с их обращенным в небеса взором или эпохи Возрождения, ставящей во главе угла человека и его творческий гений, мятежные и мятущиеся романтики или утонченные интеллектуалы Серебряного века — все они так или иначе оказывались под впечатлением текста Откровения: напуганные или исполненные надежды, одни восхищались его образностью, другие пытались примерять описанные катастрофы вселенского масштаба к личным драмам.

Святой Иоанн в окружении семи ангелов

Неизвестный художник. Ок. 1340–1350 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 108, recto, 2011.24.recto

Апокалипсис, как никогда, актуален и сегодня. Мы обращаемся к нему порой не задумываясь. Даже те, кто вряд ли читал текст Откровения, знакомы с его основными образами — они настолько прочно вошли в массовую культуру, что некоторые из них утратили свое первоначальное значение. Массмедиа, музыка, кинематограф, игровая индустрия обращаются к образам Откровения, разбирая текст на афоризмы, но в то же время способствуя подмене понятий. И вот уже Армагеддон — не место последней битвы добра со злом, а фантастический фильм-катастрофа с Брюсом Уиллисом в главной роли. Апокалипсис дал почву для философских притч и боевиков-блокбастеров, почти у любой уважающей себя метал-группы есть песня с отсылкой к нему, а журналисты часто используют выражения из текста Иоанна, чтобы сделать заголовки более звучными и бросающимися в глаза.

Но что стоит за этими образами? Как менялись представления об апокалипсисе на протяжении времен, почему ранние христиане не боялись конца света, а, скорее, ждали его с нетерпением и благоговением, как Откровение Иоанна Богослова нашло воплощение в визуальной культуре человечества? Во всем этом мы попробуем разобраться. Мы не будем касаться вопросов богословского толкования текста, это лучше описано в специальной литературе, например в работах отца Ианнуария (Ивлиева), но для полноты картины обратимся к историческому контексту, а также, рассматривая каждую отдельную эпоху, постараемся осветить особенности ее искусства. Так, мы будем изучать историю искусства по образам Апокалипсиса и поговорим не только о Западной Европе, но и о России.

Глава I. 2000 лет Апокалипсиса

Апокалипсис: кто, где, когда

Слово «апокалипсис» греческого происхождения — άποκάλυψις — и означает «откровение», а вовсе не «конец света», хотя именно с последним оно прочно ассоциируется у современного читателя.

Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова, был написан примерно в конце I века н. э. Церковная традиция считает его создателем апостола Иоанна, автора одного из Евангелий и трех посланий, включенных в библейский канон. Богослов — традиционный эпитет апостола Иоанна, «возлюбленного ученика» Христа.

Иоанн был сыном Зеведея и братом Иакова, в числе первых он был призван следовать за Христом.

В произведениях искусства мы встречаем Иоанна вместе с Петром и Иаковом в сцене Преображения, в изображении Тайной вечери он традиционно склоняется на грудь Христа, а в Молении о чаше, опять же вместе с Петром и Иаковом, показан спящим, пока Иисус молится. Иоанн — традиционно единственный из апостолов, которого пишут предстоящим к распятию. Именно его заботам вверил Богоматерь Иисус в момент распятия.

Преображение

Гравюра Мастера игральной кости с оригинала Рафаэля. 1516–1520 гг. The Metropolitan Museum of Art

Согласно житию, после Успения Богородицы Иоанн в сопровождении ученика по имени Прохор отправился в Эфес проповедовать Евангелие. Там он был схвачен и подвергнут пыткам. Согласно «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, это происходило в правление императора Домициана (81–96 гг. н. э.), который был известен своей нетерпимостью к христианам и подвергал их жесточайшим гонениям.

Триптих «Распятие» с девой Марией, Иоанном, святым Иеронимом и Марией Магдалиной

Перуджино (ранее приписывалась Рафаэлю). Ок. 1482–1485 гг. The National Gallery of Art

«Золотая легенда» — сочинение доминиканца Иакова Ворагинского, епископа Генуи, представляет собой сборник житий святых и христианских легенд, написанных на латыни в середине XIII века. Одна из самых популярных книг в эпоху Средневековья, на которой базировалась иконография многих религиозных образов.

Иоанн был брошен в чан с кипящим маслом, однако вышел невредимым и даже помолодевшим. После этого был сослан на остров Патмос в Эгейском море вместе с учеником. Там апостол прожил много лет, творя чудеса, изгоняя бесов, исцеляя немощных и обращая в христианство жителей, на этом же острове ему было явлено Откровение, записанное Прохором со слов Иоанна, устами которого вещал Дух Божий.

Распятие

Фра Беато Анджелико. Ок. 1420–1423 гг. The Metropolitan Museum of Art

После смерти Домициана к власти пришел император Нерва, который относился к христианам терпимо и остался в истории как «добрый» и благородный император: он освободил из заточения и возвратил из ссылок всех пострадавших при Домициане, боролся с доносами, смягчил налоговую политику и сделал еще многое, чтобы расположить к себе народные массы. Тогда Иоанн покинул Патмос и снова отправился в Эфес, где и прожил остаток жизни. Таким образом, Иоанн был единственным из апостолов, кто умер своей смертью.

Святой Иоанн Богослов на Патмосе

Тициан и мастерская. Неизвестный художник. Ок. 1553–1555 гг. The National Gallery of Art

Эта версия выглядит весьма стройной и последовательной, однако уже в середине III века н. э. авторитетные богословы высказывали сомнения насчет авторства Откровения. Так, александрийский епископ и священномученик Дионисий (известный как Дионисий Великий или Дионисий Александрийский), тщательно изучавший Откровение, писал о том, сколь маловероятно то, что автором Евангелия от Иоанна и Апокалипсиса был один и тот же человек. Причина таких сомнений кроется в стиле изложения. Оба текста написаны на греческом, однако в Евангелии язык простой и правильный, а в Откровении, при всей его яркости и образности, — неправильный и шероховатый.

Император Домициан, беседующий со святым Иоанном Богословом, и святой Иоанн Богослов в котле с кипящим маслом

Неизвестный художник. Ок. 1255–1260 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig III 1, fol. 1, 83.MC.72.1

Специалисты, занимавшиеся анализом текста с лингвистической точки зрения, заключают, что греческий не был родным языком автора Апокалипсиса и часто очевидно, что он пишет по-гречески, а думает по-арамейски. Отсюда можно сделать вывод, что автор Апокалипсиса был иудеем.

Он прекрасно ориентировался в Ветхом Завете, постоянно обращаясь к нему и делая отсылки; его любимыми книгами были книги Исайи, Иезекииля, Даниила, Иеремии, Захарии, а также Псалтырь и Исход. Он знал и апокалиптическую литературу, которая появилась в эпоху между Ветхим и Новым Заветом, — о ней мы поговорим чуть позже.

Церковь тем не менее предпочитала придерживаться мнения, что Апокалипсис был написан апостолом, приводя различного рода доказательства и аргументируя различия в языке позднейшими сторонними правками и доработками. У такого подхода есть вполне веская и понятная причина: авторство апостола существенно повышало авторитет Откровения.

В настоящее время нет единого мнения, кто же все-таки написал Апокалипсис.

Также есть расхождения насчет времени создания текста. Мы уже упоминали, что в «Золотой легенде» трагические эпизоды пленения и мученичества Иоанна, а также его ссылка на Патмос приходятся на эпоху правления Домициана. Однако в других источниках эти события связываются с гонениями на христиан в правление Нерона (54–68 гг. н. э.). И Нерон, и Домициан были ревностными гонителями христиан. Однако их разделяет довольно продолжительный отрезок времени: после правления Нерона, со смертью которого прервалась династия Клавдиев, в результате развернувшейся борьбы за власть всего за год на престоле сменились четыре императора: Гальба, Отон, Авл Вителлий и, наконец, Веспасиан (69–79 гг. н. э.). Последнему удалось удержать власть и стать основателем династии Флавиев. Веспасиан и его сын Тит (79–81 гг. н. э.) относились к религиозным и философским течениям терпимо, но в правление Веспасиана произошло событие, которое не могло не повлиять на развитие христианского учения: именно тогда был разрушен Иерусалимский храм. Осада и падение Иерусалима стали кульминацией иудейского восстания против господства римлян и завершающим аккордом Первой Иудейской войны (66–73 гг. н. э.). Римляне ворвались в Иерусалим 30 августа 70 года н. э. После четырехмесячной осады Иерусалим был разрушен до основания, число погибших иудеев варьируется, в зависимости от источников, от миллиона до шестисот тысяч человек; современные исследователи, впрочем, считают эти цифры преувеличенными.

Таким образом, если Иоанн действительно создавал Откровение в эпоху Домициана, в описываемых им бедствиях могли найти отражение реально происходившие события. В свою очередь, другие толкователи предполагают, к примеру, что измерение храма в одиннадцатой главе Апокалипсиса (Откр. 11: 1–2) означает еще только предстоящее разрушение Иерусалимского ветхозаветного храма, на месте которого будет воздвигнута новозаветная христианская церковь. Следовательно, вопрос точной даты написания этого уникального памятника апокалиптической литературы все еще остается открытым. Однозначно ясно лишь то, что Откровение было создано в тяжелые для христиан времена, когда Рим воспринимался как абсолютное зло; автор Откровения описывает самые разнообразные ужасы, однако после всех страданий истинно уверовавших во Христа ожидают слава и блаженство.

Бюст Нерона

Паулюс Понтиус. 1638 г. The Rijksmuseum

Миф о конце света

Любая относительно развитая культура стремилась объяснить возникновение мира, а то, что имеет начало, имеет и конец — многие еще помнят историю с ожиданием конца света в 2012 году, предсказанного древними майя. Почти во всех мифологических системах есть мифы космогонические — о сотворении мира, однако детальная эсхатологическая концепция собственно о его конце проработана не везде. Интересно, что во многих культурах возникновение мира связано с первородным Хаосом: в мифологии Древнего Египта до начала творения Вселенная представляла собой безымянный Хаос, а затем Нун, олицетворение водной стихии, создал Ра; у греков, согласно «Теогонии» Гесиода, прежде всего возник Хаос; в китайской мифологии был распространен миф о Хаосе — Хуньдуне, из которого возникла Вселенная.

Что касается эсхатологических мифов, примечательно, что в языческих культурах «конец света» редко означает окончательный исход всего сущего: как правило, он знаменует конец определенной эпохи, обновление мира. К примеру, те же египтяне оптимистично верили, что в конце времен воды Нуна снова поглотят сотворенный мир, однако Ра, заключающий в себе все сущее, и Осирис, воплощающий силу возрождения, переживут катастрофу, и таким образом все, что нужно для начала новой жизни, сохранится и после конца света, а значит, мир продолжит свое существование.

Скандинавский конец света, известный как Рагнарёк, несмотря на обилие ужасов, жестоких битв и кровопролитий, также не является финальным аккордом существования Вселенной: за гибелью неизменно следует возрождение. Пусть главные боги падут в битве Света и Тьмы, а великан Сурт обрушит на землю всю мощь своего огня, видя, что ни добро, ни зло не могут победить, выживут дети Одина и Тора, а Лив и Ливтрасир — мужчина и женщина, укрывшиеся в пещере Ходдмимир и пережившие Рагнарёк, — станут новыми прародителями человечества.

Таким образом, история мира в подобных системах циклична, уничтожение никогда не является конечным, за ним всегда следуют возрождение и новая жизнь. В христианской же эсхатологии все иначе, она не циклична, а линейна: конец света произойдет только один раз и будет означать окончательный и бесповоротный крах мира земного, материального, в результате чего грешники будут обречены на вечные муки, а праведники обретут райское блаженство.

Апокалипсис — это вовсе не единственное произведение подобного жанра. В эпоху между Ветхим и Новым Заветом было создано значительное количество литературы, получившей название апокалиптической. Откровение Иоанна Богослова — единственное в Новом Завете, однако существовало множество иудейских апокалипсисов, и, как мы уже отмечали ранее, Иоанн был прекрасно знаком с ними, а его Откровение наследует ту же структуру.

К апокалиптической литературе, к примеру, относятся отдельные части книг Исайи, Иеремии, Иезекииля, Захарии, Иоиля, Даниила; они считаются каноническими, но есть также и апокрифы, не включенные в церковный канон.

Как правило, апокалиптическая литература строится по определенной схеме. Для наглядности мы можем сравнить эту структуру с научной работой, которая имеет введение, основную часть и заключение. Так, в апокалиптической литературе введением служат предостережение и обращение к человечеству, погрязшему в пороках, основная часть представляет собой описание грядущих страданий и ужасов, и, наконец, в заключении рассказано о блаженствах, которых удостоятся праведники, крепкие в своей вере в Господа.

Видение Иезекииля у реки Ховар

Гукас. 1583 г. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 119, fol. 15, 2020.3.15

Для всей апокалиптической литературы характерны сложная символика и обилие аллегорий, а также четкая поляризация сил добра и зла: мир делится на черное и белое, в нем нет места промежуточным оттенкам, зло будет повержено, грешники наказаны, Бог восторжествует, а верующим справедливо воздастся за терпение. Авторы апокалиптической литературы в некотором отношении были пессимистами: мир обречен; и иного пути спасения, кроме божественного вмешательства, они не видели. При этом в Апокалипсисе в образе Мессии — Божественного избавителя — нет ничего человеческого и мягкого, Он олицетворяет высшую справедливость и божественное возмездие, перед Ним в ужасе трепещет земля.

Апокалиптические видения особенно ярко вспыхивали в умах людей, живших в угнетении. Так, всплеск интереса к апокалиптической литературе пришелся на период вавилонского пленения иудеев (597–539 гг. до н. э.) и первого разрушения Иерусалимского храма (586 г. до н. э.). К этому времени относятся пророчества Иезекииля и Иеремии, который говорит о будущем избавлении иудейского народа.

Униженные и обездоленные мечтали о том, чтобы сила, угнетающая их, была повержена. Если взглянуть на апокалиптическую литературу под таким углом, то эти произведения могут показаться сочинениями мятежных революционеров, возвещающих о конце тирании. Возможно, поэтому они писались образным языком, непонятным для непосвященных.

Если иудеи страдали то под гнетом восточных соседей, то от притеснений Селевкидов, то от экспансии римлян, а апокалиптическая литература отражала их надежды на счастливое избавление в результате божественного вмешательства, то и Иоанн Богослов, как мы уже выяснили, тоже писал Откровение в неблагоприятные для христианства времена, и в его сочинении также отразились надежды на торжество христианства, тогда как притесняющих его ожидала мучительная и неминуемая смерть.

2000 лет ожидания

Ожидание второго пришествия и наступления Царства Божия проявлялось уже в первые века христианства, и, разумеется, эти ожидания не могли не находить отражения в искусстве. Прежде чем мы перейдем собственно к культурным памятникам, нам необходимо разобраться с тем, как содержание Откровения воспринималось церковью и простыми христианами.

Ранние христиане: Апокалипсис как манна небесная

Ранние христиане с воодушевлением ждали апокалипсиса и второго пришествия Христа, при этом для них конец света вовсе не имел отрицательного значения: наоборот, это было исполнение обетованного, конец мира тварного и всех земных страданий и наступление вечного Царства Божия. Гонимые и угнетаемые, постоянно находившиеся в опасности и страдавшие за свою веру, они ожидали исполнения пророчества как избавления — ведь все это было обещано.

В Евангелии от Матфея Христос говорит апостолам: «…ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его. Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем» (Мф. 16: 27–28). Это трактовалось как обещание скорого второго пришествия.

Конец света тоже был обещан, но дата была неизвестна даже самому Христу: «Никто не знает, когда придет этот день и этот час: ни ангелы небесные, ни сам Сын, только Отец знает это» (Мф. 24: 36); «О дне же том, или часе, никто не знает, ни ангелы небесные, ни Сын, но только Отец» (Мк. 13: 32).

Первые поколения христиан ожидали второго пришествия, апостолы надеялись увидеть Учителя снова, но шло время, менялись поколения, а Он все не приходил, ожидание было мучительным, люди строили всевозможные теории, пытались рассчитать дату и придумывали фантастические версии, несмотря на то что ни апостолы, ни церковь этого не одобряли.

Апостол Павел в Первом послании к фессалоникийцам пишет: «О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать [то есть вор] ночью» (1 Фес. 5: 1–2) — иными словами, неожиданно. Следовательно, нужно жить, как заповедовал Христос, жить так, чтобы быть готовым в любой момент встретить конец достойно.

Появление Откровения Иоанна Богослова лишь подстегнуло интерес к эсхатологической теме. К этому тексту обращались уже самые ранние христианские апологеты и Отцы Церкви, такие как Иустин Мученик (I–II вв. н. э.), Тертуллиан (II–III вв. н. э.) и Августин (IV–V вв. н. э.). Некоторые из них, к примеру Иустин Мученик и Тертуллиан, опираясь на гл. 20 Откровения, полагали, что Царство Христово продлится на земле тысячу лет, однако по прошествии этого срока Сатана будет освобожден, случится финальное сражение сил добра и зла, зло будет окончательно повержено и настанет вечное Царство Божие.

Такая концепция получила впоследствии название «милленаризм»; конечно же, ее разделяли не все: к примеру, Ориген Александрийский (II–III вв. н. э.) отвергал идею буквального толкования тысячелетнего царства, истолковывая ее аллегорически, но в целом ее придерживались многие авторитетные богословы.

Большое влияние на последующую традицию толкования Апокалипсиса оказали комментарии Тихония Африканского (IV в. н. э.), которые, к сожалению, дошли до нас во фрагментарном состоянии.

Заслуга Тихония заключается в том, что он первым аргументированно истолковал тысячелетнее царствование праведных со Христом на земле (Откр., гл. 20) как современную реальность церкви, порвав с господствовавшей до этого традицией милленаризма. Этим он оказал несомненное влияние на Блаженного Августина, предлагавшего такое же толкование миллениума в двадцатой книге своего великого труда «О граде Божьем», а через Августина — и на всю последующую латинскую традицию толкования Апокалипсиса. К примеру, влияние сочинения Тихония прослеживается в толкованиях Апокалипсиса таких авторов, как Беда Достопочтенный (которого мы знаем как первого историка Британских островов, так как из-под его пера вышла «Церковная история народа англов»), Беат Лиебанский, и ряда других. Апокалипсис для Тихония — это прежде всего книга о церкви.

Интересно, что Тихоний истолковывает некоторые места Откровения в свете современных ему африканских событий. Впоследствии это будет характерно для толкователей Апокалипсиса: локальные бедствия и катастрофы люди воспринимали как предвестие всеобщего конца. Например, в VII веке появилось византийское эсхатологическое сочинение, так называемое Откровение Мефодия Патарского[1], или Откровение Псевдо-Мефодия, которое переосмысливает арабские завоевания Ближнего Востока. Основная идея этого Откровения состоит в том, что нашествие и бесчинства «сынов Измаила» (арабов-мусульман) знаменуют собою наступление «последних времен». Арабские набеги на христианские территории рассматриваются как «начало конца света», несмотря на то что довольно значительная часть мира с арабами не сталкивалась.

Восприятие Апокалипсиса: от надежды на спасение к паническому страху

Смена исторических обстоятельств отражается и на толкованиях. Если для ранних христиан образ зверя был неразрывно связан с Римом и римским императором, несмотря на то что не все императоры подвергали христиан жестоким гонениям, то в толкованиях испанского богослова Беата Лиебанского (VIII в.) мировым злом предстает уже не Рим, а Арабский халифат.

Почему? Заглянем в историю. К концу VII века халифат подчинил берберские королевства на алжирском и марокканском берегах и территории Северной Африки, которые были византийскими. Оттуда в 711 году берберо-арабская армия вторглась в вестготскую Испанию и к 718 году завоевала ее почти целиком. Дальше в Европу арабы не пошли (хотя около века спустя завоевали Сицилию) — территории Арабского халифата были огромными, простираясь от Атлантики до границы с Китаем, а при таких масштабах сохранять единство тяжело. Еще на примере Римской империи стало ясно, что завоевать территории гораздо легче, чем их удержать. Если арабы и хотели что-то завоевать, так это Константинополь, однако тут они терпели неудачи.

Арабские территории Испании получили название Аль-Андалус. В Аль-Андалус входила не вся Испания: арабам не удалось завладеть гористой северной кромкой полуострова, там в VIII–IX веках сохранялись разрозненные христианские королевства. Арабы сделали своим оплотом юг со столицей в римской Кордове, а не центральное плоскогорье вокруг прежней столицы, Толедо.

Территориальное деление Иберии

Ок. 1031 г. Отрисовка О. Бебутовой

Кордова стремительно росла и на пике своего расцвета в X веке хотя и ненадолго, но оказалась крупнейшим городом Европы. Однако, несмотря на все культурные и научные достижения мусульманского мира, христианским населением он воспринимался как экзистенциальная угроза — именно этим соображением руководствовались христианские государи, собирая крестовые походы. Мирное сосуществование различных верований казалось совершенно невозможным, мусульманский мир представлялся олицетворением зла, а мусульманские завоевания не предвещали ничего хорошего — точнее, предвещали конец всего сущего. Таким образом, символика Апокалипсиса в подобных реалиях приобрела иное значение, и в образе Вавилона теперь виделся не Рим, а Кордова.

Беат, как мы уже отмечали, был испанцем, он жил в бенедиктинском монастыре Святого Мартина Турского (впоследствии переименован в Санто-Торибио-де-Лиебана) и оказался непосредственным свидетелем завоевания Пиренейского полуострова. В своих комментариях он соотносил современную ему действительность с событиями Апокалипсиса, ожидая скорого конца света.

Монастырь Санто-Торибио-де-Лиебана, Испания

luisrsphoto / Shutterstock

Таким образом, мы видим, как толкователи Апокалипсиса применяют апокалиптические образы к себе и своему поколению. В кризисные периоды, переживая драматические события, катастрофы и бедствия, человечество неминуемо обращается к Апокалипсису в попытках истолковать обрушившиеся на его голову несчастья как знамения скорого конца света — будь то нашествие мусульман, средневековая чума, засухи и голод или правление тирана.

Например, катастрофу на Чернобыльской АЭС в 1986 году православные богословы соотносили с восьмой главой Апокалипсиса, а именно — со строками о звезде Полынь: «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде “Полынь”; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (Откр. 8: 10–11). Почему? Дело в том, что другое название полыни — чернобыльник, или чернобыль, и после катастрофы земли вокруг АЭС стали непригодны для жизни, произошло большое загрязнение окружающей среды, в том числе и вод, воды стали «горьки», то есть не предназначены для употребления живыми существами.

А вот богословы прошлого трактовали эту строку иначе: так, святитель Андрей Кесарийский, живший примерно в VI–VII веках, писал более пространно, что горечь, обозначаемая полынью, символизирует скорбь, поражающую грешников, мучимых в геенне.

В книге Иеремии тоже присутствуют и горечь, и отравленные воды, так грозил Господь непокорному Израилю устами пророка: «Поэтому, так говорит Господь Сил, Бог Израиля: Я накормлю этот народ горькой пищей и напою отравленной водой» (Иер. 9: 15). Следовательно, «полынь, горечь» аллегорически символизировали горечь Суда Божьего, но вот случился прецедент — и горечь полыни стали толковать не только аллегорически.

Даже в наш рациональный XXI век мы склонны видеть знамения, кто-то всерьез, а кто-то шутя: недавняя ситуация с пандемией COVID-19 это показала.

Правда, существенная разница заключается в том, что со временем ожидание апокалипсиса из радостного и утешительного, каким оно было для ранних христиан, превратилось в панический страх. Здесь мы можем обнаружить интересную связь: по мере того как земное существование людей становилось благополучнее, грядущий конец страшил их все больше. Ранним христианам фактически нечего было терять, кроме собственной жизни, полной мучений и опасности. Апокалипсис был для них историей не об ужасах и страданиях, которые и так подстерегали их на каждом шагу, а о финальной победе добра над злом и о наступлении вечного Царства Божиего. Тем более что страдания были обещаны неправедным злодеям, поклонявшимся зверю, тогда как праведные христиане были защищены от них. Все, что требовалось, чтобы благополучно пережить апокалипсис и войти в Царство Божие, — это жить праведно, поклоняясь истинному Господу.

Но с течением времени все менялось. Росло качество жизни, развивалась наука, пусть на первых порах и медленно, преодолевая препятствия, чинимые церковью. Те явления, которые ранее воспринимались исключительно как кара небесная, получали рациональное объяснение, а земная жизнь улучшалась, и идея жертвовать ее благами ради абстрактного Царствия Небесного теряла свою привлекательность.

Истинный смысл Апокалипсиса постепенно изгладился из сознания большинства людей, тогда как яркие образы мучительного конца продолжали будоражить воображение. И потому сейчас само слово «апокалипсис» вызывает в нашем сознании исключительно образы катастроф и бедствий, словно мы не дочитали Откровение и не узнали счастливого финала.

1000 год: папа-чернокнижник и ненаступивший конец света

Неудивительно, что на волне милленаризма 1000 год представлялся поворотным. В то, что конец света настанет с началом второго тысячелетия, верили множество христиан, в том числе и папа Сильвестр II, который сам по себе был весьма интересной личностью. В миру Сильвестра звали Герберт Орильякский (или Аврилакский), это был первый папа из франков, взошедший на престол. Герберт был не только церковным деятелем, но и выдающимся ученым своего времени. С юности будущий папа изучал математику, астрономию, естественные науки, причем с большим успехом. Во время пребывания на Пиренейском полуострове, где, как мы уже знаем, в этот период господствовали арабы, он познакомился с арабскими научными трудами.

Папа Сильвестр II с дьяволом

Мастерская Дибольда Лаубера. Ок. 1460 г. Universitätsbibliothek Heidelberg

Папа стремился внедрить достижения арабской науки в Европе, что, разумеется, не делало ему чести в глазах верующих: к изобретениям иноверцев они относились с опаской. О папе даже пошли слухи как о чернокнижнике, вступившем в сговор с темными силами, чтобы утолить жажду познания, — стремление к познанию в контексте церкви довольно часто оказывалось источником бед[2].

Правда, эти слухи имеют более позднее происхождение, однако они оказались поразительно живучи. Неудивительно, что их взяли на вооружение протестантские писатели, для которых католическая церковь являла собой олицетворение зла, но даже в XIX веке французский историк Жюль Мишле пересказывает эти мифы без тени иронии.

Встречается упоминание Герберта и в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». В первой главе Воланд, назвав себя специалистом по черной магии, объясняет Берлиозу причину своего визита в Москву: «Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист».

Таким невероятным образом этот человек вошел в историю. В действительности же папа претворял в жизнь важные церковные реформы, направленные на улучшение морального облика священнослужителей: например, активно боролся с симонией (торговля церковными должностями) и с нарушением целибата. Разумеется, кому понравится такой папа — слишком уж он идеален!

Были ли у папы связи с темными силами или нет, но и он не смог определить дату конца света — в 1000 году тот не наступил, а в 1003 году Сильвестр II скончался, и его смерть тоже овеяна легендами.

Когда в 1000 году второго пришествия не случилось, было решено, что тысячу лет следует отсчитывать не от Рождества Христова, а от Распятия и Воскресения, таким образом, конец света сместился на 1033 год, но и в этот раз ожидания не оправдались.

Русь приняла христианство достаточно поздно — в 988 году — и поэтому не сразу вошла в этот бесконечный круг ожиданий конца света. Эсхатологическим ожиданиям на Руси и тому, как у нас визуализировали события Апокалипсиса, будет посвящена отдельная глава.

1260: Иоахим Флорский и бич средневековой Европы

В 1182 году калабрийский монах Иоахим Флорский на основе своего понимания Апокалипсиса предрек другую дату — 1260 год.

Иоахим разделил мировую историю на три периода, каждый из которых был связан с одной из ипостасей Троицы: эра Отца — с Адама до Христа, эра Сына — со времен Христа до 1260 года и эра Святого Духа, которая начиналась бы с 1260 года и длилась вечно.

Ожидание этого конца света вылилось в масштабное движение, захлестнувшее впоследствии всю Европу. Если вы смотрели «Седьмую печать» (1957) Ингмара Бергмана, то наверняка помните ужасающие сцены с процессией флагеллантов. Так вот, началось это массовое безумие именно в 1260 году с легкой руки умбрийского проповедника Раньери Фазани. Именно он стал инициатором движения флагеллантов, нам даже известна точная дата, когда он получил разрешение на организацию публичных процессий в муниципалитете Перуджи, — 4 мая 1260 года. Участники процессии пели псалмы и бичевали себя, готовясь к концу света.

В условиях нужды и лишений, вызванных событиями того времени, на благодатной почве пророчеств практика самобичевания распространилась с молниеносной скоростью. В течение нескольких месяцев коллективное покаяние захватило всю Центральную и Северную Италию, перекатилось через Альпы и пошло по Франции, Германии, Австрии и Венгрии.

Толпы людей наводнили улицы крупных городов, они стенали на все лады и стегали себя бичами, которые представляли собой палку с тремя хвостами, снабженными многочисленными узлами, в каждом из которых еще и могли быть шипы. Подобная практика представлялась единственным способом заслужить прощение Бога, а умерщвление плоти стало той ценой, которую флагелланты платили, надеясь попасть в рай.

Естественно, во время эпидемии чумы 1348–1349 годов, которая также рассматривалась народными массами как предвестие апокалипсиса, в условиях всеобщей паники движение флагеллантов обрело еще большие масштабы.

Сцены самобичевания из манускрипта «Книга одежд»

Кристоф Вайдиц. Ок. 1530–1540 гг. Hs 22474, GNM Digital Library

В конце концов такой активностью флагеллантов обеспокоилась даже сама церковь. Поначалу она смотрела на самобичевание как на один из видов аскезы, но, когда движение приобрело угрожающие масштабы, поняла: нужно что-то делать. Папа Климент VI попытался положить конец фанатизму в 1349 году и пригрозил участникам религиозных процессий тюрьмой за подобное поведение.

Правда, окончательно искоренить эту практику оказалось уже не так просто, но если раньше подобное движение было публичным, являясь средством «умиротворения» разгневанного человеческими грехами Бога, то к XV веку флагеллантство приобрело частный характер. Флагелланты бичевали себя, чтобы разделить страдания Христа, и акцент делался не на всеобщем покаянии перед Страшным судом, а на личном искуплении через отождествление себя с Христом.

1284: крестовый поход как средство от Апокалипсиса

Следующий конец света снова был предсказан папой. Иннокентий III, ярый противник мусульман и активный организатор крестовых походов, в своих попытках сплотить Европу для Пятого крестового похода решил опереться на апокалиптическую литературу. В апреле 1213 года он издал буллу Quia maior[3], в которой определил подъем ислама как правление Антихриста, поражение которого приведет ко второму пришествию[4]. Quia maior считается одним из самых важных призывов к крестовому походу, когда-либо изданных папством.

Папа писал, что до появления Мухаммеда христианские народы удерживали все сарацинские провинции, но: «…появился сын погибели, лжепророк Мухаммед, который соблазнил многих людей от истины мирскими соблазнами и плотскими удовольствиями… мы тем не менее возлагаем наше упование на Господа, который уже дал нам знак, что грядет добро, что приближается конец этого зверя, число которого, согласно Откровению святого Иоанна, закончится через 666 лет, из которых уже прошло почти 600»[5].

В ходе Пятого крестового похода планировалось наконец захватить Иерусалим и освободить Святую землю от айюбидов.

Посчитаем, что у нас получается согласно пророчеству папы. Какой год является началом ислама? Считается, что пророк Мухаммед получил первые откровения в 610 году, к 618-му он успел приобрести достаточно последователей, чтобы обеспокоить правящий клан Мекки — курайшитов. В результате Мухаммед и его последователи были вынуждены покинуть Мекку и обосноваться в Ятрибе (Медине), где пророк продолжил привлекать последователей. Это случилось в 622 году, и уже через несколько лет Мекка также приняла ислам. Именно год этого исхода из Мекки в Медину, получившего название «хиджра», и считается годом рождения ислама как религии.

622 + 666 = 1288, выходит, что именно в этом году следовало ожидать конца света. Сам папа не увидел похода, на который возлагал большие надежды, так как скоропостижно скончался в 1216 году.

В любом случае апокалипсис не наступил, а семь лет спустя последнее государство крестоносцев — Иерусалимское королевство — пало.

Конец XV века: и снова Апокалипсис?

Конец XV века ознаменовался драматическими событиями. На Руси эсхатологические переживания приобрели особую остроту в связи с ожиданием конца света по истечении семи тысяч лет от сотворения мира, а именно — в 1492 году. Живший в V веке византийский монах, историк и писатель Панодор Александрийский, который считается основоположником византийского календаря, просчитал точную дату сотворения человека. Поскольку среди верующих господствовала теория, что как мир был сотворен Богом за семь дней, так в седьмой день он и будет разрушен, а согласно Петру, «у Господа день как тысяча лет и тысяча лет как один день» (2 Пет. 3: 8), считалось, что просуществует мир семь тысяч лет. И, согласно Панодору, эти семь тысячелетий истекали в 1492 году.

Впрочем, и в Европе в то время царили нерадостные настроения. Близился конец века, а наступление нового этапа всегда порождает тревогу. На севере Европы многочисленные апокалиптические знамения вдохновили Дюрера на создание гравюр к Апокалипсису, а в Италии в это время бушевали итальянские войны. В цветущей когда-то Флоренции теперь пылали костры тщеславия, Савонарола предрекал конец света, а восприимчивый и чуткий Сандро Боттичелли на рубеже веков написал самую загадочную свою работу, «Мистическое Рождество», в верхней части которой помещена надпись на греческом: «Она была написана в конце 1500 года, во время беспорядков в Италии, мною, Александром, в половине того периода, в начале которого исполнилась глава IX святого Иоанна и второе откровение Апокалипсиса, когда Сатана царствовал на земле три с половиной года. По миновании этого срока дьявол снова будет закован, и мы увидим его низвергнутым, как на этой картине».

Если раньше вычислениями дат конца света занимались исключительно люди, имевшие отношение к религии, — папы, теологи, монахи, — то постепенно к этому непростому делу начинают приобщаться все желающие. Например, мореплаватель Христофор Колумб между 1502 и 1504 годами написал «Книгу пророчеств», изложив в ней свои эсхатологические взгляды. Сочинение Колумба основывается на средневековой концепции конца света, он цитирует Библию и сочинения святых отцов, хотя сам не имеет богословского образования, что делает его единственным в своем роде интерпретатором Священного Писания.

1600-е: Томмазо Кампанелла, астрология и всеобщее равенство

Еще один интересный эпизод с ожиданием конца света, пусть и не столь широко известный, связан с именем доминиканского монаха из Калабрии Томмазо Кампанеллы.

Портрет Томаззо Кампанеллы

Франческо Коцца. Ок. 1638 г. Institut national d'histoire de l'art (France) (по лицензии CC BY4.0)

Широкому кругу читателей Томмазо может быть известен утопическим произведением «Город Солнца», в котором он фактически описал коммунистическое общество, где нет частной собственности, все равны и все трудятся для общего блага. К примеру, Карл Каутский считал проект Кампанеллы предтечей научного социализма.

Само понятие «утопия» предложил лорд-канцлер Англии, служивший при дворе Генриха VIII, философ и писатель Томас Мор, создавший в 1516 году одноименное произведение. Видя без прикрас недостатки современной ему системы государственного управления, Мор описал в книге остров Утопию, жителям которого удалось создать идеальный тип общества. После появилось множество подобных сочинений, авторы которых живописали собственное видение идеальной жизни. Самым популярным и ярким выражением утопических идей считается написанный Кампанеллой около 1602 года «Город Солнца». Хотя, если вы внимательно прочитаете это сравнительно небольшое произведение, оформленное в виде диалога между неким Гостинником и Мореходом из Генуи (философы всех времен очень любили эту форму), у вас могут возникнуть ассоциации не с раем на земле, а с антиутопиями Оруэлла и Замятина.

Помимо «Города Солнца», Кампанелла создал еще огромное количество трудов, несмотря на то что церковь их всячески запрещала и изымала. Сам он был человеком незаурядным: будучи монахом, живо интересовался магией и астрологией, которую считал божественной наукой, уже в раннем возрасте несколько раз попадал под арест, обвинялся в еретических воззрениях и потому был у римской инквизиции на плохом счету.

В 1599 году возглавил мятеж в родной Калабрии, направленный против испанского владычества, однако заговор был раскрыт, а сами заговорщики схвачены. Кампанелла обвинялся не только в политическом заговоре, но и в преступлениях против веры и подвергался нечеловеческим пыткам. Казалось бы, костер неминуем, но находчивый философ придумал средство: он симулировал безумие. Даже жесточайшие пытки инквизиции не сработали, и суду не оставалось ничего иного, кроме как заменить смертную казнь пожизненным тюремным заключением. В итоге двадцать семь лет жизни Кампанелла провел в тюрьмах, что не мешало ему писать трактаты, а когда их изымали — восстанавливать написанное по памяти. О жизни этого удивительного человека можно говорить еще долго, но вы спросите: при чем же здесь Апокалипсис?

Воззрения Кампанеллы отличал эсхатологический характер, даже свои политические планы предприимчивый монах связывал с ожиданием великого обновления мира. Наступал 1600 год, эсхатологические настроения витали в обществе, кроме того, в силу своего нумерологического значения (семь раз по сто плюс девять раз по сто) этот год казался особенно знаменательным[6]. Кампанелла свято верил, что он ознаменует собой начало новой эры. С февраля по апрель 1599 года он выступал в церквях родного города Стило с серией проповедей, в которых возвещал неизбежность серьезных мировых потрясений[7]. Кампанелла видел себя новым пророком, духовным лидером, призванным спасти родину, а народное восстание с целью свержения испанской тирании должно было привести к преобразованию Калабрии в теократическую республику.

Заговор провалился, новый мир не настал, а сам Кампанелла оказался в тюрьме, однако по-прежнему был твердо уверен в своем великом предназначении. В первые годы заключения он написал два важных сочинения: уже упомянутый «Город Солнца» и «Пророчества» (Articuli prophetales).

В «Пророчествах» Кампанелла представляет себя автором «нового и чудесного, доселе неизвестного способа предсказания по звездам» (nova et mirabilis via hactenus ignota praedicendi per sidera) и выражает ожидание чудесного обновления, нового золотого века, в котором все конфликты разрешатся благодаря единству политической и религиозной жизни и совместного владения всем имуществом. Свои теории Кампанелла подтверждал цитатами из писаний пророков и сложными астрологическими расчетами. Последняя же глава «Пророчеств» посвящена почти исключительно астрологии, в ней он предсказывает великое соединение планет Юпитера и Сатурна в огненном знаке Стрельца, предвкушая, что за этим знаменательным событием последует обновление мира и христианства.

Великое соединение действительно произошло, только не 24 декабря, в канун Рождества, как предсказывал Кампанелла, а 17 декабря, но ничего особенного вслед за этим не случилось.

1666: Апокалипсис на Руси

1666 год на Руси ознаменовался самым ярким всплеском эсхатологических настроений. В XVII веке появился ряд сочинений, затрагивавших символику «числа зверя» в христианской истории: «Кириллова книга» (1644) и «Книга о вере» (1648), — под влиянием которых русские верующие ожидали конца света в 1666 году. В этой системе «вычисления Апокалипсиса» понятие тысячелетия (см. Откр. 20: 1–6) сочеталось с «числом зверя».

Пожалуй, такого панического ожидания конца света не было даже в конце XV века, и окончание великого индиктиона не так пугало верующих, как новые церковные реформы патриарха Никона.

Впрочем, понятно почему: веками народ убеждали в том, что русская церковь является последним оплотом истинной веры, тогда как другие христианские державы либо погибли, либо впали в ересь. Ересью же, ведущей к погибели души, объявлялись и малейшие изменения в отправлении обрядов. И тогда, когда все эти обряды и отношение к своей вере как к единственно истинной уже прочно укрепились в самых глубинах сознания русского люда, эти основы оказались попраны.

Именно поэтому, когда патриарх Никон в 1653 году начал реформировать церковь по греческому образцу, в ужас пришел не только простой народ, но и служители церкви, не разделявшие грекофильских настроений новоизбранного патриарха (Никон вступил на патриарший престол в 1652 году) и царя Алексея Михайловича.

Кроме того, в своей «Палинодии» архимандрит Киево-Печерской лавры Захария Копыстенский (ум. в 1627 г.), который, кроме прочего, занимался также переводом «Толкования на Апокалипсис» святого Андрея Кесарийского, высказал новую эсхатологическую концепцию, связав приближавшийся конец света с наступлением «латинской ереси» и отпадениями от правой веры. Такие отпадения уже случались. В 1054 году произошло первое — Великий раскол, разделивший церковь на западную и восточную. В 1596 году была подписана Брестская уния о принятии большинством епископов Киевской митрополии католического вероучения и переходе в подчинение папе с сохранением богослужения византийской литургической традиции на церковнославянском языке[8].

В свете всех этих событий и теорий народ рьяно отвергал нововведения, а происходившее рассматривал не иначе как знамения Апокалипсиса — действительно, последнее Богом хранимое государство отрицает истинную веру, истинная церковь перестала быть истинной и велит всем впасть в ересь и погубить душу — уж не Антихрист ли воцарился на московском престоле в лице Алексея Михайловича? Начался раскол. А в том самом злосчастном 1666 году состоялся Большой Московский собор, в котором принимали участие Александрийский и Антиохийский патриархи. Никон к тому времени в пух и прах рассорился не только с противниками его нововведений, но и с царем, поэтому его судили и лишили сана. Однако реформы не отменили: более того, было решено предать анафеме всех, кто отказывался принять новые правила. Так старообрядцы стали отверженными, но не склонили головы. Напротив, они считали себя мучениками сродни ранним христианам, страдавшим во имя Христа и за веру Христову. Лучшим решением, чтобы уберечь душу от скверны, считалась смерть, и во второй половине XVII века по Руси прокатилась волна коллективных самосожжений.

Но и в этот раз конец света не наступил. Нужно было продолжать жить и надеяться. Многие старообрядческие династии вынуждены были переселиться подальше от столицы, началось формирование общин, из которых позже выйдет особый класс — купцов-старообрядцев. Некоторые из них станут меценатами, покровителями искусства и «русскими Медичи», но случится это уже много позже, во второй половине XIX века.

В Европе 1666 год тоже был отмечен бедствиями, особенно досталось Англии. Сначала там вспыхнула эпидемия бубонной чумы, а потом в Лондоне случился Великий пожар, уничтоживший тысячи домов. В этих событиях людям тоже виделись апокалиптические знамения.

Новые времена — новые концы света

Мы рассмотрели наиболее яркие примеры, связанные с ожиданием апокалипсиса. Конечно, их было гораздо больше — пророчества локальных религиозных общин и отдельных проповедников, теологов и философов. Разумеется, ждали апокалипсис и после XVII века, но мы не ставим целью составить календарь предсказываемых дат конца света.

Воины Апокалипсиса

Виктор Васнецов. 1887 г. Российский национальный музей музыки

Именно в рассмотренный нами период создавались наиболее выдающиеся произведения, посвященные этому непростому тексту, и на волне эсхатологических ожиданий количество произведений на тему Апокалипсиса множилось, тогда как в более спокойные времена художники и их заказчики предпочитали обращаться к более позитивным темам. Неудивительно, что Средневековье, с его теоцентрическим мировоззрением и постоянным ожиданием конца света, породило больше всего произведений искусства, посвященных Апокалипсису. И наоборот, итальянское Возрождение, с его гуманистической философией и верой в богоподобие человека в акте творения, старалось избегать таких тем.

Мы познакомимся с рядом культурных памятников, узнаем их историю и проследим, как Откровение Иоанна Богослова нашло отражение на страницах манускриптов, на стенах церквей в мозаиках и фресках, на досках икон и даже на гобеленах. Некоторые из них вам, возможно, будут знакомы, другие станут открытием, какие-то вызовут улыбку своей наивностью, а какие-то, вероятно, шокируют, но совершенно точно они не оставят вас равнодушными. И начнем мы с раннего христианства.

Глава II. Вдохновленные Апокалипсисом

Вот уже на протяжении двух тысячелетий Откровение Иоанна Богослова служит неиссякаемым источником вдохновения для художников и писателей, композиторов и режиссеров. Его яркие, противоречивые образы продолжают будоражить воображение, несмотря на то что, как мы уже отмечали ранее, изначальный посыл этого текста отошел на второй план. По мере того как общество и культура становились все более светскими, христианское значение текста Откровения постепенно забывалось, тогда как образы — необычайно яркие и запоминающиеся — нашли повсеместное применение. «Альфа и омега», «книга за семью печатями», «чаши гнева», «вавилонская блудница» и многие другие понятия настолько прочно вошли в наш язык, что порой мы забываем об их изначальном смысле. Вавилонская блудница стала синонимом распутной женщины, а вовсе не символом города или народа, отвернувшегося от Бога; тайной за семью печатями называют нечто недоступное, тогда как в действительности за семью печатями, снятыми Агнцем, скрываются беды и горести человечества.

В искусстве образы Апокалипсиса прошли долгий путь, и начался этот путь почти сразу же после написания текста. Напряженное ожидание второго пришествия и наступления Царства Божия нашло отражение уже на самом раннем этапе возникновения христианского искусства, что выразилось в широком использовании образов и мотивов, заимствованных из Апокалипсиса и других эсхатологических библейских текстов. Именно тема спасения и грядущего блаженства, уготованного праведным, занимает центральное место в росписях катакомб, скульптуре саркофагов и других памятниках раннехристианского искусства. И раскрывалась эта тема нередко через образ Христа — Агнца Божьего, принявшего на себя грех мира, спустившегося в ад и освободившего праведников от вечной смерти. Уже в самых ранних изображениях Христа присутствуют эсхатологические мотивы: слава и престолы, окруженные ангельскими силами, изображения четырех апокалиптических существ, свитков за семью печатями, агнцев, рая и Небесного Иерусалима.

Агнец, принимающий книгу за семью печатями

Неизвестный художник. Ок. 1460–1470 гг. The Art Institute of Chicago

Изображения Христа во славе в окружении небесных сил, столь распространенные в искусстве Средних веков, на самом деле восходят к ветхозаветным эсхатологическим видениям и тексту Апокалипсиса и, можно сказать, продолжают традиции, зародившиеся еще в раннем христианстве.

Эпоха раннего христианства — время невероятно интересное: именно тогда закладываются основы будущей христианской иконографии, формируются принципы новой эстетики, которая получит развитие в Средние века. Раннехристианские художники пребывали в постоянном поиске и использовали в качестве источников для своих образов и Священное Писание, и тексты молитв, и даже античные мифы, истолкованные в духе христианских ценностей.

Раннехристианское искусство — это прежде всего искусство катакомб. В течение трех веков христианство было гонимым, и первые христиане не имели возможности возводить храмы. Только в 313 году Миланский (или медиоланский) эдикт фактически узаконил христианство, уравняв его в правах с другими религиями, а язычество перестало быть единственной официальной религией Римской империи. В 325 году Константин Великий созвал собор в Никее, на котором были установлены основные догматы христианской веры, а затем, в 380 году, императоры Грациан, Валентиниан и Феодосий издали Фессалоникийский эдикт, который утвердил христианство в качестве государственной религии Римской империи. Фортуна вновь повернула свое колесо — и вскоре гонимые станут гонителями, но мы не будем подробно на этом останавливаться.

Когда христианская вера еще была под запретом, христиане собирались в катакомбах — когда-то в этих местах добывали пуццолан для строительства города. Наиболее хорошо сохранились римские катакомбы, которые в полной мере дают нам представление об этих страницах истории христианства. Римские катакомбы представляли собой сложную сеть подземных ходов-галерей, в стенах которых располагались ниши, где хоронили умерших; кроме галерей в катакомбах также встречались довольно просторные помещения — кубикулы. Считается, что именно в таких кубикулах и совершали литургии первые римские христиане, а на их стенах появлялись первые христианские изображения, которые должны были отражать саму суть христианской проповеди и идею о воскрешении и чудесном спасении верующих в истинного Бога. Гонимым и страдавшим за свою веру просто необходима была надежда, страдания в жизни земной должны были обернуться блаженством в жизни вечной, поэтому на стенах раннехристианских катакомб появляются в первую очередь сюжеты, посвященные чудесному спасению: Иовы из чрева китова, трех отроков из печи огненной, Даниила из рва львиного и т. д.

Позднее было установлено, что выбор сюжетов в значительной мере определялся текстом молитвы, составленной в конце II века священномучеником Киприаном Антиохийским: «Спаси, Господи [Бог Отец], душу его, как Ты спас Иону из чрева китова, трех отроков из пещи огненной, Даниила изо рва львиного, Сусанну из рук старцев, и Тебя [Христос] прошу, сотворившего столь великие чудеса, открывшего глаза слепого, уши глухого, исцелившего расслабленного, воскресившего Лазаря…»[9]

Стоит отметить, что на стенах катакомб ветхозаветных образов больше, чем новозаветных; в первую очередь это те, что пророчествуют о Христе, то есть опять-таки образы смерти и чудесного Воскресения: как Иона был во чреве китовом три дня, так и Христос воскрес на третий день; как три отрока вышли из печи огненной живыми и невредимыми, так и над Христом смерть не властна и т. д. И тем не менее уже на этой стадии развития христианского искусства мы встречаем определенные образы и символы, которые имеют апокалиптическую природу.

История пророка Ионы. Фрески катакомбы Калликста в Риме

III в. Universitätsbibliothek Heidelberg

Характерной чертой ранних христианских произведений искусства является широкое использование символики. Христианство возникло и развивалось в период распространения в философских учениях идей о символическом значении явлений материального мира, которые являются лишь тенью высшей Божественной реальности и недоступны чувственному восприятию простых смертных. Даже если идеи высказывались враждебными христианству языческими философами, они хорошо укладывались в канву христианского мировоззрения и в значительной степени повлияли на христианское искусство. К примеру, медиевист и археолог Андре Грабар[10] обнаружил обоснование эстетики христианского искусства в сочинениях одного из крупнейших философов III века, основателя неоплатонизма Плотина, который был враждебен к христианству[11].

Плотин был последователем Платона и так же, как и его избранный «учитель», признавал истинной лишь Мировую Душу[12], тогда как земная материя, по его мнению, не относилась к сфере истинного бытия. Однако, в отличие от Платона, который из всех видов искусства признавал только музыку, а изобразительные искусства ставил на низшую ступень[13], Плотин, напротив, видел в искусстве способность проникнуть за пределы материального мира и узреть истинную суть вещей, отвергая идею изобразительного искусства как подражания природе. Задача искусства в корне меняется и, таким образом, заключается не в создании иллюзии реального мира, а, напротив, в постижении истинной сути вещей, и для этого нужно отказаться от всех иллюзионистических приемов — перспективы, светотени и т. д., — чтобы на месте вещей остались «чистые идеи».

Парижские катакомбы

Фото Надара. 1861 г. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XM.436.481

Уже в позднеантичном искусстве проявляются черты, чуждые классической традиции, но вполне соответствующие идеям Плотина: одноплановость и простота композиции, обратная перспектива, отсутствие светотеневой моделировки объема, — однако особенно яркое воплощение они нашли именно в раннехристианском искусстве. В дальнейшем христианское искусство Средневековья восприняло и возвело в абсолют этот принцип. Именно потому средневековое искусство на первый, неподготовленный, взгляд кажется нам таким странным — неуклюжим, нереалистичным, нелепым, словно художники вдруг разучились рисовать, но в действительности просто сменились принципы, определяющие искусство. С течением времени эти новые принципы превратились в каноны, объем и перспектива действительно оказались забыты, а художники даже не задумывались о том, чтобы обратиться к природе. Потребуется немало времени и несколько поколений мастеров, от Джотто до Мазаччо, прежде чем итальянский Ренессанс вернет в живопись все то, что казалось утраченным. В итальянских катакомбах родилось раннехристианское искусство, итальянские мастера возродили иллюзионизм в искусстве и вернулись к природе — круг замкнулся.

Но вернемся к катакомбам. К концу II — началу III века христианская символика была уже достаточно разработана, о чем свидетельствуют катакомбные росписи. Многие христианские идеи и образы были представлены в виде символов, основанных на иносказаниях и притчах. В катакомбах Присциллы II–IV веков на Виа-Салариа встречается символика «Альфа и Омега» как обозначение Бога. Мы с вами помним, что именно в Откровении Иоанна Богослова первая и последняя буквы греческого алфавита указываются как обозначение Бога; так вот, уже в катакомбных росписях эти символы широко присутствуют.

В толковании Апокалипсиса святитель Андрей Кесарийский писал: «Словами “Альфа” и “Омега” означается Христос как Бог, содержащий все, безначальный и бесконечный» (Откр. 1: 8). Таким образом, можно считать, что в катакомбах Присциллы мы впервые встречаем «образ» из Апокалипсиса. Пусть пока еще символический, а не живописный.

Катакомбы на Виа-Салариа были открыты случайно в 1578 году, когда рабочие, трудившиеся неподалеку, обнаружили подземный ход. Первым исследователем раннехристианских катакомб стал итальянский эрудит Антонио Бозио. Он осознал важность открытия и посвятил свою жизнь исследованиям подземного Рима, хотя сам не занимался раскопками. Опираясь на сохранившуюся раннехристианскую литературу, такую как мартирологи (список святых в календарном порядке в соответствии с датой мученичества, в православной церкви такой «календарь» называется святцами) и Акты мучеников, он вычислял возможное местоположение катакомб. Посещая уже доступные подземелья, ученый фиксировал их архитектурные особенности, а сопровождавшие его художники делали зарисовки росписей. В результате многолетней работы Бозио удалось составить подробную картину подземного Рима, давшую ценный материал для изучения истории ранней церкви. Труд всей его жизни увидел свет только в 1632 году, когда самого Бозио уже не было в живых (он умер в 1629-м). Полное название книги звучит как «Подземный Рим, посмертное произведение Антонио Бозио Римлянина, единственного церковного антиквария своего времени. Завершено, расположено и расширено М. Р. П. Джованни Северани из Сан-Северино».

В катакомбах Коммодиллы, расположенных в районе Гарбателла, мы тоже встречаем символы αω — Альфа и Омега — по левую и правую стороны от головы Христа, причем это одно из первых изображений Христа в виде средовека — человека средних лет с бородой и темными волнистыми волосами до плеч. Для нас это более привычный образ, тогда как в раннехристианском искусстве было более распространено изображение Христа в виде безбородого юноши.

Римские базилики: двусмысленный Агнец, тетраморфы и старцы Апокалипсиса

Следующий образ Апокалипсиса, который довольно широко встречается в искусстве ранних христиан, — Агнец, но в этом случае мы сталкиваемся с некоторой двусмысленностью, которая может сбить с толку. В пятой главе Откровения Иоанн видит Агнца, который символизирует самого Христа: «И один из старцев сказал мне: не плачь; вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее. И я взглянул, и вот, посреди престола и четырех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю» (Откр. 5: 5–6). Но в действительности образ Агнца вызывает у нас ассоциации не с Откровением Иоанна Богослова, а со словами Иоанна Крестителя: в Евангелии от Иоанна Иоанн Креститель, увидев Христа, указывает на Него и восклицает: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1: 29). Интересно, что таким образом в двух источниках, приписываемых традиционно Иоанну, Христос предстает в образе Агнца.

Благодаря этой строке Агнец стал символом Христа и одним из атрибутов Иоанна Крестителя, святого часто изображают держащим Агнца как во взрослом возрасте, так и в образе ребенка, что выглядит особенно трогательно.

Деревянная скульптура святого Иоанна Крестителя

Хуан де Анчета. Ок. 1580–1592 гг. The Metropolitan Museum of Art

Кроме того, Агнец встречается и во многих других христианских сюжетах: в раннехристианском искусстве Добрый Пастырь Христос несет на плечах ягненка — этот образ родился из языческого образа Гермеса-Криофора — или изображается в окружении стада; в данном случае агнцы символизируют христианскую паству, в некоторых раннехристианских мозаиках апостолы изображаются в виде агнцев, агнец также является традиционным атрибутом Святой Агнессы. Как же тогда определить, какой из агнцев восходит к Апокалипсису?

Если мы видим Агнца с книгой[14], Агнца на престоле, Агнца среди семи подсвечников или поклонение Агнцу, Агнца в окружении четырех животных или Агнца на коленах у Господа, никаких сомнений быть не должно — перед нами Агнец Апокалипсиса.

Интересно, что описанный Иоанном Агнец должен иметь «семь рогов и семь очей», однако подобные «аномалии» в изобразительном искусстве встречаются не так часто. То же самое касается и тетраморфов: Иоанн позаимствовал образ тетраморфов из видения пророка Иезекииля, правда, у Иезекииля было четыре существа, каждое из которых имело по четыре лица: человека и льва с одной стороны и быка и орла — с другой, тогда как у Иоанна их стало четыре разных, и описывает он их следующим образом: «И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (Откр. 4: 8). Однако в искусстве такие подробности часто опускаются.

Агнец Апокалипсиса. Фреска собора в Ананьи

Неизвестный мастер. 1225–1250 гг. Wikimedia Commons

Образы тетраморфов мы впервые встречаем в монументальной мозаике конца IV века в апсиде римской базилики Санта-Пуденциана. К этому времени христиане уже вышли из катакомб, позаимствовав у язычников архитектурную форму базилики и приспособив ее под свои нужды. Постепенно они создали самую развитую архитектурную систему, которая, по сути, являлась выражением философии и богословия в камне.

Базилика Санта-Пуденциана, Рим

Anna Pakutina / Shutterstock

В античную эпоху базилики использовались как здания суда или места, где заседал магистрат.

Мозаика в апсиде базилики Санта-Пуденциана является наглядным отражением изменившейся концепции Христа. Мозаика — техника очень старинная, еще греки и римляне активно применяли ее для украшения зданий, но именно благодаря христианам с IV века наступает ее расцвет. Если римляне использовали мозаику для украшения полов, то в христианских храмах она поднялась на стены и своды, а вместо цветного камня начали применять смальту — кусочки разноцветного стекла. Сияние смальты, как впоследствии переливы витражей, помогало создать внутри церкви трансцендентное пространство, поражающее своей красотой. Среднестатистическому христианину в храме казалось, что он попал в Царство Небесное. Техника мозаики наилучшим образом подходила для отображения образа Небесного Иерусалима. Иоанн в Откровении описывает его как сложенный из золота, чистого стекла и драгоценных камней: «Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое — яспис, второе — сапфир, третье — халкидон, четвертое — смарагд» (Откр. 21: 18–19).

Вид на термы Новата

(Считается, что часть конструкции современной церкви Санта-Пуденциана является частью терм, построенных Новатом.) Якобус Лаурус. Ок. 1612–1628 гг. The Rijksmuseum

Давайте внимательно рассмотрим мозаику из базилики Санта-Пуденциана: Христос изображен в центре, Он восседает на троне, инкрустированном драгоценными камнями, и одет в золотую тогу с пурпурной отделкой — оба цвета ассоциируются с императорской властью. Его правая рука вытянута в жесте ad locutio, который был характерен для изображений императоров. Таким образом, Христос получает статус небесного императора. В целом мозаика церкви Санта-Пуденциана отражает влияние классического искусства — Христос и апостолы изображены в античных тогах, неизвестные мастера тщательно поработали над моделировкой объема, разнообразием архитектурных декораций и поз апостолов.

Но вернемся к тетраморфам. Появившись изначально в апокалиптической литературе, впоследствии их образы получили самые различные толкования. Наиболее привычное для нас — символы четырех евангелистов: орел — Иоанна, лев — Марка, телец — Луки и ангел — Матфея. Уже Ириней Лионский в конце II столетия связал эти образы с четырьмя евангелистами. В «Гомилии на Иезекииля» папа Григорий Великий (VI в.) истолковал образы тетраморфов как символы Рождества, Распятия, Воскресения и Вознесения Христа, который был рожден как человек, умер как жертвенный телец, воскрес как лев[15] и вознесся подобно орлу.

В случае с мозаикой из базилики Санта-Пуденциана тетраморфы окружают престол, на котором восседает Господь, в соответствии со словами Иоанна: «…и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему» (Откр. 4: 6–7). Две женские фигуры могут быть интерпретированы как святые сестры Пракседа и Пуденциана, дочери сенатора Пуденса, апостола от семидесяти[16], а также как олицетворения церквей — церкви от язычников и церкви от иудеев. В радужных облаках вокруг Христа изображены тетраморфы, над его головой возвышается Голгофа, а за его спиной, по разным версиям, — или Иерусалим, или Небесный Иерусалим.

В обоих случаях эта композиция приобретает вполне апокалиптическую интерпретацию: если мы примем ту версию, что за спиной Христа Небесный Иерусалим, все предельно ясно; но, если склонимся на сторону тех, кто считает, что на дальнем плане изображен город Иерусалим, придется вспомнить видение Иезекииля, в котором Христос предсказывал разрушение Иерусалима, и это можно рассматривать как метафору конца света и Страшного суда[17].

Возможно, вы пересчитали фигуры апостолов и удивились, что их всего десять. Раннехристианские художники были не столь прогрессивны, чтобы принести историческую достоверность в жертву композиционному замыслу, как это, например, сделал Мантенья в капелле Оветари[18]. К сожалению, церковь неоднократно подвергалась реставрации и перестройке. В 1588–1598 годах в результате очередной перестройки, выполненной архитектором Франческо Каприани да Вольтерра по заказу кардинала Энрико Каэтани[19], мозаика сильно пострадала, были утрачены две фигуры апостолов, а во время еще одной перестройки — нижняя часть мозаики, которая, согласно описаниям историка и археолога Онофрио Панвинио и зарисовкам, изображала Агнца Апокалипсиса; сохранился рисунок 1595 года, воспроизводящий изначальный вид мозаики.

Подводя итог, можно сказать, что мозаика церкви Санта-Пуденциана представляет собой своеобразный теологический синтез раннехристианской доктрины, который исполнен апокалиптическими символами, взятыми из Откровения, а также символикой Римской империи, переосмысленной на христианский лад.

В целом такова проблема всех римских раннехристианских базилик: почти все они перестраивались в соответствии с менявшимися вкусами эпохи; порой в этом удивительном смешении стилей среди барочной пышности нелегко отыскать жемчужины раннехристианского искусства. К примеру, базилика Санта-Мария-Маджоре — одна из древнейших, основанная в середине IV века, — сейчас своим видом вряд ли навеет зрителям мысли о раннехристианском искусстве, простом и суровом. Она имеет роскошный фасад в стилистике позднего римского барокко, романскую кампанилу, а внутри представляет собой удивительное смешение стилей: пышный золоченый декор барокко сочетается с мозаичным полом косматеско XIII века, мозаики в апсиде создал Якопо Торрити в XIII веке, а триумфальная арка хранит те раннехристианские мозаики, ради которых мы и заговорили об этой базилике.

Мозаики, украшающие стены центрального нефа и триумфальную арку, были созданы в V веке, при папе Сиксте III (432–440). Здесь встречаются Ветхий и Новый Завет: деяния ветхозаветных персонажей по стенам нефа разрешаются кульминацией в виде сцен из жизни Богоматери и детства Христа, украшающих триумфальную арку. В трактовке пространства чувствуются пережитки классического стиля, пропорции фигур и типы лиц еще несут на себе печать живых античных традиций, но уже дает о себе знать тенденция к усилению фронтального начала. Главное — здесь мы вновь встречаем тетраморфов, но в этом случае они окружают престол, уготованный для второго пришествия Христа, который грядет, чтобы вершить суд над живыми и мертвыми. Хотя понятие этимасии основывается на стихах Псалтыри, в сочетании с тетраморфами, окружающими престол, этот сюжет получает апокалиптическую коннотацию.

Внутренний вид базилики Санта-Мария-Маджоре

Антон Халльман. 1833 г. The Metropolitan Museum of Art

Выдающийся советский искусствовед В. Н. Лазарев пишет, что мозаики Санта-Мария-Маджоре были созданы местными мастерами, которые испытали влияние константинопольской живописи и использовали ранневизантийские миниатюры в качестве источника вдохновения. Здесь антикизирующие вкусы, которые проникли в христианское искусство в IV веке, начинают сдавать позиции, проявляются новые, незнакомые Античности черты: усиленные контуры, резкие тени, условные планы и масштабы — впоследствии они будут только усиливаться и достигнут апогея позднее, в искусстве Средневековья.

Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и арка Галлы Плацидии

Пожалуй, единственная раннехристианская римская базилика, которая в целом сохранила свою структуру, несмотря на пожар в XIX веке, — это Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, построенная, как гласит легенда, на месте казни апостола Павла. Без малого полтора тысячелетия базилика сохраняла свой вид, но в 1823 году случился пожар, который нанес ей непоправимый ущерб; однако, к счастью, мозаики V века, заказанные Галлой Плацидией, дочерью Феодосия Великого, уцелели[20].

В центре композиции изображен Христос в мандорле, окруженный сиянием лучей. В золотых небесах среди разноцветных облаков — тетраморфы, которые уже трактованы как символы евангелистов: каждый держит книгу-кодекс, ниже изображены двадцать четыре старца Апокалипсиса в белых одеяниях, держащие в руках золотые венцы и поклоняющиеся Христу.

Иконография этой мозаики, несмотря на кажущуюся простоту, очень своеобразна. Интересны, к примеру, предположения ученых на тему лучей, исходящих от Христа. Известно, что христианская церковь пыталась нейтрализовать культ солнца, ассимилировав его. Христос, таким образом, становился «солнцем правды», единственным истинным светом, отсюда и лучи. Другие предполагают, что лучи являются отсылкой к Откр. 4: 5: «И от престола исходили молнии, и громы, и гласы» — и символизируют те самые «громы и гласы».

Интерьер базилики Сан-Паоло-фуори-ле-Мура

Джованни Баттиста Пиранези. Ок. 1748–1751 гг. The New York Public Library Digital Collections

Мозаика была выполнена в понтификат Льва Великого (440–461), который, похоже, проявлял живой интерес к эсхатологической теме. Так, есть документальные подтверждения того, что Лев украсил фасад базилики Святого Петра с изображением Христа в мандорле, в окружении тетраморфов и старцев, поклоняющихся Ему, — в манускрипте конца XI века, выполненном в аббатстве Фарфа в Лацио, сохранилась миниатюра, воспроизводящая эту утраченную ныне мозаику[21]. Однако и здесь все не так просто: самые ранние свидетельства говорят о Христе в окружении тетраморфов и старцев, тогда как на миниатюре мы видим Агнца в мандорле. Как так вышло? Монтегю Родс Джеймс, британский медиевист, пишет о реставрации поврежденной мозаики папой Сергием I (687–701), которая внесла коррективы в ее изначальный облик. Дело в том, что в 691–692 годы в Константинополе проходил очередной Вселенский собор, получивший название Трулльского. На соборе было принято множество правил, причем многие из них были направлены против устоявшихся практик Римской церкви, а одно из них, восемьдесят второе по счету, запрещало изображать Иисуса Христа в образе Агнца и вместо этого предписывало представлять Его на иконах «по человеческому естеству».

Латинский понтифик с этим не согласился, и вереницы агнцев продолжили свое триумфальное шествие по апсидам раннехристианских церквей. Учитывая, что именно Сергий ввел в богослужение песнопение Agnus Dei qui tollis peccata mundi, miserere nobis — «Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас», — представляется весьма вероятным, что при реставрации мозаики он демонстративно заменил образ Христа на фасаде главной базилики христианского мира Агнцем, отстаивая любимый символ и протестуя против нападок Востока.

Христианская церковь на месте храма Мира

Одна из римских базилик, в которые необходимо заглянуть в нашем воображаемом путешествии, притаилась недалеко от Колизея, в самом сердце древнего города. Фактически эта базилика стала первым примером «вторжения» христианства в мир античной культуры. Помещения, приспособленные под христианский храм при папе Феликсе IV (526–530), изначально относились к Templum Pacis — храму Мира, который также был известен как Форум Веспасиана. Он был построен императором Веспасианом в 75–71 годах до н. э. в честь победы в Первой Иудейской войне и взятия Иерусалима в 70 году н. э. Здесь располагались библиотека и музей произведений искусства, воспетый Плинием Старшим, также там заседал префект.

Построив, а вернее перестроив, из помещений Форума Веспасиана христианскую базилику, папа посвятил ее святым братьям-врачевателям Козимо и Дамиано (Козьме и Дамиану в православной традиции), словно в противовес так почитавшимся римскими язычниками братьям Диоскурам — Кастору и Полидевку, внушительные руины храма которых до сих пор сохранились на Римском форуме.

Есть что-то символическое в том, что именно форум, построенный в честь взятия Иерусалима, стал первой античной постройкой, превращенной в христианский храм. Символичен и сюжет украшающих его мозаик.

Они были выполнены в VI веке. В конхе апсиды — изображение второго пришествия Христа[22]. Его первостепенное значение подчеркивается размером. Разномасштабность фигур в соответствии с их важностью и положением на иерархической лестнице получит широкое распространение в искусстве Средневековья: чем важнее персонаж, тем он крупнее — все логично. Воздев правую руку в уже знакомом нам, позаимствованном художниками у римских императоров, жесте ad locutio и держа в левой свиток, Христос словно спускается навстречу верующим по разноцветным облакам, что отсылает к Откр. 1: 7: «Се, грядет с облаками, и узрит Его всякое око и те, которые пронзили Его; и возрыдают пред Ним все племена земные. Ей, аминь». По бокам от Него — Петр и Павел, рядом с которыми святые Козимо и Дамиано, слева изображен сам папа Феликс с моделью базилики, а справа — святой Феодор.

В нижней части апсидальной мозаики, в центре, находится Агнец с серебряным нимбом, он стоит на горе, из которой вытекают четыре реки рая, окруженный двенадцатью другими агнцами, символизирующими апостолов. Мозаики арки дополняют и подчеркивают эсхатологическую тему мозаики апсиды. По сторонам арки расположены старцы Апокалипсиса, поклоняющиеся мистическому Агнцу, изображенному в центральной ее части, и поднимающие навстречу ему свои золотые венцы — как в мозаике базилики Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, с той лишь разницей, что в Сан-Паоло вместо Агнца был Христос[23], здесь же присутствуют тетраморфы. И все же в иконографии мозаик триумфальной арки базилики святых Козимо и Дамиано мы встречаем новый, по-видимому беспрецедентный, элемент — Агнец восседает на престоле, который окружают семь подсвечников, что, конечно, является прямой цитатой из Откровения.

«Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом» (Откр. 1: 12–13).

«Ангелу Ефесской церкви напиши: так говорит Держащий семь звезд в деснице Своей, Ходящий посреди семи золотых светильников» (Откр. 2: 1).

«И от престола исходили молнии и громы и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих» (Откр. 4: 5).

Однако в решении добавить семь свечей к уже знакомой нам иконографической формуле, принимая во внимание символизм места, можно усмотреть намек на утраченные сокровища храма, в частности на менору — большой подсвечник на семь свечей, который так отчетливо изображен на рельефе арки Тита, построенной также в память о взятии Иерусалима.

Рельеф арки Тита

Франсуа Перье. 1645 г. Albertina, Wien

Что касается живописных особенностей мозаики, то, сравнивая ее с мозаикой базилики Санта-Пуденциана, с которой мы начали знакомство с римскими мозаиками, видно, что композиция лишается глубины. Есть только два плана, а разномасштабность создает впечатление обратной перспективы, фигуры фронтальны, персонажи не взаимодействуют между собой, мы не наблюдаем никаких эмоций и развития действия, которое объединяло бы их, как в случае с мозаикой базилики Санта-Пуденциана. Почти не уделяется внимания и месту действия, фигуры будто существуют в некоем трансцендентном пространстве. Очевидно, что в этой мозаике художники преодолевают классические традиции античного искусства и приближаются к тому, что мы привыкли видеть в искусстве Средневековья, а композиция апсиды станет своего рода образцом для более поздних базилик.

Такие многоликие базилики Рима

Фактически идентичную иконографию мы находим в базилике Санта-Прасседе, посвященной святой Пракседе, сестре Пуденцианы. Существующая базилика была построена и украшена по заказу папы Пасхалия I в IX веке. В первой половине IX века в Риме был создан ряд мозаик, основой программы которых стала эсхатологическая тематика; мозаики базилики Санта-Прасседе, пожалуй, являются одним из самых ярких подобных примеров.

Мозаика в апсиде базилики Святой Пракседы

Неизвестный мастер. IX в. Dima Moroz / Shutterstock

В апсиде мы снова видим явление Христа; по правую и левую стороны от Спасителя — Петр и Павел, только теперь рядом с ними святые сестры Пракседа и Пуденциана, облаченные в драгоценные одежды; конечно, присутствует и сам Пасхалий. Святого, изображенного противоположно Пасхалию, точно распознать не представляется возможным: мозаичисты не подписали его имя; мы можем только сказать, что он был диаконом, так как носит диаконское облачение — далматику.

Нижняя часть мозаики идентична тому, что мы уже видели в базилике Санти-Козимо-э-Дамиано: Агнец стоит на горе, из которой вытекают четыре реки рая; по бокам от него — двенадцать агнцев, символизирующих двенадцать апостолов; замыкают это шествие изображения Вифлеема и Иерусалима — с каждой стороны соответственно. Об агнцах мы уже говорили — Восточная церковь отказалась от этого символа еще в конце VII века, тогда как Рим продолжал использовать излюбленный образ.

Базилика Санта-Прасседе имеет две арки. Мозаики той, что прилегает к апсиде, изображают поклонение мистическому Агнцу на престоле — его окружают семь светильников, ангелы, тетраморфы с кодексами и двадцать четыре старца в белых одеждах. Композиционно эти мозаики представляют собой копию мозаик базилики Санти-Козимо-э-Дамиано. А вот мозаики триумфальной арки совершенно оригинальны и имеют сложную программу, также посвященную теме Апокалипсиса. Попробуем ее прочитать.

В самом центре, в верхней части мозаики, изображен Небесный Иерусалим, окруженный стенами, инкрустированными драгоценными камнями (Откр. 21: 16–21), в центре города — Христос, облаченный в алые одежды, за спиной Его — два ангела, а чуть ниже, по сторонам от Него, — апостолы, Богородица и Иоанн Креститель, наполовину скрытые стенами.

По краям внутреннего пространства Града находятся еще три фигуры, идентификация которых пока оставляет вопросы: по правую руку от Христа — человек в белом, держащий в руках таблицу с надписью LEGE[24], вероятно Моисей, а по левую — старец, воздевший в молитве покрытые руки, предстоящий ангелу в пурпуре и золоте. Некоторые исследователи склоняются к тому, что это пророк Илия, взятый живым на небо[25]. Согласно Книге пророка Малахии, Бог пошлет пророка Илию назад на землю: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного» (Мал. 4: 5). Если это Илия, мы имеем дело также с мотивом Преображения Господня, так как именно эти ветхозаветные пророки — Моисей и Илия — явились на горе Фавор. Однако куда более вероятно, что старец, покрывающий руки, и есть сам Иоанн, автор Откровения. В двадцать первой главе Откровения Иоанн описывает, как ему явился ангел, который показал ему Град Небесный: «И пришел ко мне один из семи Ангелов, у которых было семь чаш, наполненных семью последними язвами, и сказал мне: пойди, я покажу тебе жену, невесту Агнца» (Откр. 21: 9). Кроме того, у ангела в руках отчетливо видна золотая трость, а Иоанн пишет: «Говоривший со мною имел золотую трость для измерения города и ворот его и стены его» (Откр. 21: 15). Старец изображен с покрытыми руками, обращение с покрытыми руками — жест, восходящий корнями к римскому церемониалу, который затем перешел в раннюю Византию; это жест почтения, прикосновения к святыне. А что может быть более священным, чем Небесный Иерусалим, который Иоанну предстоит измерить? Таким образом, эта версия кажется более стройной и логичной.

Иисус Христос. Фрагмент мозаики в апсиде базилики Санти-Козимо-э-Дамиано

Неизвестный мастер. VI в. Dima Moroz / Shutterstock

Врата Града Небесного охраняют ангелы, к которым движутся толпы праведников, достойных войти в город.

Ниже, отчасти закрытые поздними барочными архитектурными дополнениями, изображены сонмы людей в белых одеждах с пальмовыми ветвями, а некоторые, с венцами в руках, — это мученики. Пальмовые ветви, бывшие в языческой культуре символом победы, в христианстве стали символом мученичества. Пасхалий перенес в церковь останки тысяч раннехристианских мучеников — этот сюжет прекрасно вписался в общую апокалиптическую композицию и увековечил деяния папы.

* * *

Сегодня церковь Санта-Чечилия-ин-Трастевере знаменита благодаря проторенессансным фрескам Пьетро Каваллини и барочной скульптуре Стефано Мадерно, однако мозаики ее апсиды заслуживают не меньшего внимания. Санта-Чечилия — еще один проект папы Пасхалия, человека, как вы уже могли заметить, очень деятельного. Заложенную в V веке базилику Пасхалий радикально перестроил и украсил мозаиками.

Композиция мозаики апсиды выстроена по образцу, берущему начало в мозаике апсиды Санти-Козимо-э-Дамиано: на фоне синего неба с разноцветными облаками крупная фигура Христа в центре, апостолы Петр и Павел по сторонам от него, рядом с Павлом — святая Чечилия (или Цецилия, христианская мученица, жившая в III в.), рядом с Петром — ее супруг Валериан и святая Агата, внизу — фриз с процессией агнцев на золотом фоне. Мозаика арки не сохранилась, но известно, что в верхней части было изображение Богоматери с Младенцем на руках, восседающей на троне, к которой двигалась процессия святых жен с венцами в руках, а в нижних боковых частях арки двадцать четыре старца Апокалипсиса воздевали руки, поклоняясь Марии и ее Божественному Сыну. Таким образом, тема второго пришествия связывается с идеей Воплощения Христа (к ней отсылает изображение Богоматери), а сам Христос присутствует в композиции трижды: в своем привычном для нас образе — в виде средовека, в виде Младенца и в виде Агнца.

Равенна: не тронутая временем

Наше впечатление об искусстве ранних христиан будет неполным, если мы обойдем вниманием один итальянский городок, расположенный в регионе Эмилия-Романья, примерно в часе езды от Болоньи на поезде. Если где и сохранились раннехристианские базилики во всем своем строгом очаровании, так это в Равенне.

Примечательна сама история этого небольшого по современным меркам города, на беглый осмотр достопримечательностей которого достаточно будет одного дня.

Вид на Равенну

claudio zaccherini / Shutterstock

Изначально Равенна была портовым городом. В I веке Август заложил в этом месте морской порт Классис, возле которого вырос город, но море постоянно отступало, и, как писали историки, к VI веку на месте порта Классис цвели яблони.

В свое время Равенна успела побыть столицей Западной Римской империи, в конце же V века город завоевал остготский король Теодорих, который провозгласил себя наследником римских императоров. Побывав в Риме, он был очарован величием древнего города и, выражаясь современным языком, способствовал популяризации римской культуры. Он приглашал к своему двору ученых и философов, уделял внимание градостроительству. Теодорих построил в городе дворцовый комплекс (от которого сегодня остались лишь руины и поврежденная мозаика на стенах церкви Сант-Аполлинаре-Нуово), мавзолей, несколько церквей и арианский баптистерий — Теодорих, как и многие варвары, исповедовал христианство в арианской вариации, но, стоит отдать ему должное, проявлял веротерпимость.

Базилика Сант-Аполлинаре-Нуово изначально была дворцовой церковью Теодориха — соответственно, арианской — и посвящалась Иисусу Христу; в 560 году, во времена владычества византийцев, эдиктом Юстиниана I все арианские постройки были переданы православным, а сама базилика посвящалась теперь святому Мартину Турскому. Уже в IX веке сюда были перенесены мощи святого Аполлинария, первого епископа Равенны и покровителя города, церковь была переосвящена и получила свое название — Сант-Аполлинаре-Нуово, новая церковь Святого Аполлинария. Дело в том, что изначально в честь этого святого называлась церковь, построенная над его захоронением в районе порта, но из-за участившихся вражеских набегов мощи решили перенести. В XVIII веке они вернулись на изначальное место — в церковь Сант-Аполлинаре-ин-Классе, но название уже не стали менять.

Базилика Сант-Аполлинаре-Нуово сохранила раннехристианские формы и великолепные мозаики времени правления Теодориха (частично поврежденные) и Юстиниановского периода, созданные уже после переосвящения церкви.

Мозаики с процессиями мучеников и мучениц, идущих к алтарю, вдоль стен главного нефа были созданы в Юстиниановский период. Это снова иллюстрация к Откровению — двадцать четыре мученика направляются к трону Христа, тогда как двадцать четыре мученицы, возглавляемые волхвами в восточных шароварах и фригийских колпаках, — к трону Богоматери. Верхнюю часть стен центрального нефа украшают изображения евангельских сюжетов. Интересно, что в сценах на левой (северной) стене Христос изображен безбородым юношей, тогда как на правой (южной) мы видим Его уже в более привычном образе — средовека. Такое разнообразие в пределах одного памятника говорит нам, насколько свободным и гибким было искусство этого периода, когда жесткие каноны еще не были выработаны.

В мозаиках Сан-Апполинаре-Нуово встречается и изображение Страшного суда. Когда мы говорим о Страшном суде, всегда возникает некоторая неопределенность, какой же именно источник использовал художник или составитель программы, поскольку Страшный суд упоминается сразу в нескольких. Священное Писание много раз говорит об этом, но авторитетом считается речь Христа ученикам, переданная Матфеем: «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники — в жизнь вечную» (Мф. 21: 31–46).

Именно к этому источнику и восходит изображение Страшного суда, которое мы видим на левой стене нефа: безбородый юный Христос в императорской тоге отделяет праведников от грешников. По правую руку от Него — алый ангел и кроткие белые агнцы, которым противопоставлены синий агнец и темные козлища. Таким образом, эсхатологический мотив, мотив второго пришествия, снова находит воплощение в программе декорации раннехристианского храма, пусть и опирается на различные источники.

Баптистерии Равенны

В Равенне сохранилось два баптистерия. Баптистерий — отдельное здание или пристройка к храму, где происходило крещение неофитов. Самым ранним считается баптистерий III века, обнаруженный при раскопках в Дура-Европос. Баптистерии распространились с конца IV века, когда христианство стало государственной религией. В это время крестилось большое количество взрослых людей, некрещеные не допускались в пространство храма, поэтому для них стали строить отдельные помещения. К IX веку, когда основная масса населения уже христианизировалась, крещение стало правилом, а погружение взрослых уступило место окроплению младенцев, необходимость в этих помещениях отпала, и новые баптистерии строились очень редко.

Оба баптистерия Равенны имеют восьмиугольную форму. Восемь в христианстве — символ возрождения, через таинство крещения человек избегает вечной смерти, обретает возможность возродиться и войти в Царствие Небесное. Потому баптистерии часто имели форму октагона — то есть восьмиугольную.

Апостолы. Фрагмент мозаики купола Баптистерия Неона (баптистерия православных), древнейшего памятника Равенны

Неизвестный мастер. V в. StockphotoVideo / Shutterstock

Первым на рубеже IV–V веков был построен баптистерий православных. В середине V века он был украшен мозаиками по заказу епископа Неона, поэтому его также называют Неонианским. Мозаичное убранство баптистерия действительно очень богато: по стенам — золотой растительный орнамент на синем фоне и фигуры пророков в пространстве между арками, в центре подкупольной мозаики — медальон с изображением сцены крещения Христа, Христос предстает в привычном для нас образе — средовека, на Него сходит Святой Дух в виде голубя; помимо Иоанна Крестителя, совершающего таинство, в сцене присутствует еще один персонаж — персонификация реки Иордан в виде бородатого старца; такие персонификации — наследие античной культуры.

В следующем регистре[26] — процессия апостолов в одеяниях, напоминающих одежду римских патрициев, с венцами в руках, а под ними четыре раза повторяются изображения алтаря и престола уготованного. И хотя, казалось бы, основная цель мозаики — продемонстрировать исторический момент Крещения, в программе также отражены тема Сошествия Святого Духа на апостолов, которым предстоит нести христианское учение по миру, представленных в вечном движении вокруг Христа в центральном медальоне, и мотивы Откровения.

Арианский баптистерий был построен в конце V — начале VI века, тогда же была выполнена подкупольная мозаика.

В центре — снова крещение Христа в медальоне, причем Христос изображен безбородым юношей. И хотя мы знаем из Священного Писания, что Христос крестился в возрасте тридцати лет, это не помешало мастеру (или мастерам) изобразить его совсем юным — еще одно свидетельство того, что иконография в то время только зарождалась и канон еще не сложился. И снова самое интересное для нас — это процессия апостолов: на золотом фоне среди пальм, что символизирует горний мир, в белых одеяниях; держа в руках венцы, они направляются поклониться престолу уготованному, на который воссядет Христос, когда настанет час второго пришествия.

Крещение Христа. Фрагмент купольной мозаики Арианского баптистерия

Неизвестный мастер. V–VI вв. Власенко / Wikimedia Commons (по лицензии CC BY-SA 3.0)

При разработке программ декорации церквей и других культовых сооружений все больше внимания уделяется церковным догматам. Крещение рассматривается в качестве первого события Христова служения, засвидетельствовавшего Его значение как Мессии. Второе пришествие четко прослеживается в этой декорации, и именно посредством крещения, только обратившись в правую веру, человек приобщался к Царствию Небесному и мог избежать мучительной смерти, когда настанет конец мира тварного, материального.

В ансамбле мозаик базилики Сан-Витале VI века прослеживается еще и литургический[27] аспект — изображенные сюжеты отсылают прихожан непосредственно к таинствам, совершаемым в храме.

Равеннская церковь Сан-Витале хотя и называется базиликой, но на самом деле имеет мало общего с формой раннехристианской базилики — это тоже октагон. Пожалуй, Сан-Витале можно назвать самым великолепным из всех равеннских храмов.

Украшена здесь только алтарная часть, которая называется пресбитерием — это место между нефом и алтарем, куда имеют доступ только священники-пресвитеры, отсюда и название. Именно в этой части находился престол и совершалось таинство евхаристии — бескровной жертвы. Потому на северной и южной стенах размещаются сцены из Ветхого Завета, которые являются прообразом новозаветной жертвы, — здесь мы видим жертвоприношения Авеля, Мелхиседека и Авраама, а также «Гостеприимство Авраама», которое можно рассматривать как прообраз новозаветной евхаристии.

В апсиде юный Христос дает мученический венец святому Виталию — акцентируется мотив воздаяния, небесной награды, здесь же изображен епископ Экклесий, заложивший базилику, — по традиции он подносит Христу модель храма.

Мозаика в конхе апсиды базилики Сан-Витале

Равенна, VI век (фото начала XX века). The Rijksmuseum

О мозаиках Сан-Витале можно говорить бесконечно, но самое интересное для нас расположено вверху: арочные проемы верхней галереи украшают изображения евангелистов и тетраморфов, которые, как мы уже знаем, также воспринимались как символы евангелистов. В центре свода — медальон с изображением апокалиптического Агнца, которого поддерживают четыре ангела. Этот Агнец — воплощение жертвенной темы обоих Заветов. То, что было обещано Ветхим Заветом, исполнилось в Новом, Агнец — символ литургической жертвы и залог спасения всех верующих.

Так реальное литургическое действо, совершаемое в алтаре, находит отражение на стенах и сводах церкви, сопровождаемое зримыми комментариями и толкованиями.

Мозаики, несомненно, были выполнены византийскими мастерами, поскольку в этот период Равенна уже находилась под властью Византии, однако изображения Христа в образе Агнца будут запрещены позднее. Интересно, что в этом памятнике мы встречаем Христа в самых разных образах: в образе юноши (в апсиде), в образе средовека и в образе Агнца (в медальоне на своде), что опять-таки демонстрирует нам живые процессы формирования иконографии, которая впоследствии станет традиционной.

Интерьер базилики Сан-Витале

Равенна (фото начала XX века). The Rijksmuseum

Так, мы видим, что даже в искусстве Византии, несмотря на ее сложные взаимоотношения с текстом Откровения, проявлялись эсхатологические мотивы, пусть и не так ярко, как в искусстве Рима. У нас нет сведений о существовании четкой системы иллюстрирования этого памятника в византийском искусстве раннего и постиконоборческого периода[28]. Это в первую очередь связано с тем, что Откровение не было включено в православную богослужебную практику. Даже миниатюры к тексту Откровения в византийском искусстве появились поздно и не составляли обширных циклов. Однако тема второго пришествия, спасения и воздаяния праведным все же находит отражение в искусстве, созданном византийскими мастерами.

* * *

Разумеется, раннехристианское искусство намного сложнее, программа украшения раннехристианских церквей основывалась на многочисленных источниках, а также на литургических практиках христиан. Выискивая образы, восходящие к тому или иному источнику, мы невольно превращаем произведение в подобие конструктора, что ведет к его упрощению и потере глубины смысла, но в этой главе мы не ставили перед собой задачи комплексного анализа раннехристианского искусства, мы лишь пытались отыскать образы Апокалипсиса и доказать, что с самых первых веков после написания Откровения его образы проявляются в искусстве. Они пока не организованы в стройную систему, и основные мотивы связаны с поклонением Агнцу. Раннехристианское искусство непринужденно компонует мотивы и образы, заимствуя их из самых разных источников и сочетая образы Писания и Апокалипсиса с привычными мотивами, — все вместе служило не только прославлению Христа, но и обетованию второго пришествия, которого, как мы уже знаем, ранние христиане очень ждали.

Глава III. 1000 и 1 «Апокалипсис»

Среди священных текстов, пожалуй, будет трудно назвать такой, который смог бы конкурировать с Откровением по количеству иллюстрированных книжных воплощений. Мы помним, что древнейшая форма книги — свиток, на смену которому в III–IV веках приходит привычный нам кодекс. Ранние кодексы дорого стоили и богато украшались, а поскольку в основе мировоззрения средневекового человека лежала вера, то в первую очередь изготавливались книги религиозного содержания. Центрами культурной и научной жизни стали монастыри — именно в богатых монастырских библиотеках хранились бесценные манускрипты, а монахи трудились над созданием книг. В мастерских-скрипториях работали умелые писцы и иллюстраторы, причем этой работой занимались не только в мужских, но и в женских монастырях.

В Средние века текст Апокалипсиса надолго приковал к себе внимание как исполнителей, так и заказчиков, и мы уже знаем почему: во-первых, потому, что Средневековье жило ожиданием конца света, а во-вторых, потому, что его яркие образы давали отличную возможность продемонстрировать талант и фантазию. Распространение получили манускрипты, содержащие не только сам текст Откровения, но и комментарии к нему. Апокалипсисы создавались для церквей, монастырей и частных заказчиков.

Если на Востоке церковь относилась к тексту Откровения с осторожностью, то на Западе Апокалипсису придавалось большое значение. Текст Откровения был включен в литургическую практику: уже с V–VI веков предписывалось зачитывать Апокалипсис при богослужении в период с Пасхи до Пятидесятницы (Сошествия Святого Духа на апостолов). Семнадцатое правило Четвертого Толедского собора, на котором председательствовал Исидор Севильский, «отлучало от церкви всякого, кто отказывается признать богодухновенность Апокалипсиса, а также тех, кто отказывается читать его в церкви от Пасхи до Пятидесятницы»[29].

«Трирский Апокалипсис»

Одним из самых ранних дошедших до нас подобных иллюминированных манускриптов считается «Трирский Апокалипсис». Манускрипт датируется началом IX века и относится к периоду Каролингского ренессанса.

Каролингский ренессанс

В истории Средневековья случались кратковременные периоды всплеска интереса к Античности, которые характеризовались подъемом культуры. Подобные периоды называют ренессансами.

В отличие от «большого» Ренессанса, который всегда пишется с прописной буквы и выделяется в отдельную эпоху, эти периоды пишутся со строчной и рассматриваются в контексте средневекового искусства.

Каролингский ренессанс IX века, связанный с именем Карла Великого и его потомков, можно считать, пожалуй, самым ярким. Карл Великий вошел в историю как талантливый полководец и первый император, коронованный папой римским, однако он также ратовал за всеобщее просвещение, создавал школы и библиотеки. Открытие наследия Античности и интерес к античной культуре стали мощным импульсом к развитию искусства после долгих лет упадка. Каролингский ренессанс продолжался после Карла в правление его сына Людовика Благочестивого и внука Карла Лысого.

Центром этого возрождения была основанная Карлом Палатинская академия — кружок ученых людей, которым руководил Алкуин, ученый, богослов и поэт. Многие античные жанры пережили второе рождение, большинство произведений создавались на латыни. Развивалось изобразительное искусство, в частности книжная миниатюра.

Денарий Карла Великого из Пуату

Ок. 748–814 гг. Image from Yale University

«Трирский Апокалипсис» содержит текст на латыни и 74 полностраничные иллюстрации, выполненные пером, которые следуют за текстом Откровения. При этом изображения опираются на классическую традицию, соединяя элементы классической иконографии с христианской образностью, что придает миниатюрам особую выразительность. Во многих миниатюрах прослеживаются отсылки к классическим языческим образам. Например, образ Сатаны с головой козла заимствован из греческой традиции изображения Пана, а облик одного из ангелов наводит на мысли о Нике, крылатой богине победы.

Фреска с изображением Ники из Боскореале

Неизвестный художник. Ок. 50–79 гг. н. э. The J. Paul Getty Museum, Villa Collection, Malibu, California, 72.AG.78.2

По всей видимости, все миниатюры выполнены одним мастером. Линии четкие, уверенные, цвет используется довольно скупо: на многих миниатюрах фигуры просто слегка подкрашены бледными красками на водной основе, у некоторых и вовсе лишь намечены контуры (fol. 35r). В отдельных случаях (fol. 56r) художник пытался тщательно смоделировать складки одеяний белыми и розовыми непрозрачными мазками и придать объем облакам.

Следуя распространенной в книжной миниатюре Средних веков традиции, в полностраничных иллюстрациях художник группировал сразу несколько повествовательных эпизодов. Так, на 74 рисунках можно отыскать 150 отдельных эпизодов, иллюстрирующих строки Откровения.

Как это выглядит? Рассмотрим подробнее. Например, fol. 25r и fol. 26r иллюстрируют восьмую главу Откровения.

Когда речь идет о манускриптах, принято указывать не страницы, а folio — листы, каждый из которых имеет две стороны: recto и verso, где recto — лицевая сторона, а verso — оборотная. Представьте, что вы открыли книгу и смотрите на страницу справа от корешка, — это будет recto, а когда вы перевернете ее, то увидите verso. Это справедливо для книг, которые читаются слева направо. Таким образом, fol. 25r означает лицевую сторону 25-го листа.

Fol. 25r иллюстрирует первую часть восьмой главы Откровений, из которой художник выбрал следующие эпизоды: в верхней части мы видим семь трубящих ангелов («И я видел семь Ангелов, которые стояли пред Богом; и дано им семь труб» — Откр. 8: 2).

Ниже слева уже другой эпизод — ангел, изливающий кадильницу на землю («И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса, и громы, и молнии, и землетрясение» — Откр. 8: 5), а там же справа — гибнущие суда и морские твари («Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла» — Откр. 8: 8–9).

Fol. 26r продолжает и завершает восьмую главу. В верхнем регистре с небес падает звезда Полынь, что соответствует строкам Откр. 8: 10: «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод». А ниже изображены последствия падения — гибель людей от горьких вод: «Имя сей звезде “Полынь”; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (Откр. 8: 11). Здесь художник поместил фигурку самого Иоанна, который как свидетель изображаемых событий встречается на миниатюрах довольно часто, иногда попросту помогая художнику заполнить пустое пространство.

Если внимательно посмотреть на все миниатюры «Трирского Апокалипсиса», от начала до конца, можно понаблюдать за тем, как работал неизвестный миниатюрист, как шла его мысль и менялось настроение. Одни миниатюры насыщены действием и наполнены тщательно проработанными фигурами; другие выглядят полупустыми, как будто художник то ли устал, то ли не нашел моделей — как бы мы сейчас сказали, референсов. В ряде иллюстраций он добавляет отдельные фигуры или их группы, заполняя пустоты: это фигура Иоанна, который появляется более семидесяти раз, ангелы и различные народы земли.

Ближе к концу мастер значительно замедляет темп повествования. Теперь мы уже никогда не узнаем, устал ли неизвестный миниатюрист от своей работы или просто хотел подчеркнуть важность и торжественность финальных эпизодов Откровения, но ближе к концу Апокалипсиса он уже изображает по одному эпизоду на страницу, количество фигур несколько сокращается.

Ученые сходятся во мнении, что манускрипт был выполнен на территории Северной Франции, в нем прослеживается влияние Тура[30]. Аббатство Сен-Мартен в Туре являлось крупным культурным центром во времена Каролингов, в 786–804 годах аббатом монастыря был не кто иной, как сам Алкуин (ок. 735–804); впоследствии скрипторий монастыря превратился в настоящую художественную мастерскую и при Карле Лысом, внуке Карла Великого, оставался главным центром изготовления иллюминированных рукописей. Однако точнее определить место происхождения этого удивительного памятника не представляется возможным.

Алкуин

Бауэр. Ок. 1780 г. Leipzig University Library, Germany

Кроме того, есть мнение, что миниатюры «Трирского Апокалипсиса» восходят к более ранним моделям, относящимся к V–VI векам; следовательно, уже в столь ранний период существовала традиция иллюминированных «Апокалипсисов». Это лишний раз говорит нам о том, каким авторитетом пользовался текст Откровения.

Каролингские сокровища книжной иллюстрации

Еще один манускрипт, относящийся к Каролингскому периоду, хранится в библиотеке Камбрэ (Ms. B. 386). Он датируется IX веком и был создан в Северной Франции. Манускрипт содержит 46 полностраничных миниатюр, в которых также прослеживается дыхание античной культуры.

Художники, работавшие над «Камбрейским Апокалипсисом», очевидно, были вдохновлены позднеантичной живописью: среди декоративных элементов использованы храмовые здания с колоннами, коринфские капители и пальметты[31]. Персонажи изображены юными и безбородыми, они одеты в туники, тоги и сандалии на античный манер.

Миниатюры «Камбрейского Апокалипсиса» отличаются живостью и динамизмом: фигуры оживленно жестикулируют поднятыми руками, излучая энергию, а цветовая гамма поражает свежестью и разнообразием даже спустя более чем тысячелетие после создания.

Всего до нас дошло четыре манускрипта Апокалипсиса, созданных в Каролингскую эпоху. Помимо уже упомянутых нами трирского и камбрейского манускриптов, к этой группе также относятся валансьенский Апокалипсис (Библиотека Валансьена, Ms. 99) и наименее известный парижский (BnF, Ms.n.a.l. 1132).

«Апокалипсис» из Валансьена был создан в первой четверти IX века на северо-востоке Франции, его цикл иллюстраций не самый развернутый, он содержит 36 полностраничных миниатюр и две — на полстраницы, многие снабжены дополнительными надписями.

Интересно, что мы даже знаем автора этого манускрипта — он решил увековечить свое имя, подписав: Ego Otoltus indignus praesbiter scripsi (fol. 39v). — «Я, Отолт, недостойный священник, пишу это». Правда, больше ничего об этом человеке не известно. Среди основных образов, которым Отолт уделил внимание, — Сидящий на престоле, тетраморфы и Агнец, всадники Апокалипсиса, красный дракон и Жена, облеченная в Солнце, зверь и вавилонская блудница, однако сюжеты мучений человечества его не интересуют.

Еще один манускрипт, хранящийся в Национальной парижской библиотеке (Ms.n.a.l. 1132), датируемый началом X века, содержит тексты сразу двух произведений, причем сочетание довольно своеобразное: это текст Откровения Иоанна Богослова (fol. 1–36r) и сборник басен о животных римского поэта-баснописца V века Авиана (fol. 36v-40v).

Несмотря на то что этот манускрипт является одной из старейших (а если быть точнее, четвертой по старшинству) сохранившихся иллюстрированных западных рукописей Откровения, ему не уделяют такого внимания, как трирскому манускрипту или «Бамбергскому Апокалипсису», который был создан позднее, в эпоху Оттоновского ренессанса, и о котором мы поговорим далее.

Отчасти такое пренебрежение может быть связано с относительно низким качеством миниатюр.

Этот «Апокалипсис» содержит сорок тонированных рисунков, которые располагаются в тексте несколько бессистемно, иногда они буквально втиснуты между отрывками текста. Такие иллюстрации получили нелестную оценку среди исследователей, однако нельзя не признать, что в их наивности есть свое очарование.

Точное происхождение манускрипта неясно, хотя как шрифт, так и изображения позволяют предположить, что он был изготовлен на северо-востоке Франции. Скромность оформления этого манускрипта невыгодно отличает его от великолепно исполненных рукописей, вышедших из скрипториев монастырей, в которых проводились образовательные реформы Алкуина.

Эти четыре «Апокалипсиса» являются самыми ранними из дошедших до нас. Следующий пласт подобных памятников, который мы рассмотрим в рамках нашего путешествия по образам Апокалипсиса, связан с Испанией, но, прежде чем отправиться на Пиренейский полуостров, уделим внимание еще одному манускрипту.

«Бамбергский Апокалипсис»

Роскошный манускрипт «Апокалипсиса» был создан в аббатстве Райхенау; скорее всего, манускрипт заказал император Оттон III, который не дожил до окончания работы над ним. «Апокалипсис» был завершен при императоре Генрихе II и передан им и его женой Кунигундой в дар коллегиальному аббатству Святого Стефана.

«Бамбергский Апокалипсис» был создан на рубеже тысячелетий: примерно в период с 1000 по 1020 год. В картине мира средневекового человека, как мы помним, 1000 год имел самое важное значение: именно тогда ожидался апокалипсис, на фоне чего наблюдался всплеск интереса к Откровению.

Манускрипт, скорее всего, был создан не для повседневных литургических нужд — об этом говорят его роскошное оформление и отличное состояние.

Кроме текста Откровения, кодекс содержит лекционарий — сборник фрагментов текстов Священного Писания, расположенных согласно порядку церковного года и применяемых во время богослужений; он содержит 106 листов и украшен 57 позолоченными миниатюрами и золотыми инициалами.

Сидящий на престоле в окружении тетраморфов и старцев Апокалипсиса. Бамбергский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1002–1020 гг. Bamberg, Staatsbibliothek, Msc.Bibl 140, hier fol. 59v (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Миниатюры манускрипта отличаются ярким колоритом, художники Оттоновского периода отступают от стремления к натурализму, пластичность и объем уменьшаются, изображения становятся более плоскостными, декоративными. Интересно, что здесь Иоанн изображается также и седовласым бородатым старцем, а не только безбородым юношей, как мы встречали ранее.

На примере «Бамбергского Апокалипсиса» особенно интересно наблюдать, насколько дотошно следуют тексту Откровения художники-миниатюристы.

Послания Пергамской и Фиатирской церквям. Бамбергский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1002–1020 гг. Bamberg, Staatsbibliothek, Msc.Bibl 140, hier fol. 59v (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Посмотрим на миниатюру к первой главе (fol. 3r), которая почти дословно иллюстрирует строки первой главы Откровения: «Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облаченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом: глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих. Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей» (Откр. 1: 12–16).

Иоанн видит подобного Сыну Человеческому среди семи светильников. Бамбергский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1002–1020 гг. Bamberg, Staatsbibliothek, Msc.Bibl 140, hier fol. 59v (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Мы видим и Христа, подпоясанного золотым поясом, среди семи светильников, во рту у Него меч — это художественное решение может показаться несведущему человеку несколько странным, — а вокруг поднятой руки семь звезд. Все, что художник мог изобразить буквально, он изобразил, разве что волосы Христа не стал делать белыми. Аллегория нашла визуальное выражение, нам это может показаться нелепым, но для средневекового человека было в порядке вещей.

Снятие пятой печати, нашествие саранчи. Бамбергский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1002–1020 гг. Bamberg, Staatsbibliothek, Msc.Bibl 140, hier fol. 59v (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Посмотрим еще на миниатюры, например fol. 23r. Здесь мы видим иллюстрацию к строкам девятой главы Откровения: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. <..> По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну; у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была — вредить людям пять месяцев» (Откр. 9: 1–10).

И снова дословная визуализация: трубящий ангел в правом верхнем углу, звезда падает в кладезь, в левом — из кладезя выходят клубы черного дыма. Самое восхитительное в этой иллюстрации — саранча, которую миниатюрист изобразил в точном соответствии с описанием: у нее человеческое лицо, длинные волосы, туловище льва, но лошадиные копыта, на голове — венец, есть крылья, а тело облачено в кольчугу.

Средневековым художникам-миниатюристам довольно часто приходилось изображать неведомых животных по описаниям. Вспомните средневековые бестиарии — своего рода путеводители по миру животных, мыслимых и немыслимых. Причем, помимо животных, реально существующих и фантастических, там встречались описания камней, минералов и растений, тоже как реальных, так и вымышленных. Тексты сопровождались иллюстрациями. Нередко художник, выполнявший иллюстрации к очередному бестиарию, никогда не видел некоторых животных. Да и где средневековый европеец мог встретить бегемота, жирафа или слона? Поэтому художник рисовал, подключая фантазию, по описаниям и свидетельствам путешественников, которые, конечно, тоже могли приукрасить факты. В итоге на свет появлялись совершенно невероятные существа.

Охотник и бобер. Миниатюра из бестиария

Неизвестный художник. Ок. 1270 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XV 3, fol. 83, 83.MR.173.83

Подобное внимание к деталям не может не восхищать! Миниатюры «Бамбергского Апокалипсиса» можно рассматривать бесконечно, сверяясь с текстом и поражаясь тому, насколько скрупулезно мастера скриптория Райхенау воплотили образы Откровения Иоанна Богослова на пергаменте.

Именно в таких иллюстрированных рукописях, как бамбергская, мотивы Апокалипсиса нашли наиболее полное и яркое выражение.

Беат Лиебанский и беатусы

С Беатом Лиебанским мы уже успели встретиться на страницах книги. Этот испанский монах, живший в VIII веке, написал одно из самых известных толкований Апокалипсиса, которое широко распространилось сначала по Испании, а затем по всей Европе.

Удивительно, но старший современник Беата, умерший, когда тот был еще ребенком, Беда Достопочтенный, тоже написал свое «Толкование Апокалипсиса». Сегодня Беда известен как первый историк народа англов, однако в свое время он был провозглашен «достопочтенным и удивительным учителем современности» и пользовался таким же авторитетом, как и ранние Отцы Церкви[32]. Беда был известен как человек выдающейся эрудиции и интеллектуальных способностей, однако его «Толкование» не оставило в истории такого заметного следа, как сочинение Беата.

«Комментарий на Апокалипсис» Беат посвятил своему ученику Этерию Оксоменскому. В предисловии Беат пишет, что его сочинение предназначено для «назидания братии», то есть для внелитургического чтения и уединенных размышлений. По данным исследователей, существовали три редакции рукописи: первая увидела свет в 776 году, вторая — в 784-м, а третья — в 786-м, но ни одна из них не дошла до наших дней. С одной стороны, «Комментарий» демонстрирует эрудицию и начитанность автора: среди источников, которые Беат отметил в предисловии, есть сочинения переводчика Библии святого Иеронима и других Отцов Церкви — Августина, Амвросия и папы Григория Великого, а также сочинения Тихония Африканского, Фульгенция и Исидора Севильского. С другой стороны, Умберто Эко, знаменитый итальянский медиевист и автор, пожалуй, самого известного романа о Средневековье, весьма сурово критикует Беата, называя его эпигоном, то есть подражателем. Беат, как пишет Эко, собирает уже написанные когда-то знаменитыми авторами комментарии, компилирует их, не всегда ссылаясь на этих авторов или позволяя себе ошибки в ссылках, бесконечно повторяет свои объяснения, теряется в постоянно повторяющихся анализах, бездумно использует вырванные из контекста выдержки из Августина Блаженного или Тихония Африканского и, главное, изменяет цитируемый текст или убирает из него какие-то части, отчего меняется смысл.

Как же так вышло, что посредственное сочинение имело такой успех и породило огромное количество манускриптов? Ведь это значит, что «Комментарий» переписывали снова и снова — едва ли не чаще, чем Евангелие, — и он оказал большое влияние на многие поколения образованных читателей. Умберто Эко предполагает, что именно его посредственность и послужила причиной ошеломляющей популярности[33]. Кроме того, Беат в «Комментарии» пытается объяснить и истолковать бесконечно сложный текст с максимальной ясностью. Беат прилагает все усилия, чтобы ликвидировать любую двусмысленность и сделать все понятным для читателя. Он ничего не упускает из виду, его «Комментарий» состоит из двенадцати книг, а толкованию одной-единственной строчки может посвящаться десять страниц. Разве могло подобное усердие не найти отклика в сердцах тех, кому был адресован труд? Кроме того, здесь сыграл роль еще один немаловажный фактор.

В нижнем регистре: Ангел Господень направляет святого Иоанна на написание книги Откровения; в верхнем регистре: Господь во славе с ангелами. Лист из испанского беатуса

Неизвестный художник. Ок. 1180 г. The Metropolitan Museum of Art

Беат написал сочинение фактически накануне ожидавшегося в 800 году конца света (мы уже отмечали ранее, что территория современной Испании в тот период находилась под властью арабов, которые представлялись враждебной христианству силой). Но особый интерес к его рукописи вспыхнул именно в X веке, накануне 1000 года, на волне ожидания очередного конца света, и поэтому расцвет беатусов, как называют многочисленные иллюминированные манускрипты «Комментария», тесно связывают с историей милленаризма. Поток изумительных по красоте исполнения манускриптов начался как раз в X веке: беатус Маджуса (970), беатус из Сан-Мильян-де-ла-Когольи (920–930), беатус Валькавадо (970), беатус из Факундо (1047) и т. д. Все это было связано с обострением эсхатологических переживаний на пороге нового тысячелетия, как и создание рассмотренного нами выше манускрипта из Райхенау.

Так или иначе, беатусы имеют огромное значение для изучения культуры испанского Средневековья: миниатюры беатусов являются наглядным отражением взаимодействия христианского и мусульманского миров. До нас дошло более тридцати манускриптов, двадцать семь из которых были украшены миниатюрами.

Ранние беатусы называют мосарабскими. Первоначально термин «мосарабы» использовался применительно к христианскому населению Пиренейского полуострова, проживавшему на завоеванных арабами территориях, но продолжавшему исповедовать христианство; позднее стал обозначать и тех христиан, которые бежали от усилившихся притеснений со стороны мусульман в северную часть полуострова, где преимущественно и формировалась специфическая мосарабская культура. Ее развитие было связано в первую очередь с деятельностью бенедиктинских монастырей, расположенных на этих территориях. Именно там и создавались беатусы, которые стали одним из самых ярких примеров мосарабского искусства. Позднее, в XII веке, миниатюры беатусов отошли от изолированной мосарабской манеры и все больше вбирали в себя стилистические черты общеевропейской романской живописи.

В большинстве своем миниатюры ранних беатусов отличаются простотой и насыщенностью цвета; как правило, они занимают как минимум страницу, а иногда и целый разворот. Четкие контуры, линейные узоры, резкие контрасты ярких цветов делают эти миниатюры особенно выразительными. Художники, работавшие над этими манускриптами, не придавали значения светотеневой нюансировке, штриховке, объему и перспективе. Как Беат старался сделать текст Апокалипсиса максимально понятным для читателя, так и миниатюристы стремились к простоте рисунка. Линеарные, плоскостные, эти иллюстрации кажутся наивными и заметно отличаются от каролингской миниатюры, которая процветала в тот же временной промежуток. Интересно, что миниатюры не всегда, а вернее, почти никогда не соответствуют тексту самого «Комментария» и иллюстрируют события, описанные в Откровении, а не в «Комментарии». Среди самых ярких примеров подобного стиля можно назвать беатус Моргана, созданный в монастыре Сан-Сальвадор-де-Табара, и беатус Жирона.

Мастера свободно заимствовали некоторые исламские мотивы и изобразительные детали, которые могли быть навеяны исламским текстилем или рельефами. Например, на рисунках мы видим симургов (это наполовину птица, наполовину лев), конных рыцарей в развевающихся тюрбанах и вооруженных копьями, элементы исламской архитектуры, такие как зубчатые стены и мавританские подковообразные арки, которые могли быть уже ассимилированы в христианских постройках X века на севере страны, и даже такую бытовую деталь, как подушки для сидения.

Кроме того, миниатюры беатусов сыграли ключевую роль в развитии средневекового изобразительного искусства. В огромных романских церквях, расположенных по «дороге святого Иакова» — важнейшему паломническому пути, ведущему к Сантьяго-де-Компостела, верующих встречали многочисленные образы, повествующие о спасении души, о временах года, о пророках и святых, о добродетелях и пороках, об ангелах и чудовищах; каменное кружево средневековых церквей было настоящим визуальным богословием, средневековый человек мог считать эти посылы, однако с течением времени, ввиду долгого периода пренебрежения средневековым искусством, люди оказались неспособны понять смысл этих изображений.

Эмиль Маль был первым, кто предпринял успешную попытку «прочитать» соборы, и первым, кто обнаружил в них ссылки на беатусы.

Апокалипсис на карте мира

Помимо того, что Беат прославил свое имя в манускриптах, он также вошел в историю как один из основоположников средневековой картографии.

Если мы посмотрим на средневековую карту мира, она вряд ли поможет нам определить географическое положение интересующего нас объекта. Почему так вышло?

Уже в середине II века Птолемей, древнегреческий ученый-астроном, составил вполне реалистичные карты земной поверхности, на которых в привычной сетке параллелей и меридианов расположились все известные на тот момент Земли. Он же написал трактат «География» из восьми книг, содержащий руководство по составлению карты Земли. Впрочем, Птолемей не был первым — он опирался на достижения предшественников, следовательно, человечество уже достигло определенного уровня познаний в географии. Неужели Средневековье было настолько темным, что отринуло все эти знания?

Дело в том, что средневековые карты мира — они получили название mappae mundi (буквально «ткань мира») — вовсе не были привычными нам схемами географического расположения объектов. Их задача заключалась не в том, чтобы помочь человеку проложить маршрут из одного пункта в другой, а в том, чтобы указать ему путь к спасению. Эти карты лишний раз демонстрируют, что религия в жизни средневекового человека играла первостепенную роль.

Средневековые карты представляли собой символическое отображение мира, созданного Богом, где во главе стоит Священная история. До нас дошло более десяти карт, иллюстрирующих различные беатусы; считается, что все они восходят к одному, ныне утраченному, оригиналу.

Т-О карта мира, из первого печатного издания «Этимологий» Исидора Севильского[34]

Wikimedia Commons

Одним из самых распространенных видов карт в Средневековье являются так называемые orbis terrae, или Т-О-карты. Они считались схематическим изображением Земли, то есть символической картой, не имеющей непосредственного отношения к географии.

T-O-карты имеют следующую структуру: часть мира изображалась как буква «О» или как круг и символизировала собой океан; буква «Т» представляла собой воды, которые разделяли три части мира: Танаис, или Дон, отделяющий Европу от Азии; Нил, отделяющий Азию от Африки; и Средиземное море, отделяющее Африку от Европы. Такое деление отражало представления о разделении мира между сыновьями Ноя.

Позднее буква «О» стала пониматься как символ полного цикла, космоса, вечности, зеркала мировой истории и даже Бога, так как круг считался наиболее совершенной фигурой. Перекрестье буквы «Т» начало означать Распятие, древо жизни и тело Христа, раскинувшего руки по сторонам света.

Mappae mundi всегда ориентированы на восток, поскольку, согласно христианским представлениям, на востоке началось сотворение мира, там же находится рай.

У ранних mappae mundi еще не было визуально выделенного центра. В XI веке, с началом крестовых походов, в центр карт стали помещать Иерусалим. Карта была плотно наполнена различными образами и символами. Ключевыми являлись, конечно же, Христос, Иерусалим, рай и Страшный суд.

Одним из выдающихся средневековых картографов был Матфей Парижский. Прозвище Парижский неизвестного происхождения. Скорее всего, Матфей был англичанином и не учился в Париже, о чем свидетельствуют его интересы, отличающиеся от бытующих в университетских кругах, и его воззрения, носящие типично английский характер. Опираясь на некоторые автобиографические сведения, сообщаемые Матфеем в «Великой хронике», исследователи высказывают предположение, что он родился около 1200 года, а в 1217-м поступил в Сент-Олбанский бенедиктинский монастырь в Хартфордшире.

Матфей создал самые значимые исторические труды XIII века. Его главный труд, Chronica Majora («Великая хроника»), содержит описание событий от сотворения мира до 1259 года — года смерти монаха. Матфей также был талантливым художником-иллюминатором и сопровождал рукописи своих хроник миниатюрами. Особый

интерес представляют созданные им карты. Они предназначались скорее для духовных, чем для физических путешествий. Например, на карте Палестины Иерусалим изображен вверху справа.

В левой верхней части — огороженное место проклятых народов Гога и Магога, куда их загнал Александр Великий и где возвел стену, чтобы защитить людей от них. Однако Матфей пишет о том, что эти народы возродились в форме тартар. «Проклятые» народы, которые несут беды и разрушения своими нашествиями, существовали еще в мифологеме Древнего Востока. Иезекииль пишет о некотором воинственном народе, который двинется на Израиль, а затем эти народы приобретают эсхатологическое значение и становятся воинством Антихриста, которое тот поведет за собой, когда освободится из тысячелетнего заточения.

Географическое положение земель, населенных проклятыми народами, постоянно менялось, и в какой-то момент средневековые европейцы начали считать таковыми татаро-монголов, которых называли тартарами.

Апокалипсис XIII века

Как бы ни были хороши и многочисленны беатусы, настоящий расцвет книжной миниатюры, связанной с Откровением Иоанна Богослова, пришелся на XIII век. Именно тогда по обе стороны Ла-Манша было создано наибольшее количество великолепных иллюминированных рукописей Апокалипсиса; тогда и была заложена классическая традиция иллюстрирования книги Откровения.

И конечно же, очередной всплеск интереса к книге Откровения также был связан с эсхатологическими ожиданиями: Апокалипсис ожидали в 1260 году, согласно предсказаниям Иоахима Флорского. Но Иоахим Флорский был калабрийцем, каким же образом его учение распространилось настолько широко? В этом мы сейчас и разберемся — правда, начнем несколько издалека.

Зимой 1190–1191 годов Ричард Львиное Сердце, отправляясь в Третий крестовый поход, вынужденно остановился на Сицилии. В Третьем крестовом походе на Святую землю принимали участие сразу три коронованные особы: германский император Фридрих I Барбаросса (который бесславно утонул в пути), французский король Филипп II Август и овеянный легендами славный рыцарь, английский король Ричард Львиное Сердце.

Ричард переправился через Ла-Манш, чтобы соединиться с французским королем и направиться через Италию. Короли собирались держаться вместе, но многочисленность войска и возникшие при доставке провизии затруднения заставили их разделиться. Французский король шел впереди, в сентябре 1190 года он прибыл на Сицилию и остановился в Мессине, ожидая союзника. Когда Ричард наконец добрался до Сицилии, погодные условия не благоприятствовали походу, таким образом, оба войска задержались на Сицилии до весны 1191 года.

Именно на Сицилии Ричард встретил цистерцианского монаха Иоахима Флорского, обладавшего даром пророчества и разгадавшего тайный смысл книги Откровения.

Иоахим Флорский в своем кабинете

Неизвестный художник. XVI в. Joachim von Fiore. Expositio in librum Cirilli de magnis tribulationibus & statu sancte matris ecclesie cum compilatione Theolosphori de Cusentia (u.a. Schriften), Venedig, B. Benali, 1516 / Wikimedia Commons

Иоахим, как мы уже отмечали ранее, разделил историю человечества на три этапа: эру Отца — с Адама до Христа; эру Сына, которая началась с момента воплощения Христа и продолжалась бы до 1260 года; и эру Святого Духа. Именно эта третья эпоха и должна была стать кульминацией всей человеческой истории, plena spiritus libertas — временем свободы и радости, когда Бог будет в сердцах всех людей, человечество избавится от телесных потребностей и необходимости в труде, не останется ни собственности, ни накопленных богатств. Иоахим также объявил, что наступлению эры Святого Духа будут предшествовать великие бедствия и хаос, который станут сеять силы зла, воплощенные в Антихристе. Однако 1000 год, в который человечество напряженно ожидало конца света, этих ожиданий не оправдал, и потому люди принялись верить в новое пророчество и новые грядущие бедствия, за которыми непременно последует блаженство праведных. Иоахим же пользовался почетом как у прелатов, так и у светских правителей.

В январе 1191 года Иоахим был приглашен на аудиенцию к Ричарду и изложил ему свои взгляды. Его теория очень заинтересовала английского короля. Среди слушателей было несколько архиепископов и епископов, а также много других почетных гостей. В числе гонителей церкви монах назвал и Салах ад-Дина, против которого боролись крестоносцы, однако после гибели Салах ад-Дина придет седьмой гонитель — Антихрист. По словам Иоахима, Антихрист родился пятнадцатью годами ранее в Риме. Ричарду благочестивый отшельник сказал: «Бог дарует тебе победу над врагами твоими и прославит твое имя в вечности», что, конечно, не могло не польстить честолюбивому правителю.

Возможно, именно эта беседа, которую описал средневековый английский хронист Роджер из Ховедена, способствовала тому, что идеи калабрийского монаха крепко укоренились в английской эсхатологии: толкование Иоахима и его предсказания были хорошо известны на английской земле к началу XIII века. В изобразительном искусстве Англии, в частности в книжной миниатюре, Апокалипсис начал свое триумфальное шествие в 1240-х годах. Но интересно, что, когда в 1260 году конец света в очередной раз не настал, популярность этой темы отнюдь не сошла на нет. И здесь мы имеем дело не только с эсхатологическими ожиданиями. Английская аристократия увлекалась рыцарской литературой с нотками магического и таинственного. Яркий пример подобной литературы — легенды артуровского цикла. В видениях Иоанна, повествующих о необъяснимой силе небес, чудовищах, непреклонных всадниках и жестоких сражениях, о женщинах — добродетельной и порочной, — английская знать видела отголоски приключенческих историй, повествующих о славных деяниях героев. Поэтому даже после 1260 года, когда страх перед неумолимо надвигавшимся концом света несколько утих, манускрипты Апокалипсиса продолжали пользоваться спросом[35]. Таким образом, как бы парадоксально это ни звучало, любовь к куртуазной литературе способствовала популярности Откровения. Кроме того, эпидемия черной смерти, прокатившаяся по Европе в XIV веке, также рассматривалась как апокалиптическое знамение, предвестие скорого конца, поэтому интерес к тексту Откровения не ослабевал, а манускрипты Апокалипсиса создавались как на Британских островах, так и на материковой части Европы.

В XIII веке сложились два основных типа манускриптов Апокалипсиса, которые специалисты условно называют первой и второй семьями, хотя это очень упрощенное разделение.

Манускрипты, относящиеся к первой семье, помимо иллюстраций к самому тексту Откровения содержат также сцены из жизни святого Иоанна, а также миниатюры, изображающие деяния Антихриста. Рисунки выполнены пером с легкой цветной размывкой[36], фоны даны эскизно, довольно схематически или и вовсе отсутствуют.

Тонко проработанные рисунки пером уже были частью английской живописной традиции к середине XIII века. Есть все основания полагать, что именно Матфей Парижский сделал эту технику такой популярной. Формат, как правило, предполагает деление страницы на два регистра, в каждом из которых помещается изображение на конкретный сюжет, короткие отрывки текста могут располагаться в пустом пространстве внутри рамы. Среди ярких примеров манускриптов первой семьи можно назвать манускрипт Пирпонта Моргана — Ms. M. 524 и «Апокалипсис» из Бодлианской библиотеки — MS. Auct. D. 4. 17.

«Полистаем» для примера «Апокалипсис» из Бодлианской библиотеки. На первых миниатюрах мы видим сцены из жития святого Иоанна, их не слишком много, ведь и сам манускрипт не житие Иоанна, однако отдельные знаковые эпизоды присутствуют, как то: воскрешение Друзианы, святой Иоанн перед императором Домицианом и мученичество святого Иоанна, святой Иоанн перед Домицианом и путешествие на остров Патмос и явление ангела святому Иоанну на острове Патмос. С нижнего регистра fol. 4 начинается собственно изображение описанных в Откровении событий.

Исследователи отмечают, что миниатюры ранних английских «Апокалипсисов», таких как манускрипт Пирпонта Моргана (Библиотека Моргана, Ms. M. 524), стилистически близки к работам Матфея Парижского, однако у нас нет возможности подробно останавливаться на анализе стилистических особенностей и иконографии отдельных манускриптов, поскольку каждый из них достоин отдельной научной работы.

Одним из ярких примеров английских «Апокалипсисов» является сокровище Парижской национальной библиотеки — Ms. Français 403, который также известен как «Парижский Апокалипсис». Авторство манускрипта приписывается английскому художнику-миниатюристу, вошедшему в историю как Мастер из Сарума. Сарум — старое название Солсбери. Ему же приписывают еще два шедевра английской книжной миниатюры: Часослов Эймсбери и Миссал Генри Чичестера.

Всего манускрипт содержит 90 миниатюр: 12 полностраничных, предваряющих текст Апокалипсиса и изображающих сцены из жизни святого Иоанна, и 78 миниатюр на сюжеты Апокалипсиса, размещенных в верхней половине страницы над текстом.

По своему образному строю миниатюры «Парижского Апокалипсиса» очень близки к «Апокалипсису» из Бодлианской библиотеки (MS. Auct. D. 4. 17), рассмотренному нами чуть ранее, однако отличаются большей тонкостью проработки, вниманием к деталям. Самуэль Бергер даже рассматривал Ms. Français 403 и MS. Auct. D. 4. 17 как две копии одного оригинала, выполненные разными художниками[37].

Рукопись оставалась в Англии примерно до XIV века и, вероятно, оказалась во Франции в правление Карла Мудрого (1364–1380). Она фигурирует в описях библиотеки Лувра в период с 1380 по 1424 год. В одном из примечаний также указано, что Карл одолжил манускрипт Людовику Анжуйскому, который заказал цикл шпалер на сюжет Апокалипсиса. Несомненно, фламандский художник Эннекен из Брюгге, известный во Франции под именем Жан де Бондоль, работавший при дворе Карла и выполнивший картоны для шпалер, был знаком с манускриптом и тщательно изучил его. Однако, как пишет Эмиль Маль, схемы композиций восходят к гораздо более ранним образцам. Кроме того, на fol. 1r вверху есть надпись: Apocalypsis in picture facta Carolo Magno («Апокалипсис в картинках, сделанный для Карла Великого»), что позволяет предположить, что ранний образец восходил к Каролингскому времени, а затем был скопирован. В поддержку этой гипотезы говорит то, что многие французские произведения на тему Апокалипсиса XIII–XIV веков так или иначе связаны с этим манускриптом, а учитывая тот факт, что манускрипт был создан в первой половине XIII века и попал во Францию лишь во второй половине XIV столетия, есть все основания полагать, что ранний образец был известен во Франции ранее. Однако все это лишь гипотезы.

Манускрипты второй семьи более разнородны, но и более роскошны по исполнению, они, как правило, не содержат дополнительных сцен ни из жития святого Иоанна, ни сцен деяний Антихриста, хотя бывают и исключения. Например, знаменитый «Апокалипсис» из Тринити-колледжа содержит сцены из жизни святого Иоанна. Формат таких манускриптов предполагает одну большую прямоугольную композицию на странице, свободное поле заполняется текстом. Среди, пожалуй, самых известных примеров, кроме уже упомянутого «Апокалипсиса» из Тринити-колледжа, изготовленного по заказу Элеоноры Прованской, жены Генриха III, — «Апокалипсис Дауса» (Бодлианская библиотека, Ms Douce 180)[38], созданный для их сына Эдуарда I и его жены Элеоноры Кастильской. Мягкие, плавные контуры, богатство колорита и внимание к деталям отличают эти две рукописи, созданные с разницей примерно в двадцать лет.

«Апокалипсис Дауса» был предметом восхищения для художников-прерафаэлитов Уильяма Морриса и Эдварда Берн-Джонса, когда они учились в Оксфорде. Моррис считал его одним из образцов «серьезного готического стиля в лучших его проявлениях… демонстрирующим, какими могли быть настенные изображения того периода на севере Европы». Рукопись так и не была закончена, и иллюстрации находятся в разной степени завершенности. Некоторые из них сохранились в виде очень тонких линейных рисунков, другие дополнены сусальным золотом, третьи раскрашены лишь частично.

Роскошный «Ламбетский Апокалипсис» (библиотека Ламбетского дворца, Ms. 209) также заслуживает нашего особого внимания, так как позднее окажет большое влияние на традицию иллюстрирования Апокалипсиса. С начала XVII века он хранился в библиотеке архиепископа Кентерберийского в Ламбетском дворце. Заказчицей и первой владелицей манускрипта была Элеонора де Квинси, графиня Винчестерская (ум. в 1274 г.). Ее образ запечатлен в миниатюрах манускрипта, то есть мы имеем дело с донаторским портретом.

Верхнюю часть каждой страницы занимает обрамленная миниатюра, иллюстрирующая приведенный ниже текст. На миниатюрах преобладают жуткие сцены земных разрушений и изображения неземных чудовищ. После текста Апокалипсиса помещена серия полностраничных миниатюр, которая начинается сюжетами из жизни святого Иоанна Богослова, далее следуют сцены чудес и различные религиозные сюжеты, в том числе Распятие. На последней странице изображен лик Христа в иконографии Спас Нерукотворный — по христианскому преданию, такой образ запечатлелся на ткани, которой святая Вероника отерла пот с чела Иисуса, когда он нес крест на распятие.

Помимо текста Откровения, манускрипт содержит отрывки комментария на Апокалипсис, приписываемого монаху-бенедиктинцу Беренгауду, основной темой которых является опасность греха, что в сочетании с полностраничными миниатюрами на религиозные сюжеты делает этот манускрипт хрестоматийным пособием для личного благочестия и уединенных размышлений о спасении души, для чего, собственно, богатые патроны и заказывали религиозные образы и манускрипты. Таким образом, этот манускрипт должен был укрепить веру Элеоноры и помочь ей противостоять мирским искушениям. Однако у него была еще одна задача: роскошный манускрипт должен был демонстрировать богатство своей заказчицы.

Апокалипсис во Франции

XIII–XIV века в истории книжной миниатюры Франции также были невероятно плодотворным периодом, подарившим человечеству великолепные манускрипты Апокалипсиса. Кроме того, на фасадах французских соборов в этот период начинает разворачиваться Апокалипсис в камне, но об этом мы поговорим позднее.

Рассмотрим некоторые манускрипты.

Например, уникальным по масштабности своей программы является «Апокалипсис» 1313 года, хранящийся в Национальной библиотеке Франции в Париже, fr. 13096: он содержит 184 иллюстрации. Кроме того, датировка и авторство этого манускрипта не оставляют сомнений: во-первых, там присутствует надпись, гласящая «Эта книга была завершена в субботу после праздника святого Дионисия 1313 года», а во-вторых, автор вписал свое имя в историю одной строкой — «Колен Шадве (Colin Chadewe) составил и проиллюстрировал эту книгу». Возможно, манускрипт был заказан Филиппом IV Красивым в подарок дочери Изабелле Французской.

Полноразмерная миниатюра размещается на каждом recto, тогда как на verso располагаются миниатюры меньшего размера, изображающие преимущественно пишущего Иоанна. Особенно интересно то, как автор переносит действие Апокалипсиса в современный ему мир, что делает труд особенно актуальным: например, рыцари в доспехах с fol. 50r выглядят вполне по-средневековому и наводят на мысль о куртуазных романах, а одеяния и щиты некоторых даже украшены золотой лилией на синем фоне — важным для Франции геральдическим символом.

В этом манускрипте можно отметить еще одну очень интересную деталь: Колен применил совершенно новый подход к изображению мучений проклятых — в картине мира, которую он создает в манускрипте, грешники подвергаются пыткам в зависимости от рода их занятий. Иными словами, вместо некой унифицированной стандартной системы наказаний каждый грешник получает возмездие в зависимости от того, чем занимался при жизни: так, мясника готовят к закланию, трактирщика бьют графином с вином, а рыботорговца топят в пруду.

Примерно в конце XII века французские короли избирают своим гербом лазурный щит, усыпанный золотыми лилиями. В ту эпоху король Франции был единственным европейским государем, на чьем гербе присутствовал синий цвет.

С XII века синий цвет стал атрибутом Богоматери. Вероятно, французские короли и выбрали его своим цветом в честь Девы Марии, которая считалась покровительницей Французского королевства и династии Капетингов.

Несомненно, ключевую роль в этом выборе сыграли «отец готики» аббат Сугерий и святой Бернард Клервоский. Наверняка и лилия, символ Богоматери, по их совету в царствование Людовика VI и Людовика VII стала эмблемой королей династии Капетингов, а потом и вовсе превратилась в полноценную геральдическую фигуру.

Мари-Терез Гуссе, занимавшаяся исследованием этого манускрипта, отмечает, что важной особенностью комментария к манускрипту является его доступная форма, понятная не только эрудированным богословам, но и просто образованным людям (вспомним, что образование в Средние века — привилегия), что было особенно привлекательно для светского читателя. Изображения адских мук служат весьма наглядным и поучительным примером, в красках демонстрируя, что стоит на кону: вечное проклятие.

Война на небе. Миниатюра. Клойстерский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1330 г. The Metropolitan Museum of Art

В Нормандии в период между 1320 и 1335 годами были созданы лучшие образцы книжного искусства Средневековья. До наших дней дошли четыре нормандские рукописи: «Апокалипсис Валь-Дье» (Лондон, Британская библиотека, Add. Ms. 17333), «Апокалипсис Сен-Виктор» (Париж, Национальная библиотека Франции, MS Latin 14410), «Клойстерский Апокалипсис» (Нью-Йорк, Клойстерс, Музей Метрополитен, MS68.174) и «Намюрcкий Апокалипсис» (Намюр, Библиотека семинарии Намюрского кафедрального собора, Ms. 77). Специалисты считают, что они были созданы под влиянием английского памятника, — вполне вероятно, «Ламбетского Апокалипсиса».

Красный дракон и Жена, облеченная в солнце. Миниатюра. Клойстерский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1330 г. The Metropolitan Museum of Art

Важно не путать норманнов и нормандцев. Норманнами называли скандинавские народы, которые опустошали морскими набегами государства Западной Европы в VIII–XI веках, а термин «нормандский» относится к герцогству Нормандия, которое находилось на берегу Ла-Манша.

Несмотря на то что, по всей видимости, эти четыре манускрипта были выполнены разными мастерами, они схожи по стилю и иконографии и все отличаются богатством колорита. С наибольшей роскошью выполнен «Апокалипсис Валь-Дье». Каждая из его 83 миниатюр отличается детальной проработкой и насыщенностью красок; кроме того, листы украшены инициалами и орнаментом, обрамляющим текст.

«Апокалипсис Валь-Дье» — единственный нормандский «Апокалипсис», в который, помимо латинского, вошел текст Апокалипсиса на старофранцузском, что, конечно же, отразилось на объеме манускрипта. Таким образом, в верхней части страницы помещается миниатюра, под которой дается текст в два столбца — на латыни и на старофранцузском. Так что «Апокалипсис Валь-Дье» можно назвать, как бы мы сейчас сказали, книгой-билингвой.

Внимательно рассмотрев отдельные страницы «Клойстерского Апокалипсиса», вы заметите, что на свободном белом поле, под миниатюрами, изображающими предельно «серьезные» и важные события, такие как, например, битва на небесах (хотя, признаться, в Апокалипсисе так можно сказать обо всех событиях), то и дело мелькают забавные рисунки. Это так называемые дролери, от французского drôlerie — шутка, чудачество. Дролери относятся к маргиналиям, но здесь есть тонкий момент. Маргиналии — это любые рисунки и орнаменты, украшающие поля средневековой иллюстрированной рукописи, или даже надписи, которые порой совершенно не соответствуют общей концепции оформления книги. Например, на полях некоторых манускриптов можно встретить жалобы писца на усталость, холод, соседа и жизнь. А дролери — это исключительно комичные изображения. Таким образом, любые дролери являются маргиналиями, и, если вы встретите где-то такое название, это не будет ошибкой.

Временем появления дролери принято считать середину XIII века: именно тогда у художников вошло в моду давать выход безудержной фантазии. Сложно их за это судить — художник и мог проявить фантазию разве что в таких незначительных зарисовках, тогда как все важные сцены были строго регламентированы.

Тематика дролери разнообразна: это и сцены повседневной жизни, и животные, и фантастические существа, степень нелепости которых ограничивалась исключительно воображением художника. Часто прибегали к юмору «ниже пояса», изображая персонажей справляющими некоторые естественные потребности и демонстрирующими ягодицы.

Что касается животных, чаще всего на страницах манускриптов можно было встретить обезьян, собак, котов, кроликов и птиц. Если же говорить о чудовищах и всевозможных химерах, то их спектр настолько широк, что специалисты нередко выделяют их в отдельную категорию — «неописуемые».

Учитывая тот факт, что большинство производимых в Средневековье книг носили религиозный характер, такие изображения, казалось бы, должны были порицаться, но нет, дролери не вызывали неприятия или беспокойства у блюстителей нравственности. Так что причудливые рисунки поселились даже на страницах такого серьезного текста, как Откровение Иоанна Богослова.

Женский взгляд на Апокалипсис

Образы Апокалипсиса, однако, встречались не только в циклах миниатюр, иллюстрирующих собственно текст Откровения или комментарии к нему. Порой образы Апокалипсиса можно отыскать в манускриптах на совсем иные темы, тем не менее связанные с религией.

Изумительные миниатюры, иллюстрирующие отдельные образы Апокалипсиса, — особое внимание уделяется Антихристу, Жене, облеченной в Солнце, Страшному суду, вавилонской блуднице, — мы находим в сборнике XII века под названием Hortus deliciarum («Сад наслаждений»), который был очень известен и популярен в свое время. Автор этого сборника — монахиня, писательница и художница Геррада Ландсбергская. Геррада родилась около 1130 года в благородной семье, уже в раннем возрасте она поступила в Гогенбургский монастырь. В 1159 году она начала работу над сборником, целью которого было наставление сестер монастыря. Геррада подробно описывала борьбу добродетели и порока, подкрепляя текст яркими визуальными образами. Эта работа заняла более четверти века — «Сад наслаждений» был завершен только в 1185 году.

Рукопись представляет собой компиляцию более ранних текстов, своего рода энциклопедию, однако Геррада добавила в нее стихи собственного сочинения, обращенные к сестрам-монахиням.

Рукопись из 324 фолио украшали 336 миниатюр, многие из них представляют собой символические изображения богословских и философских идей, некоторые основаны на реальном жизненном опыте самой Геррады, в манускрипте даже представлена галерея портретов ее сестер. Текст и миниатюры выполнены самой Геррадой (хотя есть мнение, что другие сестры — художницы и писцы — также внесли свой вклад, но, несомненно, основная заслуга принадлежит Герраде) и демонстрируют ее удивительное художественное воображение и превосходные навыки рисовальщицы.

К сожалению, оригинальный манускрипт утрачен. Веками «Сад наслаждений» хранился в библиотеке монастыря, в котором был создан, но во время Великой французской революции его перенесли в библиотеку Страсбурга, и в 1870 году, во время осады города в ходе Франко-прусской войны, он сгорел вместе с библиотекой.

К счастью, этот манускрипт всегда привлекал к себе значительное внимание, и благодаря копиям мы все же имеем возможность оценить его по достоинству и отдать должное мастерству и воображению деятельной монахини.

Геррада была вовсе не единственной прославленной монахиней-писательницей. И здесь самое время вспомнить ее более раннюю современницу, Хильдегарду Бингенскую, которая в настоящее время более известна своими музыкальными сочинениями, а в 2012 году была удостоена канонизации. Хильдегарда (1098–1179) — автор тех работ, в которых она записывала свои видения. Первый труд, Scivias, — сокращенно от латинской фразы Sci vias Domini («Познай пути Господни») — также в значительной степени посвящен теме грядущего конца и борьбы добра со злом. Scivias состоит из трех частей и проиллюстрирован 35 миниатюрами. Первая часть включает предисловие, описывающее, что Хильдегарда получила повеление написать эту работу, а также шесть видений, посвященных темам сотворения мира и грехопадения. Вторая часть, состоящая из семи видений, говорит о теме Спасения, которое верующий может получить через Иисуса Христа, церковь и ее священные таинства. Первые две части примерно одинаковы по объему, а вот третья равна первым двум, вместе взятым. Она состоит из тринадцати видений и посвящена теме грядущего Царства Божия и напряженной борьбы сил добра и зла. Не совсем ясна роль Хильдегарды в создании миниатюр, мнения на этот счет сильно расходятся.

Глава IV. Апокалипсис монументальный

Апокалипсис в камне

Как мы уже убедились, западноевропейское Средневековье буквально прошло под знаменем конца времен, когда, пожалуй, каждый человек задумывался о втором пришествии. В этой главе мы рассмотрим, как образы Откровения Иоанна Богослова проявились в более крупных формах: в скульптуре, монументальной живописи, витражах и даже шпалерах.

В Средние века в искусстве видели прежде всего наставление. Паства не всегда была грамотной, поэтому, когда требовалось донести до простых людей все, что им следовало знать, чтобы быть достойными христианами, на помощь приходили изображения: история сотворения мира и грехопадения, ветхозаветные пророки и деяния святых, добродетели и пороки, многообразие наук, искусств и ремесел — все это можно было прочитать в каменном кружеве соборов и сиянии витражей.

Средневековые соборы и вправду были книгами в камне, как писал Виктор Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери», где сам собор выступал безгласным участником повествования. С сотворения мира и вплоть до XV столетия христианской эры зодчество было великой книгой человечества, а в XV веке, с изобретением книгопечатания, «книга убила здание». В Средние века все другие искусства обслуживали архитектуру — скульптура и живопись находились у нее в подчинении. Но в XV веке, как заключает писатель, человеческая мысль нашла другой способ увековечить себя, способ более простой и легкий, — в книгах, утратив прочность, она приобрела живучесть, а долговечность сменила на бессмертие. И ведь действительно: здание можно снести, разрушить, а мысль, которая распространялась со скоростью пожара и пускала корни в сознании людей, невозможно уничтожить. Именно так разносились по Европе идеи Реформации.

Гюго также пишет о том, как с изобретением книгопечатания нищает зодчество. С этим трудно согласиться, ведь XV век дарит нам гармонию ренессансных форм; затем барокко во всем своем великолепии становится настоящим апофеозом католической церкви, использующей искусство в качестве главного оружия в борьбе с Реформацией; классицизм и неоклассицизм, утонченный модерн — в каждом стиле есть своя красота, но только средневековая архитектура полна загадок и символов. Причем эти символы легко мог считать средневековый человек, а вот последующие поколения постепенно утратили эту способность. В результате французские революционеры уничтожили скульптуры галереи королей[39] на фасаде собора Парижской Богоматери, так как видели в них воспевание монархии, тогда как в действительности эти скульптуры изображали… ветхозаветных царей.

Искусство Средневековья уже с XVI века становится загадкой для зрителя, потребовались столетия, чтобы его открыли заново. Впрочем, долгое время никто и не пытался его постичь, интерес к нему проснулся только в конце XVIII века.

А разгадать загадку средневековых соборов удалось лишь столетие спустя, это сделал «рыцарь Средневековья» Эмиль Маль.

Нотр-Дам-де-Пари

Кэсс Гилберт. 1933 г. Smithsonian American Art Museum

Когда Виктор Гюго писал «Собор Парижской Богоматери», сравнивая здания с книгами и сетуя на то, что книгопечатание убивает зодчество, он был не совсем прав, рисуя образ собора как загадки, и в корне неправ, представляя его вместилищем хтонических сил. Этому противоречит сама идея храма как дома Божия на земле. Созданный Гюго образ диаметрально противоположен идее средневековой архитектуры, которая являлась воплощением порядка: собор был отражением Божественного устройства бытия, история мира от сотворения и до самого его конца разворачивалась на его стенах. Собор был миром в миниатюре, а мир был упорядочен и подчинен воле Божьей, все в нем имело свое место.

Гюго просто не успел узнать, какие же истории написаны на стенах соборов, — его роман увидел свет в 1831 году, а Эмиль Маль, сумевший перевести язык средневекового камня, родился в 1862-м. Гюго был романтиком, для которого Средневековье представлялось временем героическим, полным тайн и загадок, в противовес блеклой и серой современности; к тому же романтикам были не чужды и макабрические мотивы, что у Гюго особенно ярко выразилось именно в его «Соборе». Таким образом, вполне органичный образ, созданный писателем, запечатлелся в сознании поколений. Не будем судить его за это искажение фактов. Кроме того, роман привлек внимание общественности к собору, который собирались сносить, и фактически спас одну из главных достопримечательностей Парижа.

Для Виктора Гюго собор был загадкой, и собор все еще остается загадкой для нас, хотя сейчас у ученых есть ключ к тому, как читать средневековую архитектуру; но тем, кто строил их и кому они предназначались, соборы не представлялись чем-то зловеще-таинственным.

Эмиль Маль поистине сделал невозможное. Для расшифровки программ соборов нужно было знать всю богословскую литературу XII–XIII веков. И вот тут Малю несказанно повезло: этот случай — из разряда тех, о которых говорят «звезды сошлись». Потому что как раз в середине XIX века аббат Жак Поль Минь воплотил в жизнь свой грандиозный проект, в значительной степени облегчивший работу Малю. В 1836 году Минь открыл типографию, которая специализировалась на издании духовной литературы. Типография эта, правда, сгорела в 1868 году, но самое важное для истории было сделано: среди изданного Минем имелась Patrologia Latina — полное собрание сохранившихся сочинений всех латинских церковных писателей до XIII века. Издание Patrologia Latina являлось частью более крупного проекта, куда входило еще и собрание Patrologia Graeca, включающее труды греческих церковных писателей до Ферраро-Флорентийского собора, то есть до 1438 года.

Эмиль Маль взял оттуда все, что смог, изучил, сопоставил и подарил человечеству утерянные ранее ключи к тайнам средневековых соборов, в первую очередь Франции. Несмотря на то что сочинению Маля более ста лет, оно до сих пор не утратило своей актуальности.

К началу XII века постепенно сложилась традиция организации скульптурного убранства собора. Величественные и пугающие сцены последнего дня мира средневековые скульпторы изображали в тимпане[40] западного портала, на стене, освещенной закатным солнцем. Течение истории здесь словно останавливается. Мы помним, что церкви, за редкими исключениями, были ориентированы на восток; традиционно на востоке изображали Христа во славе или Богоматерь. Восток ассоциировался с образом рая, тогда как запад — напротив, с образами ада и Страшного суда. Таким образом, если мы говорим о внутреннем убранстве, входя в церковь, человек видел рай и стремился к нему, а выходя, получал напоминание о том, что ожидает его, если он не будет соблюдать заповеди, — весьма наглядное пособие.

Так какие же сюжеты избрали средневековые мастера для увековечивания в камне?

Неудивительно, что первое пришедшее им на ум — видение Господа из четвертой главы Откровения, где Господь представлен в ослепительном сиянии, в окружении старцев, ангелов и четырех животных.

«И на престоле был Сидящий. И сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду. И вокруг престола двадцать четыре престола, а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облачены были в белые одежды и имели на головах золотые венцы. И от престола исходили молнии, и громы, и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих, и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади» (Откр. 4: 2–6).

Одним из самых ярких и показательных примеров таких сцен является тимпан аббатства Сен-Пьер в Муассаке. Его старцев Апокалипсиса вдохновенно упоминает Умберто Эко в «Заметках на полях “Имени розы”»[41].

Верховный судия в граненом венце древних императоров восседает на троне, монументальная фигура является непререкаемой доминантой композиции. Его окружают ангелы, четверо животных и старцы Апокалипсиса, благоговейно преклоняясь и обращая головы в Его сторону. Средневековая разномасштабность в действии — то, что зарождалось в мозаиках раннехристианских базилик; то, что мы видели в базилике Санти-Косма-э-Дамиано, достигает апогея в зрелое и позднее Средневековье. Представьте еще, что все это было ярко раскрашено[42]: тимпан явно производил впечатление на прихожан.

Христос во славе. Миниатюра сакраментария

Неизвестный художник. Ок. 1025–1050 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig V 2, fol. 22, 83.MF.77.22

Несмотря на некоторые сложности в определении источников сцен Страшного суда, поскольку он не только упоминается в Апокалипсисе, но и довольно ярко описан в Евангелии от Матфея, относительно тимпана Сен-Пьер в Муассаке мы с полной уверенностью можем заключить, что мастера опирались именно на текст Откровения: присутствие старцев Апокалипсиса является неопровержимым аргументом.

Интересно, однако, что в XII веке появляется новый способ изображения Страшного суда, постепенно пришедший на смену старому. Возникают новые композиции, не столько связанные с Апокалипсисом, сколько вдохновленные текстом Евангелия от Матфея. Поэтому вряд ли можно утверждать, что именно текст Откровения нашел широкое отражение в скульптуре XII–XIII веков, несмотря на приведенные нами довольно яркие примеры. Конец тварного мира и второе пришествие Спасителя в интерпретации святого Матфея представлялись художникам более простыми и понятными, более человечными и, что немаловажно, в большей степени подвластными изображению в искусстве, чем образный, наполненный сложными аллегориями и фантастическими образами текст Откровения.

Как пишет Эмиль Маль, в большинстве случаев мастера отступали перед лицом трудностей, поскольку поэтика подобного текста была несоразмерна тому, что мог создать человек, тем более в камне, твердость которого ограничивает фантазию автора[43]. Как скульптору изобразить ангела, сворачивающего небо, как — свиток, луну, сделавшуюся кровью, или выходящую из кладезя бездны саранчу? Скульпторы Средневековья оказались куда скромнее миниатюристов, дерзнувших проиллюстрировать текст Откровения со всей полнотой, и именно миниатюры впоследствии послужили источником вдохновения для скульпторов и художников, работавших с монументальными формами.

24 старца Апокалипсиса

Иоганн Саделер Старший. 1588 г. Albertina, Wien

С XII века во французском искусстве сосуществуют два способа изображать Страшный суд: один основан на тексте Апокалипсиса, другой — на тексте Евангелия от Матфея. Бывали случаи, когда два этих способа органично соединялись в одной композиции: например, в тимпане церкви Сен-Трофим в Арле Христос изображен как верховный Судия в окружении тетраморфов, в соответствии с текстом Откровения, а в рельефах фриза помещено отделение праведников от грешников, согласно тексту Евангелия.

Еще более сложная программа — в тимпане портала западного фасада Сент-Фуа в Конке: здесь и изображение Христа в мандорле, который демонстрирует свои раны, и видение Креста, и трубящие ангелы, и восстание из мертвых, и сцены адских мук.

В скульптуре правого портала западного фасада Реймского собора изображены Страшный суд и Откровение Иоанна Богослова — это единственный крупный готический собор, в котором сочетаются эти две темы. Фигура Христа-Судии и ангелов, несущих орудия Страстей Христовых, помещены в вимперге[44]. В сводах портала Реймского собора изображены сцены Апокалипсиса. Цикл начинается с рельефов на контрфорсе, продолжается в некотором беспорядке на архивольтах[45] и нишах внешней и внутренней стен портала и завершается на южной стене сценами жития и кончины Иоанна Евангелиста. Специалисты видят в этих скульптурах влияние англо-нормандских «Апокалипсисов», Эмиль Маль, в частности, связывает их с ранним образцом манускрипта Ms. Français 403 из Парижской национальной библиотеки[46]. Однако заметно, что мастера довольно свободно обращались со своими образцами. Сходство между статуями и миниатюрами неочевидно на первый взгляд.

Церковь Сен-Трофим, Арль

wjarek / Shutterstock

«Апокалипсис» реймских мастеров не производит гнетущего впечатления и ощущения ужаса, он слишком мирный; реймские ангелы несут свои чаши с очаровательными нежными улыбками. Поэтика мрачного величия Откровения Иоанна Богослова оказалась неподвластна изящным мастерам Реймса.

Возможно, не конкретно эта рукопись, а некоторые копии и промежуточные образцы послужили примером для мастеров Реймса, однако предположение о том, что мастера вдохновлялись англо-нормандскими манускриптами, кажется весьма обоснованным, в пользу его также говорит и включение сцен жития Иоанна Евангелиста в повествовательный цикл Реймского собора. Как мы помним, одной из характерных черт англо-нормандской традиции было включение в текст иллюстраций из жития Иоанна.

Тимпан западного портала базилики Сент-Фуа в Конке

XII в. Weskerbe / Shutterstock

В XIII веке под влиянием богословской литературы складывается представление о том, как следует изображать Страшный суд в тимпанах соборов: в верхней части теперь помещается Христос, по сторонам от Него — ангелы, держащие орудия Страстей; эти орудия позора станут знаками славы, когда настанет час второго пришествия, и засияют так, что затмят луну и солнце. Несмотря на тот факт, что в описаниях Страшного суда ничего не говорится о Марии и об Иоанне Крестителе, предстоящих Христу, они все же вводятся в повествование — как заступники рода человеческого, чьи молитвы смогут спасти не одну душу от адских мучений. Почти во всех соборах нижняя часть тимпана посвящена воскрешению мертвых: ангелы трубят, и мертвые встают из своих могил, ожидая последнего Суда; по сторонам от Судии или под ним располагаются двенадцать апостолов, ибо Христос Сам сказал им: «Сядете и вы на двенадцати престолах, судить двенадцать колен Израилевых» (Мф. 19: 28); архангел Михаил взвешивает добрые и злые дела; и, независимо от козней беса, пытающегося склонить чашу весов на сторону зла, справедливость всегда торжествует, праведники отправляются в рай, где будут пребывать в вечном блаженстве, и получают венцы, а нечестивцы мучатся в аду.

Такая программа явилась результатом сложных богословских измышлений. К теме Страшного суда обращались Гонорий Августодунский, Винсент из Бове, Иаков Ворагинский и Фома Аквинский. И даже если на иконографию сцены оказало влияние Откровение Иоанна Богослова, совершенно ясно, что оно не было таким значительным, как в книжной миниатюре.

Апокалипсис из стекла

Разумеется, и в витражном искусстве Средневековья Откровение Иоанна Богослова не могло не оставить свой след. В отличие от мозаик и фресок, распространенных по всему христианскому миру — как на Западе, так и на Востоке, — витраж можно назвать искусством типично западным. Витражи в церквях, какими мы привыкли их видеть, распространяются еще в эпоху романики (X–XII вв.), но расцвет витражного искусства приходится на эпоху готики (XII–XV/XVI вв.), когда новые инженерные решения позволили уменьшить нагрузку на стены, поднять своды и увеличить площадь окон.

Процесс создания витражей был трудоемким и требовал вовлечения большого количества мастеров.

Сначала художники-картоньеры готовили картоны с изображением будущего витража в натуральную величину. Такой картон разрезался на шаблоны для будущих деталей витражной картины.

Положение во гроб

Неизвестный мастер. XV в. The Metropolitan Museum of Art

Средневековое стекло — поташное, поташ — древесная зола. Стекло варили в лесистой местности, поэтому средневековое стекло иногда называют лесным. Основными ингредиентами его были песок, известь и собственно поташ.

Каждый кусочек того или иного цвета оплетался тонкой полоской свинца, а затем фрагменты соединялись припоем. В Средневековье стекло окрашивалось в массе, то есть красящий пигмент добавлялся на стадии расплавленной массы, в процессе изготовления. Для усиления цвета или для создания дополнительных оттенков допускалось наложение. Например, наложение красного стекла на синее давало фиолетовый — цвет скорби Богоматери.

Для прорисовки деталей использовалась черная краска — шварцлот. Благодаря прорисовке черным, а также за счет оплетенных кусочков витражи приобретали графичность.

Витражи на основе живописи по бесцветному стеклу появились только в XV веке, это позволило значительно усложнить рисунок и дало больший простор фантазии мастеров.

Изначально витражи были исключительно прерогативой церкви, и только с XV века, с развитием технологии, стали появляться и домашние витражи в замках благородных синьоров. Драгоценные переливы света, радужное сияние, заполняющее пространство храма, уподобляли его Небесному Иерусалиму, описанному в Откровении: «Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое — яспис, второе — сапфир, третье — халцедон, четвертое — смарагд, пятое — сардоникс, шестое — сердолик, седьмое — хризолит, восьмое — вирилл, девятое — топаз, десятое — хризопраз, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист. А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улица города — чистое золото, как прозрачное стекло» (Откр. 21: 18–21). Самые красивые постройки Средневековья — соборы, а не дворцы. И конечно, средневекового человека, который в жизни видел не так много прекрасных вещей, не могло не поражать это рукотворное божественное сияние.

Интерьер церкви Сент-Шапель

Дэниел Джорденс. XX в. The Rijksmuseum

Конечно же, витражное убранство собора имело сложную программу. С одной стороны, изображения в церкви становились своего рода Библией для неграмотных, а с другой — составляя программы, богословы, можно сказать, упражнялись в эрудиции. Прочитать витражи — задача не из легких не только для нас, но и для обычного средневекового прихожанина, который без пояснений образованного представителя духовенства в этой книге смыслил не больше, чем в манускрипте, написанном на латыни. Хотя основные образы были, безусловно, узнаваемы, для понимания полной картины требовалось знание и священных книг, и комментариев к ним.

Повествовательные витражи, выражаясь современным языком, можно сравнить с комиксом, где каждый эпизод конкретной истории из Священного Писания или жития святого помещался в свой сегмент.

Человеку, рассматривавшему такой витраж, необходимо было понять не только представленную историю, но и как и в каком порядке ее читать. Обычно такие витражи читались снизу вверх, но встречались и исключения. Гораздо сложнее дело обстояло с типологическими витражами. Типология в богословии — это теория, занимающаяся отношением Ветхого Завета к Новому. Таким образом, отдельные события или персонажи Ветхого Завета трактовались как предвестники, прообразы событий Нового. Мы уже встречались с такими примерами: пророк Иона, который провел три дня во чреве китовом, воспринимался как прообраз Христа, который пребывал три дня во гробе; жертвоприношение Авраама также рассматривалось как прообраз жертвы Спасителя и т. д. Чтобы прочесть такой витраж и сопоставить все типологические пары, требовались немалая эрудиция и знание предмета. Как правило, в центре помещался новозаветный сюжет, а вокруг него выстраивались ветхозаветные прототипы.

Говоря о витражах, мы, конечно, не можем не вспомнить Сент-Шапель, которую называют «драгоценной шкатулкой». Действительно, кажется, будто стен там вовсе нет и капелла полностью создана из стекла — мастера превзошли сами себя. Сент-Шапель действительно представляет собой драгоценный реликварий, только в увеличенных масштабах: капелла была построена специально для того, чтобы хранить Терновый венец. Священная реликвия находилась в Константинополе с 60-х годов XI века. В 1204 году, во время Четвертого крестового похода, доблестные крестоносцы разграбили Константинополь, множество реликвий было вывезено, среди них и Терновый венец.

Четвертый крестовый поход, названный проклятым, состоялся в 1202–1204 годах. Инициатором похода был папа Иннокентий III. Изначально крестоносцы планировали, как и полагается, отправиться на Святую землю воевать с мусульманами и освобождать Иерусалим, но что-то пошло не так. Дело в том, что крестоносцы рассчитывали использовать для переправы венецианские суда, но Венеция, бывшая одной из ведущих морских держав, запросила непомерную сумму за свои услуги. Венецианский дож Энрико Дандоло, у которого были свои счеты с Византией, предложил крестоносцам расплатиться услугой за услугу. Сначала крестоносцы должны были овладеть крупным далматинским портом — Задаром, который являлся соперником Венеции. Дальше — больше, крестоносцы втянулись во внутренние дела Византии и борьбу за императорский престол. В надежде на щедрое вознаграждение крестоносцы помогли сыну свергнутого императора Исаака II Ангела вернуть власть, однако вознаграждения не последовало, в городе начался бунт, в результате которого обиженные крестоносцы решили, что это удачный момент для захвата христианской столицы Востока.

В 1238 году Балдуин II де Куртене заложил Терновый венец венецианцам, поскольку остро нуждался в средствах, а уже те перепродали венец французскому королю Людовику IX, который был известен своим благочестием и вошел в историю как Людовик Святой[47]. Позднее, в 1241 году, Людовику также удалось приобрести большой кусок Креста Господня и Копье Лонгина: торговля реликвиями в Средневековье была делом нередким. Для святынь такого уровня и была построена Сент-Шапель, название которой дословно с французского переводится как «святая капелла».

Капеллу возвели в рекордно короткие сроки — всего за семь лет. Учитывая тот факт, что в Средние века строительство многих зданий длилось столетиями, это не может не впечатлять. Достоверно неизвестно, кто из архитекторов был автором проекта, некоторое время строительство Сент-Шапель приписывали Пьеру де Монтрею, который также работал при строительстве аббатств Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре, однако никакими документами это не подтверждено, и в настоящее время его авторство оспаривается.

Так или иначе, но мастера сотворили настоящее чудо — божественную шкатулку, наполнявшуюся удивительным сиянием, стоило лучам солнца коснуться ее стен. Капелла состояла из двух уровней: нижний предназначался для придворных, а верхний — для короля и его ближайшего окружения, там хранились прославленные реликвии, и именно верхняя капелла поражает наше воображение своим великолепием. Шестьсот квадратных метров витражей рассказывают библейскую историю от сотворения мира до Распятия.

Пятнадцать больших витражных окон читаются слева и направо снизу вверх. По часовой стрелке с северной стены расположены следующие истории Ветхого и Нового Завета:

Книга Бытия,

Книга Исхода,

Книга Чисел,

Книга Иисуса Навина,

Книга Судей,

Книга Исайи и древо Иессеево (родословная Иисуса Христа),

История Иоанна Богослова и детство Христа,

Страсти Христовы,

История Иоанна Крестителя,

Книга Даниила,

Книга Иезекииля,

История Юдифи и Иова,

Книга Эсфири,

Книги Царств,

История реликвий Страстей.

Но эта история была бы неполной без иллюстрации последних дней творения — именно сюжету Апокалипсиса посвящена большая роза на западной стене. Розы — огромные круглые витражные окна, характерная черта готики; они и впрямь напоминают цветок: от центра симметрично расходятся в стороны лепестки, и, конечно, прочесть розу гораздо сложнее, чем обычный повествовательный вертикальный витраж.

В отличие от западной розы Шартрского собора, представляющей Страшный суд, роза Сент-Шапель максимально подробно и развернуто пересказывает события, описанные в Откровении.

Интересно, что девятиметровый витраж датируется XV веком. Изначально роза также была посвящена событиям Апокалипсиса, но предыдущий витраж был примитивнее. В 1485 году Карл VIII решил переделать окно.

Заметно, что изменились главенствующие цвета. В витражах XIII века доминировали красный и синий, в розе Апокалипсиса гораздо больше желтого и зеленого. Это связано с техническим прогрессом. В XIV веке изобрели новый способ окрашивания стекла — при помощи серебряной морилки.

Оксид серебра наносили на стекло и обжигали в печи, под воздействием тепла происходила химическая реакция, ионы серебра переходили в стекло, в результате оно получало желтый цвет, оставаясь при этом прозрачным. В зависимости от состава морилки, исходных качеств и цвета стекла мастера могли получать самые разные цвета, от бледно-желтого до изумрудно-зеленого. Это изобретение произвело настоящую революцию в витражном искусстве.

История витражной розы начинается в центре, где представлен Христос, восседающий на троне, согласно тексту Откровения; волосы Его изображены белыми, во рту — меч, а вокруг — семь звезд и семь светильников; в шести лепестках, непосредственно примыкающих к центру, — изображения семи церквей, каждой из которой предстоит ангел (Откр. 1). Далее история разворачивается по часовой стрелке, но ее структура чуть сложнее: шесть больших лепестков, каждый из которых разделен на четыре лепестка поменьше. В самом верхнем старцы Апокалипсиса в золотых венцах поют хвалу Господу, в руках у них музыкальные инструменты. Старцы представлены как вельможи перед государем, а Христос в Апокалипсисе именуется Царем царей; таким образом, в программе витража словно утверждается, что земная власть, светская, и власть высшая, духовная, как и религиозная, неразрывно связаны между собой.

В следующем лепестке Агнец получает книгу, все это в присутствии тех же старцев и ангелов. Мы уже затрагивали этот вопрос в первой главе и замечали, как художники обращались с текстом, создавая свои произведения. Так, в раннехристианском искусстве агнец, как правило, встречается во вполне земном обличье, тогда как средневековые мастера старательно изображают его, согласно тексту Откровения, «с семью рогами и исполненным очей» (Откр. 5: 6).

Следующий лепесток — снятие первой печати со святым Матфеем, появляются всадники; и здесь же — снятие второй печати со святым Марком. Далее — снятие третьей печати с символом святого Луки, снятие четвертой печати с символом святого Иоанна и еще два всадника. Поразительно, с каким вниманием к деталям мастер изобразил всадника, именуемого Смертью: он похож на разлагающийся труп, конь также ему под стать.

Мы можем и дальше разматывать эту спираль образов, нанизывающихся один за другим, пока не «дочитаем» это Откровение, филигранно собранное из кусочков цветного стекла, однако смысл и логика организации повествования нам ясны. Мастера, работавшие над витражом, не упустили ни одной детали священного текста: семь печатей; мученики в белых одеждах; землетрясение; трубящие ангелы; звезда Полынь, падающая с небес; гибель судов в море; чаши гнева, изливаемые ангелами; муки нечестивцев; дракон и Жена, облеченная в Солнце; семиглавый зверь, выходящий из моря, и поклоняющиеся ему; вавилонская блудница; Агнец на горе Сион; небесное воинство; заточение Сатаны и, наконец, Небесный Иерусалим — все эти образы переданы с величайшим мастерством и вниманием к деталям.

Без всяких преувеличений, западная роза Сент-Шапель представляет собой одну из самых полных и детальных иллюстраций текста Откровения в искусстве. Роза отличается исключительной сохранностью — из 87 сюжетных фрагментов только девять подверглись реставрации в XIX веке; таким образом, это видение Апокалипсиса дошло до нас в своих первозданных красоте и величии.

Витраж Буржского собора представляет собой иллюстрацию не к собственно тексту Откровения, а к его комментариям; по сути, его можно назвать визуальным комментарием к Апокалипсису.

По всей вероятности, богослов, на которого возложили ответственность за составление этой программы, решил перевести в зрительные образы не сами видения Иоанна, а мысли его толкователей.

В нижней части витража изображен Христос из первого видения Иоанна — с мечом в устах и со свитком за семью печатями в руке. Рядом с Ним представлен святой Петр, крестящий толпу обращенных. Казалось бы, что здесь делает сцена крещения? Это символическое прочтение отрывка из четвертой главы Откровения: «Перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу» (Откр. 4: 6).

Вид на Буржский собор

BearFotos / Shutterstock

Средневековые толкователи Апокалипсиса под стеклянным морем подразумевали крещение. Самый известный из них, Ансельм Ланский, писал, что как кристалл есть затвердевшая вода, которая по природе своей может быть неспокойна, так и крещение превращает непостоянных смертных в стойких и твердых в своей вере христиан. Современному человеку сложно понять эту логику.

Выше расположено изображение Христа во славе, в окружении двенадцати персонажей Ветхого Завета, двенадцати апостолов, — они, таким образом, «исполняют роль» двадцати четырех старцев, поклоняющихся престолу. Согласно толкователям Апокалипсиса, двадцать четыре старца Апокалипсиса как раз и символизировали апостолов и персонажей Ветхого Завета. Другие образы также восходят не к собственно описанному в Откровении, а к толкованиям на него.

Программа этого витража, невероятно глубокая и замысловатая, рождена богословской мыслью Средневековья и в полной мере отражает тот уровень знаний и эрудиции, который требовался от церковных мыслителей, занимавшихся толкованием священных текстов.

Апокалипсис в красках

Со страниц манускриптов образы Апокалипсиса постепенно перебирались на стены соборов, и не только. Причем, как мы уже убедились, порой манускрипты служили своего рода образцами для мастеров, работавших по камню или с монументальной живописью.

К примеру, следы этих влияний обнаруживает один из ярчайших памятников романской живописи — фрески церкви бенедиктинского аббатства Сен-Савен-сюр-Гартамп. Сен-Савен называют Сикстинской капеллой романской живописи[48]. Считается, что аббатство основал Бенедикт Анианский при Карле Великом, в IX веке, на месте, где обнаружили останки святых мучеников Савена и Киприана, живших в V веке. Здание церкви, каким мы его знаем и теперь, восходит к XI веку; считается, что росписи выполнены между 1095 и 1115 годами.

На стенах и сводах церкви мастера разворачивают перед прихожанами историю сотворенного Богом мира в красновато-охристых тонах. На сводах центрального нефа представлены события Ветхого Завета — Книги Бытия и Исхода, в криптах — сцены жизни и мученичеств святых, а на западной стене уцелело несколько фрагментов фресок на сюжет Апокалипсиса.

Достаточно хорошо сохранился фрагмент с изображением саранчи, выходящей из кладезя бездны (Откр. 9: 1–10). Пятый ангел трубит, с неба падает звезда, а из кладезя выходит саранча, туловищем похожая на коней, с крыльями, человеческими лицами, длинными волосами и венцами на головах. Подобное изображение саранчи мы уже встречали в манускриптах.

Не хуже сохранился эпизод, иллюстрирующий двенадцатую главу Откровения. В центре композиции — Жена, облеченная в Солнце; перед ней в ожидании красный дракон, хотя художник несколько своеобразно трактует семь его голов и десять венцов; пару коротких лапок дракон тянет к Младенцу, чтобы пожрать его. Строку «восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его» мастер изобразил с очаровательной трогательностью: ангел принимает дитя из рук Жены. Всему этому предстоит Иоанн, с изумлением наблюдающий за происходящим. Несмотря на некоторую наивность, сцена не лишена выразительности, а Эмиль Маль пишет о том, что она позволяет установить связь между фресками Сен-Савен и ранним образцом, на основе которого создана рукопись Ms. Francais 403, и отмечает, что, вероятно, ко времени создания фресок образец был хорошо известен на территории Франции[49].

Небесное воинство и крестовые походы

Никогда не стоит забывать, что искусство — своего рода лакмусовая бумажка, отражающая процессы, происходящие в мире и обществе. Произведения даже на такие, казалось бы, незыблемые темы, как Священная история, могут рассказать нам о заказчике и его интересах, о временах и обстоятельствах, в которых они были заказаны. Наша следующая история — яркое тому подтверждение.

Собор Святого Стефана в Осере — настоящая жемчужина готической архитектуры со всеми атрибутами, за которые мы так любим готику: системой контрфорсов и аркбутанов, каменным кружевом, огромными витражными окнами и взмывающими в своем стремлении к небесам сводами. Собор строился с XIII по XVI век на месте старого романского здания, от которого сохранилась крипта. Крипта — это подземное помещение под хором церкви, где часто были захоронены святые патроны храма. На широком низком цилиндрическом своде крипты XI века сохранилась необычная роспись романского периода. Большой крест делит прямоугольное пространство свода на четыре сектора, в центре креста — изображение Христа, восседающего на белом коне, в каждом из прямоугольных секторов — по ангелу, также верхом на лошадях.

Как установлено, сюжет фрески восходит к девятнадцатой главе Апокалипсиса: «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого. Он был облачен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: “Слово Божие”. И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облаченные в виссон белый и чистый» (Откр. 19: 11–14).

Подобные изображения — Христа на коне, возглавляющего воинство ангелов, — мы уже встречали в каролингских манускриптах: «Трирском Апокалипсисе» и «Камбрейском Апокалипсисе». В многочисленных последующих манускриптах воинство ангелов сменяет воинство святых, следовательно, эта фреска восходит к более ранней традиции, несмотря на то что написана она была на рубеже XI–XII веков.

Собор Святого Стефана, Осер

Massimo Pizzotti / Shutterstock

Откуда такая датировка? Кто же все-таки эту фреску заказал и почему мы встречаем столь необычный для церкви воинственный сюжет? На эти вопросы можно найти ответы.

В Осере сохранилось сочинение Gesta pontificum Autissiodorensium, написанное по принципу римского Liber Pontificalis, в котором был список деяний римских пап, и содержавшее отчеты о деятельности осерских епископов. Согласно этому бесценному для исследователей документу, наиболее заинтересованным в украшении собора представляется епископ Гумбо (1092–1114)[50]. Также по его заказу в крипте и на хорах собора выполнены фрески. По его же замыслу на хорах собора сделаны дополнительные окна, украшенные витражами. Помимо других действий по благоустройству собора, он повелел развешивать в нефе на праздники занавес, украшенный фигурами королей и императоров, а также добавил еще один по тем меркам непривычно дорогой занавес с изображениями свирепствующих львов и восседающих на конях королей. В этом можно распознать геральдическую, рыцарскую и религиозную тематику, схожую с той, какую находим во фреске крипты. Очевидно, Гумбо являлся деятельным покровителем искусства, заинтересованным в украшении своего собора.

Деятельность Гумбо в этой сфере резко контрастирует с тем, что делали его преемники в середине XII века: Гуго де Монтегю (1115–1136), Гуго Маконский (1136–1151) и Алан Ларивурский (1152–1167). В Gesta pontificum Autissiodorensium содержится ничтожно мало сведений о деятельности этих людей в сфере того, что можно было бы назвать покровительством искусству. Это легко объяснить их тесными связями с Цистерцианским орденом и Бернардом Клервоским: Бернард и его орден с недоверием относились к живописи, особенно монументальной, и выступали за аскетичное убранство церкви. В отличие от Гумбо, вышедшего из белого духовенства, эти епископы были воспитаны в духе строгих монастырских традиций.

Вполне вероятно, что в вопросах искусства они разделяли взгляды Бернарда. Безусловно, собор и монастырь — это разные вещи; сам Бернард признавал важность и эффективность образной системы для соборов, где живопись выступает в роли Библии для мирян, однако эти епископы аскетичного нрава были слишком привязаны к цистерцианским традициям; отсутствие сведений об их покровительстве искусству только подтверждает это предположение. Едва ли можно представить, что по их заказу или с разрешения кого-то из них в крипте собора была выполнена масштабная и изящная фреска, имеющая столь «мирской» военный акцент.

Сверху: небесное воинство; снизу: птицы пожирают тела погибших врагов воинства небесного. Бамбергский Апокалипсис

Неизвестный художник. Ок. 1010 г. Bamberg, Staatsbibliothek, Msc.Bibl.140, hier fol. 59v (по лицензии CC BY-SA 4.0)

Описание Царя царей, возглавляющего Свое Небесное Войско, из Откровения и раннесредневековые иллюстрации к манускриптам Апокалипсиса содержат редкий в христианской традиции мотив, который изображает Христа как воина, ведущего войско в поход. Подобный сюжет в крипте собора — случай для того времени беспрецедентный. Если — что, к примеру, доказывают некоторые исследователи[51] — фреска датируется около 1100 года, налицо связь ее сюжета с Первым крестовым походом[52]. Крестоносцы отправлялись в походы под знаменем Креста Христова, называя себя milites Christi (воинами Христа). Захват крестоносцами Иерусалима в 1099 году напомнил апокалиптическое видение Небесного Иерусалима: Христос словно сражался вместе с крестоносцами, а крестоносцам благоволила Божественная сила.

Агнец, побеждающий десять царей. Лист испанского беатуса

Неизвестный художник. Ок. 1220–1235 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 77, 2003.103

Гумбо и его епархия были тесно связаны с историей Первого крестового похода. Есть некоторые данные, свидетельствующие о том, что Гумбо сопровождал папу в его путешествии на Клермонский собор, состоявшийся в ноябре 1095 года, где папа произнес вдохновенную речь с призывом освободить Иерусалим от владычества мусульман, обещав участникам похода полное отпущение грехов — ingulgentia plenaria.

В 1100 году Гумбо присутствовал на синоде в Ансе, близ Лиона, где был призван оказывать духовную поддержку крестовому походу. Также в 1100-м, после успеха Первого крестового похода, Вильгельм II, граф Невера, Осера и Тоннера, собрал собственную армию крестоносцев. Без сомнений, Гумбо охотно поддерживал эту кампанию.

Явным свидетельством преданности Гумбо идеалам крестоносцев можно считать его решение в семидесятилетнем возрасте совершить паломничество в Иерусалим, который в то время принадлежал крестоносцам. На обратном пути после паломничества к святым местам епископ утонул в море. Так что версия о том, что именно он заказал исполнение фрески, изображающей Христа-воина и его небесную армию, в крипте собора кажется вполне логичной и правдоподобной. Возможно, таким образом крипта предназначалась для молитв и за благополучие армии крестоносцев, и за победу в священной войне.

Апокалипсис в Италии

Городок Ананьи в Лацио, расположенный примерно в часе езды от Рима, называют городом пап — четверо пап Средневековья были родом из Ананьи, в том числе «заклятый враг» Данте Бонифаций VIII. Ананьи — каноничный маленький средневековый город, окруженный мощной стеной, сохранившейся еще со времен Древнего Рима, с узкими извилистыми улочками и городским собором, монументальный силуэт которого доминирует в архитектуре главной городской площади.

Собор построен в XI веке, в епископат святого Петра Ананьинского родом из Салерно, который много сделал для духовного возрождения города, в том числе построил новый собор, а средства пожертвовал византийский император Михаил Дука.

В XII–XIII веках Ананьи был одной из любимых папских резиденций и, конечно, стал местом важных для истории церкви событий: здесь канонизированы Бернард Клервоский и Клара Ассизская, отлучен от церкви Фридрих Барбаросса, Бонифаций VIII получил знаменитую «пощечину Ананьи». С переездом папского двора в Авиньон Ананьи утратил значимость, а в 1348 году был разграблен и фактически уничтожен итальянским кондотьером немецкого происхождения Вернером фон Урслингером. Начался долгий период упадка. К счастью, Ананьи не превратился в город-призрак, при этом сохранив средневековое лицо и, самое главное, собор — практически в первозданном виде.

Собор представляет собой яркий памятник итальянской романики. В 1250–1255 годах, при епископе Пандульфе, провели капитальную реставрацию собора: так, в его конструкции появились некоторые готические элементы, к этому же периоду относятся фрески в крипте. Крипта — самое примечательное в соборе — посвящена святому Магнусу, или Магну, чьи мощи в ней и находятся.

Святых Магнусов было много. Магнус из Ананьи жил во II веке, его выбрали епископом Ананьи, он проповедовал христианскую веру и был схвачен и обезглавлен. Останки Магнуса перенесли в городок Вероли, где захоронили в крипте собора Санта-Саломе; согласно легенде, в IX веке, во время нашествия сарацин, Вероли был захвачен. Группа арабов решила воспользоваться криптой в качестве конюшни, однако наутро они обнаружили всех лошадей мертвыми. Тем не менее предприимчивые мародеры не испугались, а за внушительную сумму продали мощи мученика жителям Ананьи, которые захоронили своего глубоко почитаемого святого в крипте собора.

Собор в Ананьи

robodread / Shutterstock

Помещение крипты состоит из трех нефов, поперечных по отношению к нефам верхней церкви, и трех апсид. Двенадцать колонн поддерживают двадцать один свод. Стены, своды, колонны — все покрыто фресками, рассказывающими историю Спасения, от сотворения человека до конца времен. Программа фресок удивительна и не имеет себе подобных. Крипту в Ананьи в некоторых источниках также называют Сикстинской капеллой романики. В настоящее время специалисты видят в цикле руку трех мастеров (или трех мастерских), однако они так и остаются анонимными. Для удобства их называют Первый мастер Ананьи, Второй мастер и Третий мастер.

Фрески на сюжет Апокалипсиса размещены в конхе центральной апсиды, на примыкающих к ней сводах и стенах над алтарем и вокруг него с мощами святого Магнуса. Такое расположение довольно специфично, если исходить из известной нам практики размещения сцен Страшного суда на западной стене церкви.

Во многих римских памятниках мы уже наблюдали в апсиде видение Господа во славе и поклонение Агнцу. Можно было бы отметить, что подобное решение перекликается с раннехристианскими и раннесредневековыми базиликами, но в целом программа крипты намного сложнее программ, уже рассмотренных нами ранее. Именно иконографическая программа фресок собора в Ананьи позволяет сделать вывод о том, что подобный выбор места был вовсе не случаен[53].

Языческое и христианское, философия, религия и наука сплелись в удивительный разноцветный ковер, сплошь покрывающий стены и своды крипты. Сотворение космоса и сотворение человека, причем изображенное с философско-научной точки зрения, истории из Ветхого Завета, житий святых и, конечно же, святого Магнуса, которому посвящена крипта, теория стихий, взятая из «Тимея» Платона, и даже Гален и Гиппократ, великие языческие врачи, и, наконец, Апокалипсис — всему нашлось место в этой сложной системе убранства, которую мы, к сожалению, не можем рассмотреть во всех подробностях, так как сосредоточимся на Апокалипсисе — ему отведено самое важное место.

В своде непосредственно над алтарем помещено видение Господа Иоанну из первой главы Откровения: «Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и, обратившись, увидел семь золотых светильников и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облаченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом: глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих. Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей» (Откр. 1: 12–16).

Господь с белыми волосами изображен в мандорле, в правой руке Его — семь звезд, символизирующих семь церквей Азии, к которым обращается Иоанн, в левой — ключи от ада и смерти, а из уст Его исходит меч, за мандорлой — семь ангелов семи церквей. Церкви помещены в нижней части сцены в виде семи возвышающихся зданий, в левом нижнем углу — святой Иоанн, взирающий на Всемогущего.

В конхе центральной апсиды изображено видение Агнца, держащего раскрытую книгу.

«И я взглянул, и вот, посреди престола и четырех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю. И Он пришел и взял книгу из десницы Сидящего на престоле. И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых» (Откр. 5: 6–8).

В нижней части свода стоят двадцать четыре старца Апокалипсиса, они держат в руках струнные инструменты и воздевают к небу руки с золотыми сосудами. Интересно, что здесь мы встречаем Агнца, изображенного в полном соответствии с текстом Апокалипсиса: имеющего семь рогов и семь очей. Как мы помним, в раннехристианском и раннесредневековом монументальном искусстве художники предпочитали такие сложные подробности игнорировать — Агнец Апокалипсиса представлен в виде белого ягненка, и глаз у него только два. В манускриптах уже со всем вниманием относились к подобным деталям, и вот теперь мы встречаем настоящего Агнца Апокалипсиса на стенах крипты собора в Ананьи.

По сторонам видения Господа во славе — херувимы и падение мятежных ангелов. Слева — четыре херувима обрамляют центральную монограмму «Альфа и Омега». Справа, в центре свода, — изображение драгоценного креста, а вокруг ангелы Господни борются с мятежниками и повергают их. «Хорошие» ангелы изображены в хитонах и гиматиях, мятежники уродливы и обнажены, из одежды на них лишь набедренные повязки. Художник, работавший над этой фреской, постарался придать энергичность и динамику их движениям.

В верхней части стены, справа, непосредственно под сводом, — четыре всадника Апокалипсиса (Откр. 6: 1–8). Правда, сцена не передает ни величия, ни ужаса этого видения. Возможно, всему виной сложная форма, в которую художнику необходимо было вписать композицию.

Напротив, слева, — души христианских мучеников, пострадавших за веру, это изображение тоже восходит к шестой главе Откровения: «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число» (Откр. 6: 9–11).

Души мучеников изображены в виде обнаженных фигур у алтаря, на котором стоит Агнец, а за ним возвышается Христос, раздающий им белые одежды; налицо связь этого эпизода с показанной ниже на стене мученической смертью святого Магнуса, мощи которого покоятся в алтаре под видением Апокалипсиса. Таким образом, между апокалиптическим и агиографическим циклами возникает явная и очевидная сведущему человеку связь.

Позднее Средневековье

В культуре и философской мысли Италии позднего Средневековья Откровение Иоанна Богослова также оставило весьма значительный след.

В учениях ведущих францисканских богословов, в частности святого Бонавентуры, Франциск Ассизский представал ангелом шестой печати. Комментарии к тексту Откровения писали итальянские экзегеты — к примеру, такие как Маттео д'Акваспарта и Федериго да Венеция. И наконец, величайшее литературное произведение эпохи, «Божественная комедия» Данте, пронизано апокалиптическими образами.

Однако, несмотря на это, в произведениях искусства Дученто и Треченто[54] среди многочисленных нарративных программ не так уж много посвященных Апокалипсису.

Пожалуй, самым ярким примером является пара панелей из Неаполя, датируемых примерно серединой XIV века, с десятками миниатюрных эпизодов из Откровения; сейчас они хранятся в Штутгарте.

В Центральной и Северной Италии Апокалипсис встречается нечасто, как правило, это не развернутый цикл, а отдельные образы. Сюда относятся: не очень хорошо сохранившиеся фрески Чимабуэ в южном трансепте верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи; фреска Джотто в капелле Перуцци, изображающая Иоанна на Патмосе. В небесах над головой апостола помещены видения — Сын Человеческий и красный дракон, нависающий над Женой, облеченной в Солнце, и ее Младенцем. Недалеко от Феррары, в аббатстве Помпоза, сохранился более развернутый цикл Апокалипсиса, включающий двадцать эпизодов повествования, однако они не занимают важного места, так как расположены в пространстве над арками нефа, под сюжетами из Ветхого и Нового Завета. Наиболее развернутым является цикл на сюжет Апокалипсиса в апсиде баптистерия Падуи — он включает более сорока эпизодов из видения Иоанна.

Баптистерий реконструировали в середине 1370-х годов по заказу Фины Буццакарини, супруги правителя Падуи Франческо I да Каррара. По ее замыслу, баптистерий должен был стать усыпальницей для ее семьи, не теряя своих функций. Внутренние росписи Фина заказала тосканскому художнику Джусто де Менабуои.

В куполе изображены Христос и Богородица, окруженные ангелами. Повествовательный цикл начинается в барабане купола с эпизодов из Книги Бытия, от сотворения мира и до спасения Иосифа из колодца. На четырех стенах ниже продолжается изложение Священной истории. Южная стена в основном посвящена жизни Иоанна Крестителя, на западной, северной и восточной стенах представлена история Христа, а на восточной стене — огромное Распятие во всю высоту стены.

Цикл Апокалипсиса помещен в люнетах апсиды и начинается на северной стене, слева от алтаря. В первом люнете — видение Иоанну Сына Человеческого в окружении семи светильников и семи церквей, во втором — Христос на престоле с Агнцем на коленях в окружении двадцати четырех старцев, третий разделен на три части: снятие пятой печати (убиенные за Слово Божие получают белые одежды, Откр. 6: 9–11), снятие шестой печати (Землетрясение, и Луна сделалась как кровь, Откр. 6: 12–17) и ангелы, сдерживающие ветра (Откр. 7: 1–2).

Цикл продолжается в проемах между окнами и на внутренних сторонах арок. Непосредственно под первым люнетом в верхнем регистре изображены бедствия, обрушившиеся на человечество, вызванные семью трубами (Откр. 9–11).

Второй регистр продолжает повествование: Жена, облеченная в Солнце, ее новорожденный и дракон, угрожающий им (Откр. 12: 1–6), бегство Жены и битва на небе (Откр. 12: 7–16), зверь, выходящий из моря (Откр. 13: 1–3), и Агнец на горе Сион (Откр. 14: 1), явление второго зверя (Откр. 13: 11), лжепророк, чаши гнева Божия (Откр. 16). И наконец, в самом нижнем регистре — вавилонская блудница и ее гибель (Откр. 17–18), Христос на белом коне, возглавляющий небесное воинство (Откр. 19: 11–14), ангел, заковывающий Сатану (Откр. 20: 1–3), и Небесный Иерусалим (Откр. 21).

Несмотря на масштабность и сложность цикла Апокалипсиса, обычно ему уделяется не так много внимания в литературе, а что касается любителей искусства, приезжающих в Падую, то они по большей части устремляются в капеллу дельи Скровеньи, оставляя без внимания этот не менее интересный памятник. Джусто, несомненно, находился под влиянием искусства Джотто, даже его Христос навеян образом Христа со свода капеллы дельи Скровеньи, правда, Джусто внес в него существенный «апокалиптический» элемент. У Джотто Христос держит в руках закрытую книгу, тогда как книга в руках Христа у Джусто открыта и содержит надпись Ego sum alpha et omega — «Я есть Альфа и Омега», что отсылает к Апокалипсису.

Тем не менее апокалиптический цикл является значимым компонентом повествовательной программы, что особенно интересно, учитывая назначение здания. Уместно ли было украшать помещение подобного рода, предназначенное для крещения, столь жуткими образами, повествующими об ужасах и мучениях? В современной картине мира такое вряд ли пришло бы кому-нибудь в голову, однако средневековые люди мыслили иначе, и мы уже касались этого вопроса, когда говорили о витражах. Для средневековых толкователей Апокалипсис был пронизан аллюзиями на таинство крещения, посредством которого человек может войти в Царствие Небесное. С эпохи раннего христианства толкователи Апокалипсиса находили связи между его текстом и таинством крещения. Уже один из самых ранних комментаторов, Викторин Петавский, толкует строку «И голос Его был как шум многих вод» (Откр. 1: 15) как «дар крещения, который Он ниспослал», как «дар крещения» толкуется и стеклянное море (Откр. 5: 6), о котором мы уже говорили. Впоследствии эти толкования получали дополнительные объяснения и обоснования. «Белые как снег» волосы Сына Человеческого (Откр. 1: 14) рассматриваются как аллюзия на неофитов, только что принявших крещение, поскольку как в раннем христианстве, так и в Средние века новокрещеные носили белые одежды в знак своего состояния. Белые одежды неофитов связывали и с белыми одеждами мучеников из Откр. 6: 11. Крестившийся получал белые одежды, под которыми подразумевалась невинность, утраченная людьми через первых родителей, но вновь обретенная через Христа в крещении.

Подобные толкования множились, разные экзегеты предлагали все новые и новые версии того, «что хотел сказать автор», и новые интерпретации. Так, объяснение посредством таинства крещения получила даже Жена, облеченная в Солнце: «…она представляет Церковь и облечена в Солнце, ибо все крестившиеся во Христа облеклись во Христа», — об этом писали Алкуин и Рабан Мавр.

С крещением, что совершенно логично, обычно ассоциировались библейские строки, связанные с темой омовения, и такие строки повторяются в Апокалипсисе — но теперь средством очищения является не вода, а спасительная кровь Христа, жертвенного агнца.

Отрывки из текста Откровения иногда включались в крещальные литургии.

Все эти толкования были распространены и в позднем Средневековье, и тот самый доминиканский монах Федериго да Венеция, написавший комментарий на «Апокалипсис», также связывал текст Откровения с таинством крещения, находя в нем множество отсылок. Федериго сложно назвать богословом первой величины, однако в нашей истории он важен, так как бывал в Падуе конца Треченто и, более того, свой комментарий на «Апокалипсис» написал по заказу Франческо Новелло, который был сыном достопочтенной Фины Буццакарини. Впрочем, комментарий Федериго не мог повлиять на программу баптистерия, поскольку был закончен в 1393 или 1394 году, тогда как фрески датируются 70-ми годами XIV века. Однако это лишний раз говорит о том, что связь между текстом Откровения и таинством крещения в богословских кругах Падуи позднего Средневековья продолжала существовать и была хорошо известна. Таким образом, на стенах баптистерия фрески на сюжет Апокалипсиса вовсе не служат для устрашения, а, напротив, повествуют о спасении посредством крещения.

Апокалиптический алтарь

Апокалипсис — нечастый сюжет для алтарного образа, тем более в Италии. Полиптих конца XIV века, о котором пойдет речь, происходит из церкви Сан-Джованни-Эванджелиста на острове Торчелло в Венецианской лагуне. Сейчас этот остров малонаселен, но в Средние века он был одним из самых развитых и процветающих. Вполне вероятно, что история святого патрона церкви повлияла на выбор сюжета.

На дошедших до нашего времени пяти панелях, входящих в состав более крупного комплекса, изображены эпизоды из Откровения Иоанна Богослова.

Панно «Видение святого Иоанна Богослова на Патмосе» крупнее остальных и, скорее всего, было центральным в первоначальной конструкции, которая украшала главный алтарь церкви. Возможно, алтарь был разобран уже много лет назад, поскольку не упоминается в ранних путеводителях.

Коленопреклоненный Иоанн с благоговением созерцает описанное им в четвертой и пятой главах Откровения. Кусок земли под ним, вероятно, символическое изображение острова Патмос, а перед ним — раскрытая книга с пером, книга Откровения, которую он пишет. В мандорле изображен Господь, восседающий на престоле, на коленях Его лежит Агнец с книгой за семью печатями, а мандорлу окружают тетраморфы и старцы с золотыми венцами на головах и чашами фимиама[55] в руках (Откр. 4–5).

По бокам от центральной части — по две панели: слева — вавилонская блудница, восседающая на семиголовом звере (Откр. 17), и Страшный суд (Откр. 20), справа — Жатва (Откр. 14) и небесное воинство (Откр. 20). В нижней части панелей художник заботливо отметил иллюстрируемые главы римскими цифрами.

Мы видим, что художник довольно внимательно отнесся к тексту, тщательно перенес на панели описанное Иоанном и постарался не упустить даже мельчайших деталей.

Так, в строгом соответствии с текстом изображает он вавилонскую блудницу: «…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облачена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее» (Откр. 17: 3–4). Здесь она изображена в виде златовласой женщины в драгоценном головном уборе и роскошном золотом платье, какие носили богатые итальянки Треченто, с чашей в руках, восседающей на семиглавом звере, не упустив даже такую, казалось бы, не поддающуюся изображению деталь, как «упоение кровью».

В сцене Страшного суда Якобелло не менее внимателен, изобразив Господа на белоснежном троне и мертвых в виде скелетов с книгами в руках: «И увидел я великий белый престол и Сидящего на нем, от лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места. И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими» (Откр. 20: 11–12).

Французским скульпторам XIII века, изображавшим Страшный суд в тимпанах соборов, не могло прийти в голову показывать души, ожидающие суда, в виде скелетов; для них воскрешение мертвых произошло так быстро, in ictu oculi — в мгновение ока, как пишут Гонорий Августодунский и Винсент из Бове, что уже при первом звуке трубы прах принял форму тел. Но Якобелло изображает мертвых именно так, а впоследствии и Лука Синьорелли, работая над Страшным судом на стенах капеллы Сан-Брицио, представит их в виде скелетов, лишенных плоти или наполовину покрытых ею.

Далее следует сцена Жатвы: «И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом. И иной Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды» (Откр. 14: 18). Эту трансцендентную сцену художник изображает при помощи архитектурных декораций: один ангел стоит за алтарем, обращаясь к другому, выходящему из храма с большим серпом в руках, между ними — виноград, который предстоит пожать.

И наконец, последняя, четвертая, панель показывает небесное воинство, возглавляемое Господом. «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого. Он был облачен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: “Слово Божие”. И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облаченные в виссон белый и чистый. Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. На одежде и на бедре Его написано имя: “Царь царей и Господь господствующих”» (Откр. 19: 11–16). В этой сцене мастер, как ни странно, несколько отступает от текста: над головой Господа висит в воздухе несколько венцов — «много диадим»; на одежде Его действительно есть надпись REX — «Царь»; в руках его жезл, но исходящий из уст Его меч Якобелло рисовать не стал, а воинство переодел из белых одежд в золотые.

В настоящее время эти пять панелей хранятся в Галерее Академии в Венеции. Авторство Якобелло Альбереньо установлено в 1947 году. Роберто Лонги, выдающийся итальянский искусствовед XX века, приписал полиптих Якобелло, связав его с небольшим триптихом, также хранящимся в Галерее Академии, изображающим Распятие со святыми Амвросием и Иеронимом, который был подписан Jacobus alberegno pi[n]sit.

Сам Якобелло до сих пор остается фигурой загадочной и непостижимой, поскольку изучение его творчества основано исключительно на этих двух работах. Документов о нем практически не сохранилось, за исключением завещания его жены, датируемого 1397 годом, из которого можно заключить, что самого Якобелло к тому моменту уже не было в живых.

Манера Якобелло свидетельствует о его близости к кругу Джотто, в частности к Джусто деи Менабуои, а его панели с изображением Апокалипсиса по композиционному строю близки к сценам Апокалипсиса Джусто в апсиде падуанского баптистерия.

В 90-е годы XX века установлено, что полиптих содержал еще два фрагмента, следовательно, по бокам от центральной панели располагалось не по два, а по три сюжета. Это «Небесный Иерусалим» и «Архангел Михаил, сражающийся с драконом».

«Небесный Иерусалим» изображен в виде прямоугольника с двенадцатью вратами, в каждых вратах — по ангелу, чьи руки сложены в молитвенных жестах: «Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов…» (Откр. 21: 12)

Над Небесным Иерусалимом в мандорле изображен Господь с раскрытой книгой в руке и Агнцем на коленях, в окружении четырех ангелов, что соответствует стиху: «Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его, и Агнец» (Откр. 21: 22).

Иерусалим Небесный. Деталь полиптиха

Якобелло Альбереньо. Ок. 1390 г. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2025 / Фотограф: Демидов П. С.

Эти две картины, хранившиеся в начале ХХ века в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге, в 1923 году перевезли в Эрмитаж. Панель, изображающую архангела Михаила, в 1954 году перевезли в Музей истории религии, откуда ее похитили в 1976 году, и она так и не была найдена. Судьба ее неизвестна.

Сотканный Апокалипсис

Рассказ о визуальных воплощениях текста Апокалипсиса в искусстве Средних веков был бы неполным без цикла анжерских шпалер.

Мы уже так привыкли называть настенные ковры гобеленами, что не задумываемся о происхождении этого названия. Но правильно ли это?

Ковры бывают разные — это тканые полотна, которые можно положить на пол или повесить на стену. Настенный безворсовый ковер назывался шпалерой.

Принципы ручного ткачества были известны еще в древности. Об этом мы знаем из «Одиссеи» Гомера, где Пенелопа бесконечно ткала саван для свекра, по ночам распуская сделанное за день, — этот сюжет довольно популярен в живописи, а покровительницей ткачества считается сама Афина.

История европейских шпалер, какими мы их знаем, начинается в эпоху Средних веков. На юге Европы стены украшали фресками, а на севере шпалеры не только висели на стенах кафедральных соборов, а затем замков и дворцов, но и выполняли важную утилитарную функцию: сохраняли тепло и защищали от сквозняков в холодное время года.

В эпоху готики центром шпалерного производства стала Франция. К XIII веку многочисленные французские ткачи делали шпалеры уже не только для церкви, но и для частных заказчиков. В это время появились мастерские в Париже и Аррасе, которые достигли расцвета в XIV столетии.

В итальянском языке шпалеры так и называются — arazzi, по названию города Арраса.

В XV веке французское шпалерное производство в связи со Столетней войной постепенно пришло в упадок, и пальму первенства в ковроткачестве перехватила Фландрия. Особенно славились шпалерные мастерские Брюсселя.

Но в XVII веке, когда страсти поутихли, французские монархи решили поднимать производство: ковры вывозились из Фландрии, это было дорого, а двор в них очень нуждался, было гораздо выгоднее развить собственное производство, чем кормить соседей. Генрих Наваррский распорядился организовать мануфактуру и запретил ввозить ковры из-за границы. Французская корона выкупила помещения у семьи Гобелен и преобразовала их в королевскую мануфактуру.

Само предприятие семьи Гобелен восходит еще к середине XV века: в 1443 году братья Жан и Филибер Гобелены основали красильный цех. Несмотря на то что Гобелены больше не имели к производству непосредственного отношения, название сохранилось и, более того, закрепилось за производимыми там изделиями.

Так что выходит, любой гобелен — ковер, но не всякий ковер — гобелен. Впрочем, сейчас использование слова «гобелен» уже никто не считает грубой ошибкой.

«Анжерский Апокалипсис» — это самый масштабный цикл шпалер Средневековья. В 1373 году в разгар Столетней войны и после эпидемии черной смерти Людовик I Анжуйский заказал для своего замка в Анже масштабный цикл шпалер на сюжет Откровения Иоанна Богослова. Картины для цикла подготовил художник Эннекен из Брюгге, известный во Франции под именем Жан де Бондоль. Исследователи полагают, что при разработке цикла художник вдохновлялся миниатюрами манускриптов Апокалипсиса, однако затрудняются выделить какую-то одну рукопись, которую можно было бы назвать главным источником его вдохновения, но, так или иначе, де Бондоль не изобрел ничего нового и работал в русле уже сложившейся в книжной миниатюре традиции изображения сцен Апокалипсиса.

Исполнение шпалер поручили мастерской Николя Батая. Для создания этого масштабного цикла потребовалось семь лет работы тридцати пяти ткачей. В готовых шпалерах преобладают красный, синий и золотой цвета, сами шпалеры двусторонние: изнанка идентична лицевой стороне, что свидетельствует о виртуозности мастеров. Каждая состоит из двух частей: одна с красным, другая с синим фоном.

В XV веке герцог Анжуйский и король Неаполя Рене Добрый подарил шпалеры Анжерскому собору. К сожалению, впоследствии судьба не была благосклонна к «Анжерскому Апокалипсису». Из-за всех перемещений и повреждений количество оригинальных фрагментов является предметом споров. В конце XIX и вплоть до середины XX века считалось, что набор состоит из семи частей; это перекликается с числом, символизирующим совершенство, также часто упоминаемым в Апокалипсисе. Однако более поздние историографические исследования показывают, что на самом деле цикл состоит из шести частей, каждая из которых содержит четырнадцать картин (всего восемьдесят четыре картины, до наших дней дошло шестьдесят четыре), а также большие изображения фигуры Иоанна под балдахином.

Интересно, что, помимо собственно иллюстраций к тексту святого Иоанна, в гобелене заключена информация о политической и социальной жизни Франции XIV века. Шпалеры использовались по особо торжественным случаям, таким как, к примеру, свадьба сына Людовика, Людовика II Анжуйского, с Иоландой Арагонской в Арле в 1400 году. Так Апокалипсис нашел применение в светской жизни, а в его образы вновь проникли светские элементы, что, впрочем, встречается нам не в первый раз — мы уже видели подобную ситуацию на примере некоторых манускриптов, кстати, тоже французских.

Глава V. Апокалипсис в эпоху Ренессанса

Мы добрались до самого удивительного и яркого периода в истории мировой культуры — Возрождения. Христианская эсхатология, самым тесным образом связанная с идеей возмездия, занимала в космогонической системе Средневековья центральное место. Идея абсолютного конца земного тварного мира, предваряющего Царство Божие, в средневековой картине мира была основополагающей: ею определялась концепция истории, она формировала этические понятия и нравственные нормы, толкала на поиски соотношения между свободой воли и предопределением пути к спасению. Что же изменилось в «эпоху великой красоты», подарившей человечеству новую философию и невероятное количество гениев в самых разных областях?

Прежде чем мы отправимся на поиски образов Апокалипсиса в искусстве Ренессанса, нам необходимо прояснить некоторые нюансы. Во-первых — вопрос периодизации, ведь эпохи не сменялись по мановению чьей-то руки, этот процесс проходил постепенно и в разных странах по-разному. Во-вторых, нельзя не затронуть тему различий итальянского и Северного Возрождения.

Применительно к Италии термин «Возрождение», который впервые употребил еще Джорджо Вазари в середине XVI века, имел самое прямое значение: возрождение античной культуры. Италия как прямая наследница Римской империи представляла для подобного явления невероятно благодатную почву. Впрочем, было бы несправедливо ограничивать понятие Возрождения только лишь поклонением Античности, поскольку мастера Ренессанса сумели во многом превзойти своих «учителей».

Итак, Возрождение началось в Италии, где еще в XIII веке стали пробиваться ростки нового искусства — в творчестве Джотто, Чимабуэ, Джунты Пизано. Этот период, охватывающий примерно вторую половину XIII века и XIV век, получил название Проторенессанса. Многими учеными 1401 год и конкурс на врата флорентийского баптистерия Сан-Джованни признаются отправной точкой итальянского Ренессанса, но почву для него подготовили художественные открытия предыдущего периода.

Страшный суд и погребение мертвых

Бернард ван Орлей. Ок. 1560–1570 гг. The Rijksmuseum

Под Северным Возрождением подразумевается период расцвета культуры и искусства в странах Европы, расположенных севернее Италии, который пришелся на XV–XVI века. Однако термин «Северное Возрождение», к которому мы уже привыкли, — достаточно условный, его применяют по аналогии с итальянским Возрождением. Еще Якоб Буркхардт, швейцарский ученый из плеяды выдающихся историков культуры и искусства XIX века, в труде «Культура Возрождения в Италии» доказывал, что Возрождение как явление возможно в Италии и только в Италии. Действительно, страны, расположенные к северу от Альп, — а именно они были главными очагами Северного Возрождения — по сути, ничего не возрождали. Расцвет искусства здесь вовсе не был связан с античной культурой. Так что эта глава будет условно разделена на две части. В первой мы рассмотрим произведения итальянского Ренессанса, а во второй — особенности Северного Возрождения в сравнении с итальянским, основные факторы, определившие его характер, и памятники.

Противоречивый Страшный суд

Как мы уже отмечали ранее, западноевропейское искусство создало бесчисленное количество изображений Страшного суда, однако иконография этих произведений в основном заимствована из Евангелия от Матфея, которое содержит наиболее подробные описания этого события (главы 3, 12, 13 и 25), а не из Откровения, в котором собственно Страшному суду посвящено всего три стиха — Откр. 21: 11–13. Страшный суд также упоминается в книге Еноха и в книге пророка Даниила. Таким образом, будет ошибкой считать, что образы Страшного суда были вдохновлены Откровением, и следует признать, что иногда довольно затруднительно определить, был ли какой-либо образ или рельеф вдохновлен Матфеем, Откровением Иоанна или вообще каким-то сочетанием различных источников. Тем сложнее (и интереснее!) рассматривать произведения на этот сюжет.

В эпоху Ренессанса искусство Италии становится более светским. Основным заказчиком и «потребителем» все еще выступала церковь, но создавались произведения и на мифологические сюжеты, совершенно светские самостоятельные портреты, не вписанные в религиозные композиции. Гуманистическая философия вывела человека на новый уровень, он больше не воспринимался как существо греховное, неразумное, а считался теперь способным уподобиться Богу в акте творения[56]. Антропоцентризм и идеализация богоподобного человека, характерные для ренессансной философии, привнесли существенные изменения в иконографию, поколебали прежние нравственные стереотипы. Кроме того, культура Ренессанса была невероятно веротерпимой; это позднее, уже после Реформации, в целях борьбы с вольнодумием в вопросах веры церковь положениями Тридентского собора запретила обсуждение догматических вопросов вне церковных кругов. Но эпоха Ренессанса пользовалась невероятной свободой. Религиозно-философские дискуссии охватили все слои просвещенного населения и одинаково оживленно велись как в кулуарах папской курии, так и в студиоло[57] гуманистов. Эта веротерпимость расширила горизонты религиозно-философских представлений, обратила взоры художников к ранее не используемым темам, способствовала изменению трактовки уже устоявшихся привычных сцен. В эпоху Возрождения сюжеты Священной истории прочитываются как реальные исторические события, переосмысливаются с точки зрения современных реалий. Философия Возрождения привела к новому осмыслению человеческой природы и конечной цели бытия, что не могло не отразиться в искусстве.

Неудивительно, что апокалиптические сюжеты в итальянском искусстве Ренессанса встречаются редко. Однако на рубеже XV–XVI веков темы рая и ада, Страшного суда и конца времен вновь выступают на передний план под влиянием событий и умонастроений эпохи.

Рассмотрим несколько ярких памятников итальянского Ренессанса, в которых отразились образы Откровения, порой причудливо переплетенные с фантазией il Sommo Poeta[58].

«Конец света» Луки Синьорелли

«Страшный суд» в капелле Сан-Брицио собора Орвието гораздо менее известен, нежели «Страшный суд» Микеланджело, хотя, по словам Вазари, гений Высокого Возрождения особенно ценил фрески в Орвието и даже заимствовал некоторые их мотивы для своего «Страшного суда». Изначально капелла просто называлась новой — Capella Nuova, а название в честь Святого Бриция получила не ранее XVII века. Сам собор заложен в 1290 году. Его строительство было связано с установлением Праздника Тела и Крови Христовых, а в соборе планировалось поместить реликвию — корпорал из Больсены. Согласно преданию, в 1263 году некий богемский священник по имени Петер, усомнившись в таинстве евхаристии и в том, что освященные вино и хлеб есть Плоть и Кровь Спасителя, решил совершить покаянное паломничество в Рим, чтобы укрепиться в вере. Возвращаясь из Рима, он остановился в городке под названием Больсена и отслужил мессу в местной базилике Святой Кристины. Во время службы, в момент поднятия гостии, на ней и на корпорале — квадратном полотне, на которое во время литургии ставят блюдо с гостиями и чашу с вином, — выступила кровь. Пораженный этой историей папа Урбан IV, находившийся тогда в Орвието, приказал перенести туда святыню и издал буллу об установлении праздника Тела Христова. Ныне покров хранится в капелле дель Корпорале внутри собора. На сюжет этого события Рафаэль написал фреску в ватиканской Станца д'Элиодоро, а корпорал по сей день находится в соборе.

Первым архитектором базилики был Арнольфо ди Камбио, известный как один из архитекторов флорентийского собора Санта-Мария-дель-Фьоре и палаццо Веккьо. В начале XIV века пост capo maestro занял Лоренцо Майтани, архитектор и скульптор из Сиены, что вполне объясняет схожесть кафедрального собора Сиены и собора Орвието. Майтани же украсил западный фасад собора рельефами, рассказывающими об истории мира от сотворения до Страшного суда, причем Страшный суд представлен со всеобщим воскрешением и отделением праведников от грешников — «овец от козлищ», то есть согласно Евангелию от Матфея (Мф. 25). Таким образом, напоминание о Страшном суде встречало посетителя дважды: при входе в собор и внутри собора.

Лука Синьорелли подписал договор с соборной управой на создание фресок 5 апреля 1499 года. Более чем за пятьдесят лет до этого, в 1447 году, Фра Анджелико расписал в капелле часть свода, а закончить работу предстояло Синьорелли.

Фра Анджелико, кстати, тоже писал Страшный суд — для флорентийской церкви Санта-Мария-дельи-Анджели в 1431 году.

В основу программы Страшного суда фра Анджелико легла необычайно богатая теологическая, литературная и художественная традиция: тексты ветхозаветных пророков, Евангелия, Откровение, а также визуальные образы рая и ада «Божественной комедии» Данте Алигьери.

В верхней центральной части картины Христос сидит на белом троне в окружении ангелов, Марии, Иоанна и святых. Христос изображен как судья живых и мертвых, его левая рука указывает вниз, в ад, а правая — в рай. По правую руку от Христа ангелы ведут спасенных через прекрасный сад в сияющий город. В центре — разбитые гробы воскресших мертвецов, вышедших из могил, чтобы предстать перед Судом. По левую руку от Христа демоны гонят проклятых в ад, где мучатся нечестивцы. В самом низу Сатана грызет трех проклятых и хватает двух других.

До Синьорелли представители соборной управы обращались к другим художникам, в том числе к Перуджино и Антонио да Витербо по прозвищу Иль Пастура. В конце концов они остановили выбор на Синьорелли. Решающими стали два фактора: во-первых, у него была репутация исполнительного художника, способного работать быстро; вторая причина весьма прозаична — он запросил меньше денег.

В договоре он упоминается как художник, написавший multas pulcherrimas picturas in diversis civitatibus et presentim Senis («много прекрасных картин в разных городах, особенно в Сиене»).

Синьорелли соблюдал условия контракта и работал с такой скоростью, что даже администраторы собора, должно быть, удивлялись. Через год после подписания контракта, 23 апреля 1500 года, фрески на сводах были закончены, и он смог показать своим покровителям рисунки для фресок на боковых стенах. Контракт на эти дополнительные росписи подписали несколькими днями позже: за эту вторую часть, которая нас интересует, ему должны были заплатить 575 дукатов. В 1502 году фресковый цикл был завершен. Всего за три года, с 1499-го по 1502-й, была продумана и выполнена колоссальная работа, причем со скоростью и эффективностью практически уникальными в истории итальянского искусства.

Что касается сюжета, вероятно, для потолочных фресок (группы апостолов, ангелов, пророков, патриархов, докторов церкви, мучеников и дев) Синьорелли просто завершил программу, первоначально разработанную Фра Анджелико. Фрески стен посвящены событиям конца света, это семь больших сцен:

• деяния Антихриста;

• Апокалипсис;

• воскрешение мертвых;

• грешники (проклятые);

• праведники (избранные);

• вознесение праведников;

• низвержение грешников.

Нижняя часть стен украшена гротесками, изображениями философов и поэтов, которые в своих произведениях предсказали «конец мира» и которых посещали пророческие видения, а также иллюстрациями из «Божественной комедии».

Очевидно, «Божественная комедия» имела большое значение в контексте этой программы; вероятно, при ее разработке Синьорелли опирался помимо Священного Писания также и на бессмертное произведение Данте. Известно, что комментирование «Божественной комедии» составило к этому времени хорошо разработанную гуманистическую традицию.

Синьорелли даже включает Данте в программу дважды: в галерею портретов в нижней части стен и среди свидетелей деяний Антихриста.

«Проповедь и деяния Антихриста» отсылает как к Апокалипсису (Откр. 13), так и к Евангелиям от Матфея (Мф. 24) и Марка (Мк. 13). Мы нечасто встречаем в искусстве именно этот сюжет. Синьорелли очень убедительно передал зловещую и таинственную атмосферу. На фоне пустынного пейзажа в правой части доминирует огромное здание, построенное по канонам классической архитектуры; оно, однако, кажется монструозным, сочетая в себе самые разные элементы.

Лжепророк изображен в виде не зверя, а человека. Внешне он похож на Христа, но позади него стоит Сатана, нашептывающий ему слова его речи. Окружающие его люди, которые складывают дары у подножия его трона, очевидно, уже развращены — Синьорелли живописует зрителю сцены всяческих беззаконий, описываемых в Евангелии: начиная слева, мы видим жестокую резню, далее изображение молодой женщины, продающей свое тело старому торговцу. На дальнем плане этой сцены происходят всевозможные чудеса Антихриста. Он приказывает казнить людей и даже воскрешает человека, а священнослужители, сбившись в тесную группу, молитвами противостоят дьявольским искушениям.

И наконец, слева Синьорелли показывает, как эпоха Антихриста стремительно приближается к неизбежному эпилогу: лжепророк будет низвергнут с небес ангелом, а все его последователи будут повержены и уничтожены гневом Божьим.

Интересно, что такая трактовка «Деяний Антихриста» — это, вполне вероятно, отсылка к Савонароле, монаху-доминиканцу, повешенному и сожженному на костре во Флоренции 23 мая 1498 года. Орвието был папским городом, так что не мог не поддержать решение папы Александра VI, поэтому такое отождествление Савонаролы с Антихристом очень правдоподобно; оно также подтверждается знаменитым отрывком из «Апологии» Марсилио Фичино, опубликованной в 1498 году, где феррарский монах снова идентифицируется как лжепророк.

Портрет Савонаролы из серии портретов в книге «История церквей и еретиков от начала Нового Завета до года Господня 1688»

Ромейн де Хоге. 1701 г. The Rijksmuseum

Работая над фреской, посвященной концу света, художнику пришлось довольствоваться узким пространством по обе стороны от входной двери в капеллу. Поэтому он был вынужден разделить сцену на две части. Справа он изображает первые знамения Апокалипсиса. На переднем плане, в нижней части картины, он показывает царя Давида и сивиллу как свидетелей Dies Irae[59]. Звезды бледнеют, по земле прокатываются пожары и землетрясения, войны и убийства распространяются по всему миру. Левая часть повествует об эпилоге этой катастрофы. Демоны, похожие на чудовищных летучих мышей, парят в потемневшем небе, осыпая землю огненными стрелами, и последние выжившие падают под их ударами.

Фрески поражают размахом, а сам Синьорелли — превосходным знанием анатомии. Бесчисленное количество обнаженных тел совершенных пропорций предстает перед зрителем в различных ракурсах. Фресковый цикл начинается уже упомянутым ранее сюжетом «Деяний Антихриста», продолжается воскрешением мертвых во плоти. Художник изображает значительное количество обнаженных фигур, встающих из-под земли, представлены также и скелеты, хотя они в меньшинстве.

Изображение терзаемых демонами грешников выражает отчаяние проклятых душ. Ангельская стража преграждает им путь к спасению, равно как и крылатые демоны.

Стоит отметить, что именно Синьорелли придает демонам максимально антропоморфные черты, делая их похожими на людей, и даже изображает себя в облике одного из них. Совсем другое настроение у сцены праведников, проникнутой гармонией: ангелы в развевающихся одеждах играют на музыкальных инструментах над толпой блаженных, которым обещано Царствие Небесное.

Вознесение праведных и низвержение грешников написаны на одной стене: вознесение — слева от окна и низвержение — справа. Все те же музицирующие ангелы парят над блаженными, ожидающими вознесения на Небеса, по правую сторону царит совершенно противоположное настроение: вереницу отчаявшихся грешников гонит крылатый демон. Ладья уже готова перевезти их в место, откуда нет возврата. В верхней части изображены два ангела, один из них — архангел Михаил, строго следящие за тем, чтобы ни один из проклятых не избежал своей участи.

Антихрист

Гравюра Луиджи Кунего и Карло Ченчони по фрескам Луки Синьорелли из капеллы Сан-Брицио собора в Орвьето. Wellcome Collection

Примечательно, что, в отличие от многих предшественников, обращавшихся к этой теме, саму преисподнюю с Сатаной Синьорелли не изображает. Акцент он делает не на Суде, а на борьбе с Антихристом, на торжестве над злом. Многие сцены, изображенные художником, не имели иконографической традиции и были разработаны им самостоятельно. Перед нами не ад, а его преддверие — чистилище. Догмат о чистилище обсуждался и был утвержден еще на Ферраро-Флорентийском соборе 1438–1439 годов, но окончательно чистилище получило официальное теологическое подтверждение лишь в ходе Тридентского собора[60]. Джонатан Рисс[61] рассматривает фрески Синьорелли как дань уважения космологии Данте и его мировидению, поэтому фрески включают и сцены чистилища.

Воскрешение мертвых

Гравюра Луиджи Кунего и Карло Ченчони по фрескам Луки Синьорелли из капеллы Сан-Брицио собора в Орвьето. Wellcome Collection

Однако дело не только в том, что у Синьорелли Данте оказывается важнее догмы; о том, что «Божественная комедия» имела огромное значение для разработки программы, говорит и то, что в сценах чистилища художником изображаются Данте и Вергилий. Важно то, что само присутствие чистилища у Синьорелли представляется способом смягчить строгость Страшного суда и позволить зрителю питать надежду на спасение. Включив чистилище в программу, Синьорелли словно меняет общее настроение цикла, смягчая присущую подобным сюжетам категоричность. В контексте «Божественной комедии», где души, томящиеся в чистилище, имели надежду однажды искупить вину и достигнуть рая, такая трактовка и впрямь добавляет оптимизма. Позднее к такому же приему прибегнет Микеланджело, создавая свой «Страшный суд».

Современники по достоинству оценили фрески Синьорелли. Вазари писал о них: «В главной церкви Орвието он собственноручно завершил капеллу, начатую там фра Джованни из Фьезоле, в которой он изобразил все истории о конце мира с выдумкой причудливой и прихотливой: ангелов, демонов, крушения, землетрясения, пожары, чудеса Антихриста и много тому подобных вещей, и сверх этого нагих людей, всякие ракурсы и много прекрасных фигур, вообразив себе ужас этого последнего и страшного дня. Этим он ободрил всех работавших после него, для которых трудности этой манеры уже казались легкими. И потому я не удивляюсь тому, что работы Луки постоянно получали высшее одобрение Микеланджело и кое-что в его божественном Страшном суде в папской капелле осторожно им заимствовано из выдумок Луки, как, например, ангелы, демоны, расположение небес и другие вещи, в которых Микеланджело подражал приемам Луки, как это, впрочем, может видеть каждый. В вышеназванных произведениях Лука изобразил себя самого и многих своих друзей — Никколо, Паоло и Вителоццо Вителли, Джован Паоло и Орацио Бальони и других, имена коих неизвестны»[62].

Правда, впоследствии фрески Луки получали довольно неоднозначную оценку. Например, Макс Дворжак писал, что «на фресках Синьорелли царит разлад», а изображения героев этого драматического действия он сравнил с иллюстрациями в анатомическом атласе для художников, отметив: «…как бы ни поражали нас многообразие и виртуозность передачи фигур, в целом замысел кажется бледным и лишенным фантазии, почти детским, и если попытаться вникнуть в него, то и фигура, и все воплощаемое событие покажутся искажающими реальность»[63].

В любом случае нельзя отрицать, что фрески Синьорелли в капелле Сан-Брицио являются важным памятником своей эпохи и отражают как умонастроения, витавшие в воздухе, так и направление философской мысли.

Загадка Боттичелли

Сандро Боттичелли любителям искусства известен прежде всего своими «Весной» и «Рождением Венеры», которых фешен-фотографы и дизайнеры цитировали огромное количество раз, а средства массовой информации превратили в китч. Дошло до того, что в 2023 году появилась скандальная рекламная кампания, разработанная Министерством туризма Италии, в которой «Венера» Боттичелли была представлена в виде современного блогера-инфлюенсера, позирующей на фоне знаковых достопримечательностей.

А между тем значительное место в творчестве Боттичелли занимали именно религиозные образы; в XV веке основным заказчиком произведений искусства являлась все-таки церковь, а большую долю того, что заказывали мастерам просвещенные меценаты, составляли произведения на религиозную тематику для украшения фамильных капелл. И пусть во Флоренции XV века процветала гуманистическая академия, а круг сюжетов живописных произведений значительно расширился, включив теперь мифологическую и аллегорическую тематику, церковь все же сохраняла положение главного «потребителя» произведений искусства.

В конце XV века, со смертью Лоренцо Великолепного[64], золотой век Флоренции, подаривший миру великие шедевры искусства, закончился. Кроме того, Лоренцо был одной из ключевых фигур, отвечавших за равновесие сил в Италии. Пьеро Невезучий, сын Лоренцо, оказался бездарным политиком; обладая неуемными амбициями, он не мог похвастаться тонким дипломатическим чутьем, которое отличало его отца, и был изгнан из города. Народ был подавлен, вскоре начались Итальянские войны, Италия стала полем битвы, на котором отношения боем выясняли не только итальянские правители, но и европейские монархи. Мир был в огне, кроме того, близился конец столетия — в такие периоды люди особенно страдают от неопределенности, будущее пугает и представляется неясным. В этих условиях во Флоренции проповедовал Джироламо Савонарола, предрекая скорый конец света и обличая грехи итальянцев. Он порицал роскошь, увлечение искусством и гуманизмом, упрекал церковь в отступлении от правил христианской жизни. Убежденный в своем Божественном призвании, он не щадил никого, разглагольствуя с кафедры о пороках и последующем возмездии. Неудивительно, что в такой период и в таких условиях его фигура стала невероятно популярной — люди верили новому пророку. Во Флоренции загорелись костры тщеславия, на которых сжигали предметы роскоши, книги, произведения искусства. Под его влияние подпадали и художники. Считается, что Сандро Боттичелли тоже сжег свои рисунки, изображавшие обнаженную натуру, однако у этой информации нет документального подтверждения.

Савонарола вовсе не был изобретателем подобной практики, сопровождавшейся невосполнимыми потерями для мира искусства. Во Франции в XV веке также предпринимались сожжения сует, причем такие демонстративные покаянные церемонии имели место более чем за полстолетия до костров тщеславия Савонаролы; правда, тогда сжигались по большей части такие вещи, как игральные карты, кости, ларцы, драгоценности, — то есть предметы роскоши или имевшие отношение к азартным играм, но не произведения искусства. Страстные призывы проповедников волновали народ до глубины души, такие сожжения в высшей степени мирских предметов отражали всеобщее раскаяние и отвержение тщеславия, отказ от мирских удовольствий во спасение души. Правда, нередко стоило проповедникам покинуть земли, как все быстро возвращалось на круги своя.

Сандро Боттичелли действительно очень остро переживал происходившие во Флоренции события, под влиянием учения Савонаролы он пересмотрел свои взгляды на искусство, сосредоточившись полностью на религиозных образах, которые в тот период стали особенно драматичны.

В этих работах Боттичелли поднимается до невероятных трагических высот и достигает необыкновенной эмоциональной выразительности. Его и без того всегда изящные, словно оторванные от земли, парящие в воздухе персонажи становятся еще более стилизованно хрупкими, а их движения — преувеличенно напряженными. Можно сказать, что в работах Сандро Боттичелли отразился весь путь Флоренции, от цветущей столицы гуманистических идей до подавленного города, охваченного паникой и дымом костров тщеславия.

В начале 1501 года Сандро Боттичелли написал «Мистическое Рождество», одну из самых загадочных своих картин. К тому моменту Савонарола был уже мертв — его казнили 23 мая 1498 года на Пьяцца делла Синьория, что глубоко потрясло Боттичелли.

Казалось бы, ничего «апокалиптического» в этом сюжете нет, но в верхней части картины есть интересная надпись на греческом языке с отсылкой к книге Откровения:

«Она была написана в конце 1500 года, во время беспорядков в Италии, мною, Александром, в половине того периода, в начале которого исполнилась глава XI святого Иоанна и второе откровение Апокалипсиса, когда Сатана царствовал на земле три с половиной года. По миновании этого срока дьявол снова будет закован, и мы увидим низвергнутым, как на этой картине»[65].

Скорее всего, Боттичелли написал эту работу не на заказ, а для себя или в качестве подарка[66].

Эта надпись — а в том, что она сделана рукой самого Боттичелли, у исследователей уже почти не осталось сомнений — кардинальным образом меняет смысл полотна. Не будь ее, «Рождество» Боттичелли представлялось бы зрителю несколько наивным изображением мистического Рождества, которое не противоречит официальному учению церкви, но такая надпись придает ему более радикальный характер.

Сейчас уже доказано, что программа этой работы основывается на проповедях Савонаролы.

Такая трактовка Рождества действительно может показаться весьма нестандартной даже на первый взгляд: традиционное Святое семейство изображено в ветхом хлеву, но к нему ангелы влекут смертных, увенчанных лавровыми венками, чтобы показать им Младенца; в верхнем регистре двенадцать ангелов водят хоровод, а в нижней части полотна ангелы обнимаются и лобзаются со смертными; а если присмотреться хорошенько, то можно насчитать пять заточенных в земле демонов.

Все ангелы изначально были одеты в белые, алые и зеленые одежды, но зеленый пигмент в некоторых частях картины со временем стал коричневым.

В своей проповеди накануне Рождества 1493 года Савонарола обращался к 84-му псалму Псалтыри: «Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются; истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес» (Псалтырь 84: 11–12); в его интерпретации эти строки означали, что, во-первых, милость и истина, правда и мир станут едины с Рождением Христа, а во-вторых, милость, истина, правда и мир должны быть с человеком, если он тоже хочет обрести Бога в своей душе и поклониться святым яслям; именно эти объятия и изображает Боттичелли на своем «Рождестве».

Хоровод ангелов в верхней части картины тоже восходит к сочинениям Савонаролы. Каждый ангел держит в руке оливковую ветвь с развевающимися белыми лентами. На семи лентах сохранились надписи, и они точно соответствуют семи из двенадцати «достоинств» Девы, о которых Савонарола пишет в «Компендиуме откровений» 1495 года. Эти «достоинства» представляют собой аллегорическую корону, предлагаемую флорентийцами Марии, а вся эта корона — сложный, тщательно продуманный набор молитв. В описаниях Савонаролы она состояла из трех ярусов: нижний ярус ее был подобен яшме, средний — жемчугу, а верхний — карбункулам. Это зеленый, белый и алый цвета, в какие и были одеты ангелы «Рождества» Боттичелли.

В праздник Успения в 1496 году Савонарола проповедовал в Дуомо[67]. Он начал с размышлений о воплощении Христа и значимости Девы Марии, но затем обратился к одиннадцатой и двенадцатой главам Откровения Иоанна. В одиннадцатой главе, как мы помним, говорится об измерении храма и о свидетелях Господних, в двенадцатой — о Жене, облеченной в Солнце, и красном драконе; и, хотя из текста Откровения ясно, что дракон — это Сатана, Савонарола идентифицирует его как Антихриста. Жена же, облеченная в Солнце, и есть Мария, «под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд» (Откр. 12: 1), а двенадцать звезд есть те двенадцать «достоинств», о которых он писал в «Компендиуме». Так эта проповедь связывает «Компендиум» Савонаролы с Откровением Иоанна Богослова и проливает свет на концепцию «Мистического Рождества».

Обратимся еще раз к подписи на греческом: «Она была написана… в половине того периода, в начале которого исполнилась глава XI святого Иоанна».

Значительная часть одиннадцатой главы посвящена двум свидетелям Господним, облаченным во вретище, пророчествующим и обличающим живущих на земле, убитых и поднявшихся на облаке. В ком, как не в Савонароле и его ближайшем сподвижнике, казненном вместе с ним, Доменико да Пеша, видел Боттичелли этих двух свидетелей?

За Савонаролой действительно закрепилась слава пророка, поскольку он предсказал некоторые события; и действительно, с момента первого пророчества (о вторжении войск Карла VIII) до момента казни Савонарола и его сподвижники почти три с половиной года вели проповеди, обличая грехи как аристократии и духовенства, так и простых флорентийцев, и из уст их вырывались «огонь и громы». После казни тело Савонаролы было сожжено, что вполне можно рассматривать как «вознесение в облаках дыма».

Сатана у Боттичелли представлен в виде пяти маленьких дьяволят, он показан полностью побежденным. Однако рождение Женой, облеченной в Солнце, Младенца, согласно тексту Откровения, предшествовало заточению Сатаны. Значит ли это, что Боттичелли изображает нам Рождество, которое происходит в некоем мистическом будущем?

Однако в Средние века считалось, что Сатана может завладеть человеком и войти в его тело только посредством одного из пяти чувств и что с Рождением Христа эти демоны были изгнаны из тел людей.

Несмотря на все эти связи, которые теперь, после нашего разбора, должно быть, кажутся вам достаточно очевидными, Боттичелли не просто иллюстрировал образы Савонаролы — он интерпретировал его идеи по-своему. Возможно, отчасти потому, что ему следовало быть очень осторожным в своих «художественных высказываниях», ведь Савонарола был в опале и слишком очевидное цитирование могло создать проблемы.

Одна лишь подпись на картине Боттичелли придает ей ярко выраженную апокалиптическую направленность. Это видение самим художником событий, современником которых он был. Савонарола не называл себя и фра Доменико свидетелями из одиннадцатой главы Откровения, не размышлял публично о заточении Сатаны. «Мистическое Рождество» — это произведение, рожденное мыслью самого Сандро Боттичелли под влиянием идей Савонаролы и его последователей, и, несмотря на его довольно меланхолический характер, оно тем не менее несет в себе надежду.

«Страшный суд» Микеланджело: живописный реквием

Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него.

Ин. 3: 17

Наверное, ни один разговор, посвященный мотиву Страшного суда в искусстве, не обходится без упоминания фрески Микеланджело в Сикстинской капелле.

Страшный суд. Репродукция фрески Микеланджело (1536–1541)

Томмазо Куччони. 1859 г. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XO.251.3.54

Когда 31 октября 1541 года фреска Микеланджело на алтарной стене Сикстинской капеллы была открыта в присутствии публики[68], всеобщее потрясение и благоговение было столь велико, что сам папа Павел III упал на колени перед фреской, моля Бога не вспоминать о его грехах в день Страшного суда.

В начале XVI века обострились кризисные явления в религиозной жизни, западный христианский мир раскололся на протестантизм в различных его вариациях и католицизм. В такой обстановке выбор темы росписи для алтарной стены оказался далеко не случайным; кроме того, это была логическая кульминация всего цикла, создаваемого в Сикстинской капелле на протяжении полувека самыми выдающимися мастерами своего времени.

«Клименту хотелось, чтобы на этих стенах, а именно на главной из них, там, где алтарь, был написан Страшный суд так, чтобы можно было показать на этой истории все, что было в возможностях искусства рисунка, а на другой стене, насупротив, приказано было над главными дверями показать, как был изгнан с небес Люцифер за свою гордыню и как были низвергнуты в недра ада все ангелы, согрешившие вместе с ним», — писал Джорджо Вазари в «Жизнеописании Микеланджело».

Расположенные друг напротив друга, эти сюжеты замыкали бы грандиозную программу росписи Сикстинской капеллы. Вся история мироздания была бы запечатлена на ее стенах: восстание Люцифера, положившее начало всем бедам, и приход Христа, Его жертвенная смерть и, наконец, последний суд, предшествующий концу земного мира и предваряющий вечное Царство Божие. Согласно святому Августину, приход Христа в мир и Его жертва сокрушили власть дьявола над человеком и окончательно поляризовали добро и зло в мире. Христос, явившись в мир людей, воплотившийся в теле человека, так обеспечил людям путь к Богу, избавив их от смерти вечной. История, рассказанная на потолке и стенах Сикстинской капеллы, таким образом, превратилась бы в историю искупления человечества, а грехопадение Адама и Евы перекликалось бы с падением мятежных ангелов, поскольку и грехопадение человека, и падение ангелов имели общую природу и стали следствием свободного выбора между добром и злом.

Эти сюжеты, как мы уже отмечали, в монументальной живописи итальянского Возрождения встречались не так часто. Однако их появление — а произведения искусства всегда важно рассматривать в их историческом контексте — можно объяснить следующими причинами. Во-первых, политической — впечатления от разграбления Рима войсками Карла V в 1527 году были еще свежи, и для современников это событие оказалось сродни разрушению Иерусалима. А во-вторых, идеологической, связанной с напоминанием о спасительной жертве Христа как гарантии индивидуального спасения и неизбежного наказания для тех, кто отпал от лона истинной церкви, что было особенно актуально в условиях пылающего пожара Реформации.

Об этой фреске Микеланджело написано множество трудов, она получала самые разные и порой даже весьма неожиданные интерпретации. Романтики XIX века, например Стендаль и Делакруа, неизменно связывали ее с «Божественной комедией» Данте. Искусствоведы первой половины XX столетия Христа Микеланджело сравнивали с античным Аполлоном[69], «рассерженным Геркулесом» или «разгневанным Зевсом», выстраивая аналогии Аполлон — Гелиос — Свет — Христос. Пытаясь восстановить круг источников, исследователи привлекали литургические песнопения, связывали интерпретацию Страшного суда с интеллектуальным кругом Виттории Колонны, хотя в целом известно, что Микеланджело опирался на основополагающие канонические тексты: Евангелие от Матфея (Мф. 20: 16, 24: 27–42, 25: 31–34), отдельные места Посланий апостола Павла (особенно к Коринфянам[70]) и Откровение Иоанна Богослова. Что касается Откровения, мы явно видим отсылки к восьмой и одиннадцатой главам: трубящие ангелы (Откр. 8: 6) Микеланджело материальны, это уже не трансцендентные невесомые создания Сандро Боттичелли, они обладают физической мощью; раздувая щеки, они трубят, предвещая бедствия, однако сами бедствия Микеланджело опускает. Все его внимание сосредоточено на водовороте людских масс, на борьбе человечества за свое спасение. Одиннадцатую главу Микеланджело не изображает буквально, как это делали многие художники и итальянской, и северной школы, однако при сравнении текста и изображения не остается сомнений, что именно эти строки он проиллюстрировал на алтарной стене Папской капеллы (Откр. 11: 15–19):

«И седьмой Ангел вострубил, и раздались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира сделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков.

И двадцать четыре старца, сидящих пред Богом на престолах своих, пали на лица свои и поклонились Богу, говоря: благодарим Тебя, Господи Боже Вседержитель, Который еси и был и грядешь, что ты приял силу Твою великую и воцарился.

И рассвирепели язычники; и пришел гнев Твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и святым и боящимся имени Твоего, малым и великим, и погубить губивших землю.

И отверзся храм Божий на небе, и явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии, и голоса, и громы, и землетрясение и великий град».

Господь во славе явился судить живых и мертвых, закончилось время царства людей, наступило время вечного Царства Божия.

Притом что Страшный суд, по сути, тема средневековая, программа Микеланджело пропитана совершенно иными идеями. В средневековом понимании конца времен и Страшного суда, как мы уже отмечали в начале главы, преобладала идея наказания, возмездия, каждому должно воздаться по делам его, гнев Христа повергал верующих в благоговейный трепет, а картины адских мучений, столь живо описанные проповедниками и изображенные художниками, взывали к покаянию и раскаянию. Средневековый мир не видел полутонов, в нем резко разделялись свет и мрак, рай и ад, вечное блаженство и вечные муки. «Страшный суд» Джотто в капелле дельи Скровеньи в Падуе можно считать показательным примером средневековых воззрений: нижняя его часть разделена надвое, слева — праведники, ожидающие вечного блаженства, кто-то только встает из могил, другие уже выстроились, сопровождаемые ангелами, тогда как справа изображены сцены адских мучений. Христос-Судия восседает на троне в сиянии Своей славы, а вверху ангелы сворачивают небеса. Это конец мира, и останутся только рай и ад, другого не дано. А по стенам капеллы в цокольном ярусе идут изображения аллегорий пороков и добродетелей; по стене, ведущей к раю, — добродетели, а по стене, ведущей в ад, — пороки. Все стройно, четко и логично в этой системе мироустройства.

Страшный суд. Фреска капеллы дельи Скровеньи в Падуе

Джотто ди Бондоне. Ок. 1306 г. Musei Civici di Padova (по лицензии CC BY-SA 2.5 IT)

Аналогий иконографии «Страшного суда» Микеланджело не отыскать в предшествующей традиции, однако это вовсе не означает, что Микеланджело «впал в ересь» и исказил основные догматы католической церкви. Дело в том, что религиозная мысль XVI века все чаще обращалась не к теме греховности, наказания и возмездия, а искала пути ко всеобщему спасению. Итогом многовековых споров о «конечности и неотвратимости загробных мук» стало принятие догмата о чистилище, разработанного еще Фомой Аквинским, на Ферраро-Флорентийском соборе в 1439 году и его подтверждение Тридентским собором в 1562 году[71], о чем мы уже говорили, когда разбирали «Страшный суд» в соборе Орвието.

Природа Христа Микеланджело двойственна: у него Он представлен одновременно карающим и милосердным. «Страшный суд» Микеланджело при всей своей поразительной монументальности — это не Dies Irae, не День гнева, а надежда на спасение.

Микеланджело исключил из иконографии сцены физических страданий грешников. Демоны тащат их в ад, но самого ада с Люцифером мы не видим. Есть только Минос, тот самый Минос, который, согласно «Одиссее» Гомера, судит умерших и которого Данте в «Божественной комедии» изображает в виде демона, который змеиным хвостом, обвивающим новоприбывшую душу, указывает круг Ада, куда предстоит душе спуститься.

В сцены падения грешников Микеланджело привносит мотив борьбы, противостояния судьбе. Для него мысль об искуплении шла рука об руку с надеждой на милосердие Христа и искупительное значение Его крестной жертвы. Эти мысли явно читаются в его «покаянных» сонетах 1550-х годов. «Страшный суд» Микеланджело — это духовное завещание великого мастера на заре его жизни в кризисный период как для Италии, так и для католической церкви.

Апокалипсис на Севере

Теперь переместимся к северу от Альп и узнаем, как воспринимало Апокалипсис Северное Возрождение. Но прежде нам необходимо разобраться в особенностях этого периода.

В отличие от итальянского Ренессанса, Северное Возрождение ничего не возрождало. И дело не в том, что в странах к северу от Альп не было «античной базы», эти территории входили в состав Великой Римской империи, следы которой прекрасно сохранились. К примеру, самый высокий уцелевший акведук, Пон-дю-Гар, находится на территории Франции; в немецком Трире, основанном Октавианом Августом, также не утеряны некоторые памятники; и таких примеров много. Так что, если северное искусство захотело бы возрождать Античность, определенная база для этого, несомненно, нашлась бы.

Но северное искусство пошло другим путем и определялось иной философией.

Основой Ренессанса итальянского стал гуманизм, studia humanitatis, гуманитарные науки. Причем слово «гуманитарный» в данном случае не имеет ничего общего с правами человека. Итальянские гуманисты разработали свою образовательную программу, основной целью которой было совершенствование человеческой природы. Программа концентрировалась вокруг изучения древних языков и познания мира через классическую античную литературу.

Итальянские ученые были одержимы идеей понять законы мироздания, отсюда и многочисленные эксперименты с оптикой и перспективой, но, самое важное, при этом они верили, что человек способен все уразуметь. То есть другая черта, характерная для культуры итальянского Ренессанса, — это антропоцентризм, причем антропоцентризм, совершенно не противоречащий теоцентризму. Итальянские гуманисты свято верили в то, что человек способен уподобиться Богу в акте творения. Человек больше не червь, не тварь дрожащая и благодаря творческой воле и стараниям может достичь высот. И еще важно отметить, что культура приобретала все более светский характер. Конечно, основная тематика произведений оставалась религиозной, и церковь все еще выступала основным заказчиком, но светскость постепенно проникала во все сферы культуры.

Ученые-гуманисты пользовались большим почетом, их приглашали в качестве менторов для детей знатных фамилий, и учили они не по Священному Писанию, а по античной классике. И даже известен скандал, случившийся между Клариче Орсини, женой Лоренцо Великолепного, и Анжело Полициано, который был близким другом Лоренцо и учителем его детей. Клариче, ревностная католичка, была раздосадована тем, что Полициано учит детей по языческим сочинениям. Находясь вместе на одной из вилл Медичи под Флоренцией, они разругались, и Клариче выставила Полициано, пользуясь отсутствием Лоренцо.

Ничего подобного на севере в XV веке не было. Заальпийские философы и мыслители не покушались на законы мироздания и были гораздо скромнее в своих претензиях на богоподобие. Северное искусство развивалось в русле позднесредневековых религиозных идей. Приблизиться к Богу человек мог не рациональным постижением законов мироздания, не пытаясь уподобиться Создателю в творческих поисках, а совершенствуя душу молитвой, стремясь уподобиться Христу в благочестивых деяниях, следуя Учению Господа. В середине XIV века в Северной Европе сформировалось и распространилось движение devotio moderna — «новое благочестие», — направленное на достижение морального совершенства. У этого движения был свой основатель, теолог Герт Гроте. Он убедительно высказывался о роли образов в благочестии, отсюда как раз огромное количество религиозных образов, созерцание которых совершенствовало душу. И конечно же, тема спасения праведных и наказания грешников играла в искусстве Северного Возрождения важную роль.

Гентский алтарь

Один из знаковых шедевров Северного Возрождения — Гентский алтарь, созданный Яном ван Эйком, чье имя хорошо известно ценителям прекрасного, — тоже связан с темой Апокалипсиса.

Алтарь был заказан Йосом Вейдтом и его женой для фамильной капеллы в соборе Святого Иоанна[72]. Заказ мастерская братьев ван Эйк получила в 1420 году, а 6 мая 1432-го алтарь был уже установлен в церкви.

Вокруг авторства алтаря до сих пор не утихают дискуссии. Многие исследователи согласны с тем, что общая идея была разработана Губертом в начале 1420-х годов, а большинство росписей на панелях завершены его младшим братом Яном между 1430 и 1432 годами.

В пользу этого предположения говорит и надпись на алтаре:

«Начал [работу] художник Губертус ван Эйк, лучше которого не нашлось. Довел до конца Иоганнес, брат [его], следующий [второй после него] в искусстве, по желанию Йодокуса Вийда; этим стихом он поручает вашему покровительству то, что было завершено 6 мая».

Тем не менее в среде искусствоведов до сих пор не утихают споры, некоторые историки искусства, особенно в середине XX века, пытались идентифицировать, кисти кого из братьев принадлежит тот или иной фрагмент. Тогда как некоторые и вовсе считают, что никакого Губерта ван Эйка не существовало, а надпись появилась значительно позднее завершения самого алтаря.

Справедливости ради стоит отметить, что о Губерте ван Эйке действительно известно предельно мало. Не сохранилось ни одной работы, о которой можно было бы с полной уверенностью сказать, что она принадлежит кисти Губерта, хотя на протяжении веков он имел репутацию выдающегося художника, основателя ранней нидерландской живописи. Точно установлена только дата его смерти — 18 сентября 1426 года. Выходит, что он скончался за шесть лет до завершения алтаря и значительную работу проделал его младший брат, который скромно ставит себя на второе место (если надпись действительно подлинная).

Центральная панель алтаря посвящена теме поклонения мистическому Агнцу — мотив, с которым мы так часто встречались в раннехристианском искусстве.

Иконографическая программа Гентского алтаря с ее ошеломляющим богатством деталей долгое время была предметом бурных дискуссий.

Распятие и Страшный суд

Ян ван Эйк. Ок. 1436–1438 гг. The Metropolitan Museum of Art

К счастью, надписи на картине дают некоторые ориентиры. Они помогают зрителю не только понять отдельные детали произведения, но и, постоянно направляя взгляд на другие места в картине и подчеркивая диалектику между ее элементами, установить связи между частями и, таким образом, прочитать сюжет всей композиции. Надписи также связывают образы алтаря со священными текстами, с которыми духовенство и более грамотные миряне были хорошо знакомы.

Внешние створки алтаря посвящены теме обетованного спасения. В верхнем регистре изображены пророки и сивиллы, предсказывавшие явление Спасителя, чей взгляд направлен вниз, на сцену Благовещения. А в самом нижнем регистре помещены изображения донаторов — Вейдта и его жены — и фигуры Иоанна Богослова и Иоанна Крестителя, написанные гризайлью, что создает иллюзию скульптуры.

По сравнению с богатством цвета и обилием фигур живописи внутренних панелей внешние створки кажутся довольно скромными. Тем не менее здесь присутствует тот же яркий иллюзионизм, особенно это касается статуй святых. Ван Эйк мастерски работает со светом, создавая у зрителя впечатление, будто на живописное пространство влияет естественное освещение капеллы.

На внутренней части алтаря, в центральной створке верхнего регистра, изображен Бог Отец в облачении священнослужителя, восседающий на троне, у его ног лежит корона. По правую руку от него — Дева Мария, по левую — Иоанн Креститель, по сторонам от них — музицирующие ангелы, фланкируют верхний регистр изображения обнаженных прародителей человечества — Адама и Евы, над которыми в небольших люнетах помещены сцены жертвоприношения Каина и Авеля (над Адамом) и убийства Авеля Каином (над Евой).

Однако здесь все не так однозначно. С одной стороны, царственное одеяние и тиара — атрибуты Бога Отца. С другой стороны, на ткани, которой украшен престол, присутствует явная христологическая символика — это виноградные лозы и пеликан, разрывающий себе грудь, чтобы вскормить птенцов. Кроме того, Бог Отец чаще изображается в образе седовласого и седобородого старца — Ветхого Денми, тогда как в центральной створке Гентского алтаря перед нами образ средовека, как обычно изображают Христа. В пользу того, что в Гентском алтаре перед нами представлен Христос, говорит и иконографическая программа алтаря. В нижнем регистре представлено поклонение мистическому Агнцу, это мотив апокалиптический. По сторонам от Него — Дева Мария и Иоанн Предтеча, то есть перед нами деисусная композиция, которая обычно являлась частью иконографии Страшного суда, где деисус — моление, адресатом которого является не кто иной, как Христос-Судия.

Таким образом, в Гентском алтаре заложена программа от грехопадения человека к его спасению через Боговоплощение и к Страшному суду, на котором от вечной смерти можно спастись лишь посредством истинной веры. Так что весьма сложно утверждать однозначно, Бог Отец представлен в центральной створке верхнего яруса или Христос, но, если мы принимаем ту версию, что перед нами Христос, программа алтаря выглядит стройной и логичной.

В центре нижнего регистра показана главная сцена алтаря — поклонение мистическому Агнцу. Иконография этой сцены в представлении ван Эйка очень сложна и объединяет сразу несколько источников. Так, она восходит к видению Поклонения Агнцу из Откровения Иоанна.

«И я взглянул, и вот, посреди престола и четырех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю.

И Он пришел и взял книгу из десницы Сидящего на престоле.

И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых.

И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена, и языка, и народа, и племени, и соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле.

И я видел и слышал голос многих Ангелов вокруг престола, и животных, и старцев, и число их было тьмы тем и тысячи тысяч, которые говорили громким голосом: достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу, и благословение.

И всякое создание, находящееся на небе, и на земле, и под землею, и на море, и все, что в них, слышал я, говорило: Сидящему на престоле и Агнцу благословение, и честь, и слава, и держава во веки веков.

И четыре животных говорили: аминь. И двадцать четыре старца пали и поклонились Живущему во веки веков» (Откр. 5: 6–14).

«После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков, стояло пред престолом и пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих.

И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!

И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырех животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! Благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила, и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь.

И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облаченные в белые одежды кто, и откуда пришли?

Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.

За это они пребывают ныне перед престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и Сидящий на престоле будет обитать в них.

Гентский алтарь братьев ван Эйк в соборе Святого Бавона в Генте

Пьер Франсуа де Нотр. 1829 г. The Rijksmuseum

Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрет Бог всякую слезу с очей их» (Откр. 7: 9–17).

При этом центральный образ Бога Отца (или Христа) можно связать со стихом Откр. 4: 2: «И вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий».

На жертвенном алтаре стоит Агнец, из раны на его груди стекает кровь в чашу для причастия, над ним парит голубь — символ Святого Духа, вокруг Агнца коленопреклоненные ангелы держат крест и символы Страстей Христовых: столб, к которому Сын Божий был привязан во время бичевания; губку, пропитанную уксусом, которой смачивали губы Христа, чтобы усилить жажду; гвозди и копье. На алтаре надпись: Ecce Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis — «Се Агнец Божий, который берет на Себя грехи мира»; именно эту фразу в Евангелии от Иоанна сказал Иоанн Креститель, указывая на приближающегося Христа (Ин. 1: 29).

Агнец, таким образом, символизирует Христа, а Его принесение в жертву — крестную смерть Спасителя. К Нему с разных сторон устремляются процессии святых мучеников и мучениц с пальмовыми ветвями в руках.

Перед алтарем расположен восьмигранный фонтан, похожий на купель для крещения, на котором написан стих из Откровения: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца» (Откр. 22: 1). В этом контексте фонтан становится источником вечной жизни и спасения, даруемых верой в Христа и таинством причастия.

Слева от фонтана — ветхозаветные пророки и языческие праведники, справа — двенадцать апостолов, святые и представители церкви. На дальнем плане — мистический пейзаж, видение Небесного Иерусалима.

В боковых створках нижнего регистра продолжается повествование центральной панели. Слева представлены праведные судьи и Христово воинство, справа — отшельники и пилигримы. Борис Успенский, рассматривая литургический аспект композиции алтаря, предполагает, что «вся композиция открытого алтаря объединяется общей темой вечной, непрекращающейся литургии, которая совершается в Небесном Иерусалиме; именно поэтому Бог Отец представлен в облачении священнослужителя»[73]. Так таинство, совершаемое непосредственно в самом соборе, перекликалось с программой алтаря.

На сегодняшний день не найдено ни одного текста, который бы прояснил все иконографические детали алтарного образа или указал источники всех надписей. Очевидно, что самым важным является Библия, а сам алтарь можно рассматривать как огромный комментарий к Писанию. Новые исследования проливают свет на все новые неизвестные источники иконографии алтаря. Например, Фолькер Херцнер в 1995 году в своем труде, посвященном алтарю ван Эйка, указывал на тот факт, что отрывки из Апокалипсиса, связанные с поклонением Агнцу, представляются недостаточным источником, поскольку слишком много деталей, изображенных художником, в тексте Откровения отсутствуют: к примеру, фонтан жизни, голубь Святого Духа среднего регистра, Дева Мария и Иоанн Креститель верхнего регистра. А Грэнтли Макдональд[74] обнаружил эти недостающие детали в «Откровениях» Бригитты Шведской, в них она описывает свое видение Христа на троне, которому предстояла Дева в драгоценном венце, ее почитали как Царицу Небесную, а ангелы пели гимны и песнопения. И это только один из примеров. В действительности же на тему Гентского алтаря написано огромное количество работ, однако он все еще полон загадок. Разглядывать его можно часами, открывая новые смыслы и находя ранее не замеченные детали, выписанные мастерами с невероятной скрупулезностью. Кстати, вы, наверное, обращали внимание, что для искусства Северного Ренессанса характерно поразительное внимание к деталям — пейзажным и бытовым.

Для Севера была также очень важна идея о том, что Бог пребывает в мире везде: каждая песчинка и травинка есть творение Божие, и каждое творение Божие прекрасно. Именно это стремление восхититься красотой мироздания нашло отражение в потрясающей детализации мастеров Северного Возрождения, для которых не было ничего незначительного.

Ханс Мемлинг: весь Апокалипсис в одной картине

Казалось бы, на пути к этой главе мы уже успели познакомиться со столькими замечательными памятниками, посвященными теме Откровения, что удивляться больше нечему, однако Ханс Мемлинг все же сумел отличиться: он умудрился изобразить все видения Апокалипсиса… на одной створке триптиха!

Триптих был написан для главного алтаря церкви Госпиталя Святого Иоанна[75], окончание работ датируется 1479 годом; он также интересен тем, что посвящен сразу двум Иоаннам — Иоанну Крестителю и Иоанну Богослову, святым покровителям госпиталя.

На внешних створках по традиции изображены коленопреклоненные донаторы, предстоящие святым: на левой створке — возглавлявший госпиталь Антоний Сегерс и брат Якоб Сейнинк со своими святыми покровителями Антонием Великим и Святым Иаковом. Правая створка — «женская»: настоятельница госпиталя Агнес Казембруд и сестра Клара ван Хальсен изображены со святыми Агнессой и Кларой. Интересно, что Мемлинг отходит от традиционной для внешних створок техники гризайли, хотя палитра, которую он использует, в сравнении с ярким колоритом внутренней части алтаря кажется несколько приглушенной.

Левое внутреннее крыло триптиха содержит сцену усекновения главы Иоанна Крестителя. Центральная панель изображает Мадонну с Младенцем на троне, в окружении святых Екатерины Александрийской, святой Варвары, Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова, ее часто называют «Мистическим обручением святой Екатерины» (из-за характерного жеста Младенца). На дальнем плане, в проемах между колонн, на фоне пейзажа представлены эпизоды из жития двух святых Иоаннов.

Триптих Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова

Ханс Мемлинг. 1479 г. Musea Brugge

Правое крыло посвящено видению Иоанна Богослова на Патмосе. Именно оно-то нас и интересует. В нижней правой части Иоанн с пером и книгой смотрит на небо, где последовательно разворачиваются события Откровения.

В левом верхнем углу, в двойном радужном ореоле, изображен Господь, восседающий на троне, в окружении четырех тетраморфов и двадцати четырех старцев Апокалипсиса в белых одеждах и золотых венцах, играющих на музыкальных инструментах (впрочем, композиция выстроена так, что всех старцев мы не видим), над троном — семь светильников. В руках у Господа книга за семью печатями, Агнец Божий стоит на задних ногах слева от Него и снимает с книги печати, а в это время внизу, на земле, происходят катастрофы: появляются четыре всадника Апокалипсиса, происходит землетрясение, и люди прячутся в ущелья гор от гнева Агнца и Сидящего на престоле: «И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца» (Откр. 6: 15–16). Над радугой семь ангелов трубят в трубы, возвещая о новых бедствиях, а внизу, за пределами радужного ореола, изображен ангел с кадильницей над жертвенником (Откр. 8: 3–5).

Мемлинг подробно изображает бедствия, которые обрушиваются на род человеческий с каждой трубой: град и огонь с небес и горящую траву (Откр. 8: 7), низвергнутую с небес в море горящую гору и гибель судов (Откр. 8: 8–9), звезду Полынь, падающую с небес и отравляющую источники вод (Откр. 8: 10–11), звезду, отворившую кладезь бездны, и саранчу, выходящую из него (Откр. 9: 1–10).

Художник с поистине поразительным вниманием следует букве текста, не упуская ни единой детали; действие продолжает разворачиваться в строгом соответствии с описаниями Иоанна: являются четыре ангела, приготовленных, чтобы умертвить третью часть людей и конное войско (Откр. 9: 15–21); огромный ангел с радугой над головой сходит с небес, стоя одной ногой на земле, а другой на море и держа в руках книгу. «И видел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облеченного облаком; над головою его была радуга, и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные, в руке у него была книжка раскрытая. И поставил он правую ногу свою на море, а левую — на землю, и воскликнул громким голосом, как рыкает лев; и когда он воскликнул, тогда семь громов проговорили голосами своими. И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего. И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу» (Откр. 10: 1–5). Чтобы подчеркнуть его значимость и силу, Мемлинг увеличивает его масштаб, а Иоанн стоит на суше, на небольшом расстоянии от него, с поднятыми руками.

Заключительные сцены связаны с Женой, облеченной в Солнце, и красным драконом. Высоко в небе изображена Жена, держащая на руках своего Младенца, и на нее пытается нападать семиглавый красный дракон. Правее — битва архангела Михаила с драконом и его низвержение (Откр. 12); наконец, на самом дальнем плане, на морском горизонте, можно разглядеть, как дракон передает свою силу и власть выходящему из моря зверю (Откр. 13: 1–2).

Таким образом, пусть не весь Апокалипсис, но тринадцать из двадцати двух глав переданы художником максимально подробно. Некоторые сцены, например передача власти драконом, настолько малы, что их проблематично разглядеть даже с экрана монитора с большим увеличением, не говоря уже о том, что прихожане церкви явно не могли рассмотреть их все, однако художник тем не менее изобразил их с изысканным мастерством. Эта работа Мемлинга — самая ранняя из известных попыток визуализировать события видения Иоанна в одном изображении; до этого, как мы помним, каждое событие изображалось по отдельности либо программа произведения включала несколько конкретных сюжетов. Полотно Мемлинга как нельзя лучше передает визионерский характер Откровения, кроме того, некоторые исследователи считают его предвестником фантастических форм и видений, которые впоследствии станут визитной карточкой Босха.

Ранее, в 1467 году, Мемлинг уже обращался к апокалиптическим мотивам, создавая триптих «Страшный суд» по заказу флорентийского банкира Анджело Тани, управляющего филиалом банка Медичи в Брюгге. Мемлинг использовал иконографические схемы, которые веками складывались в западноевропейском искусстве, сочетая в себе мотивы Откровения и других библейских текстов. Выше мы уже говорили о том, что иконография этой сцены складывалась на основе самых разных источников, а не только Откровения Иоанна Богослова, поэтому не будем подробно останавливаться на данном произведении.

«Апокалипсис» Дюрера

С приближением 1500 года в Европе вновь обострились эсхатологические ожидания. В 1498 году на волне этих настроений двадцатисемилетний Альбрехт Дюрер опубликовал еще одно издание текста Откровения, дополнив его пятнадцатью гравюрами. Эти гравюры прославили Дюрера и упрочили его репутацию во всей Европе, они и по сей день остаются одними из самых воспроизводимых произведений северного искусства.

«Апокалипсис» Дюрера, как и «Тайная вечеря» Леонардо или росписи Сикстинской капеллы, стал знаковым произведением искусства и визитной карточкой мастера.

Действительно, гравюры Дюрера перевернули представления художников об Апокалипсисе; ни один более поздний художник, обращавшийся к этой теме, уже не мог игнорировать шедевр Дюрера. Его композиции копировались не только в Германии, но и в Италии, Франции и России, причем не только в гравюре, но и в живописи, рельефах и т. д.

Техникой гравюры на дереве Дюрер овладел в совершенстве, еще находясь в обучении у художника и гравера Михаэля Вольгемута. Уже в довольно раннем возрасте Дюрер проявлял интерес к линии, форме и пропорциям, и именно искусство гравюры как нельзя лучше отвечало этим его склонностям. Поэтому, завершив обучение у Вольгемута, юный Альбрехт отправился в город Кольмар, чтобы познакомиться с Мартином Шонгауэром, который считался ведущим мастером гравюры, но, к сожалению, этому знакомству не суждено было состояться: прибыв в Кольмар, Дюрер узнал, что мастер скончался.

Однако Альбрехт изучал работы Шонгауэра, которые на раннем этапе становления оказали на него большое влияние, а братья Шонгауэра тепло приняли молодого человека и обучили его искусству гравирования на меди. Эта техника была новой и требовала очень тонкой и кропотливой работы, далеко не все были в состоянии ее освоить.

«Апокалипсис» Дюрер создал после путешествия по Италии. Вернувшись в родной Нюрнберг, он открыл мастерскую. Интересно, что основным источником его дохода была вовсе не живопись, а именно гравюры. Дело в том, что с восприятием личности творца в заальпийском регионе все было несколько иначе, нежели в Италии. Если в Италии ценность таланта начали осознавать не только мастера, но и просвещенные заказчики, готовые привлекать к своему двору лучших художников и скульпторов, понимая, что это создаст им должную славу и репутацию, то на севере художники еще воспринимались как ремесленники. Так, сколь бы гениален ни был Дюрер, заказчиков интересовало лишь исполнение работы в кратчайшие сроки, чем дешевле, тем лучше, и желательно без доплат в процессе. В случае с живописным произведением художник был очень ограничен — вкусами и бюджетом заказчика, гравюра же позволяла Дюреру творить свободно. Кроме того, они разлетались огромными тиражами и были доступны даже бедным слоям населения, а не только зажиточным горожанам. Был еще один фактор: крестным художника был известный издатель Антон Кобергер, владелец крупнейшей в Нюрнберге типографии, именно там и тиражировались гравюры Дюрера.

Первые печатные книги появились в Северной Европе всего за пятьдесят лет до создания «Апокалипсиса» Дюрера. Они сопровождались небольшими гравюрами, довольно простыми по технике, которые раскрашивались вручную, имитируя, таким образом, миниатюры из манускриптов. Также в XV веке появились гравюры для частного почитания, которые распространялись среди мирян: к примеру, гравюры производились для продажи паломникам в память об их посещении той или иной церкви. Такие гравюры мог себе позволить практически каждый; как правило, их наклеивали на дощечки, создавая таким образом подобие алтаря[76].

К примеру, формат «Благовещения» Шонгауэра, печатавшегося на двух отдельных листах — один с фигурой архангела Гавриила, а другой с фигурой Марии, — по всей видимости, предполагал, что эти листы будут использоваться для создания портативного диптиха.

Еще до «Апокалипсиса» Дюрера «Сокровищница»[77] (1491) и «Нюрнбергская хроника» (1493), изданные Типографией Кобергера, гравюры к которым создавал Вольгемут, подняли искусство гравюры на новый уровень. Это были уже не простенькие контурные изображения: гравюры к «Сокровищнице» и «Хронике» представляли собой сложные, детально проработанные изображения, созданные по образцу масштабных живописных композиций, а тончайшие детали и штриховка, позволявшая передать светотень, предполагали, что гравюра должна была оставаться нераскрашенной. Однако именно Дюрер подарил гравюре статус подлинного искусства и вывел его на недосягаемую ранее высоту.

Благовещение: архангел Гавриил (слева), Дева Мария (справа)

Мартин Шонгауэр. Ок. 1470–1480 гг. The Metropolitan Museum of Art

«Апокалипсис» был создан в неспокойное время. В Европе в очередной раз ожидали конца света, который должен был наступить в 1500 году, кроме того, происходившие события и вправду легко можно было принять за знамения Апокалипсиса: итальянские войны, угроза вторжения Турции в Европу, неурожаи — все это настраивало на соответствующий лад, в воздухе витали неопределенность и тревога, чума все еще никуда не делась и то и дело прокатывалась по Европе смертоносной волной, унося с собой множество жизней и становясь еще одним предвестником конца времен. Ко всему прочему Европа стояла на пороге религиозного раскола. Некоторые исследователи пишут, что именно «ожидание скорого конца мира и неизбежного Страшного суда побудило Лютера и его единомышленников искать иные спасения, отличные от тех, которые предлагала запятнавшая себя католическая церковь»[78]. Ожидание скорого конца света становится краеугольным камнем Реформации и Крестьянской войны, определившим жестокость и бескомпромиссность религиозных преобразований.

Набожный Дюрер глубоко переживал апокалиптические настроения, он описывал в дневниках чудеса, связанные со слухами о конце света, свои апокалиптические сны. И свои настроения, и настроения эпохи Дюрер сумел запечатлеть в возвышенных образах. Опираясь на обширное наследие прошлого, он создает совершенно новое видение Апокалипсиса. Книжная миниатюра Средневековья, ранние гравюры, художественные традиции Северной Италии, экзальтация готики и величественная гармония итальянского Возрождения, Шонгауэр и Мантенья — все это Дюрер смешал и переплавил, как великий алхимик, создав нечто новое, великое, цельное и единое.

Дюрер тщательно отбирает отдельные эпизоды и детали. Иные главы он опускает, события других объединяет на одном листе, а некоторым посвящает по два, изображая все в строгом соответствии с текстом. Изначально «Апокалипсис» включал пятнадцать гравюр, позднее для второго издания автор добавил еще одну.

Самая первая гравюра посвящена сцене из жизни святого Иоанна Богослова, а именно — мученичеству. Святой изображен в напряженной молитве, сидящим в котле с кипящим маслом. После этой неудавшейся казни, в результате которой святой остался невредим, император повелевает сослать Иоанна на Патмос. Интересно, почему Дюрер выбрал именно этот эпизод, а не сцену, изображающую святого Иоанна на Патмосе?

Мученичество святого Иоанна

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

Далее, в соответствии с текстом повествования, идут следующие сюжеты:

— Видение Иоанну Сидящего на престоле среди семи светильников (Откр. 1: 12–16).

Видение Иоанну Сидящего на престоле среди семи светильников

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

— Видение Сидящего на престоле в окружении старцев и тетраморфов и явление Агнца (Откр. 4: 1–11; Откр. 5: 1–7).

Видение Сидящего на престоле в окружении старцев и тетраморфов и явление Агнца

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

В верхней части листа Господь сидит на престоле, слева от Него — Агнец, который задними ногами стоит на земле, а передними снимает печати с книги, а в нижней Дюрер изобразил безмятежный пейзаж с замком, землю, на которую вскоре обрушатся катастрофы.

— Четыре всадника Апокалипсиса (Откр. 6: 1–8).

Четыре всадника Апокалипсиса

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

— Снятие пятой и шестой печатей (Откр. 6: 9–17). Дюрер снова прибегает к условному делению листа на две части: в верхней убиенные за Слово Божие получают от ангелов белые одежды. В нижней — звезды небесные обрушиваются на землю.

Снятие пятой и шестой печатей

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

— Ангелы, сдерживающие ветры, и запечатленные (Откр. 7: 1–4): в верхней части ангелы сдерживают ветры, изображенные в виде дующих голов, а внизу ангел ставит печать на челах рабов Божиих.

— Поклонение Агнцу (Откр. 7: 9–17): в верхней части в сияющем ореоле изображен Агнец Апокалипсиса, имеющий семь рогов и семь очей, со знаменем воскрешения. Вокруг него — тетраморфы и двадцать четыре старца. Из груди Агнца льется кровь, и один из старцев собирает ее в чашу для причастия. Ниже — праведники с пальмовыми ветвями в руках, убелившие свои одежды кровью Агнца, а в самой нижней части Иоанн беседует с одним из старцев.

Поклонение Агнцу

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

— Снятие седьмой печати, трубящие ангелы (Откр. 8): в верхней части ангел перед жертвенником, повергающий огонь на землю, вокруг него — ангелы с трубами, четыре из них уже трубят. В нижней части — бедствия, происходящие на земле: справа — град и огонь падают на землю (первая труба), в центре — большая гора низвергается в море, где гибнут суда (вторая труба), слева — звезда Полынь падает в колодец, отравляя источники вод (третья труба).

— Четыре ангела (Откр. 9: 13–21). Как ни странно, но Дюрер решил опустить колоритный эпизод с пятой трубой и саранчой, выходящей из кладезя бездны, который очень любили писать художники до него. Он сразу переходит к шестой трубе и изображает жертвенник перед Господом и четырех ангелов, умертвляющих людей. Если присмотреться, можно заметить, что одна из жертв — в папской тиаре. Поэтому некоторые впоследствии видели в его творении отголоски грядущей Реформации, хотя Дюрер в этом случае скорее подчеркивал, что перед гневом Господа все равны, нежели хотел придать произведению антипапский характер.

— Иоанн, съедающий книгу (Откр. 10: 1–11).

— Жена, облеченная в Солнце, и красный дракон (Откр. 12: 1–5; Откр. 12: 14–15). Одиннадцатую главу Откровения Дюрер опускает, а двенадцатую трактует очень интересным способом, разрывая ее на две гравюры, причем на одной собраны все эпизоды, связанные с Женой, облеченной в Солнце, это начало и конец главы, а на другой — битва архангела Михаила и небесного воинства с красным драконом (Откр. 12: 7–9).

Жена, облеченная в Солнце, и красный дракон

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

Битва архангела Михаила с драконом

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

— Зверь из моря и время жатвы (Откр. 13: 1–12; Откр. 14: 14–10). В этой гравюре Дюрер сочетает сразу два фрагмента из разных глав Откровения. Внизу изображен зверь, вышедший из моря, с семью головами и зверь, вышедший из земли, имеющий вид льва с бараньими рогами, а в верхней части — Господь с серпом в руке. Далее в одной гравюре он будет соединять все больше разных отрывков.

— Вавилонская блудница. Здесь Дюрер сочетает разные отрывки из трех глав Апокалипсиса. В правой части внизу листа художник помещает изображение вавилонской блудницы, одетой в роскошное платье по венецианской моде, она восседает на семиглавом звере, держа в руках драгоценную чашу (Откр. 17: 3–4), за ее спиной — горящий город, что отсылает зрителя к Откр. 18: 8: «За то в один день придут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее», ведь, как мы помним, вавилонская блудница — это не просто падшая женщина, а аллегория города.

Вавилонская блудница

Альбрехт Дюрер. 1511 г. The Metropolitan Museum of Art

В верхней части гравюры в центре ангел бросает в море камень (Откр. 18: 21), а в верхнем левом углу появляется небесное воинство (Откр. 19: 11–14).

— Низвержение Сатаны и Небесный Иерусалим. Внизу на переднем плане — ангел, держащий в руке ключ от бездны, запирает сатану, который изображен в виде большого чешуйчатого дракона (Откр. 20: 1–3). Над этой сценой ангел показывает Иоанну Небесный Иерусалим, изображенный на дальнем плане (Откр. 21: 1–27).

Низвержение Сатаны и Небесный Иерусалим

Альбрехт Дюрер. 1511 гг. The Metropolitan Museum of Art

«Апокалипсис» Дюрера серьезно повлиял на всю дальнейшую иконографию апокалиптических циклов. В 1522 году вышла из печати иллюстрированная «сентябрьская» Библия Лютера. Книга включала двадцать одно изображение (позже количество гравюр в цикле было увеличено до двадцати шести) к «Апокалипсису» работы Лукаса Кранаха — старшего, во многом опиравшегося на гравюры Дюрера. В ближайшее тридцатилетие после создания «Апокалипсис» Дюрера, который некоторыми исследователями рассматривается едва ли не отправной точкой немецкого Возрождения, проявит себя в творчестве выдающихся мастеров немецкого Возрождения: Маттиаса Грюневальда, Ганса Бальдунга, Альбрехта Альтдорфера.

Инфернальные видения Босха

Иероним Босх по сей день считается одним из самых загадочных художников. Родившийся примерно в середине XV века, когда в Италии пышным цветом расцветал Ренессанс и на севере уже пробивались ростки нового искусства, Босх творил в русле позднеготической традиции и оставался по духу художником средневековым. Так сложилось, что мы привыкли проводить настолько четкую границу между Северным Возрождением и итальянским Ренессансом, что почти никогда они не рассматриваются в общем контексте, а между тем свой «Сад земных наслаждений» Босх, вполне вероятно, писал, когда Микеланджело работал над «Давидом», а может, даже фресками Сикстинской капеллы[79]. Поразительно, верно? Творения, порожденные фантазией Босха, кажутся глубоко средневековыми, мы легко можем соотнести их со средневековыми бестиариями, с причудливыми маргиналиями, вышедшими из-под кисти средневековых художников-миниатюристов, но никак не с эпохой, в которую творили Дюрер, Рафаэль, Леонардо и Микеланджело.

О Босхе написано огромное количество работ. Причем каждая очередная волна исследователей видит в нем что-то свое, находит все новые и новые смыслы: в Босхе видели визионера, алхимика и еретика, утверждали, что он, по всей вероятности, писал свои фантасмагорические видения под действием спорыньи. Сюрреалисты, уделявшие так много внимания роли подсознательного в искусстве, объявили Босха своим предтечей, его картины анализировались с привлечением теории психоанализа Фрейда, каждая новая теория претендовала на сенсационное открытие и неизменно это открытие совершала. Иными словами, каждый находил в Босхе то, что искал, но тем не менее загадка его до сих пор не разгадана.

Мы не ставим целью подробный анализ образов Босха, здесь это было бы и неуместно, однако совершенно справедливо включить его в наше повествование, поскольку в его работах средневековое эсхатологическое восприятие мира нашло невероятно яркое и самобытное отражение.

Изображения ада у Босха встречаются гораздо чаще, чем рая, они ярче и образней. Грандиозные триптихи Босха, хотя и не связаны напрямую с текстом Откровения, разворачивают перед зрителем апокалиптическое действо. Например, самый известный его триптих, «Сад земных наслаждений», несет в себе идею наказания человечества и его падения, предостерегает об опасностях, ожидающих душу человека на жизненном пути в виде плотских искушений. Левая створка изображает безмятежный райский сад, где Господь представляет Еву Адаму, средняя часть — пожалуй, самое известное и часто тиражируемое произведение Босха — это земной рай, но рай, тронутый разложением, оскверненный грехом, красной нитью проходит тема гедонизма и телесных наслаждений, это торжество чувственности, выраженное в многочисленных сложных для понимания символах и метафорах. Права створка — фантасмагорическое видение ада. Эта расплата за происходящее на центральной части триптиха — то, что ожидает человечество, бездумно потакающее плоти и беззаботно проводящее свои дни в удовольствиях, не заботясь о душе, в конце времен. В настоящее время считается, что литературным источником для ада Босха стало «Видение Тнугдала» — сочинение, написанное ирландским монахом Маркусом о рыцаре по имени Тнугдал, чья душа временно покинула тело и совершила путешествие по раю и аду в сопровождении своего ангела-хранителя.

Левая створка триптиха «Страшный суд» рассказывает о грехопадении: на переднем плане — грехопадение первых людей; антропоморфный змей, подозрительно напоминающий женщину, протягивает Адаму и Еве плод с Древа познания, и ангел с мечом, стремительно изгоняющий первых людей из райского сада. А в верхней части, в сияющей мандорле, изображен Господь и падение мятежных ангелов, которые, представленные в виде монструозных насекомых, низвергаются с небес. Центральная часть и правая створка содержат кошмарные видения последних дней тварного мира. В верхней части — традиционная фигура Господа-Судии в окружении апостолов, с предстоящими Богородицей и святым Иоанном; ангелы трубят в трубы, возвещая конец времен. Однако Босх отходит от сложившейся иконографии Страшного суда.

Как правило, Страшный суд предполагает «отделение овец от козлищ», разделение людей на избранных, достойных рая, и проклятых, обреченных на адские муки, однако у Босха этого нет, нет архангела Михаила, взвешивающего души; апокалиптический ужас разворачивается по всему пространству центральной и правой створок, и лишь маленький ясный островок Небес, где восседает Христос, резко контрастирует с ним. Светила угасли, мир погружен в хаос и тьму, озаряемую только адским пламенем, и чудовищные создания ада безжалостно мучат грешников. Босх рисует пессимистическую картину будущего людей — в нем нет места Небесному Иерусалиму, праведникам; вернее, у Босха их ничтожно мало, нет спасения, есть только бесконечный ад, который ожидает человечество, поглощенное своими грехами.

В турбулентное время смены эпох, когда люди жили ожиданием апокалипсиса, когда великие географические открытия перевернули картину мира, а изобретение Гуттенберга кардинальным образом изменило отношение к книге, когда церковь переживала кризис, породивший пожар Реформации, а старый мир неумолимо рушился, — во всех этих обстоятельствах художник из Хертогенбоса по имени Иероним Босх смотрел на мир без оптимизма, что отразил в своих полотнах, которые не дают покоя многочисленным специалистам самых разных областей по сей день.

Апокалипсис — орудие пропаганды

Считается, что 31 октября 1517 года Мартин Лютер вывесил на дверях Виттенбергского собора свои 95 тезисов, в которых критиковал католическую церковь, и это событие положило начало Реформации. Сам же Лютер неоднократно в своих сочинениях утверждал, что он отправил тезисы архиепископу Майнца, но красивая легенда прижилась в истории.

Тезисы Лютера, в которых он, недовольный положением дел в современной церкви, выступает как поборник очищения веры, имели самые грандиозные последствия. Западный христианский мир раскололся на католичество и протестантизм. Чуть менее пятисот лет назад церковь распалась на православие и католичество, теперь же часть стран, исповедовавших католичество, перешла на сторону протестантизма.

В действительности предпосылки для церковной реформы возникли еще ранее. До Лютера были несколько реформаторов, которые бросили вызов католической церкви и поставили под сомнение ее авторитет: Ян Гус в Чехословакии, Ульрих Цвингли в Швейцарии и Джон Уиклиф в Англии — все они восстали против католической церкви еще до знаменитого августинца, таким образом, хворост был уже готов, Лютеру стоило чиркнуть спичкой.

Распространению идей Реформации помогло изобретение печатного станка. Печать была для протестантов способом противостояния церкви и официальным властям, печать стала средством распространения идей и верований и формирования общественного мнения. Тезисы Лютера переводились, издавались и переиздавались, благодаря печатной революции теперь печатное слово могло достичь самых отдаленных уголков и любых слоев населения, а гравюры, о которых мы уже говорили выше, иллюстрировали идеи Реформации для неграмотных и стали одним из средств протестантской пропаганды. В этой пропаганде использовались и образы Апокалипсиса.

В протестантской литературе папа римский отождествлялся с Антихристом и его лживыми проповедями и обещаниями. Ярким примером является сочинение Мартина Лютера и Филиппа Меланхтона Pasional Christi und Antichristi — «Деяния Христа и Антихриста», — проиллюстрированное Лукасом Кранахом — старшим.

«Деяния» строятся на противопоставлении Христа и папы, представленного как воплощение Антихриста. Пространство каждой страницы почти полностью занимает гравюра, сопровождаемая кратким текстом, двадцать шесть гравюр объединены попарно: так, образ жизни папы оказывается кардинально противоречащим жизни и учению Христа. Например, в то время, как Христос изгоняет торгующих из храма, папа продает индульгенции и церковные должности; Христос, несущий Крест, противопоставляется папе, которого в роскошном балдахине несет свита, и т. д. И в конечном счете в финале книги, когда Христос возносится, папа падает в ад.

Слева: Христос изгоняет торгующих из храма. The Rijksmuseum. Справа: папа римский продает индульгенции и церковные должности. Cranach, Hans. Martin Luther, Philip Melanchthon, Johann Schwertfeger, Lucas Cranach, Johann Rhau-Grunenberg, Robert Hoe, et al. Passional Christi und Antichristi. Wittenberg: Johann Rhau Grunenberg, 1521 / The Library of Congress.

Гравюры из книги Passional Christi und Antichristi. Лукас Кранах. Ок. 1521 г.

Впрочем, не только протестанты использовали печать в своих интересах — католическая церковь тоже не гнушалась новыми технологиями, хотя и не столь широко, как ее новоиспеченные соперники. Протестанты и католики атаковали лидеров, доктрины и практики друг друга через пропагандистские изображения, которые тиражировали с помощью печати.

Характерным примером католической пропаганды можно считать гравюру, предположительно созданную художником Гансом Брозамером в 1529 году для антилютеранского сочинения Иоганна Кохлея[80]. На гравюре изображен семиголовый Лютер, что отсылает к семиглавому зверю из моря, описанному Иоанном в тринадцатой главе Откровения. Лютер изображен читающим книгу, а семь его голов подписаны: врач, святой, неверный, священник, фанатик, церковный смотритель и Варавва, тот самый разбойник, которого Понтий Пилат отпустил по требованию народа по случаю Пасхи. Уже в следующем году протестантская пропаганда ответила изображением папы в виде семиглавого дракона, восседающего на алтаре, воздвигнутом над сундуком с деньгами, — так протестанты критиковали коррупцию католической церкви и высмеивали торговлю индульгенциями.

Таким образом, мы имеем пример самой первой в истории информационной войны, в которой образы Откровения нашли весьма своеобразное применение и стали орудием пропаганды.

Семиглавый Лютер

Ганс Брозамер (предположительно). 1529 г. Cochlaeus, Johannes. Sieben Köpffe Martini Luthers vom hochwirdigen Sacrament des Altars / durch Doctor Jo. Cocleus / Pitts Theology Library

Глава VI. Апокалипсис от маньеризма до XX века

Эпоха титанов завершилась. На смену ясной гармонии Высокого Возрождения в Италии пришел стиль барокко с его торжественностью и повышенной аффектацией.

Произошло это не сразу, и между Ренессансом и барокко притаилось очень любопытное явление художественной жизни — маньеризм. Впрочем, насчет маньеризма мнения специалистов расходятся, причем порой весьма кардинально: одни не склонны выделять его как самостоятельный художественный стиль и видят в нем раннюю фазу барокко, другие относят к Позднему Возрождению.

Термин «маньеризм» (от итал. maniera — стиль, манера)довольно расплывчатый, впервые его использовал Джорджо Вазари в издании «Жизнеописаний» 1568 года. Маньеризм зародился в Италии, это искусство кризисного периода.

Иногда начальный этап маньеризма связывают с разграблением Рима в 1527 году войсками Карла V — эта дата также считается концом Высокого Ренессанса в Риме.

Действительно, Италия переживала глубокий кризис, а искусство, подобно лакмусовой бумажке, отражало процессы, происходившие в обществе. Если Высокий Ренессанс был апофеозом философии гуманизма, то искусство маньеризма отражало новые поиски в обстановке всеобщей растерянности.

Кризис действительно наблюдался во всех сферах жизни. Италия страдала от кровопролитных войн. Мало того что страна была раздроблена и города-государства постоянно вели между собой войны с переменным успехом, с конца XV века она превратилась в арену боевых действий, где европейские правители решали свои конфликты, боролись за обладание Италией и за гегемонию в Западной Европе и Средиземноморье. Особенно активное участие в этих войнах принимали Франция, Испания и Священная Римская империя.

В духовной жизни тоже назревал кризис, вылившийся в Реформацию, начало которой в 1517 году положили тезисы Мартина Лютера. Разграбление Рима — il sacco di Roma, — невероятное по своей жестокости, потрясло итальянцев. Рим и до этого подвергался нашествиям и разграблениям и каждый раз восставал, как феникс из пепла, но это был первый раз, когда грабили, насиловали и убивали не «темные и неразумные» варвары, а братья-христиане. Это не могло не удручать.

Именно в таких условиях и зарождается искусство маньеризма. Кроме того, художники тоже столкнулись со своего рода кризисом: жить в эпоху титанов и после титанов — задача не из легких. Уже творили Леонардо, Рафаэль и Микеланджело, все высоты достигнуты — куда еще можно стремиться живописцам, чтобы не впасть в эпигонство? Художники искали новые средства выразительности и экспериментировали как с формой, так и с содержанием.

Страшный суд

Якоб де Баккер. Ок. 1580 г. National Museum in Warsaw

Что касается формы, то для произведений маньеризма характерны:

• дисбаланс композиции, ее неустойчивость, дисгармония;

• сложные, необычные ракурсы;

• динамика;

• нарушение пропорций;

• неестественные цвета;

• манерность и театральность жестов и поз.

В содержательном плане искусство маньеризма тоже не обходится без новшеств: особенно популярными становятся сложные аллегории, мифологические сцены, а традиционные сюжеты получают новую трактовку. Искусство маньеризма пронизано чувственностью и вместе с тем мистицизмом.

Казалось бы, в подобной кризисной ситуации следовало бы ожидать новых обращений к книге Откровения — как это бывало в Средние века. Но нет, искусство маньеризма пошло иным путем. Это искусство утонченное, рафинированное, предназначенное для посвященных. Художники создавали запутанные аллегории — над их расшифровкой ученые бьются по сей день, предлагая те или иные трактовки, ни одна из которых не является единственно верной; утонченные интеллектуалы тех времен создавали программы для подобных произведений, но, к сожалению, не все они до нас дошли.

Религиозные сцены также получают новое авторское прочтение. В этих версиях иначе выглядят привычные герои, меняется иконография знакомых эпизодов, художники порой обращаются к довольно редким сюжетам.

Пожалуй, самым ярким памятником искусства маньеризма, в котором нашли отражение образы Апокалипсиса, можно назвать росписи купола собора Санта-Мария-дель-Фьоре, выполненные Джорджо Вазари и Федерико Дзуккари.

После того как строительство купола Брунеллески завершилось в 1436 году, более двух столетий изнутри он оставался без каких-либо декораций. В 1568 году Козимо I Медичи, великий герцог Тосканский, решает в очередной раз продемонстрировать великолепие династии Медичи, а также лояльность церкви, а заодно прославить свое имя, как это делали его великие предки, и заказывает роспись купола флорентийского собора. Что может быть престижнее, чем приложить руку к благоустройству главного городского собора, чье создание стало легендой и объединило самых выдающихся мастеров на протяжении нескольких столетий?

Джорджо Вазари

Автопортрет. 1571–1574 гг. Austrian National Library, Austria

Козимо поручает этот ответственный проект любимому художнику — Джорджо Вазари. Не раз он использовал творения Вазари, чтобы снискать лавры покровителя искусства и обладателя изысканного вкуса и прославить Флоренцию как важный художественный центр. Художник и герцог были связаны друг с другом почти всю жизнь. Джорджо Вазари был на восемь лет старше Козимо, он пережил его восхождение, участвовал в важных событиях его правления, и, несмотря на то что между художником и покровителем всегда существовала социальная пропасть, эти двое находились в теплых дружеских отношениях. Козимо до самого конца ценил общество художника. В последние годы Козимо был уже тяжело болен. Смерть любимой жены и двоих сыновей от малярии в 1562 году стала для него тяжелым ударом. В 1564 году Козимо отрекся от власти в пользу сына Франческо и удалился на виллу Кастелло под Флоренцией. Он чувствовал, что ему осталось недолго, и этот монументальный фресковый ансамбль должен был стать достойным итогом не только его правления — всей его жизни.

Программу декорации разрабатывал бенедиктинский монах Винченцо Боргини, ученый и коллекционер. Боргини также был советником Медичи по вопросам искусства, на его счету программы росписей зала Пятисот в палаццо Веккьо и студиоло Франческо I. В разработке принимал участие и гуманист Козимо Бартоли, также состоявший на службе у Медичи.

Вероятно, восхищенный работой Микеланджело на алтарной стене Сикстинской капеллы, Вазари предложил тему Страшного суда.

Итоговый проект был вдохновлен Откровением Иоанна Богослова и «Божественной комедией» Данте и предусматривал роспись стен свода в виде концентрических кругов, в верхних из которых изображались Христос, Мадонна и ангелы, что символизировало бы искупление человеческого духа, стремящегося к небесам. Самый нижний круг должен был изображать вечные муки грешников и ужасы подземного мира. Вазари готовил эскизы и показывал их герцогу. Теперь, когда оба они страдали от болезней и приближающейся старости, он так описывал их встречи: «Весь отпуск я провел с великим герцогом, который хочет, чтобы я был рядом, и, хотя он не может говорить, все равно хочет слушать, он был очень рад рисункам великого купола»[81].

Так, когда герцог стал немощен и одинок, его друг не бросил его, подарив ему утешение в ученых разговорах и искусстве.

Вазари приступил к работе в 1572 году. Предусмотрительный Брунеллески предвидел необходимость доступа к внутренней поверхности купола и установил железные кольца, на которые можно было подвесить строительные леса.

Вазари курсировал между покоями своего покровителя и лесами под куполом Санта-Мария-дель-Фьоре. Самым сложным в этом заказе оказалось подниматься и спускаться по этим лесам — ведь художнику было уже за шестьдесят. Еду ему отправляли лебедкой, таким же способом он спускал вниз горшок, но каждый день ему приходилось проходить этот путь — вверх и вниз. Если вы сегодня захотите подняться на купол, вам придется преодолеть четыреста шестьдесят три ступени. На такую высоту поднимался и Джорджо Вазари.

Фрески расположены ярусами, каждый из которых посвящен отдельному иконографическому аспекту. При этом каждый ярус делится на восемь секций. Центральное место отведено изображению Христа-Судии, которое занимает одну из секций и проходит по всем ярусам, кроме самого верхнего, в котором помещены двадцать четыре старца Апокалипсиса, сгруппированных по три в каждой секции.

Ярус ниже посвящен ангелам, которые несут орудия Страстей Христовых, далее — святые, мученики и блаженные, под ними — триады аллегорий: это семь христианских добродетелей, каждую из которых с одной стороны дополняет Дар Святого Духа, а с другой — Блаженство, уготованное праведникам. Наконец, в регистре, расположенном над барабаном купола, мы видим семь областей ада, каждая из которых соответствует одному из семи смертных грехов.

Подобное деление ярусов на секции неслучайно и обусловлено не колоссальными размерами купола, не прихотью живописца или составителя программы, а глубоким богословским смыслом: в семи секциях помещены семь пороков, которым противостоят соответствующие добродетели, восьмую же секцию занимает масштабное видение Христа-Судии. Именно Восьмым днем называли будущий век Святые Отцы. Седьмой день творения, в который Бог ничего нового не создает, но управляет уже созданным, длится до сих пор. С пришествием Христа и Его праведным Судом начнутся новый день — восьмой — и Царство Христово, которому не будет конца.

Восьмой сегмент становится символом Восьмого дня, времени вечности, ожидающего в конце материального мира, который наступит с возвращением Христа — того самого Христа, который и изображен в данном сегменте. В самом верху этой фрески помещены два ангела: один из них держит свиток с надписью ECCE HOMO («Се, человек») — слова, сказанные Пилатом перед толпой, требовавшей казни Христа. Другой указывает на надпись INRI («Иисус Назарянин, Царь Иудейский») — такая была на титулусе креста, на котором распяли Иисуса.

Под этими ангелами мы видим Христа, восседающего на троне, в белых одеждах, с распростертыми руками. Вокруг него — ангелы; рядом — традиционно по правую руку Богоматерь, по левую — Иоанн Креститель, покровитель и защитник Флоренции, ходатайствующий за всех флорентийцев. Ниже и правее изображены нагие Адам и Ева, прикрытые ветвями. Они просят прощения для себя и своих потомков за грешное человечество. Под ногами Христа маленький путти вбивает гвоздь в небесную сферу: мир, распявший Христа, теперь побежден. Еще ниже — аллегории трех теологических добродетелей, традиционно представленных в виде женских фигур: в центре — в алых одеждах Милосердие, окруженная детьми и держащая в руке собственное сердце; по левую руку от нее — почти обнаженная Вера, в легких белых одеяниях и с крестом; напротив — Надежда, в зеленых и золотых одеждах, устремившая взгляд в небо с молитвенно сложенными руками.

По обе стороны от добродетелей изображены святые, почитаемые во Флоренции, под ними — аллегория «воинствующей» Флорентийской церкви, стоящей у герба народа Флоренции: два ангела снимают с нее доспехи и облачают ее в золотой плащ — одеяние победителя. Убежденные патриоты Флоренции на службе любимого города не могли не прославить ее даже в таком произведении, в сюжете которого мирская слава, казалось бы, не имеет значения. Таков был заказ Козимо, таков был и сам Вазари, в своих «Жизнеописаниях» неизменно превозносивший флорентийских художников.

И наконец, в самой нижней части этого сюжета мы видим аллегорию конца естественного времени, она представлена в виде обнаженной старухи с девятью грудями, которую окружают спящие персонификации четырех времен года. Слева и справа от этой колоритной группы — Время в виде крылатого старика с пустыми и разбитыми песочными часами и Смерть, ломающая свою косу: когда материальный мир перестанет существовать, не будет ни времени, ни смены времен года, не будет и смерти.

Козимо умер в апреле 1574 года. Вазари последовал за ним спустя три месяца — 27 июня. Он успел завершить только самый верхний уровень, изображающий двадцать четыре старца Апокалипсиса, и три секции непосредственно под ним. Сын Козимо, Франческо I Медичи, поручил завершить работу Федерико Дзуккари с указаниями придерживаться рисунков Вазари и его живописной манеры. Дзуккари подписал договор с соборной управой в ноябре 1575 года и приступил к работе 30 августа 1576-го. На то, чтобы завершить проект, у него ушло три года.

Законченный «Страшный суд» стал одним из самых больших фресковых циклов в истории искусства: его площадь составляет более 3600 квадратных метров. Под куполом флорентийского собора разместилось более семисот фигур: 248 ангелов, 235 душ, 21 аллегория, 102 персонажа Священной истории, 35 грешников, 13 портретов, 14 чудовищ, 23 путти и 12 животных.

Когда готовая работа в августе 1579 года была представлена на обозрение публики, флорентийцы, острые на язык и весьма избалованные в вопросах искусства, оказались недовольны результатом. Позже, в XX веке, итальянский искусствовед Карло Людовико Раггианти предложил побелить весь свод, чтобы подчеркнуть чистые формы архитектуры Брунеллески.

К счастью, этого не случилось.

От маньеризма к барокко

Маньеризм был слишком вольным, слишком загадочно-изощренным. Разумеется, подобный период вольности не мог продолжаться долго. Католическая церковь, утратившая авторитет после Реформации, решила восстановить былые позиции и избрала искусство главным орудием в борьбе с Реформацией. И вот, согласно решению Тридентского собора, все слишком сложные аллегорические композиции, исполненные чувственности, стали нежелательными. Теперь от искусства требовали эмоциональности, ясности идей, вызывающих сопереживание. Сюжеты следовало изображать максимально понятно, особенно в религиозной живописи. Все это было частью идеологической борьбы с протестантизмом. Неслучайно барокко называется Arte Sacra — священное искусство, барокко — это искусство католической церкви.

Наиболее ценными декреты Собора объявляли произведения, которые помогают прихожанину в молитве, вызывают у него сильные чувства. Когда завершился Тридентский собор и папа начал внедрять его решения, из искусства стали исчезать визуальные загадки, которыми были так богаты произведения маньеризма. Наступила эра барокко.

Временные рамки барокко ограничиваются концом XVI — ХVIII веком. Это было время растерянности. Гармония утрачена, сохранить ее в условиях всех произошедших в мире изменений оказалось невозможно. Великие географические открытия показали, что мир гораздо больше, чем люди привыкли думать, а учение Коперника — что Земля вовсе не центр Вселенной.

Если основным постулатом мастеров Возрождения было равенство человека Богу в акте творения, а все искусство Ренессанса воспевало человека — личность сильную, образованную и совершенную, то в эпоху барокко, после всех пережитых потрясений, человек, по словам Блеза Паскаля, начал осознавать себя как нечто среднее между всем и ничем. Искусство барокко это прекрасно отражает, оно исполнено драматизма и обнажает беспомощность человека перед лицом судьбы.

В XVII веке обострились конфликты внутри клонящегося к закату феодального строя и в то же время обозначились социальные противоречия, которые выражались в противопоставлении богатства и бедности, власти и бесправия. Разумеется, все это не могло не наложить отпечаток на искусство.

Ангелы полагают печати на челах сынов Израилевых, эскиз мозаичного украшения купола в правом нефе базилики Святого Петра

Пьетро да Кортона. 1652 г. The Metropolitan Museum of Art

Если мастера итальянского Ренессанса стремились к художественному идеалу, выражающему их гуманистические представления, то в противовес им художники XVII века — а именно в этом столетии расцветает искусство барокко — обращаются к действительности во всем ее многообразии и остроте неразрешимых конфликтов.

Формируется система художественных жанров. Библейско-мифологический жанр все еще сохраняет главенствующее положение, но наряду с ним интенсивно развиваются те, что непосредственно связаны с окружающей человека действительностью; именно в барокко, например, процветает жанр натюрморта. С картинами на библейские и мифологические сюжеты, с аллегориями и парадным портретом соседствуют изображения представителей самых различных слоев общества, вплоть до людей из народа, появляются эпизоды из быта бюргеров и крестьян.

В таком нестабильном мире, сотрясаемом конфликтами внешними и внутренними, самое время вновь обратиться к Апокалипсису, но мир уже стал другим.

Конечно, церковный заказ по-прежнему никуда не делся, но основными сюжетами в эпоху барокко стали истории из житий святых, мученичества и апофеозы, страстные циклы. Иными словами, то, что может вызвать живое сочувствие, словно церковь, утратившая свои позиции, больше не хотела запугивать паству и избрала другой путь воздействия — сопереживание, сочувствие. «Вот Христос, — говорит зрителю искусство барокко, — Он пострадал за человечество, а вот святые, претерпевшие муки за веру. Осмелитесь ли вы подвергнуть сомнению авторитет церкви Христовой, глядя на эти будоражащие чувства образы?» Именно потому в искусстве барокко так много драматизма: сложность композиции, светотеневые эффекты, аффектация, граничащая с театральностью, — художники не жалели средств, чтобы добиться нужного впечатления.

Но если раньше искусство обслуживало в первую очередь церковь, то теперь стремительно набирают популярность и развиваются светские жанры: портрет и пейзаж, натюрморт, а в Голландии — бытовой жанр. Однако мифологические и аллегорические полотна тоже остались на своем почетном месте в искусстве, разве что аллегории теперь стали не такими сложными, как в искусстве маньеризма.

Искусство эпохи барокко было неоднородным, что во многом связано с политическими событиями. В рамках книги у нас нет возможности осветить эту тему подробно, но совсем обойти ее стороной было бы большим упущением.

Реформация расколола Европу. Юг остался католическим, тогда как север тяготел к протестантизму. В Нидерландах протестантизм завоевал популярность довольно быстро. Однако дело в том, что в 1477 году в результате династического брачного союза богатые и экономически развитые Нидерланды оказались под властью Габсбургов. Единственная дочь Карла Смелого Мария Бургундская вышла замуж за Максимилиана Габсбурга, впоследствии императора Священной Римской империи Максимилиана I. Их сын Филипп, получивший прозвище Красивый, стал первым представителем династии Габсбургов на испанском престоле — посредством брака с Хуаной I Кастильской[82]; ему во владение также перешли земли матери. Одним из сыновей Хуаны и Филиппа был Карл V, император Священной Римской империи и король Испании.

Однако Испании так и не удалось сделать Нидерланды своей колонией. Острый конфликт между передовой голландской буржуазией и феодально-абсолютистской Испанией привел к войне, результатом которой стал раздел Нидерландов: южные земли предпочли не порывать с Испанией и оставались католическими, семь освободившихся от испанского гнета северных провинций (Голландия, Зеландия, Утрехт, Гелдерн, Фрисландия, Гронинген, Оверэйссел) провозгласили себя Республикой Соединенных провинций, или Голландией, — по названию самой крупной из провинций.

Фламандское искусство — братья ван Эйки и Ханс Мемлинг, Рогир ван дер Вейден и Робер Кампен, Петрус Кристус и Хуго ван дер Гус — осталось в прошлом. В XVII веке происходит расцвет именно голландской живописи, это золотой век «малых голландцев».

Термин «малые голландцы» используется преимущественно в отечественном искусствознании. Малыми этих художников называют за относительно небольшой формат их произведений, а также за приверженность к камерным сюжетам из повседневной жизни. К малым можно отнести практически всех голландских художников, за исключением разве что Рембрандта и Франса Хальса.

В Голландии утвердилось одно из ответвлений протестантизма — кальвинизм, который проповедовал отказ от богатых декораций в храмах и, следовательно, от храмовой живописи тоже. Религиозная живопись постепенно угасала как жанр. Такое положение дел дало импульс развитию живописи в новом направлении и подтолкнуло голландских художников XVII века к поиску сюжетов более светского, а не религиозно-мистического содержания; появился бытовой жанр, развивался пейзажный и натюрмортный. Таким образом, становится вполне очевидно, почему голландские художники не обращались к образам Апокалипсиса.

В этот период не было создано масштабных, поражающих воображение циклов и полотен, посвященных данной теме, хотя, если хорошенько постараться, можно отыскать образы Апокалипсиса и в искусстве барокко. Питер Пауль Рубенс, фламандский художник, работавший по заказам самых именитых вельмож и королей, не раз обращался к теме Страшного суда, а также написал полотно «Дева Мария, как Женщина, облеченная в Солнце».

Князь-епископ Файт Адам фон Гепек в 1623 году заказал алтарный образ для собора Фрайзинга. Изначально это было поручено Хансу Роттенхаммеру, но тот так и не начал работу, а в 1625 году умер, и заказ ушел к Рубенсу.

Поскольку собор посвящен Деве Марии и святому Корбиниану[83], чьи мощи там хранятся, центральной темой полотна был избран образ Марии. Рубенс изобразил Марию как Жену, облеченную в Солнце, упоминаемую Иоанном в Откровении (Откр. 12). Эта иконография становится популярна в искусстве Контрреформации.

Дева Мария в образе апокалиптической жены

Питер Пауль Рубенс. 1623–1624 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 85.PB.146

Белокурая Дева Мария в центре композиции держит на руках Младенца Христа, попирая ногами змея. Слева ангельское воинство во главе с архангелом Михаилом повергает великого красного дракона с семью головами и других уродливых демонов (Откр. 12: 9). Вверху изображен Бог Отец, по указанию которого ангелы возлагают на плечи Девы Марии пару крыльев, что снова соответствует тексту Откровения: «И даны были жене два крыла большого орла» (Откр. 12: 14).

Рубенс с присущей ему экспрессией и драматизмом противопоставляет добро и зло, красоту и уродство, агонию и благодать — демонов, низвергаемых в ад, и Вознесение Богородицы.

Дева Мария как апокалиптическая жена

В иконографии Контрреформации Дева Откровения отсылала одновременно к теме Вознесения Богоматери — Мария получает крылья и возносится на небеса — и к теме Непорочного зачатия.

Этот образ Непорочного зачатия Богородицы, воплощенный в иконографии «Жены, облеченной в Солнце», утверждается в искусстве на рубеже XVI–XVII веков и почти на двести лет опережает появление в католическом вероучении соответствующего догмата — он был принят лишь в середине XIX века[84]. «Жену, облеченную в Солнце» писали Тьеполо, Лодовико Чиголи, Карло Маратта и уже упомянутый нами Рубенс, но особенно эта иконография была популярна среди испанских мастеров золотого века.

Многие исследователи ошибочно полагают, что этот образ зародился именно в Испании, сформировавшись в период Позднего Ренессанса и барокко. Например, исследовательница Сюзанна Стреттон рассматривает его в контексте историко-политической жизни Испании того времени и приходит к выводу об официальном признании Марии Непорочной — апокалиптической жены — символом духовного триумфа Испании, сохранившей чистоту католической веры, свободной от протестантской скверны[85]. А испанский художник и теоретик искусства Франсиско Пачеко дель Рио[86], учитель Веласкеса и Алонсо Кано, впервые отождествил Марию, не знающую власти первородного греха, с Женой из Апокалипсиса. Однако предпосылки этой идеи родились не в Испании, хотя и кажутся незаметными на первый взгляд. К примеру, иконография некоторых образов Богоматери позднеготического и ренессансного искусства Италии уже несет в себе элементы, которые повлияют на формирование образа, предложенного Пачеко, и его идея, являясь отчасти новаторской, тем не менее основывается на предшествующем опыте.

Корни этой иконографии можно отыскать в средневековой интерпретации образа Марии как новой Евы, которая складывалась под влиянием учений Отцов Церкви. Уже многие раннехристианские писатели и богословы размышляли о роли Девы Марии в спасении человечества, проводя параллели между Нею и Ее Божественным Сыном и прародителями человечества: так, сама Дева представлялась новой Евой, тогда как Христос — новым Адамом.

Об этом писали Иустин Мученик и Ириней Лионский, Тертуллиан и Ефрем Сирин, святой Иероним, Георгий Чудотворец, святой Августин и другие.

К примеру, святой Иустин пишет в «Разговоре с Трифоном иудеем»: «Иисус воплотился от Девы для того, чтобы каким путем началось непослушание, происшедшее от змия, таким же получило оно и свое разрушение. Ибо Ева, когда была девою и невинною, принявши слово змия, произвела неповиновение и смерть».

Много размышляет об этом и Ириней Лионский — например, в сочинении «Против ересей» он пишет: «Узел непослушания Евы получил разрешение через послушание Марии. Ибо что связала дева Ева через неверность, то Дева Мария разрешила чрез веру» («Против ересей», книга III, глава 22).

В девятнадцатой главе книги V, которая называется «Сравнение между непослушной Евой и святой Девой Марией; упоминание о различных ересях», Ириней подробно разъясняет: «Итак, явно Господь пришел к Своим и был носим Своим собственным созданием, которое носится Им Самим, и непослушание, бывшее по поводу древа, исправил Своим послушанием на древе; и обольщение, которому несчастно подверглась уже обрученная мужу дева Ева, разрушено посредством истины, о которой счастливо получила благовестие от ангела также обрученная мужу Дева Мария. Ибо как та была обольщена словами ангела к тому, чтобы убежать от Бога, преступив Его слово, так другая через слова ангела получила благовестие, чтобы носить Бога, повинуясь Его Слову. И как та была непослушна к Богу, так эта склонилась к послушанию Богу, дабы Дева Мария была заступницей девы Евы. И как через деву род человеческий подвергся смерти, так через Деву и спасается, потому что непослушание девы уравновешено послушанием Девы»[87].

Святой Иероним в Письме к Евстохии пишет о том, что человечество обрело «смерть — чрез Еву, жизнь — через Марию».

Подобные идеи находят отражение в искусстве: Дева Мария изображается в венце, держащей на руках Младенца Христа и попирающей ногами змея или дракона. И пусть этот образ Марии как новой Евы отсылает зрителя к победе Девы над змеем, искусившим прародительницу человечества, дракон под ее ногами также вполне считывается как отсылка к Откровению Иоанна Богослова; и именно в этом направлении впоследствии и пойдет развитие иконографии. Процесс формирования образа Марии Непорочной как апокалиптической жены был сложным и долгим.

Мадонна с Младенцем, статуэтка из слоновой кости

Неизвестный мастер. Ок. 1200–1250 гг. The Metropolitan Museum of Art

В XVII веке, с ростом внимания к идее Непорочного зачатия Девы Марии, начинаются и активные поиски выражения этой идеи в искусстве, хотя и прежде художники пытались изобразить этот непростой для визуализации концепт.

Франсиско Пачеко в книге «Искусство живописи» первым сформулировал теорию, которая связывала образы Девы Марии Непорочного зачатия и апокалиптической жены. Его рекомендации вносят в уже существующую идею иконографическую конкретность, придавая образу Марии Непорочной новое эсхатологическое измерение. Вот какие рекомендации по изображению Девы Непорочного зачатия Пачеко[88] дает художникам: «Руки, сложенные впереди; окруженная солнцем, коронованная звездами, с луной под ногами и веревкой св. Франциска… Картина эта взята от [облика] таинственной жены, которую св. Иоанн видел в небесах со всеми этими знаками… Божью Матерь следует написать во цвете лет, прекраснейшей девушкой 12–13 годов с чистыми и ясными глазами, совершеннейшими очертаниями носа и рта, румяными щеками, распущенными золотыми волосами… Одета она должна быть в белую тунику и голубую мантию…»[89]

Так, Франсиско Пачеко предложил иконографический тип, который довольно быстро завоевал популярность и породил множество прекрасных произведений: автором некоторых из них был сам Пачеко, Деву Марию Непорочного зачатия писали Веласкес и Франсиско Пресиадо де ла Вега, неоднократно обращался к данному образу Сурбаран, но особую популярность завоевала эта иконография благодаря «испанскому Рафаэлю» — Бартоломе Эстебану Мурильо.

Кто-то из мастеров строго следовал предписаниям Пачеко, как, например, Веласкес, бывший его учеником; кто-то, как Мурильо, искал новые самобытные приемы. Например, Мурильо порой изображал Деву без короны, а иногда — и без венца звезд или даже без луны или полумесяца под ногами, что несколько ослабляет связь с Апокалипсисом.

Впрочем, и на тему луны у теологов велись бурные дискуссии. С одной стороны, луна рассматривалась как символ положительный, а ее свет олицетворял сияние святости Богоматери, с другой — луна воспринималась как символ греха и ереси. Сторонники первой теории аргументировали ее цитатами из Песни песней, однако против такой концепции активно выступали представители ордена иезуитов, среди которых насчитывалось множество испанцев, — что неудивительно, поскольку орден был основан испанцем, Игнатием де Лойолой, в 1534 году. Противники положительной символики луны полагали, что свет ее полон несовершенства, и отсюда в живописи появляются два вида изображения луны: луна идеальная, представленная как гладкая, иногда полупрозрачная сфера, и луна греховная, которая изображалась объемно, со всеми несовершенствами — пятнами и кратерами — и в действительности соответствовала представлениям об астрономической Луне.

В контексте этих споров о луне интересна фреска Лодовико Чиголи, посвященная теме Непорочного зачатия Девы Марии в куполе капеллы Паолина в церкви Санта-Мария-Маджоре в Риме. В настоящее время ее называют Madonna Galileana — мадонна Галилея, — поскольку луна под ногами Девы, по мнению большинства исследователей, была написана в соответствии с открытиями Галилея.

Чиголи закончил фреску в 1612 году. Двумя годами ранее, как раз когда художник приступил к работе над фреской, Галилео Галилей опубликовал трактат по астрономии Sidereus Nuncius, в котором описал свои открытия, среди которых были и касающиеся поверхности Луны: благодаря наблюдениям Галилей заметил, что на лунной поверхности есть кратеры, впадины и горы. Трактат сопровождался гравюрами, в том числе гравюрой на меди, изображающей поверхность Луны.

Чиголи знал об этих открытиях: они с Галилеем были друзьями, вместе изучали математику и перспективу у тосканского ученого Остилио Риччи, работавшего во Флорентийской академии рисунка и живописи, основанной Вазари. Узнав об открытиях друга, живописец пожелал запечатлеть их на фреске. Это удалось ему настолько, что в том же 1612 году ученый Федерико Чези, основатель римской Академии деи Линчеи, старейшей Академии наук Италии, также друживший с обоими — с Чиголи и Галилеем, — написал последнему письмо, из которого следовало, что Чиголи «божественным образом вознесся под купол капеллы в Санта-Мария-Маджоре и как добрый и верный друг под образом Пречистой Девы изобразил луну в таком виде, в котором она была открыта Вашей Светлостью — с ее островками и зубцами»[90].

Таким образом, в этом случае изображение луны не было связано с ее символической нагрузкой, а стало первым признанием в искусстве открытий Галилея. Чиголи создал для папской базилики по-настоящему современную фреску, использовав в работе те открытия, против которых впоследствии выступит сама церковь: всего три года спустя на Галилея будет подан донос в святую канцелярию, и у ученого начнутся неприятности с инквизицией.

В Испании Дева Мария Непорочная особенно почиталась и считалась покровительницей королевской власти. Кроме того, Изабелла Кастильская, с именем которой связано объединение Испании, один из духовных лидеров Реконкисты[91], объявила Деву Марию наряду с апостолом Иаковом покровительницей Испании в войне с маврами. Неудивительно, что в этой стране создавалось много произведений на подобные сюжеты. В Испании, считавшей себя идеальной хранительницей чистоты католической веры, такая иконография обрела идеологическую актуальность.

Пятая печать Эль Греко

Говоря об образах Апокалипсиса в Испании, нельзя не вспомнить и знаменитое полотно Эль Греко «Снятие пятой печати», или «Видение святого Иоанна».

Эта картина — фрагмент большого алтарного образа, созданного для церкви Госпиталя Святого Иоанна Крестителя в Толедо. Заказчиком выступил Педро Салазар де Мендоса, большой почитатель таланта Эль Греко: известно, что в его собственности было не менее шести картин художника.

Эль Греко изобразил момент из шестой главы Откровения:

«И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за Слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число» (Откр. 6: 9–11).

Это последняя работа великого мастера, творившего на стыке Позднего Ренессанса, маньеризма и барокко, впрочем, его визионерское искусство сложно втиснуть в какие-либо рамки, и оно как нельзя лучше подходило Испании тех времен, с ее религиозным фанатизмом и строгостью. Именно в Испании искусство Эль Греко раскрывается, именно там он — родившийся на Крите — находит свой стиль; в начале творческого пути Доменикос Теотокопулос (настоящее имя Эль Греко) работал в манере, приближенной к традиционной иконописи. Побывав в Венеции, он впитал роскошь венецианского колорита, а его образы стали более реалистичными, но именно в Испании его самобытное дарование нашло наиболее яркое выражение. Эль Греко отринул традиционные законы перспективы и пропорций, он заявлял о главенстве цвета над формой (за что его осуждал Пачеко), а в своем искусстве, неистовом, экзальтированном, страстном, возвел драматизм в абсолют.

Снятие пятой печати

Эль Греко. Ок. 1608–1614 гг. The Metropolitan Museum of Art

Книга Откровения как нельзя лучше подошла бы для визионерского искусства Эль Греко и его почти потусторонних форм и палитры. Но история не терпит сослагательных наклонений, поэтому из образов Апокалипсиса кисти Эль Греко мы имеем лишь это полотно с большими утратами.

На переднем плане — вытянутая, экстатическая фигура святого Иоанна, его голова обращена к небу, руки подняты. За ним — две группы фигур. Три мужские — справа, изображенные на фоне зеленой драпировки, — тянутся вверх, к белым одеждам, которые раздает летящий херувим. Четверо слева — двое мужчин и две женщины — изображены на фоне золотисто-желтой драпировки, они тоже обращают лики к небесам.

Значительная часть верхней половины картины утрачена; предположительно, она изображала Агнца Апокалипсиса.

Дело в том, что в XIX веке картина находилась в собственности Антонио Кановаса дель Кастильо, премьер-министра Испании. В 1880 году Кановас, не удовлетворенный плохим состоянием полотна, решил отдать ее реставраторам. Те не придумали ничего лучше, чем отрезать кусок верхней части размером около 175 сантиметров и оставить апостола Иоанна в выразительной позе, драматически смотрящим в никуда.

Однако даже с утратами это полотно является замечательным памятником позднего Эль Греко.

Многие художники-авангардисты изучали полотно Эль Греко, пока оно находилось в Париже с 1907 по 1909 год. Пабло Пикассо непосредственно вдохновлялся фигурами Эль Греко при работе над полотном «Авиньонские девицы».

Куда исчез Апокалипсис?

Пока в Италии церковь использовала искусство, чтобы бороться с Реформацией, Испания утверждала свой авторитет хранительницы католической веры, а малые голландцы писали натюрморты, совсем другая история происходила во Франции. Дело в том, что в XVII столетии сложилась не одна, а целые две стилевые системы: барокко и классицизм.

Примеры одновременного сосуществования двух стилей можно было наблюдать в некоторых промежутках времени и прежде. Например, романские памятники соседствовали с готическими, но в этом случае один из стилей уже находился на стадии угасания, тогда как другой только зарождался. Барокко и классицизм же возникли и сформировались почти параллельно — два стиля одной эпохи.

Правда, роль этих стилей не была вполне равноценной. Барокко превалировало в искусстве Италии, Испании, Фландрии, Германии и во многих странах Центральной Европы, тогда как классицизм главенствовал только в искусстве Франции.

Классицизм сформировался в XVII веке во Франции в период расцвета абсолютной монархии и стал полной противоположностью барокко. Если барокко — это страсть, буря, эмоции и драматизм, то классицизм — это четко выверенная гармония форм и рационализм.

Эталоном для классицизма стала греко-римская античность. Искусство Древней Греции и Древнего Рима было объявлено образцом гармонии, достичь которой можно, руководствуясь разумом, а произведения искусства строились по строгим канонам.

Искусство классицизма обращалось в первую очередь к разуму человека и требовало от зрителя определенного уровня эрудированности, знания контекста; это было искусство образованной элиты, той, которая читает классическую литературу и без особых усилий считывает все отсылки и цитаты.

Расцвет классицизма во Франции — это время правления «короля-солнце», XVII — начало XVIII века. Искусство классицизма — это гимн французскому абсолютизму, вполне логично, что религиозные сюжеты не пользовались особой популярностью.

XVIII век в искусстве удивительно разнороден: продолжает существовать барокко, слышны отголоски классицизма, но именно возникший во второй четверти века новый стиль — рококо — во многом определяет это столетие в наших глазах. Несмотря на то что стиль этот господствовал сравнительно недолгое время, со второй четверти века до Великой французской революции, именно утонченное, галантное искусство первым делом вспоминается, стоит лишь задуматься о XVIII веке.

Искусство рококо — рафинированное, изящное, отличающееся причудливой игрой цвета, изысканной декоративностью и прихотливой игрой форм. Оно служит усладой для глаз, это искусство эскапизма: никаких тяжелых сцен, мучений, экстазов, никаких бед, болезней и старости — только легкость бытия, флирт и наслаждение, а все персонажи рококо молоды и свежи.

Излюбленными мотивами художников становятся пасторальные сцены, галантные празднества на лоне природы, мифологические сюжеты, нередко довольно пикантного характера; для искусства рококо в целом были характерны чувственность и эротизм. Яркой приметой живописи рококо является особая цветовая палитра: художники используют легкие пастельные тона — розоватые, голубоватые, сиреневые, жемчужные, словно светящиеся: сияет кожа обнаженных Венер, переливаются шелковые рюши на платьях изящных дам. Целевая аудитория такого искусства — придворная аристократия, а философия рококо — наслаждение. Разумеется, в таком искусстве сюжетам Апокалипсиса попросту не было места.

Стиль рококо, хотя и расцвел во Франции и связан именно с ней в первую очередь, также получил распространение и в других странах. В Италии, например, он нашел живой отклик у живописцев венецианской школы. Отдельно стоит упомянуть Пьетро Лонги, писавшего камерные сюжеты из жизни венецианского общества, и Джованни Баттисту Тьеполо. Тьеполо был выдающимся мастером монументальной живописи, расписывал дворцы и церкви. Так что, поскольку Италия оставалась страной в первую очередь католической, где сила церкви была все еще заметна, благодаря ему мы имеем примеры церковного искусства рококо.

С последней трети XVIII века любовь к Античности снова вернулась в искусство. На сцену вышел неоклассицизм, который не сдавал позиций до первой трети XIX века. Он породил искусство, вдохновленное Античностью, но при этом куда более идеалистическое, чем это было в предыдущие периоды повышенного к ней интереса. Неоклассицизм стал возвращением к благородству имперского Рима и республиканской Греции и был подхвачен абсолютистскими правительствами Европы.

И только мятежные души романтиков, для которых современная реальность была слишком блеклой и скучной, очарованные мрачным величием описанных Иоанном событий, вновь обратились к Откровению, и особенно отличились в этой сфере английские романтики.

Мрачная романтика романтизма: Апокалипсис Уильяма Блейка

В современной культуре романтиками часто называют людей, витающих в облаках, а эпитетом «романтический» награждают произведения, изобилующие любовными историями. Но в действительности романтизм — нечто совершенное иное. Поэтому, прежде чем мы пойдем дальше, следует хотя бы примерно понять, что такое романтизм, что двигало творцами-романтиками, почему их так привлекала апокалиптическая тема и как они интерпретировали книгу Откровения.

Романтизм как эпоха героев-бунтарей, ярких, сильных, дерзких, бросающих вызов, ищущих себя, борющихся за свободу, зародился в литературе и захватил все виды искусства, кроме разве что архитектуры.

Одной из главных идей романтизма стало двоемирие — разрыв, конфликт между мечтой и реальностью. Но в фокусе внимания творцов от музыки до живописи — личность со всеми переживаниями и богатым внутренним миром.

Романтики принесли в искусство живые эмоции — как раз то, чего так боялись классицисты, — переживания, метания, бурю чувств, причем отнюдь не любовного характера. Художники романтизма старались показать волнения души героя, которые лучше всего проявляются в неординарных обстоятельствах, в драматические моменты жизни, — отсюда и выбор сюжетов. Романтики писали волнующие эпичные сцены, они обращались к библейским, историческим и мифологическим темам, событиям недавнего прошлого, но изображали их совершенно иначе, чем это делали их предшественники. Кроме того, романтикам очень близки макабрические мотивы и мистицизм.

Если классицизм — поэзия порядка, то романтизм — поэзия хаоса. Романтики приняли античное понятие хаоса как безграничного обилия возможностей, силу, созидающую и разрушающую, светлую и темную. Природа отражала состояние мятежной души, поэтому художники-романтики так любили изображать бури, кораблекрушения, природные и исторические катаклизмы. А что может быть драматичнее, чем последние дни человечества?

Эпическая битва между добром и злом разворачивается в полных драматизма акварелях поэта-романтика и художника-визионера Уильяма Блейка. При жизни Блейк оставался непонятым, а современники считали его едва ли не сумасшедшим, однако последующие поколения по достоинству оценили как его религиозно-философские идеи, так и его искусство. Он жил видениями, разговаривал с ангелами и, несмотря на все неудачи, верил в свое великое предназначение. Значительная часть его работ вдохновлена Священным Писанием, однако его подход к интерпретации библейских текстов нередко расходился с общепринятым в христианстве.

Сам Блейк утверждал, что на протяжении всей жизни его посещали видения. Как объяснял художник, его понимание этих видений было схоже с переживаниями библейских пророков. Неудивительно, что он не обошел вниманием важнейшие визионерские произведения в истории человечества — Откровение Иоанна Богослова и «Божественную комедию» Данте — и попытался облечь их в зримую форму.

В период с 1790 по 1809 год в акварелях и гравюрах, особенно в работах, выполненных по заказу Томаса Баттса с 1800 по 1805 год, Блейк неизменно возвращался к теме Апокалипсиса. Рассмотрим некоторые из них подробнее, но не в порядке создания, а в порядке следования за текстом Апокалипсиса.

Акварель «Двадцать четыре старца возлагают венцы перед престолом Господа» соответствует четвертой и пятой главам Откровения. Двадцать четыре старца в белых одеждах поклоняются Господу, восседающему на престоле в окружении тетраморфов и ангелов. Господь изображен в алом одеянии, с длинной белой бородой, в руках Он держит свиток с семью печатями. Ранее мы уже отмечали, что во времена написания Апокалипсиса книг в современном понимании этого слова не было, они представляли собой свитки. Именно потому Иоанн пишет о том, что книга в руках Сидящего на престоле была написала «внутри и отвне». Так Уильям Блейк возвращает своему образу Апокалипсиса историческую достоверность.

«Красный дракон и Жена, облеченная в Солнце» — пожалуй, самая известная работа Блейка; не последнюю роль в этом сыграли роман Томаса Харриса и последующие его киноадаптации[92].

Золотой свет окутывает женскую фигуру, покоящуюся на полумесяце. Небо затянуто темными грозовыми тучами, а крылья дракона поднимают сильный ветер и взметают ее волосы словно пламя. «Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца» (Откр. 12: 4). Работа Блейка уникальна по своей иконографии. Огромный антропоморфный красный дракон безоговорочно доминирует в пространстве картины, кажется, что он вот-вот пожрет и Жену, облеченную в Солнце, и Божественного Младенца, и участь их предрешена.

Помимо этого растиражированного образа, у Блейка есть еще три акварели, посвященные красному дракону, одна из них также изображает эпизод из двенадцатой главы Откровения. На ней дракон и Жена показаны уже под другим углом. Жена получает два сияющих крыла, чудесным образом избегая гибели. Внизу поднимается потоп, захлестывающий незадачливые души. «И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в свое место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времен и полвремени. И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь ее рекою. Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей» (Откр. 12: 14–16).

Большой красный дракон и Жена, облеченная в Солнце

Уильям Блейк. 1803–1805 гг. Brooklyn Museum

Дракон нависает над Женой, их фигуры, направленные друг к другу в зеркальном отражении, для Блейка — символ дуализма добра и зла. Земля разверзнется, чтобы поглотить воду, а поверженный дракон улетит, чтобы начать войну против потомства женщины, последователей Бога. У Блейка духовная сила, чистота и добро, олицетворяемые Женой, всегда побеждают, какими бы ужасными ни были обстоятельства.

Еще две акварели, также изображающие дракона, — «Дракон и зверь из моря» (Откр. 13: 1–2) и «Число зверя есть 666» (Откр. 13: 18).

Большой красный дракон и Жена, облеченная в Солнце

Уильям Блейк. Ок. 1805 г. The National Gallery of Art

Не обошел художник вниманием и другой яркий образ — вавилонскую блудницу. У Блейка она в виде светловолосой полуобнаженной женщины, увешанной золотыми украшениями, восседает на антропоморфном звере с семью чудовищными головами и держит кубок, из которого исходит поток обнаженных фигур (Откр. 17: 4–7).

«Видение Страшного суда» — одна из самых сложных по смысловому наполнению работ из этой серии. В комментарии к данному творению Блейк утверждал, что образ возник в результате посетившего его особого видения, которое позволило ему увидеть воинство небесное, восхваляющее Господа. Принято считать, что «Видение» было создано в 1808 году по заказу Элизабет Айлайв, английской интеллектуалки и изобретательницы, чей муж также покровительствовал Тёрнеру[93].

Большой красный дракон и зверь из моря

Уильям Блейк. Ок. 1805 г. The National Gallery of Art

В верхней части изображен Христос на троне, Его окружают семь ангелов с сосудами, наполненными гневом Божиим. Справа от Христа — Крещение, а слева — Тайная вечеря; оба эти образа символизируют вечную жизнь. Далее справа от Христа изображено воскрешение праведников, а слева — падение нечестивых. Под фигурой Христа на троне — прародители человечества Адам и Ева, в центре композиции — трубящие ангелы.

Замысел «Видения Страшного суда» Блейк объяснил в письме от 18 января 1808 года художнику Озайасу Хэмфри, который, по-видимому, выступал посредником между заказчицей и художником. Ранее Блейк для Элизабет написал «Сатану, призывающего свои легионы», но источником вдохновения для этой работы стал не текст Священного Писания, а «Потерянный рай» Джона Милтона, большим почитателем которого был Блейк.

Акварель «Архангел Михаил заковывает Сатану» изображает рыжеволосого кудрявого ангела с характерным «блейковским профилем», одетого в легкие, едва заметные драпировки, такие тонкие, что его фигура кажется обнаженной. Ангел, держащий в руке огромный ключ, сковывает цепями Сатану, представленного в виде гигантского змея с человеческим лицом: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет» (Откр. 20: 1–3).

Но не только жуткие и величественные в своем ужасе темы привлекали художника. Например, исключением была акварель «Река жизни», которая датируется 1805 годом. Она восходит к последней, двадцать второй, главе Откровения, в которой описывается Небесный Иерусалим: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца. Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева — для исцеления народов» (Откр. 22: 1–2).

Блейк использует светлый колорит[94]: река жизни устремляется к солнцу на горизонте, по берегам ее деревья, приносящие плоды, пространство акварели населяют фигуры в легких белых одеяниях — повсюду царят гармония и умиротворение.

Джозеф Уикстед, исследователь творчества Блейка, идентифицирует эти фигуры как Христа, ведущего двоих детей через Поток Времени к Божественному Солнцу. Справа — Невеста Христа (Новый Иерусалим), склоняющаяся, чтобы зачерпнуть воды из Реки Жизни, которая протекает между двумя берегами — Невинности слева и Опыта справа, — разделяя их; у каждого берега есть свой музыкант, одетый в белое и светло-розовое одеяние соответственно. Над фигурой Христа изображена парящая в небе фигура святого Иоанна Богослова.

За год до смерти Блейку удалось получить заказ на создание серии иллюстраций к еще одному визионерскому шедевру — «Божественной комедии» Данте. Он неустанно работал над ними, словно предчувствуя скорый конец и стремясь завершить задуманное, но так и не успел.

До нас дошла история о том, как в день смерти, работая над иллюстрациями к Данте, Блейк прервался и обернулся к жене, которая сидела у его постели, не скрывая слез. «Погоди, Кейт, — сказал он, — замри как есть: я нарисую твой портрет, ибо ты всегда была для меня ангелом». Стоит отметить, что, вопреки стереотипам о несчастливых отношениях гениальных творцов, брак Уильяма Блейка и Кэтрин Буше можно назвать идеальным союзом. Кэтрин верила в талант мужа, в его уникальность и поддерживала во всем. Закончив этот последний рисунок, Блейк отложил его и все художественные принадлежности и принялся напевать стихи и гимны. «Любимая, они не мои, — промолвил он, — нет, не мои».

Блейк не боялся смерти, утверждая, что она не страшнее, чем «переход из одной комнаты в другую», и в конце жизни обещал жене, что они никогда не разлучатся и будут навеки вместе. Двенадцатого августа 1827 года, в воскресенье, в шесть часов, великий визионер отошел в мир, который так часто являлся ему в видениях.

Апокалиптические пейзажи Джона Мартина

В настоящее время широкой публике Джон Мартин не столь известен, особенно в России, но в первой половине XIX века его имя гремело на всю Европу, а император Николай I наградил его золотой медалью и бриллиантовым кольцом. Знаковая фигура английского романтизма, автор поражающих воображение апокалиптических пейзажей, впоследствии он оказался надолго забыт. Мартин не стал модным художником, как прерафаэлиты, вдохновлявшие модельеров и фотографов, он не писал томных волооких дев и благородных рыцарей или жанровых сценок из жизни английского общества, как Уильям Пауэлл Фрайт, его полотна не фигурировали в оскароносных фильмах, хотя и могли бы стать отличным постером к апокалиптическому фильму-катастрофе. Этого мастера отличает поразительная оригинальность творческих идей: они удивительны как по живописным качествам, отличающимся феерической светоносностью, так и по фантасмагорическим архитектурным образам. Искусство Мартина характеризуется возвышенностью и величественностью манеры, это настоящий религиозный эпос, и современники умели это оценить: для некоторых его имя затмевало имена Тёрнера и Констебля[95].

Хотя не все художники XIX века были выходцами из высших слоев общества, Мартин в меньшей степени соответствовал образу художника-джентльмена. Он родился в бедной рабочей семье, в скромной деревушке Хейдон Бридж в Нортумберленде, недалеко от границы Англии и Шотландии. В семье мальчик получил строгое религиозное образование с обязательным чтением Библии, что вкупе с пейзажами Нортумберленда, прекрасными особой суровой северной красотой, наложило отпечаток на творческое видение будущего основоположника романтизма. Своеобразие его произведений лежит не только в обращении к Священному Писанию, но и в самом выборе тем: библейских сюжетов-катастроф, падений и разрушений великих цивилизаций, — Мартина можно смело назвать художником Апокалипсиса.

Первые уроки живописи он получил в Ньюкасле, куда позднее переехала его семья, у итальянского художника Бонифаче Муссо, вместе с ним в 1806 году он отправился в Лондон. Несколько лет Мартин зарабатывал на жизнь преподаванием и продажей своих рисунков. В 1811 году со второй попытки ему удалось пробиться в Академию художеств (первая неудачная попытка случилась годом ранее) и привлечь внимание публики. Одной из ключевых работ, с которых началась громкая слава Мартина, стал «Пир Валтасара» 1820 года. Основой послужил библейский сюжет из Книги пророка Даниила (V, 1–30), полотно изображает пир во дворце вавилонского царя, во время которого Божественная рука начертала на стене загадочные письмена, предрекающие скорое падение Вавилона. Когда эта картина была впервые выставлена на публике, интерес к ней оказался настолько велик, что ее пришлось оградить барьером.

Мартин зарабатывал на жизнь, продавая гравюры со своих работ, поскольку сами его полотна были чересчур масштабными, а их создание отнимало слишком много времени, чтобы он мог безбедно существовать на средства от их продажи. Согласитесь, работать над картиной размером четыре на три метра довольно непросто, да и продать ее куда сложнее, нежели скромные по размеру натюрморты и жанровые сценки, — такое полотно просто не поместится в городской квартире, ему нужен размах. Свои работы он выставлял где только возможно, даже в театрах и мюзик-холлах, где их видело огромное количество людей. Одни называли его гением, другие считали, что он потворствует невежественным народным вкусам, повторяя одну и ту же идею снова и снова, лишь чуть меняя декорации. Многие именитые критики называли его работы безвкусными, как, например, Джон Рескин, который вообще не считал его полотна искусством.

Мартин создавал эпические пейзажи, изображающие руины античных городов, падение цивилизаций, катастрофы, как мы уже отмечали выше, часто обращаясь к библейским сюжетам, располагающим к размаху: «Потоп», «Накануне потопа», «Иисус Навин приказывает солнцу остановиться». Для современников эти работы были чем-то вроде эпических блокбастеров нашей эпохи. Мартин умело использовал оптические и световые эффекты, завораживая зрителя. Даже сегодня неудивительно, что его полотна привлекали так много людей.

Мартин также был талантливым инженером. Примерно в 1827–1828 годах он немного отошел от живописи и стал посвящать больше времени инженерным разработкам; он мечтал решить проблему водоснабжения и канализации в Лондоне и разработал проект набережной Темзы, а его проект канализационной системы Лондона на двадцать пять лет предвосхитил разработки Джозефа Базэлджета[96].

Над своей апокалиптической трилогией Мартин работал в течение последних четырех лет жизни. Триптих, включающий сюжеты «Страшный суд», «Великий день Его гнева» и «Райские равнины», он завершил в 1853 году, незадолго до инсульта, парализовавшего правую сторону художника, от которого он так и не оправился.

Сюжеты взяты из книги Откровения. Центральное полотно, «Страшный суд», изображает Господа, восседающего на престоле в окружении двадцати четырех старцев; по левую руку от Него проклятые погружаются в пучины ада, а по правую изображены праведники на горе Сион, ожидающие призыва предстать перед престолом Господа. На первый взгляд полотно — фантасмагорический пейзаж, однако при ближайшем рассмотрении многочисленные фигуры выступают из него, разворачивая перед глазами зрителя самые драматические эпизоды Священной истории. Среди спасенных Мартин помещает известных поэтов, писателей и философов. Например, это Томас Мор, Данте, Вашингтон, Коперник, Ньютон, Чосер, Тассо, Шекспир, Микеланджело, Рубенс, Дюрер и некоторые другие.

«Райские равнины» изображают вечное Царство Божие, а на дальнем плане заметны очертания Небесного Иерусалима. «Великий день Его гнева» отсылает зрителя к шестой главе Откровения: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр. 6: 12–17)

Иисус Навин, повелевающий солнцу остановиться над Гаваоном (Нав. 10: 12–14)

Джон Мартин. Ок. 1822 г. The Metropolitan Museum of Art

Кажется, что небеса и земля поменялись местами, нет ничего более в мире стабильного и незыблемого, все рушится и осыпается, а отчаявшиеся люди пытаются найти убежище, но тщетно: когда рушатся горы и небеса сворачиваются как свиток, эта жалкая горстка ищущих спасения обречена. Пожалуй, это наиболее впечатляющая работа из всего триптиха, даже сегодня при взгляде на ее репродукцию захватывает дух. Остается только догадываться, какое впечатление производило это полотно на викторианских зрителей в выставочном зале, учитывая тот факт, что Мартин был прекрасно осведомлен о влиянии искусственного освещения на восприятие своих полотен и умело его использовал. Викторианские лондонцы смотрели фильм-катастрофу о последних днях человечества еще до изобретения кинематографа. И никакая критика не могла противостоять сметающей все на своем пути силе выразительности полотен Мартина.

Неслучайно рекламные плакаты выставки Мартина, проходившей в 2011 году в галерее Тейт, были оформлены как постеры к фильмам — его искусство удивительно кинематографично, а его репрезентация Апокалипсиса, несмотря на современность, в полной мере отвечает требованиям, предъявляемым к подобным образам со времен Средневековья, — она заставляет зрителя трепетать и испытывать блаженный ужас.

XIX век: еще немного Апокалипсиса

Снятие шестой печати

Фрэнсис Дэнби. 1828 г. Wellcome Collection

Близким к Мартину по манере живописи и настроению считается ирландский художник-романтик Фрэнсис Дэнби, чей расцвет творчества пришелся на 20-е годы XIX столетия. Так же как и Мартин, Дэнби писал масштабные полотна, обращаясь к грандиозным мрачным фантастическим сюжетам, которые были в почете у романтиков и вполне соответствовали «байроническим» вкусам образованной публики 1820-х; менее просвещенных они завораживали оптическими эффектами и поражали размахом. Впрочем, как считают некоторые исследователи, Дэнби обращался к апокалиптическим мотивам вовсе не из религиозных побуждений, а потому, что считал, будто подобное произведение непременно привлечет внимание публики и будет способствовать его успеху. Кроме того, в свои полотна на сюжет Откровения Дэнби вплетал аллюзии на современные ему реалии. Например, его «Снятие шестой печати», которое, кстати, по композиции очень близко к одноименному полотну Мартина, изображает строки из шестой главы Откровения (Откр. 6: 12–17): темнеют небеса, звезды падают с небес, движутся горы, а люди бегут в страхе и смятении. Однако фигура человека слева, сидящего на корточках, включена художником в композицию вовсе не случайно: подобная фигура была символом аболиционистского движения[97]. В центре, напротив, изображен гордо стоящий раб, разрывающий цепи. Несмотря на то что работорговля в Англии была запрещена в 1807-м, это не означало отмены рабовладения, и лишь в 1833 году был принят законопроект об отмене рабства. Как мы уже отмечали, Дэнби не испытывал особой тяги к религиозным мотивам, однако был противником рабства, а также мастерски изображал драматические явления природы. Это полотно имело большой успех.

К религиозным сюжетам, в том числе и к книге Откровения, обратился на закате жизни англо-американский художник Бенджамин Уэст, прославившийся историческими полотнами. Интересна его трактовка стоящего на земле и на море ангела из десятой главы Апокалипсиса: «И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и все, что на нем, землю и все, что на ней, и море и все, что в нем, что времени уже не будет» (Откр. 10: 5–6). Уэст делает акцент на колоссальной фигуре ангела, занимающей большую часть живописного пространства. Облака клубятся вокруг него, волосы и одежды развеваются, над головой его — радуга, в одной руке он держит раскрытую книгу, а другую воздевает в решительном жесте судии. И все же ангел Уэста максимально человекоподобен. Уэст — это не визионер Блейк, он также не изобретает сложных иконографических программ; события, описанные в Откровении, он изображает как живописец исторического жанра, каковым и являлся, как если бы они происходили в действительности. Его «Падение зверя и лжепророка» при всей зрелищности и эпичности вполне можно принять за изображение эпической битвы прошлого, а Мессию на белом коне — за великого полководца: скажем, за Александра Македонского. Почти то же самое можно сказать о его изображениях всадников Апокалипсиса. Даже чудовищные образы самих всадников и фантастических монстров не могут придать работам Уэста той утонченной духовности, которая отличала работы художников предыдущих поколений на эту тему.

Его Жена, облеченная в Солнце, канонична, но облик ее лишен яркой выразительности: по сравнению с многочисленными увиденными нами образами она кажется безликой.

Падение зверя и лжепророка

Бенджамин Уэст. 1804 г. The Minneapolis Institute of Art

Апокалипсис продолжает будоражить воображение художников. К его образам обращаются Джордж Фредерик Уоттс, Фредерик Лейтон, Эдвард Берн-Джонс, также нельзя не отметить фантасмагорические образы швейцарского художника-символиста Арнольда Беклина. Но в этих произведениях, в вырванных из контекста образах Откровение словно теряет целостность, утрачивает духовное наполнение и превращается в набор ярких сюжетов, способных впечатлить публику.

На этом мы заканчиваем рассмотрение образов Апокалипсиса в западноевропейском искусстве. Это не значит, что художники XX века не вдохновлялись его образами, — напротив, они обращались к ним довольно часто, чаще, чем художники классицизма и рококо, однако в XX веке наблюдается усиление тенденции, которую мы заметили уже в XIX столетии: образы Откровения в их трактовке все больше отдаляются от самого священного текста и становятся инструментом, посредством которого мастера переосмысливают трагедии и катастрофы своего века. Как, например, Макс Бекман, немецкий художник, служивший санитаром во время Первой мировой, — он обратился к теме Апокалипсиса, чтобы передать ужасы войны. Это лишь один из ярких примеров. Художники обращались к Апокалипсису, чтобы отразить не только бедствия своего времени, но и личные трагедии; таким образом, эти произведения имеют уже гораздо меньше общего со Священным Писанием.

Следующая и последняя глава будет посвящена образам Апокалипсиса в русском искусстве.

Глава VII. Апокалипсис в России

В этой главе рассмотрим, какое визуальное воплощение получили образы книги Откровения в русском искусстве.

Почему мы вынесли русское искусство отдельной главой? Дело в том, что развитие культуры и искусства на Руси происходило по своим законам; втиснуть русское искусство в рамки принятой для западноевропейского искусства периодизации, которая и так сама по себе вещь довольно условная, не представляется возможным. Поэтому, рассмотрев западноевропейское искусство, теперь мы сосредоточимся на искусстве русском во всем его многообразии.

Апокалипсис на Руси: Страшный суд

О культуре дохристианской Руси нам известно очень мало, до нас почти не дошло никаких письменных источников об этих временах. Картина же мира русского Средневековья была исключительно религиозной. Впрочем, само понятие «русское Средневековье» довольно условно, как и понятие «Северное Возрождение», и используется, скорее, по аналогии. На Руси не было ни Античности, ни Возрождения, следовательно, не было и разделявших их пресловутых Средних веков, как пренебрежительно окрестили период между Античностью и Возрождением итальянские гуманисты. Русским Средневековьем мы называем период продолжительностью в семь веков, который начался с Крещения Руси в конце X века и продолжался до конца XVII века, когда петровские реформы привели к резкой смене приоритетов и европеизации страны и изменили культуру элит.

Как мы уже отмечали ранее, в западной христианской культуре текст последней книги Священного Писания активно использовался в процессе богослужения, тогда как в православии, которое приняла Русь при князе Владимире, Апокалипсис во время богослужения не читался — это было связано с его особой сложностью для толкования. Уже в раннем христианстве образы и мотивы Апокалипсиса вошли в искусство — тема спасения и блаженства, уготованного праведникам, была особенно востребована в эпоху гонений и раскрывалась прежде всего через образ Христа как воплощенного Слова Божия. Эсхатологические мотивы, такие как престолы, окруженные ангельскими силами, изображения четырех апокалиптических существ, свитков, запечатанных семью печатями, Агнца, а также рая и Небесного Иерусалима, появляются уже в ранних изображениях Христа и переходят в средневековое искусство, которое продолжает развитие основ, заложенных в раннем христианстве.

Русь приняла крещение в 988 году, переняв византийские традиции и готовую иконографию. Со времени официального принятия христианства как государственной религии оно довольно быстро распространилось по всей территории Древней Руси и на долгое время стало доминирующим фактором развития культуры и искусства. Иконография Откровения в древнерусской традиции изначально была связана с монументальной живописью и единичными случаями иконописи. На Западе, как мы уже убедились, еще в эпоху раннего Средневековья к Откровению создавался детальнейший повествовательный визуальный ряд, появились подробнейшие памятники книжной миниатюры, последовательно изображавшие все описанные в Апокалипсисе события. На Руси же лицевые (иллюстрированные) «Апокалипсисы» появились намного позднее: бытует мнение, что это произошло не ранее второй половины XV века[98]. Отдельные апокалиптические образы на Руси встречаются начиная примерно с XIII века, однако они не получили широкого распространения. Интересно, что как в византийском, так и в древнерусском искусстве эсхатологическая тематика долгое время ограничивалась композициями «Страшного суда».

Вопрос о месте происхождения иконографии Страшного суда позволяет выявить серьезные различия в эсхатологических воззрениях Западной и Восточной церкви. В то время как на Западе широко распространялись иллюминированные «Апокалипсисы», в Византии складывался новый иконографический тип. Тогда как западная традиция отдавала предпочтение развернутым иллюстративным циклам, детально воспроизводившим величественные и грозные картины последних дней материального мира, византийские эсхатологические воззрения нашли выражение в строгой и цельной, догматически продуманной картине Страшного суда, описанию которой в самом Апокалипсисе посвящено буквально несколько строк:

«И увидел я великий белый престол и Сидящего на нем, от лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места.

И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими.

Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим.

И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая.

И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное» (Откр. 20: 11–15).

Страшный суд входил в систему храмовой декорации как на Западе, так и в Византии, а впоследствии и на Руси. Как правило, и в православных храмах сценам Страшного суда отводилась западная стена, а иконы с его изображением получили большое распространение на Руси.

В основу иконографии Страшного суда, помимо текста Откровения, легли также евангельские притчи, некоторые ветхозаветные эсхатологические пророчества, апокрифические сочинения и эсхатологические сочинения Отцов Церкви. Картина Страшного суда практически не затрагивала темы сопровождавших конец тварного мира ужасов и разрушений и сосредоточивалась на образах самого Суда и идее воздаяния праведникам и грешникам по делам их. Специалист по древнерусскому искусству Мария Георгиевна Давидова отмечает, что в целом иконы Страшного суда отвечали евангельскому тексту о разделении грешных и праведных (Мф. 25: 31–46), который наиболее точно выражает идею Божественного правосудия.

Если иконография Апокалипсиса в основном базируется на Откровении Иоанна, то в основе иконографии Страшного суда лежит текст Евангелия. При этом и те и другие памятники могут использовать видения пророков Даниила и Иезекииля, повествующие о конце времен.

Страшный суд

Неизвестный мастер. XVII в. Екатеринбургский музей изобразительных искусств

Апокалиптические мотивы могут присутствовать на иконе Страшного суда наравне с образами из вышеупомянутых видений. Иными словами, Страшный суд как часть Апокалипсиса сам может включать в себя его отдельные образы и эпизоды: например, в иконах Страшного суда могут появляться апокалиптические всадники и воинство, трубящие ангелы, мистический Агнец, море и земля, отдающие мертвецов (Откр. 20: 13).

В рамках этой книги мы не можем подробно проанализировать все вариации памятников, посвященных теме Страшного суда, и раскрыть их содержание; на эту тему существует множество литературы, написанной выдающимися специалистами как дореволюционного времени, такими как Николай Васильевич Покровский и Федор Иванович Буслаев, так и более позднего периода. Однако мы разберем примерную схему, по которой строится композиция Страшного суда в православной традиции: в центре — изображение Христа-Судии, по сторонам от него — Богоматерь и Иоанн Предтеча — заступники рода человеческого, а у их ног — Адам и Ева, прародители человечества.

По бокам от центральной группы сидят апостолы (по шесть с каждой стороны) с открытыми книгами в руках, за апостолами — ангелы, стражи небесные. Под апостолами народы идут на суд. Левый нижний угол (если смотреть изнутри иконы) — ад, грех и смерть; верхний правый — рай. Одесную (по правую руку) Господа — праведники; ошуюю (по левую руку) — грешники.

В верхней части можно встретить изображения Бога Отца и ангелов, низвергающих с небес мятежников, также можно увидеть ангелов, сворачивающих небо в свиток, что выступает символом конца материального мира. Под фигурой Спасителя помещается этимасия — престол уготованный. На нем Евангелие и орудия Страстей.

Страшный суд

Неизвестный мастер. XVI в. Изображение предоставлено ГБУК Архангельской области «Сольвычегодский историко-художественный музей-заповедник», Solimus.ru

Композиция этимасии складывалась в византийском искусстве в V–VI веках (примеры — изображения на западной стене баптистерия православных в Равенне V в., мозаика алтарного свода церкви Успения Богоматери в Никее VII в.). Никодим Павлович Кондаков связывал происхождение образа Этимасии с византийским обычаем выставлять в дни церковных праздников и соборов особый трон с лежащим на нем Евангелием, а в Иерусалиме — со Святым Крестом и орудиями Страстей. По словам святителя Кирилла Александрийского, на Эфесском соборе сам Христос являлся Главой собрания, поскольку на специально поставленном и украшенном троне лежало святое Евангелие. Таким образом, этимасия одновременно представляла собой символический образ Страшного суда и самого Судию, поэтому изображение этимасии включается в состав композиции Страшного суда.

Еще ниже может быть помещена рука, держащая весы, — «мерило дел человеческих», здесь же около весов происходит борьба ангелов и бесов за человеческую душу, представленную в виде обнаженной фигурки.

От ног Спасителя исходит огненная река; источником для этого образа стал текст поучения Ефрема Сирина: «Судия восседает на огненном престоле, окрест его море пламени и река огненная течет от Него, чтобы подвергнуть испытанию все миры». Огненный поток упоминался также в одном из популярных в Древней Руси апокрифов, называемом «Хождение Богородицы по мукам». В тексте «Хождения» указывается, что «в реке сей множество мужей и жен, одни погружены до пояса, другие — по грудь, третьи — по шею», в зависимости от тяжести их греха.

В нижнем регистре, в левом от Спасителя углу, помещается изображение ада, геенны огненной, которую часто пишут в виде раскрытой пасти. В центре ада можно встретить изображение Сатаны, на коленях которого сидит Иуда, узнаваемый по мешочку с тридцатью сребрениками; справа — образы рая, среди райских сюжетов часто можно встретить «Лоно Авраамово» — праотцы Авраам, Исаак и Иаков с душами праведников сидят среди райских деревьев, здесь же благоразумный разбойник, распятый вместе с Христом, который раскаялся, уверовал в Спасителя и попал в рай, апостол Петр с ключом, врата рая, охраняемые ангелом, к которым шествует толпа праведников.

Как отмечает Николай Васильевич Покровский[99], в XVI–XVII веках между адом и раем начали изображать прикованного к столбу обнаженного человека — это «милостивый блудник», герой древнерусского «Пролога». «Пролог» был одной из самых распространенных в Древней Руси богослужебных книг. Возникла она, по всей видимости, в середине XII века и получила большое распространение благодаря сжатому изложению разнообразных религиозных и назидательных сведений, в 1642–1643 годах «Пролог» стал достоянием печати. История этого персонажа выглядит следующим образом.

Во времена Леона Исавра некий весьма милостивый, но блудный муж жил в Константинополе. После смерти его загробная участь была открыта в видении благочестивому старцу: ради своей милости он был избавлен от мук, а ради блуда не удостоился войти в Небесное Царство.

Таким образом, выделяется еще одна группа людей, грешных, но имеющих частичку благодати, — они избавлены от вечных мук, но за грехи лишены и Царства Небесного.

Интересная деталь, аналогов которой не найти в западных изображениях «Страшного суда»: змей, поднимающийся из пасти ада к ногам первого человека, словно пытающийся ужалить его за пятку. Это змей мытарств, который олицетворяет ветхозаветные слова, услышанные Адамом и Евой еще в Эдеме, сразу после вкушения запретного плода. Тогда Бог сказал дьяволу, принявшему вид змия: «И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем и будешь есть прах во все дни жизни твоей; и вражду положу… между семенем твоим и семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3: 14–15). Этот змей словно разделяет пространство иконы на две части — ад и рай.

На тело змея словно «нанизаны» кольца с аллегорическими изображениями «мытарств» — испытаний в различных грехах, через которые проходит судимая душа. Подробный перечень этих мытарств описан в «Житии Василия Нового», византийского святого, жившего в X веке. Его житие стало одним из самых популярных текстов «народного» православия Средних веков. По преданию, автором жития был ученик Василия Григорий, текст его состоит из трех частей: собственно жития и двух видений на эсхатологическую тематику — это «Видение Страшного суда» и «Мытарства старицы Феодоры» — соответственно эсхатология «общая» и «частная». Под мытарствами в данном случае подразумевались испытания, которые должна пройти душа каждого умершего на пути к престолу Господа. Сочинение это носило апокрифический характер, то есть не было официально признано церковью, однако очень широко распространилось в народе и оказало огромное влияние на сознание и культуру Средневековья. А «Мытарства Феодоры», в частности, повлияли на древнерусскую литературу и иконографию Страшного суда. Появление сюжета мытарств на иконах Страшного суда в эпоху позднего Средневековья соединило идею всеобщего Суда с темой индивидуального посмертного воздаяния.

Иногда на иконах Страшного суда можно также встретить изображения четырех языческих царств, обреченных на гибель, в виде четырех животных, которые могут ввести неискушенного зрителя в заблуждение, однако они не восходят к тексту Откровения и вовсе не напоминают тетраморфов. Эти четыре зверя из книги пророка Даниила (Дан. 7–8): Вавилонское царство представлено в виде медведя, Македонское — в образе грифона, Римское — льва, а четвертое, Антихристово, — в виде «зверя страшного и ужасного» с десятью рогами.

Таким образом, уже после не слишком детального разбора мы видим, насколько сложным было содержание икон Страшного суда и сколько самых разных источников повлияло на сложение его иконографии.

Что касается монументальной живописи, наиболее ранним из известных и сохранившихся изображений Страшного суда на Руси является фреска из Кирилловского монастыря в Киеве, выполненная в XII веке; к концу XII века относятся изображения Страшного суда из Георгиевского собора Старой Ладоги и церкви Спаса Нередицы в Новгороде, сохранились также фрагменты Страшного суда в Дмитровском соборе Владимира, но, пожалуй, наиболее известным примером подобной иконографии среди древнерусских образцов можно по праву считать дошедшие до нас фрагменты Страшного суда, написанного в Успенском соборе Владимира Андреем Рублёвым и Даниилом Чёрным.

Неочевидные эсхатологические смыслы

Эсхатологическое содержание получили и образы Христа, в частности образ Христа Вседержителя, или Спас в Силах. Иконография «Спас в Силах» возникла на Руси в конце XIV — начале XV века, ее появление связывают с именем Феофана Грека. Приписываемая ему икона из деисусного чина Благовещенского собора Московского Кремля является одним из самых ранних образцов такой иконографии.

Иисус Христос представлен в сиянии славы, внутри которой помещались изображения херувимов и серафимов. Фигура Спасителя изображена на фоне красного ромба, вписанного в окружность славы, которая наложена на красного цвета прямоугольник, по его углам помещены символы евангелистов. Правая рука Его поднята в благословляющем жесте, в левой Он держит Евангелие. Такие изображения получили широкое распространение в качестве средника деисусного чина[100].

В основе иконографии — Книга пророка Иезекииля и Откровение Иоанна Богослова, которые описывают явление Господа, сидящего на престоле в окружении тетраморфов (Откр. 4: 2–9).

Древнерусская иконография «Спас в Силах» объединила оба эти источника, а также евангельские слова о втором пришествии Иисуса Христа: «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на Престоле славы Своей…» (Мф. 25: 31)

Христос во славе

Неизвестный мастер. XV в. The Metropolitan Museum of Art

Эсхатологические аспекты, присущие образу Христа, могли раскрываться также в различных символических композициях, где Его изображения занимали центральное место, например в деисусе.

Слово «деисус» происходит от греческого «деисис» — «моление, прошение». Так называют икону или группу икон, где в центре помещается изображение Спасителя-Судии, а справа и слева от Него — Богоматерь и Иоанн Креститель. В более сложных композициях к ним могут добавляться изображения других предстоящих — ангелов и святых: апостолов, святителей, мучеников и преподобных. Основной идеей деисусной композиции является тема второго пришествия, Страшного суда и молитвы святых за спасение рода человеческого. Чаще всего под деисусом подразумевается ряд иконостаса с центральным изображением Христа, но деисусом также могут быть названы и отдельные иконы с подобной композицией.

В высоких иконостасах более отчетливо раскрывается еще один смысл деисуса — как совокупного образа Церкви Небесной, возносящей молитвы перед престолом Вседержителя. В системе декорации как византийских, так впоследствии и древнерусских храмов деисусные композиции располагались на архитраве алтарной преграды — то есть на границе алтаря и остальной части храма; в русских храмах алтарная преграда прошла долгий путь эволюции, превратившись в высокий иконостас.

В христианской традиции алтарь символизировал Царствие Небесное, а деисусная композиция, будучи образом Страшного суда, обозначала тот рубеж, за которым могло быть достигнуто единение праведных с Господом.

Первые апокалиптические циклы

Насколько известно в настоящее время, одним из самых первых примеров развернутых апокалиптических циклов в искусстве Руси были росписи стен, выполненные в 1405 году Феофаном Греком, Прохором с Городца[101] и Андреем Рублёвым в Благовещенском соборе Московского Кремля. До наших дней эти фрески не сохранились, но из послания, написанного преподобным Епифанием Премудрым Кириллу Тверскому, игумену тверского Спасо-Афанасиева монастыря, известно, что в программу фресок входил сюжет Апокалипсиса[102].

«Но на Москве три церкви подписаны: Благовещения святыя Богородицы, Михайло святый, одну ж на Москве. В Михайле святом на стене написа град, во градце шаровидно подробну написавый; у князя Владимира Андреевича в камене стене саму Москву такоже написавый; терем у князя великого незнаемою подписью и страннолепно подписаны; и в каменной церкви во святом Благовещении корен Иесеев и Апоколипьсий также исписавый».

Так вышло, что храм был почти сразу разобран, так как стал мал для нужд великокняжеского двора. На его месте в 1416 году был возведен новый белокаменный храм существенно больших размеров, далее на протяжении столетия храм дважды перестраивался, и дважды в стенописях возобновлялись апокалиптические сюжеты.

Например, в 1508 году по велению великого князя Василия III мастер Феодосий, Дионисиев сын, расписал стены вновь отстроенного в 1489 году Благовещенского собора Московского Кремля, но, к сожалению, роспись Феодосия со сценами Апокалипсиса повредилась при пожаре 1547 года и была заменена новой, выполненной в 1547–1551 годах. Возможно, при этом сохранились сама система росписи храма и схемы отдельных композиций. Галина Павловна Чинякова указывает, что в основу этой росписи положены иконографические схемы иллюстраций более раннего рукописного памятника, созданного не позднее первой половины XVI столетия[103].

Интерес к Апокалипсису на Руси возрос в конце XIV века, с окончанием великого индиктиона — 532-летнего цикла Пасхальных расчетов; на последние десятилетия XV века пришелся новый всплеск эсхатологических настроений. После падения Константинополя под натиском турок в 1453 году Русь осталась единственным независимым православным государством, так как православные Сербское и Болгарское царства оказались в подчиненном положении еще до падения Константинополя. На рубеже XV и XVI веков возникла гордая теория о том, что Москва как наследница Константинополя, Второго Рима, является Третьим Римом, последним и вечным царством всего христианского мира, которое должно соединять величие императорского Рима с духовным превосходством христианской веры. Автором этой концепции о переносе «центра мира» в столицу Московского княжества традиционно считается монах псковского Елеазарова монастыря Филофей. Первый Рим, собственно Рим, столица Великой Римской империи, пал в 476 году, статус столицы мира и Второго Рима перешел к Константинополю, но спустя чуть менее тысячи лет и Второй Рим пал под натиском враждебных сил. Согласно посланию Филофея, «первые два Рима погибли, третий не погибнет, а четвертому не бывать». При этом речь шла уже не столько о непосредственной исторической и политической преемственности, сколько о передаче сакрального авторитета, особых мистических функций «священного царства». Вместе со славой и величием земной державы Христа на Русь естественным образом переходила и та роль, которая традиционно приписывалась Византии, — противостоять Антихристу и ожидать второго пришествия Христа[104].

Эсхатологические переживания приобретали особую остроту в связи с ожиданием конца света по истечении семи тысяч лет от сотворения мира, в 1492 году. Как мы помним, и в Западной Европе в это время наблюдался всплеск интереса к теме Апокалипсиса. При этом ожидание конца света на Руси не сводилось к предчувствию грядущей вселенской катастрофы, как это было на Западе около 1000 или 1500 года. Православная эсхатология носила более возвышенно-просветленный характер, в ней красной нитью проходила тема спасения и небесного блаженства праведных.

Ожидания предстоящего конца света и второго пришествия нашли яркое отражение в иконе «Апокалипсис» из Успенского собора Московского Кремля — это первая дошедшая до нас икона на подобный сюжет — не Страшный суд с элементами Апокалипсиса, а собственно Апокалипсис.

Кремлевская икона, написанная около 1500 года[105], представляет собой сложную многофигурную композицию, множество разнообразных сцен довольно последовательно иллюстрируют текст Откровения Иоанна Богослова, однако, в отличие от западной иконографической традиции, в русской иконе практически отсутствуют мрачные картины разрушения и гибели, изображения устрашающих апокалиптических видений. Главный мотив, который повторяется в иконе несколько раз, — торжество праведников в белых одеждах и вознесение хвалы Господу.

В 1513–1515 годах появляется апокалиптический цикл стенописей паперти Успенского собора Московского Кремля, дошедших до нас в поновленном в середине XVII века виде. В 1564 году созданы росписи входных врат ярославского Спасского монастыря, приблизительно в это же время — росписи Рождественского собора Ферапонтова Лужецкого монастыря в Можайске. Все эти примеры очень значимы, они ясно свидетельствуют о том, что апокалиптическая тематика прочно вошла в традицию храмовой стенописи на Руси.

Во второй половине XVI столетия апокалиптическая тематика закономерно наполнила многие памятники, среди которых росписи Золотой палаты Московского Кремля. После пожара 1547 года, в 1548–1551-м, были восстановлены росписи Благовещенского собора Московского Кремля, где в третий раз в наосе (центральной части собора) был размещен грандиозный апокалиптический цикл.

Также в середине XVI века создается целый ряд икон на сюжет Апокалипсиса, и именно в это время ведется активная работа по составлению циклов миниатюр к нему.

Лицевые «Апокалипсисы»

Несмотря на то что, как мы видим, к теме Апокалипсиса обращались в монументальной живописи Руси, появляется она там не столь часто; наибольшее распространение Апокалипсис получил в миниатюрах лицевых рукописей с середины XVI века. Лицевые — значит иллюминированные, этот термин используется в русской традиции для обозначения рукописных книг, украшенных миниатюрами. Мы будем говорить о лицевых «Апокалипсисах» — то есть об иллюминированных манускриптах, посвященных теме Откровения Иоанна Богослова.

Но, прежде чем перейти непосредственно к интересующей нас теме, следует прояснить, как обстояло дело с книгами и грамотой на Руси. Вопреки стереотипам о темном и необразованном народе, в действительности грамота на Руси была в большом почете: через нее можно было достичь спасения души, а неграмотный человек мог легко впасть в искушение. Чтение считалось путем не только к покаянию и добродетели, но и к праведной власти. Разумеется, обучаться грамоте мог не каждый, в основном ею владели представители духовенства и местной аристократии. Автор «Похвалы Ярославу Мудрому» XI века в числе достоинств князя превозносил его любовь к книгам[106].

Самыми распространенными на Руси книгами были Евангелия-апракос (компиляция из четырех Евангелий), Псалтырь и Апостол — сборник, в который входили деяния апостолов, а также некоторые другие фрагменты[107]. Но, вопреки заблуждениям, существовала и светская литература: из таких сочинений в первую очередь стоит отметить летописи. Тем не менее центрами летописания являлись монастыри, и каждая древнейшая летопись представляет собой, по сути, историко-богословский памятник. Изложение истории оказывается в ней толкованием Божественного Промысла. Авторами летописей, соответственно, были духовные лица. По крайней мере, так обстояло дело в подавляющем большинстве случаев вплоть до XVI века включительно. Вторым важным жанром светской литературы на Руси были воинские сказания. Впоследствии появились памятники автобиографического характера, хождения, поучения. Расширение жанрового богатства светской литературы XV века породило настоящий ее расцвет в XVI–XVII столетиях. Однако это развитие оказалось прервано петровскими преобразованиями, переориентировавшими русскую литературу на западные образцы. Поэтому будет в корне неверно отсекать целый пласт древнерусской литературы, утверждая, что она была сплошь религиозного характера, но, конечно, говоря о литературе Древней Руси, мы в первую очередь говорим о литературе духовного содержания[108].

Псалтырь

XV–XVI вв. Leiden University Libraries

Лицевые толковые «Апокалипсисы» приобрели на Руси особую популярность. Они представляли собой своего рода эсхатологический сборник, который, помимо собственно Откровения Иоанна Богослова и толкования на него святого Андрея Кесарийского, мог включать фрагменты из целого корпуса эсхатологических сочинений: «Слова Палладия Мниха о втором пришествии», «Повести о славе небесной», «Слова Блаженного Ипполита о скончании мира и Антихриста», «Жития Андрея Юродивого», «Жития Василия Нового», «Пророчества Даниила». «Слово о втором пришествии Христове и о Страшном суде, и о будущей муке, и об умилении души», приписываемое монаху Палладию, относится к числу наиболее популярных эсхатологических сочинений, принятых Древней Русью от Византии в Х — XI веках. «Слово» было написано с опорой на образную систему Откровения Иоанна Богослова и библейских пророчеств и, в свою очередь, стало источником для других эсхатологических сочинений. Создание русских лицевых «Апокалипсисов» часто рассматривают в контексте грандиозной церковно-строительной деятельности митрополита Макария. Именно с его именем связано включение текста толкового «Апокалипсиса» в 1530–1540-х годах в Великие Четьи минеи[109] под 26 сентября — день памяти апостола Иоанна Богослова.

«Толкование на Апокалипсис» Андрея Кесарийского

Конец XVI в. Российская национальная библиотека

Рукописи «Апокалипсиса» могли быть однотолковыми, то есть содержать лишь одно толкование, и многотолковыми — содержащими большее количество толкований. Как правило, текст делился на 72 главы, по количеству глав в толковании святого Андрея Кесарийского, и был организован следующим образом: сначала — стих из Откровения, затем — толкование. Художники, работавшие над иллюстрациями к подобным рукописям, четко следовали сюжету повествования, циклы миниатюр соответствовали четырем апокалиптическим седмерицам: семь церквей, семь печатей, семь ангелов с трубами и семь ангелов с фиалами (чашами). Количество миниатюр в «Апокалипсисах» XVII века колеблется от шестидесяти до восьмидесяти, а в более поздних экземплярах могло достигать двухсот пятидесяти. Для иллюстрирования выбирались главные в смысловом отношении моменты повествования, также по воле художника или заказчика рукописи в устоявшиеся циклы могли включаться дополнительные сюжеты, например «Троица Новозаветная» и т. д.

Время перемен

XVII век в истории художественной культуры Древней Руси можно назвать самым противоречивым и своеобразным. Его связывают то с поздним Средневековьем, то с началом Нового Времени. Он был богат на события, причем не слишком благоприятные: в начале века — Смута, польско-литовская интервенция и борьба с ней, затем — реформы патриарха Никона и раскол церкви. В то же время Русь расширяла культурные связи с другими странами Европы, все больше возрастало значение литературы, искусства, менялось мышление авторов. Но даже в XVII столетии в число литературных «бестселлеров» входила литература именно религиозного характера: «Синодики», «Месяцесловы» и «Апокалипсисы». Это были так называемые народные книги — то есть сочинения с понятным для человека любого уровня грамотности текстом и популярным религиозным содержанием. Такие книги были обязательной вещью и в боярских хоромах, и в домах посадских людей, и в избах зажиточных крестьян.

Расцвет народных книг во второй половине XVII века объясняется тем, что Россия в это время находится на том этапе развития, который в отношении духовной культуры исследователи сравнивают с эпохой Возрождения в Западной Европе.

Русские «Апокалипсисы» и другие эсхатологические и нравоучительные сочинения можно сравнить с рукописными и гравированными «Плясками смерти», «Зерцалами» и «Библиями бедных»[110], которые были так популярны среди населения Европы в XIV–XV веках. И в тех и в других при помощи картинок и упрощенного текста рассказывалось о начале и конце света, о жизни и смерти, о грехах и заблуждениях людских и наказании за них.

Как мы уже отмечали и неоднократно могли убедиться на примерах из прошлых глав, представления о смерти, исходе как человеческой судьбы, так и судьбы мира занимали в менталитете позднего Средневековья центральное место. В России конца XVII столетия апокалиптическая тематика была тесно связана с насущными проблемами действительности: расколом церкви, эсхатологическими проповедями приверженцев старой веры и необходимостью борьбы с идеями протестантизма, проникающими с Запада.

Biblia pauperum (Библия бедных)

Неизвестный художник. 1465 г. Universitäts- und Landesbibliothek Darmstadt

В начале XVII века богослов, писатель и переводчик протоиерей Лаврентий Зизаний сделал славянский перевод «Толкования на Апокалипсис» архиепископа Андрея Кесарийского, уже в 1625 году один из первых восточнославянских типографов на русских землях Памва Берында издал «Толкование», и эта книга стала одной из самых распространенных и читаемых в разных слоях населения.

Большая популярность Апокалипсиса в первой половине XVII века была вызвана бедствиями Смутного времени. Мы уже упоминали, что после падения Константинополя Москва стала Третьим Римом. Этот тезис закреплял за ней статус последнего лидера христианского мира, падение Руси должно было означать конец света, а русские властители получали статус богоизбранных. Однако «богоизбранная» династия прервалась: один из сыновей Ивана Грозного, по общепринятой версии, был убит им самим в приступе гнева, двое умерли во младенчестве, последний, Дмитрий Углицкий, погиб при невыясненных обстоятельствах в детском возрасте, а Федор умер бездетным. В стране начиналось Смутное время. Череда катастроф, как это всегда бывает, пробудила в народе эсхатологические настроения. Лжедмитриев уподобляли Антихристу, Марину Мнишек — вавилонской блуднице, а поляков ассоциировали с проклятыми народами. Изгнание поляков и венчание на царство Михаила Романова положили конец Смуте, однако последовавший за этим период относительного покоя был недолгим: с конца 1650-х годов начался новый этап в русской общественной жизни, связанный с расколом церкви, который стал следствием реформ патриарха Никона.

Никон был избран московским патриархом в 1652 году и уже в 1653-м начал реформировать Русскую церковь по греческому образцу: первым делом он предписал совершать крестное знамение тремя перстами, а не двумя, как было ранее, затем положил начало делу унификации московских книг по греческим образцам.

Современному человеку такие реформы вряд ли покажутся радикальными, но дело в том, что прежде власти долго и упорно убеждали народ в истинности исключительно Русской церкви и русской православной веры, только русские обряды считались правильными, а любое изменение их рассматривалось как ересь и влекло за собой гибель души. Как еще мог народ, воспитанный в духе подобных идей, отреагировать на эти новшества? Особенно после того, как в 1551 году Стоглавый собор, проходивший при участии Ивана Грозного, предал анафеме всех, кто не крестился двуперстным знамением.

Нововведения шокировали как основную часть духовенства, так и простой люд. Богоизбранное царство оказалось под властью Антихриста, истинная вера была попрана — это ли не предвестие конца света? Были и другие знамения, не предвещавшие ничего хорошего для человечества: страшная моровая язва 1654 года и голод 1656 года, к которым присоединилось такое грозное знамение, как «хвостатая звезда и кровавые столбы» (комета и редкое для умеренных широт северное сияние).

Апокалипсис вошел в число самых авторитетных книг, причем как у сторонников реформ, так и у их противников. В старообрядческой среде одним из основных стало учение об Антихристе: убежденность в воцарении Антихриста влекла за собой ожидание скорого конца света. По вычислениям, Антихрист должен был явиться в 1666 году, а через три года после этого ждали кончины мира. Убежденные в истинности своей веры и идей старообрядцы обличали существующие порядки и действующую власть, связывая надежды с мечтами о грядущем тысячелетнем Царствии Божием. Разумеется, официальная церковь не могла оставить это без внимания. Московский церковный собор был вынужден рассмотреть вопрос об использовании Апокалипсиса в борьбе с раскольниками. На соборе было заявлено, что слова о пришествии Антихриста следует относить к самим раскольникам, а ни в коем случае не к официальной церкви. И так окончательно закрепились две трактовки апокалиптических идей разными течениями церкви. Согласитесь, нечто подобное мы уже встречали: в Европе периода после Реформации, когда две противоборствующие стороны — католическая церковь и протестантская — использовали Апокалипсис в качестве одного из орудий пропаганды, выставляя противника силами зла.

Несмотря на разъяснение, данное на соборе, официальная церковь прохладно относилась к идее использования этой темы в росписях храмов, хотя и не выступала против, поэтому у нас не так много памятников подобного рода. Однако изготовление лицевых «Апокалипсисов» как в монастырских, так и в частных скрипториях отнюдь не возбранялось.

Последующие события только усилили эсхатологические настроения. На том же соборе 1666 года состоялся суд над Никоном, который в итоге был лишен патриаршего чина за неумеренные притязания на верховную власть в государстве. В свою очередь, противники никоновских реформ также были подвергнуты репрессиям. Все это привело к тому, что в период междупатриаршества общей характерной чертой всех религиозных групп России стала эсхатология. В это время было создано значительное количество лицевых «Апокалипсисов», в которых давалось наглядное представление о предстоящих бедах и страданиях. До самого конца XVII века апокалиптические идеи волновали обе стороны духовного конфликта. Поэтому исследователи не видят большого смысла в делении лицевых «Апокалипсисов» XVII века на канонические и старообрядческие.

С начала XVIII века в образованной части русского общества начинает преобладать рационалистическое мировоззрение, более светское по характеру. Страшный суд превращается в отвлеченную идею, а второе пришествие Христа бесконечно отодвигается во времени. В связи с этим Апокалипсис как популярная книга для чтения постепенно становится явлением преимущественно старообрядческой культуры.

Вновь Откровение Иоанна Богослова оказалось в центре внимания лишь во второй половине XIX века.

Монументальные циклы

Одной из первых церквей, в которых в XVII веке появляются росписи на сюжет Апокалипсиса, стала церковь Воскресения Христова на Дебре в Костроме. По мнению ряда исследователей, она была расписана около 1652 года Василием Ильиным Запокровским и молодым Гурием Никитиным, который впоследствии прославится как один из крупнейших мастеров-живописцев Руси XVII века. Появление апокалиптического цикла было обусловлено сложной и неспокойной ситуацией, о которой мы писали выше. Кроме того, как отмечают специалисты, занимавшиеся изучением костромских фресок, на южной галерее появляются сюжеты, иллюстрирующие апокрифические предания, популярные в старообрядческой среде[111].

Из этих росписей XVII века в храме сохранилось семь сцен Апокалипсиса в два яруса на восточной стене западной части галереи. В верхних ярусах располагаются сцены видения Божества, которые помещаются в люнетах: «Видение Сына Человеческого посреди семи светильников» (Откр. 1: 9–19), «Видение двадцати четырех старцев перед престолом и Агнцем и запечатление праведников» (Откр. 4: 1–12; Откр. 5: 1–14).

Нижний ярус посвящен событиям, связанным с земными бедствиями: «Видeние Жены, облеченной в Солнце» (Откр. 12: 1–6), «Заточение Сатаны» (Откр. 20: 1–3), «Ангел, облеченный в облако» (Откр. 10: 1–11), «Четыре всадника» (Откр. 6: 1–8), «Явление Антихриста и лжепророка» (Откр. 13: 1–17).

Гурий Никитин не единожды работал с образами Апокалипсиса. Пожалуй, самым выдающимся памятником русской монументальной живописи, посвященной теме Откровения, можно назвать фресковый цикл в Троицком соборе Данилова монастыря Переславля-Залесского.

Троицкий собор был построен в 1520–1530-х годах на средства великого князя Василия III. Архитектурные особенности сближают его с постройками московских зодчих XVI века; возможно, он был возведен столичными мастерами. В XVI веке Данилов монастырь был почитаемой обителью, но в начале XVII века, во время Смуты, сильно пострадал, причем эти тяжелые годы наложили отпечаток и на весь город — Переславль-Залесский долго не мог выбрать, кого поддержать в войне; в результате после восшествия на престол Романовых город на некоторое время утратил положение подмосковной царской вотчины и не пользовался благосклонностью ни молодого царя, ни патриарха Филарета.

Однако во второй половине XVII века в связи с расколом церкви возросло значение Переславля-Залесского как духовного центра. Его монастыри оставались верными государственной власти и официальной церкви, в то время как в соседних уездах — Костромском, Ростовском, Владимирском и Суздальском — довольно ярко проявлялись старообрядческие настроения.

Такая верность вскоре принесла плоды — государь снова обратил внимание на Переславль-Залесский, а переславские монастыри начали получать щедрые дары.

Кроме того, в 1653 году были освидетельствованы и признаны истинными открытые на территории монастыря мощи его основателя и первого игумена Даниила, после чего тот был канонизирован, что также способствовало росту престижа монастыря.

Фрески Троицкого собора Данилова монастыря. Общий вид

Гурий Никитин и артель. 1662–1668 гг. Фото Владимира Копылова

В 60-е годы XVII века игумен Никита и келарь Савва были переведены в Москву, в Чудов монастырь, а в почетную ссылку в Переславль-Залесский был отправлен один из раскаявшихся вождей старообрядцев Иван Неронов. В монастырь поступали средства от покровителей, в том числе и от членов царской семьи, что позволяло не только продолжать строительные работы, но и украшать фресками главный храм — Троицкий собор. Программа росписи храма была первой самостоятельной работой Гурия Никитина. Именно в этот период окончательно оформился собственный неповторимый стиль художника. Подрядил иконописцев келарь Данилова монастыря Савва, ему же, вероятно, принадлежала ведущая роль в составлении программы росписи. Несмотря на то что Савва был переведен в Москву, Гурий приезжал к нему в Чудов монастырь «спрашиваться о стенном письме».

Цикл Апокалипсиса занимает всю западную стену и часть нижних регистров южной и северной стен храма и состоит из двадцати шести композиций, разделенных на пять ярусов и размещенных в хронологической последовательности происходящих в Откровении событий.

Обычно в XVII веке апокалиптические сюжеты выносились за пределы основного объема храма, в притвор или в галереи, как, например, было в вышеупомянутой церкви Воскресения на Дебре[112]. В истории древнерусского искусства можно найти только один подобный пример — фрески Благовещенского собора Московского Кремля. Однако они писались в разные периоды и имели различные иконографические источники.

Фрески создавались в период напряженного ожидания конца света — в 1662–1668 годах. Возможно, именно это вкупе с вышеперечисленными обстоятельствами послужило причиной выбора именно Апокалипсиса, а не более традиционной для русских церквей темы Страшного суда.

Некоторые из глав опущены (в частности, 2, 3, 13, 14, 17-я), некоторые уместились в одной композиции (например, 5-я), другие подробно раскрываются в нескольких фресках (8–10-я).

Анализ иконографии говорит о том, что литературным источником этих фресок служил не собственно текст Откровения, а «Толкование» Андрея Кесарийского, поскольку некоторые детали изображения встречаются только в толковании к главам и отсутствуют в самом тексте Откровения.

Фресковый ансамбль иллюстрирует текст лишь тех глав, которые, по мнению составителей программы, имели значение для художественного осмысления сюжета Апокалипсиса. При этом выбор тех или иных сюжетов определялся также и наличием качественных и доступных образцов-подлинников. Таковыми признавались гравюры известных в России западноевропейских библий XVI–XVII веков, среди которых особое место занимала так называемая Библия Пискатора.

Библия Пискатора

1675 г. Фото из архива игумена Пантелеимона (Королева)

Piscator — буквальный перевод на латынь фамилии издателя Фишер, поэтому в историю эта книга вошла как Библия Пискатора, хотя полное название ее Theatrum biblicum hoc est historiae sacrae Veteris et Novi Testamenti tabulis aeneis exspressае. Оpus praestantissimorum huius ac superioris seculi pictorum asque sculptorum, summo studio conquisitum et in lacem editum per Nicolaum Johannis Piscatorem. Переводится это как «Изображение Библии сии речь истории святыя Ветхаго и Новаго Завета досками медными изображенныя. Дело изряднейших сего и мимошедшего века живописцев резцовеликим тщанием собранное и свету поданное Иоанном Рыболовцем».

Почти сто пятьдесят лет назад выдающийся коллекционер и исследователь Дмитрий Александрович Ровинский обратил внимание на использование русскими мастерами-живописцами гравюр Библии Пискатора, закрепив за ней такое условное название. Игорь Эммануилович Грабарь, историк искусства и живописец, назвал Библию Пискатора «настольной книгой русских иконописцев», что, впрочем, смело можно считать лирическим преувеличением, поскольку уже в 1480–1490-х годах московские изографы[113] были знакомы с западными гравированными изданиями. Итальянские инкунабулы (первые печатные книги, изданные до 1 января 1501 года), вполне вероятно, могли быть привезены такими мастерами, как Аристотель Фиораванти, строитель Успенского собора Московского Кремля, или Алевиз Новый, построивший Архангельский собор в 1505–1508 годах. Привозили книги и московские посольства. Так, к середине XVI века в кремлевских московских мастерских сложилась устойчивая традиция изображения апокалиптических сюжетов, сочетавшая иконографические схемы древнерусской иконописи и древнерусской миниатюры с мотивами западных гравированных Библий, восходящих к творчеству Альбрехта Дюрера и его последователей. В московском Чудовом монастыре были в употреблении две иконографические схемы: более древняя, восходящая к росписи Феофана Грека и близкая к иконе из Успенского собора, и новая, испытавшая сильное влияние западных «Апокалипсисов» XV–XVI веков. Также известно, что русские художники XVII века использовали различные нидерландские и немецкие альбомы гравюр на библейскую тематику. Главная особенность Библии Пискатора — ее наглядность и отсутствие канонического текста, который заменяет краткий комментарий в стихах, располагающийся на одной странице с изображением. Так, изображения разворачивают перед читателем-зрителем повествование, фактически заменяя ему чтение.

Такой альбом с гравюрами называли увраж (от фр. ouvrage — труд, сочинение). Наборы оттисков в переплете или папке появились в ассортименте печатной продукции примерно в середине XVI столетия[114]. Тематика увражей была удивительно разнообразна — от естественно-научных атласов до изображений костюмов. Увражи на библейскую тематику среди этого многообразия занимали одно из важнейших мест[115].

В основе творческого метода Древней Руси лежала работа по образцу. Поскольку все иконы считались восходящими к священным первообразам, мастера-иконописцы были ориентированы не на новаторские тенденции и идеи, а на достойное воспроизведение образца. Одним из ранних свидетельств существования образцов и приверженности им русских мастеров является все тот же уже упомянутый нами текст послания Епифания Премудрого. По наблюдениям, отечественные изографы настолько зависели от образца, что тратили гораздо больше времени на его изучение, чем на саму работу, хотя, возможно, это было преувеличением.

Вероятнее всего, с основными сюжетами любой иконописец знакомился в процессе обучения, однако при изображении малораспространенных или необычных сюжетов возникала потребность в дополнительных образцах. Уже в XVI веке русские художники обращались к европейским гравированным изданиям достаточно широко, а в середине XVII века началось массовое обращение к западноевропейским оригиналам. Для воспроизведения выбирались объемные увражи, где содержались практически все сюжеты Священной истории. Так, разные издания Библии Пискатора включали в себя до пятисот гравюр.

Тем не менее русские художники не просто копировали западные образцы — они заимствовали композиционный строй, подмечали интересные решения, но при этом приводили западные иконографические схемы в соответствие с национальной художественной традицией, «переводили» западноевропейские гравюры на язык русской живописи, привычный русскому зрителю.

Все важнейшие моменты Апокалипсиса оказываются проиллюстрированы Гурием и его артелью: от явления Христа Иоанну среди семи светильников до торжества праведников в Горнем Иерусалиме. Композиции не отделены друг от друга, благодаря чему создается иллюзия непрерывности происходящего, грандиозная трагедия разворачивается перед глазами зрителя, ужасы Апокалипсиса свершаются один за другим, и чем ближе финал, тем динамичнее становится повествование, завершаясь апофеозом победы сил света и добра над тьмой.

В XVII веке апокалиптические сюжеты появляются также в росписях Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря, церкви Николы Надеина в Ярославле, церкви Троицы в Никитниках в Москве, Троицкого собора Макарьева монастыря в Калязине, который был затоплен, однако экспедиции реставраторов удалось в самые сжатые сроки отделить от стены и спасти несколько фресок, которые сейчас хранятся в Музее архитектуры им. А. В. Щусева. В Троицком соборе Макарьева монастыря цикл «Апокалипсис» занимал западную стену, своды, часть южной и северной стен и даже грани столбов. Судя по дошедшим до нас фрагментам, апокалиптический цикл фресок Троицкого собора в Калязине был весьма подробным, отличался продуманной иконографией и представлял собой сложную систему визуальных символов.

Фрески Троицкого собора Данилова монастыря. Единичные сюжеты

Гурий Никитин и артель. 1662–1668 гг. Фото Владимира Копылова

Мы не можем в одной главе во всех деталях рассмотреть многообразие монументальных образов Апокалипсиса, созданных в России в эпоху позднего Средневековья, но мы, несомненно, видим, что события политической, социальной и религиозной жизни привели к тому, что подъем эсхатологических настроений вылился в распространение образов Апокалипсиса не только в лицевых рукописях, но и в убранстве храмов. Также важно отметить применение западных образцов, что позволяет с уверенностью говорить о культурных взаимосвязях между Россией и Западом.

Толкование на Апокалипсис Андрея Кесарийского

XVI в. Российская национальная библиотека

Апокалипсис Серебряного века

На рубеже веков эсхатологические настроения в обществе особенно обострились. К тому же общество стояло на пороге новой эпохи, промышленная революция сломала устоявшийся уклад жизни, многие люди чувствовали себя так, словно у них выбили почву из-под ног. Начались поиски национальной идентичности в искусстве и идеях прошлого — вновь объединенная спустя полторы тысячи лет Италия искала вдохновение в славном Средневековье, к Средневековью обращались прерафаэлиты и предтеча модерна, основатель движения Arts & Crafts Уильям Моррис, началось готическое возрождение — Франция восстанавливала свои готические соборы, Англия строила новые, родилась неоготика, которая пришла и в Россию, появился модерн — искусство эскапизма с его утонченной красотой, противопоставлявшее красоту и изящество серой и безрадостной повседневности. Многие выдающиеся представители русской интеллигенции в поисках точки опоры также обратились к истокам — к русской религиозности и старине.

В 1884 году вышел в свет фундаментальный труд Федора Ивановича Буслаева, посвященный иллюстрациям русских лицевых «Апокалипсисов».

Буслаев рассмотрел тридцать девять полных рукописей и отдельные листы с миниатюрами XVI–XIX веков, определил принципы размещения миниатюр в тексте. По мнению Буслаева, на строгом следовании тексту базировалась вся апокалиптическая иконография, только в иконе главное — изображение, а в лицевой рукописи — текст и его толкование. Так, задачей иллюстраций толковых «Апокалипсисов» было сделать текст еще более понятным, потому что они имели хождение в самых разных слоях населения.

Несмотря на то что довольно долгое время, начиная с эпохи петровских преобразований, Россия была ориентирована на Западную Европу, в ней все же сохранились особые уклад, культура и философия, что в конечном счете повлияло и на эсхатологические представления. В короткий временной отрезок рубежа XIX–XX столетий вновь становятся популярны апокалиптические тексты, причем эсхатологические ожидания пронизывали все пласты общества, а не только народную среду, которую всегда отличали большая приверженность к старым обычаям, близость к корням и повышенная религиозность.

На рубеже XIX–XX столетий философская мысль в России достигла расцвета, и эсхатологическая тема неоднократно поднималась в трудах русских философов. Например, один из выдающихся мыслителей Николай Федоров считал, что человечество должно преодолеть смерть, а воскрешение мертвых он полагал «всеобщим делом», после которого начнется новая эра, лишенная смертоносного начала. В падение царства Антихриста и второе пришествие Христа верил и знаменитый мистик и философ Владимир Соловьёв. Победа над злом, по его мнению, должна была произойти благодаря всеобщему единению — «сближению и мировому сотрудничеству всех христианских народов».

Все эти эсхатологические чаяния нашли отражение как в монументальном церковном искусстве эпохи модерна, так и в станковых образах. В храмовых программах росписей рубежа XIX–XX веков встречаются композиции, иллюстрирующие текст самой загадочной книги христианства.

Так, в Иверском соборе Николо-Перервинского монастыря в Москве артелью Василия Гурьянова[116], потомственного художника-иконописца, в 1910–1914 годах была выполнена роспись на сюжет «Поклонения двадцати четырех старцев Сидящему на престоле».

Величественные старцы в белых одеждах и золотых венцах, с гуслями в руках в благоговении преклоняются перед Спасителем. Движение фигур устремлено к самой важной части картины — Спасителю, восседающему на престоле с книгой, «запечатанной семью печатями», в окружении апокалиптических животных и ангелов.

При создании росписей в провинциальных храмах на эсхатологическую тематику художники на рубеже XIX–XX столетий часто обращались к росписям храма Христа Спасителя в Москве. Особое внимание художников привлекали композиции, выполненные Николаем Кошелевым в 1870-х годах, — «Поклонение двадцати четырех старцев» и «Господь, восседающий на престоле с книгой о семи печатях».

Господь, восседающий на престоле с книгой о семью печатях

Николай Кошелев. 1871 г. © Нижегородский государственный художественный музей, изображение 2025

Самым масштабным произведением эпохи модерна на апокалиптическую тематику, которое стало ориентиром для многих мастеров, работавших как в значимых крупных соборах, так и в небольших сельских храмах, стал «Страшный суд», созданный Виктором Васнецовым во Владимирском соборе Киева. Следуя традиционной системе расположения росписей в православном храме, Васнецов поместил композицию «Страшный суд» на западной стене. В центре — ангел с весами, которому предстоит взвесить человеческие души. Вверху, на небесах, — Христос с молящими за человечество Богоматерью и Иоанном Крестителем в окружении ангелов и апостолов. Внизу — изображение земли и воды, отдающих своих мертвых.

Еще один «Страшный суд» Васнецов написал для Георгиевского собора города Гусь-Хрустального. Этот заказ он получил от известного фабриканта и мецената Юрия Степановича Нечаева-Мальцова. В 1896–1904 годах художник создал серию работ, куда входили «Евхаристия», «Распятие», «Сошествие во ад» и «Страшный суд», кроме того, он подготовил эскиз, по которому в алтарной части церкви была создана мозаика «О Тебе радуется, Благодатная».

Масштабное полотно «Страшный суд» было традиционно написано для западной стены храма. Для работы над ним Васнецову был выделен павильон при Историческом музее в Москве.

В связи с ограничением электронных прав данную иллюстрацию рекомендуем посмотреть на официальном сайте Госкаталога РФ (Федеральный закон от 26.05.1996 г. № 54-ФЗ «О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации»):

Страшный суд

Виктор Васнецов. 1896–1904 гг. © Государственный Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Композиция восходит к иконам Страшного суда: на небесах восседает на престоле Господь, лик Его строг и беспристрастен, Он готов вершить Свой суд, к Нему склоняются Богоматерь и Иоанн Предтеча в молитвах за человеческий род, а у ног Его распростерлись прародители человечества — Адам и Ева. Позади Христа — апостолы, по правую руку от Него изображен рай, у врат которого стоит, кротко склонив главу, архангел Гавриил в светлых одеждах, а по левую — грозный архангел Михаил в боевом облачении поднимает копье, в другой его руке сверкает молния. Трубящие ангелы — вестники Судного дня — парят между сферами земной и небесной, объединяя их. В центре полотна — ангел с весами, перед ним обнаженная фигурка человека встает из деревянного гроба — это душа, которой предстоит быть судимой. Рядом — свирепый лохматый демон с зеленоватым тоном кожи кладет на эти весы свиток со списком грехов человека. Один из свитков Васнецов дает в развернутом виде. Хорошенько приглядевшись, мы можем прочитать грехи, перечисляемые на нем. Нижняя часть полотна — это мир мертвых. Они встают из могил, чтобы решена была их участь. Традиционно по правую сторону от Христа — праведники, ожидающие своего вознесения в рай, по левую — грешники, низвергаемые в ад.

Васнецов выбрал темные тона со множеством оттенков красного цвета, играя на контрастах и выстраивая композицию таким образом, что произведение вызывает ощущение трагичности и мистичности. Это замечательное полотно сохранило традиции древнерусской иконописи, но вместе с тем явилось новаторским, стало дальнейшим шагом в искусстве Васнецова после его росписей во Владимирском соборе Киева.

В станковой живописи художники также обращались к образам Апокалипсиса; как это всегда происходило в неспокойные времена, на рубеже веков русские художники выражали свои переживания в полотнах на эсхатологическую тематику.

Это были произведения с неочевидным апокалиптическим смыслом, как, например, полотно Александра Иванова «Проповедь на горе Елеонской о втором пришествии» на сюжет, восходящий к 24-й главе Евангелия от Матфея:

«Когда же сидел Он на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наедине и спросили: скажи нам, когда это будет? И какой признак Твоего пришествия и кончины века?»

Иисус сказал им в ответ: «Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: “Я Христос”, и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это — начало болезней. Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется, и проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец» (Мф. 24: 3–14).

Есть также и произведения, напрямую восходящие к тексту Откровения, например «Воины Апокалипсиса» Васнецова, «Четыре всадника Апокалипсиса» Бориса Израилевича Анисфельда.

Причем к образам Апокалипсиса обращались и художники авангарда, например Василий Кандинский. В своих работах известный теоретик искусства и отец русского абстракционизма отходит от канонических мотивов, придавая живописи абстрактный характер, наделяя ее глубоким символизмом. И снова мы видим то, что уже встречали ранее, — драматические события в жизни отдельно взятого государства рассматриваются как предвестие всеобщего преображения, конца одного мира и начала другого, кроме того, образы Апокалипсиса становятся выражением переживания отдельно взятого человека — автора.

Всадник Апокалипсиса

Василий Кандинский. 1911 г. Städtische Galerie im Lenbachhaus und Kunstbau München, Gabriele Münter Stiftung 1957

В жестокие времена Кандинский видел трагический контраст светлых и темных сторон общества и надеялся на очищение национального духа через грядущие потрясения. Его картины и гравюры апокалиптического цикла, созданные с 1907 по 1914 год, носят весьма недвусмысленную национальную окраску. Сама катастрофа: землетрясение, потоп, явление чудовищ и всадников Апокалипсиса — происходит на фоне рушащихся башен и куполов «духовного Кремля», как, например, в «Картине с солнцем». Мистический «День Всех Святых» показывает преображенных, улыбающихся людей в русских костюмах на фоне отступившей стихии и окруженного красными кремлевскими стенами Небесного Иерусалима[117].

Образы Священного Писания получают у Кандинского новое, не каноничное, прочтение, даже всадников Апокалипсиса на картинах Кандинского лишь три — четвертый, Смерть на бледном коне, заменен несущим надежду Синим всадником. Новый художественный Апокалипсис включает личное начало; вероятно, образ Синего всадника появляется здесь неслучайно: в 1911 году Кандинский основал творческое объединение «Синий всадник».

Обращалась к Апокалипсису и Наталья Гончарова, которой в целом были очень близки религиозные образы. В 1910 году она создает один из первых своих религиозных образов, и это «Старец с семью звездами»[118] — иллюстрация к первой главе Откровения, представляющая Христа в виде старца Апокалипсиса в белых одеждах, среди семи светильников, держащего в руке семь звезд. В 1910-х Гончарова создает полиптих «Жатва», который также восходит к Откровению.

Александр Бенуа лестно отзывался о работах Гончаровой на религиозные сюжеты: «Среди разных подобных эстетических подходов к религиозным темам, объявившихся за последнее время, подход Гончаровой самый, пожалуй, свободный и пленительный. Кучность ее красок заставляет мечтать о целых соборах, которые украсились бы такой сияющей колерами живописью. <..> Сколько красоты, например, в ее громадном “лубке” “Апокалипсис” [Жатва], сколько красивых, своеобразных мыслей, сколько хорошей наивности…»

Изначально полиптих включал девять частей, но сейчас известны только семь, все они разбросаны по разным музеям мира. Гончарова смело экспериментировала с цветом и формой, ориентируясь на лицевые и печатные «Апокалипсисы» народной традиции, которые стали источником ее иконографии; фактически она облекла вечную как мир идею Апокалипсиса — идею конца света и воздаяния праведным — в новые авангардные формы.

Выбор сюжетов своеобразен: «Дева на звере» — так Гончарова называет вавилонскую блудницу — обнаженная, дородная, восседает на драконе, подозрительно напоминающем Горыныча из русских сказок; загадочный седобородый пророк в фиолетовом одеянии — вполне вероятно, это один из двух свидетелей Божиих из одиннадцатой главы Откровения, которым дано будет пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней (Откр. 11: 3), в руках у него посох; рядом вертикально изображен змей как отсылка к пророку Моисею. Пророк был симметричен полотну «Царь», местонахождение которого неизвестно.

Полотно «Ангелы, метающие камни в город» задумывалось в пару по отношению к картине того же цикла «Ангелы, льющие воду на город», ныне также считающегося утраченным. Сюжет восходит к шестнадцатой главе Откровения: «…и град, величиною в талант, пал с неба на людей; и хулили люди Бога за язвы от града, потому что язва от него была весьма тяжкая» (Откр. 16: 21); но Гончарова заменяет обезличенный град действиями ангелов.

В полотнах «Жатва» и «Ноги, мнущие виноград» художница сосредоточивается на главном, обращая внимание зрителя на серп и ноги Бога. Еще два полотна из этого триптиха изображают птиц: феникса — символ возрождения; павлина — символ бессмертия.

Тема Апокалипсиса не отпускала Гончарову. В 1921 году в Париже она вела переговоры об издании иллюстрированного «Апокалипсиса». Сохранившиеся наброски дают представление о тщательности подхода Гончаровой, которая была готова, подобно средневековым мастерам, иллюстрировать библейский текст строка за строкой. Издание могло быть первым из целого ряда подобных проектов, осуществленных художниками-новаторами ХХ века, однако работа так и не была закончена.

* * *

Как мы видим, образы Апокалипсиса, несмотря на то что этот текст не был включен православной церковью в литургию, уже на ранних этапах распространения христианства на Руси начинают постепенно появляться в памятниках визуальной культуры. Как и в Западной Европе, повышенный интерес к Апокалипсису на Руси наблюдается в неспокойные исторические периоды — войн, смут и расколов. Мы также выяснили, что между Русью и Западной Европой существовали культурные связи и до петровских преобразований и что русские живописцы были хорошо знакомы с иностранными гравированными изданиями, умело адаптируя западную иконографию под национальные традиции. Многие памятники, к сожалению, все еще остаются малоизученными, другие и вовсе утрачены, однако, вне всяких сомнений, апокалиптические образы занимают особое место в русской визуальной культуре и ждут своих исследователей.

Заключение

Наше путешествие по образам Апокалипсиса в истории искусства подошло к концу. Мы прочитали эту историю, от видения Иоанну Сидящего на престоле до Небесного Иерусалима, по фрескам и мозаикам, страницам манускриптов, гравюрам и витражам. Из события обетованного и радостного, сулящего воздаяние праведникам, каким его видели ранние христиане, ожидавшие скорого второго пришествия, Апокалипсис с течением времени постепенно превратился в нечто мрачное и жуткое, словно чем больше земных богатств накапливало человечество и чем лучше становилась жизнь, тем страшнее и ужаснее представлялась ему кончина. Но одно можно утверждать совершенно точно: интерес к Апокалипсису в художественной среде никогда не угасал окончательно, хотя и были периоды, в которые мастера реже обращались к этому сюжету.

Мы не затрагивали XX–XXI века, поскольку искусство развивается уже совсем по другим законам, хотя и сейчас образы Апокалипсиса продолжают волновать умы всех творцов, но, как мы уже отмечали выше, примерно с эпохи романтизма Апокалипсис постепенно становится для художников ареной выражения личных переживаний и отношения к происходящим событиям.

По-прежнему можно говорить об актуальности Апокалипсиса, и вряд ли он утратит ее. Пока стоит этот мир, Апокалипсис будет порождать все новые и новые произведения, вдохновляя самых разных творцов — от метал-музыкантов до режиссеров, от художников до разработчиков компьютерных игр, священнослужители будут продолжать толковать Апокалипсис, а выпускники иконописного отделения — расписывать храмы на его сюжеты.

Ну а когда конец света настанет — не дано вычислить. Ведь мы же помним, что «день Господень придет как тать ночью» (2 Пет. 3: 10).

Библиография

Книги на русском языке

Апокалипсис. Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Апокалипсиса с библиографическим указателем / сост. инспектор Симбирской духовной семинарии М. Барсов. М.: Лепта Книга, 2006. 400 с.

Алексеев А. И. Под знаком конца времен. Очерки русской религиозности конца XIV — начала XVI в. СПб.: Алетейя, 2002. 352 с.

Антонов Д. И., Майзульс М. Р., Сукина Л. Б. Русское Средневековье. Мир идей. М.: СЛОВО/SLOVO, 2024. 336 с.

Баксандалл М. Живопись и опыт в Италии XV века. М.: V-A-C press, 2019. 264 с.

Бессонов И. А. Русская народная эсхатология: история и современность. М.: Гнозис, 2014. 336 с.

Бусева-Давыдова И. Л., Хромов О. Р., Гамлицкий А. В. Theatrum biblicum. Библия Пискатора 1643 года. М.: Третьяковская галерея, 2020. 524 с.

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее выдающихся живописцев, ваятелей и зодчих. М.: Альфа-книга, 2008. 1278 с.

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс: в 2 т. Т. 1. М.: Искусство, 1977. 223 с.

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: курс лекций. Т. 1: XIV и XV столетия. М.: Пальмира, 2018. 303 с.

Лазарев В. Н. История византийской живописи: в 2 т. Т. 1. М.: Искусство, 1986. 329 с.

Лазарев В. Н. Феофан Грек и его школа. М., 1961. 131 с.

Лидов А. М. Икона. Мир святых образов в Византии и Древней Руси. М., 2014. 408 с.

Маль Э. Религиозное искусство XIII века во Франции. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2008. 552 c.

Покровский Н. В. Евангелие в памятниках иконографии, преимущественно византийских и русских. М.: Прогресс-Традиция, 2001. 509 с.

Попова О. С. Пути византийского искусства. М.: Гамма-Пресс, 2013. 460 с.

Сукина Л. Б. Троицкий собор Данилова монастыря в Переславле-Залесском. М.: Северный паломник, 2020. С. 72.

Успенский Б. А. Гентский алтарь Яна ван Эйка. Композиция произведения. Божественная и человеческая перспектива. М.: РИП-Холдинг, 2013. 328 с.

Чинякова Г. П. Древняя Русь и Запад. Русский лицевой Апокалипсис XVI–XVII веков. Миниатюра, гравюра, икона, стенопись. М.: БуксМАрт, 2018. С. 368.

Эко У. Заметки на полях «Имени розы». М.: Астрель, 2011. C. 160.

Эко У. От древа к лабиринту. Исторические исследования знака и интерпретации / пер. с итал. О. А. Поповой-Пле. М.: Академический проект, 2016. С. 559.

Каталог

София Премудрость Божия. Выставка русской иконописи XIII–XIX веков из собраний музеев России [Каталог]. М.: Радуница, 2000. 381 с.

Статьи на русском языке

Алексеев С. В. Светская литература древней Руси // Историческое обозрение. 2009. № 10. С. 38–42.

Ануфриева Н. В. Новый извод Филаретовско-Чудовской редакции лицевого Толкового Апокалипсиса // Вестник ЕДС. 2020. № 4 (32).

Багровников Н. А., Федорова М. В. «Апокалипсис» А. Дюрера: попытка философской интерпретации пространственно-временной проблематики цикла гравюр // Философия и культура. 2023. № 6.

Боровская Н. Ф. Иконографические особенности образа Непорочного зачатия Богородицы — «Жена, облеченная в солнце» // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 5: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2023. № 49. С. 22–41.

Графова М. А. Римские мозаики первой половины IX в. Эсхатологические аспекты // Вестник ПСТГУ. Серия 5: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2012. № 1 (7). С. 7–23.

Евсеева Т. П. Художественные параллели эпохи романтизма: Джон Мартин и русское искусство // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия: Искусствоведение. 2013. № 4. С. 74–92.

Евсеева Т. П. Прошлое и настоящее Нортумберленда: Джон Мартин — архитектор будущего // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия: Искусствоведение. 2013. № 2. С. 115–127.

Кревченко Е. В. Символика mappae mundi: генезис и эволюция исторических образов // Культура и искусство. 2020. № 1 С. 43–55.

Маслов К. И. Росписи В. М. Васнецова во Владимирском соборе в художественной критике конца XIX века // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 5: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2017. № 28. С. 83–108.

Мартьянова Е. Г. Эсхатологические и апокалипсические сюжеты в русской религиозной живописи второй половины XIX — первой половины XX в. // Манускрипт. 2016. № 2 (64). С. 113–116.

Мелих А. М. Иконография Апокалипсиса в монументальной живописи Поволжья на примере композиций, исполненных артелью Гурия Никитина // Сборник трудов Якутской духовной семинарии 2021. № 11–12. С. 43–54.

Небольсин А. Г., Матерова Е. В. Тихоний Африканский — толкователь Апокалипсиса // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 3: Филология. 2016. № 3 (48). С. 102–117.

Пастон Э. В. «Cоборный идеал» В. М. Васнецова. Работа художника во Владимирском соборе в Киеве (1885–1896) // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 5: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2019. № 36. С. 151–162.

Подковырова В. Г. Особенности изображения «войска вражия» в русских лицевых апокалипсисах в исследованиях Ф. И. Буслаева // Вестник ЕДС. 2019. № 4 (28).

Пожидаева А. В. Трансформации базилики Санта-Кристина в Больсене: от почитаемой гробницы до места евхаристического чуда // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2020. № 5. С. 87–95.

Хрипкова Е. А. Литургический аспект композиции «Господь во славе» или Majestas Domini в монументальных иконографических программах романской эпохи // Вестник РГГУ. Серия: Философия. Социология. Искусствоведение. 2015. № 1. С. 95–107.

Хрипкова Е. А. Cимволизм и структура композиции Majestas Domini в западноевропейских храмовых программах XI–XII веков // Культура и искусство. 2017. № 9. С. 1–13.

Чинякова Г. П. К вопросу о сложении иконографии русского лицевого апокалипсиса в XVI веке // Герменевтика древнерусской литературы. 2014. № 16–17. С. 1032–1064.

Чинякова Г. П. «Слово палладия мниха» в русской рукописной книжной традиции // Герменевтика древнерусской литературы. 2010. № 14. С. 552–567.

Шадрина Н. А. «Беатусы» как источник по истории исламо-христианского межкультурного взаимодействия в Средние века // Ученые записки Казанского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2018. Т. 160. № 6. С. 1374–1383.

Шахова И. В. Специфика церковной живописи XIX — начала XX в. // Вестник славянских культур. 2016. № 2. С. 225–232.

Шемякова Я. В. Иконографические источники Апокалипсиса в русских стенописях XVII века // Вестник Санкт-Петербургского государственного института культуры. 2023. № 3 (56). С. 130–134.

Книги на иностранных языках

Forshaw, P. J. Astrology, Ritual and Revolution in the Works of Tommaso Campanella (1568–1639) // The Uses of the Future in Early Modern Europe / ed. by A. Brady, E. Butterworth. London: Routledge, 2010. P. 181–197.

James, M. R. The Apocalypse in Art: The Schweich Lectures of the British Academy 1927. London, 1931. 115 р.

Headley, J. M. Tommaso Campanella and the Transformation of the World. Princeton, NJ: Princeton UP, 1997.

Nash, S. Northern Renaissance Art. New York: Oxford University Press, 2008. 354 p.

O'Hear, N., O'Hear, A. Picturing the Apocalypse: The Book of Revelation in the Arts Over Two Millennia. Oxford: Oxford University Press, 2015. 333 p.

Riess, J. B. Luca Signorelli's Frescoes in the Chapel of San Brizio as Reflections of Time and Place // Renaissance Studies in Honor of Craig Hugh Smyth / ed. Andrew Morrogh: 2 vols. Florence: Giunti Barbèra, 1985.

Stratton, S. The Immaculate Conception in Spanish Art. Cambridge, 1994. 192 p.

Статьи на иностранных языках

Barnes, B. Skin, Bones, and Dust: Self-Portraits in Michelangelo's “Last Judgment” // The Sixteenth Century Journal. 2004. Vol. 35. Iss. 4. P. 969–986.

Bing, G. The Apocalypse Block-Books and Their Manuscript Models // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1942. Vol. 5. P. 143–158.

Bishop, W. W. Roman Church Mosaics of the First Nine Centuries with Especial Regard to Their Position in the Churches // American Journal of Archaeology. 1906. Vol. 10. Iss. 3. P. 251–281.

Campbell, N. “Lest He Should Come Unforeseen”: The Antichrist Cycle in the Hortus Deliciarum // Gesta. 2015. Vol. 54. Iss. 1. P. 85–118.

Connolly, D. K. Imagined Pilgrimage in the Itinerary Maps of Matthew Paris // The Art Bulletin. 1999. Vol. 81. Iss. 4. P. 598–622.

Denny, D. A Romanesque Fresco in Auxerre Cathedral // Gesta. 1986. Vol. 25. Iss. 2. P. 197–202.

Derbes, A. Washed in the Blood of the Lamb: Apocalyptic Visions in the Baptistery of Padua // Speculum. 2016. Vol. 91. Iss. 4. P. 945–997.

De S. Pinto, V. William Blake: The Visionary Man // Journal of the Royal Society of Arts. 1958. Vol. 106. Iss. 5018. P. 74–89.

Emmerson, R. K., Lewis S. Census and bibliography of medieval manuscripts containing Apocalypse illustrations, ca. 800–1500: II // Traditio. 1985. Vol. 41. P. 367–409.

Green, J. The “Extract of Various Prophecies”: Apocalypticism and Mass Media in the Early Reformation // Renaissance and Reformation / Renaissance et Réforme. 2017. Vol. 40. Iss. 4. P. 15–41.

Hall, A. C. Before the Apocalypse: German Prints and Illustrated Books, 1450–1500 // Harvard University Art Museums Bulletin. 1996. Vol. 4. Iss. 2. P. 8–29.

Hatfield, R. Botticelli's Mystic Nativity, Savonarola and the Millennium // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1995. Vol. 58. P. 89–114.

Henderson, G. The Manuscript Model of the Angers 'Apocalypse' Tapestries // The Burlington Magazine. 1985. Vol. 127. Iss. 985. P. 209–219.

Landes, R. The Fear of an Apocalyptic Year 1000: Augustinian Historiography, Medieval and Modern // Speculum. 2000. Vol. 75. Iss. 1. P. 97–145.

Luttrell, A. Federigo Da Venezia's Commentary on the Apocalypse: 1393/94 // The Journal of the Walters Art Gallery. 1964. Vol. 27/28. P. 57–65.

McDonald, G. A Further Source for the Ghent Altarpiece? The “Revelations” of Bridget of Sweden // Oud Holland. 2015. Vol. 128. Iss. 1. P. 1–16.

McLellan, D. New Documents for Signorelli's Commissions in Orvieto Cathedral // The Burlington Magazine. 2005. Vol. 147. Iss. 1222. P. 34–37.

Miziołek, J. “When Our Sun Is Risen”: Observations on Eschatological Visions in the Art of the First Millennium-I // Christ as the True Sun. 1994.

Osborne, J. The Jerusalem Temple Treasure and the Church of Santi Cosma e Damiano in Rome // Papers of the British School at Rome. 2008. Vol. 76. P. 173–355.

San Juan, R. M. The Illustrious Poets in Signorelli's Frescoes for the Cappella Nuova of Orvieto Cathedral. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1989. Vol. 52. P. 71–84.

Scafi, A. Mapping the end: the Apocalypse in medieval cartography // Literature and Theology. 2012. Vol. 26. Iss. 4. P. 400–416.

Schlatter, F. W. Interpreting the Mosaic of Santa Pudenziana // Vigiliae Christianae. 1992. Vol. 46. Iss. 3. P. 276–295.

Smith, M. Q. Anagni: An Example of Medieval Typological Decoration // Papers of the British School at Rome. 1965. Vol. 33. P. 1–47.

Smith, T. W. How to craft a crusade call: Pope Innocent III and Quia maior (1213) // Historical Research. 2019. Vol. 92. Iss. 255. P. 2–23.

Snyder, J. The Reconstruction of an Early Christian Cycle of Illustrations for the Book of Revelation: The Trier Apocalypse // Vigiliae Christianae. 1964. Vol. 18. Iss. 3. P. 146–162.

Sullivan, M. A. The Timely Art of Hieronymus Bosch: The Left Panel of “The Garden of Earthly Delights” // Oud Holland. 2014. Vol. 127. Iss. 4. P. 165–194.

Wixom, W. D., Lawson M. Picturing the Apocalypse: Illustrated Leaves from a Medieval Spanish Manuscript // The Metropolitan Museum of Art Bulletin. 2002. Vol. 59. Iss. 3. P. 1–56.

Williams, J. The Census: A Complete Register of Illustrated Beatus Commentaries and Fragments // Visions of the End in Medieval Spain / ed. by Th. Martin. Amsterdam University Press, 2017. P. 67–148.

Winter, P. M. de. Visions of the Apocalypse in Medieval England and France // The Bulletin of the Cleveland Museum of Art. 1983. Vol. 70. Iss. 10. P. 396–417.

Whitford, D. M. The Papal Antichrist: Martin Luther and the Underappreciated Influence of Lorenzo Valla // Renaissance Quarterly. 2008. Vol. 61. Iss. 1. P. 26–52.

Диссертация

Franzella, R. Seeing the divine: the origin, iconography, and content of Santa Pudenziana's apse mosaic. LSU Master's Theses, 2012. 456 p.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственные редакторы Ольга Нестерова, Анна Журавлёва

Литературный редактор Марина Теплякова

Арт-директор Марин Королева

Бильд-редактор Мария Мирон

Корректоры Татьяна Чернова, Анна Быкова

Иллюстрация на шмуцтитулах: Bamberg, Staatsbibliothek, Msc.Bibl.140, hier fol. 59v (по лицензии CC BY-SA 4.0)

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Мефодий Патарский жил в III–IV веках н. э., а сочинение, по всей вероятности, было написано в VII веке, поскольку именно тогда началась масштабная экспансия арабов на Ближний Восток. Таким образом, атрибуция текста Мефодию Патарскому неверна, но так как автора текста установить не удалось, его называют Псевдо-Мефодием. Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

2

Подробнее об этом можно почитать у В. М. Жирмунского в «Истории легенды о Фаусте».

3

Буллы обычно называли по первым словам латинского текста.

4

Smith Th. W. How to craft a crusade call: Pope Innocent III and Quia maior (1213) // Historical Research. 2019. Vol. 92. Iss. 255. P. 2–23.

5

Текст дается по английскому переводу буллы Quia maior.

6

Во-первых, упоминание числа 1600 встречается в Апокалипсисе: «И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий» (Откр. 14: 19–20). Во-вторых, эти числа имели значение в учении пифагорейцев. Пифагор рассматривал число семь как верховное число, отводил ему роль мироправящего начала, а девять — предел всех чисел, внутри которого существуют и обращаются все прочие.

7

Headley J. M. Tommaso Campanella and the Transformation of the World. Princeton, NJ: Princeton UP, 1997.

8

Захария округляет даты и пишет о 1000 и 1600 годах.

9

Нессельштраус Ц. Искусство раннего Средневековья. СПб.: Азбука, 2000. 384 с.

10

Андре Грабар (Андрей Николаевич Грабарь) — историк искусства, специалист по истории искусства Средневековья и Византии.

11

Grabar A. Plotin et les origines de I'esthetique medievale // Cahiers archeologiques. 1945. I. P. 15–33.

12

О Мировой Душе см. «Тимей» Платона.

13

Отношение Платона к изобразительным искусствам хорошо прослеживается на примере его диалога «Государство». Творения художников, по его мнению, стоят «на третьем месте от сущности. Если истинна лишь идея вещи, а материальное ее воплощение является лишь ее бледной тенью, то творение художника, в свою очередь, является “тенью тени”».

14

Также следует помнить, что во времена написания Апокалипсиса книги представляли собой свитки, со II века на смену свиткам приходят кодексы (форма современных книг), а в III–IV веках свитки были фактически полностью вытеснены кодексами. Есть версия, что свиток символизирует Ветхий Завет, тогда как кодекс — Новый. Поэтому ветхозаветных пророков изображают со свитками в руках, тогда как Христа — с кодексом.

15

В Средние века верили, что львята рождаются мертвыми и оживают лишь на третий день, когда лев-отец вернет их к жизни своим дыханием.

16

Пуденс, или Пуд, был учеником Павла, он упоминает его во Втором послании к Тимофею (2 Тим. 4: 21).

17

Schlatter, Fredric W. Interpreting the Mosaic of Santa Pudenziana // Vigiliae Christianae. 1992. Vol. 46. Iss. 3. P. 276–95. JSTOR. URL: https://doi.org/10.2307/1584230.

18

Андреа Мантенья вместе с рядом других живописцев работал над росписями в фамильной капелле Оветари в церкви Эремитани в Падуе. По окончании работ вдова Антонио Оветари, завещавшего сумму на украшение капеллы, осталась недовольна и даже подала на Мантенью в суд: причиной послужило то, что в сцене Вознесения художник изобразил восемь апостолов вместо двенадцати. Однако приглашенные в качестве «экспертов» живописцы оправдали Мантенью, заявив, что в условиях столь ограниченного пространства он сделал все что мог. Капелла Оветари была уничтожена попаданием в церковь английской бомбы в 1944 году. В распоряжении ученых в настоящее время раскрашенные довоенные фотографии и два сюжета: «Мученичество св. Христофора» и «Вознесение Богоматери», которые из-за очень плохого состояния еще в 1880-х годах были перенесены на холст.

19

Franzella R. Seeing the divine: the origin, iconography, and content of Santa Pudenziana's apse mosaic. LSU Master's Theses, 2012. P. 456.

20

Было решено полностью восстановить изначальный вид базилики, используя уцелевшие при пожаре элементы.

21

В настоящее время манускрипт находится в Итонском колледже. Eton College Library, MS124, fol. 122r.

22

В некоторых источниках считается, что мозаика изображает Вознесение, однако мы будем ориентироваться на более поздние материалы. К примеру: Osborne J. The Jerusalem Temple Treasure and the Church of Santi Cosma e Damiano in Rome // Papers of the British School at Rome. 2008. Vol. 76. P. 173–355. В целом подобные композиции называются «Маэста Домини», или «Господь во славе». Интерпретировать ранние памятники подобного рода довольно сложно. Одни исследователи видят в них тему установления церкви, другие — аллюзию на второе пришествие и усматривают в ней апокалиптические мотивы. Подробнее о «Маэста Домини» см.: Хрипкова Е. А. Cимволизм и структура композиции Majestas Domini в западноевропейских храмовых программах XI–XII веков // Культура и искусство. 2017. № 9. С. 1–13.

23

Сегодня видна лишь часть рук и венцов старцев, большая часть арки скрыта от глаз капеллами, встроенными в неф в XVII веке.

24

Скорее всего, имелось в виду LEGES — законы (лат.), где нижняя S скрыта рукой держащего.

25

Графова М. А. Римские мозаики первой половины IX в. Эсхатологические аспекты // Вестник ПСТГУ. Серия 5: Вопросы истории и теории христианского искусства. 2012. № 1 (7).

26

Под регистром в живописи или скульптуре понимается горизонтальный уровень, ярус, заполненный определенными сценами или мотивами.

27

Литургия — главное христианское богослужение, во время которого происходит таинство евхаристии (причастия) — под видом освященных хлеба и вина верующие вкушают Тело и Кровь Христовы.

28

Thierry N. L'Apocalypse de Jean l'iconographie byzantine // Tradition exégétiques et iconographi-ques, IIIe — XIIIe siècles. Genève, 1979. P. 319–330; Jolivet-Lévy C. Les églises byzantines de Cappadoce.

29

Перевод дается по тексту: Council of Toledo.

30

Snyder J. The Reconstruction of an Early Christian Cycle of Illustrations for the Book of Revelation: The Trier Apocalypse // Vigiliae Christianae. 1964. Vol. 18. Iss. 3.

31

Пальметта — элемент растительного орнамента в виде листа пальмового дерева.

32

Беда был канонизирован в 1899 году.

33

Эко У. От древа к лабиринту. Исторические исследования знака и интерпретации. М.: Акад. проект, 2016. 559 с.

34

Книга была написана в 623 году и впервые напечатана в 1472-м. Так эскиз Исидора стал самой старой печатной картой Западного мира. Прим. ред.

35

Подробнее см.: De Winter P. M. Visions of the Apocalypse in Medieval England and France // The Bulletin of the Cleveland Museum of Art. 1983. Vol. 70. Iss. 10. P. 396–417.

36

Размывка — техника работы кистью с обильным применением воды, дающая возможность достигать сложных и богатых живописных эффектов в рисунках сепией, тушью, акварелью и др.

37

Berger S. La Bible française au moyen age: étude sur les plus anciennes versions de la Bible écrites en prose de langue d'Oïl, Paris: Imprimerie Nationale, 1884.

38

Манускрипт назван по имени последнего из своих владельцев. Дело в том, что долгое время у него не было установленного владельца; в 1833 году на аукционе Christie's его приобрел известный британский коллекционер Фрэнсис Даус, который после смерти в 1834 году оставил всю свою коллекцию Бодлианской библиотеке Оксфордского университета.

39

Галерея королей — в готической архитектуре декоративный ярус на фасаде собора, где в нишах располагаются статуи ветхозаветных царей.

40

Тимпан — внутреннее поле фронтона. В свою очередь, фронтон — часть фасада здания, портика, колоннады, ограниченная двухскатной крышей и карнизом. Чаще всего бывает треугольным или дугообразным.

41

Эко У. Заметки на полях «Имени розы». М.: Астрель, 2011. 160 с., 2011. 160 с.

42

Мы привыкли считать средневековые соборы серыми, как привыкли ассоциировать античные скульптуры с нетронутой белизной мрамора. В действительности же и те и другие были ярко раскрашены. Разумеется, эти открытия поначалу вызывали шок и неприятие.

43

Маль Э. Религиозное искусство XIII века во Франции. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2008. 552 с.

44

Вимперг — характерный для западноевропейской архитектуры Средневековья элемент, представляющий собой высокий треугольный фронтон над порталом.

45

Архивольт — обрамление арочного проема, выделяющее дугу арки из плоскости стены.

46

О том, каким образом этот манускрипт, попавший во Францию в XIV веке, мог повлиять на более ранние памятники, мы уже говорили в прошлой главе.

47

Был канонизирован уже в 1297 году, спустя 27 лет после своей смерти.

48

Занимательно, как Сикстинская капелла стала чем-то вроде имени нарицательного. Так, пещеру Альтамира называют Сикстинской капеллой первобытного искусства, а капеллу дельи Скровеньи, расписанную Джотто, — Сикстинской капеллой Проторенессанса.

49

Маль Э. Религиозное искусство XIII века во Франции. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2008. 552 с.

50

Здесь и далее в этом разделе в скобках указаны годы пребывания на посту епископа Осера.

51

Denny D. A Romanesque Fresco in Auxerre Cathedral // Gesta. 1986. Vol. 25. Iss. 2. P. 197–202.

52

Первый крестовый поход начался в 1096-м и закончился в 1099 году.

53

Интересно, что и в церкви Кастель-Сант-Элиа апокалиптические сцены находятся в прилегающем трансепте (поперечном нефе), а не на западной стене.

54

Дученто — XIII век, 1200-е, Треченто — XIV век, 1300-е; термины используются применительно к итальянскому искусству.

55

Фимиам — ладан или другое благовоние, используемое в процессе богослужения в иудаизме и христианстве.

56

Подробнее об этом см. «Речь о достоинстве человека» Джованни Пико делла Мирандолы.

57

Студиоло — частный кабинет, предназначенный для «ученого досуга», посвященного чтению, созерцанию и размышлениям.

58

Il Sommo Poeta — великий поэт (итал.); так итальянцы называют Данте Алигьери.

59

Dies Irae — День гнева, Судный день (лат.).

60

13 декабря 1545 г. — 4 декабря 1563 г.

61

Riess J. B. Luca Signorelli's Frescoes in the Chapel of San Brizio as Reflections of Time and Place // Renaissance Studies in Honor of Craig Hugh Smyth / ed. Andrew Morrogh et 2 vols. Florence: Giunti Barbèra, 1985.

62

Переводы с итальянского А. Г. Габричевского и А. И. Бенедиктова.

63

Джоржак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: курс лекций. Т. 1: XIV и XV столетия. М.: РИПОЛ КЛАССИК; Пальмира, 2018. 303 с.

64

Лоренцо Медичи скончался 8 апреля 1492 года в возрасте 43 лет.

65

Дело в том, что в Тоскане до 1750 года Новый год начинался 25 марта, совпадая с праздником Благовещения.

66

Hatfield R. Botticelli's Mystic Nativity, Savonarola and the Millennium // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1995. Vol. 58. P. 89–114.

67

Тексты некоторых проповедей Савонаролы сохранились; к сожалению, до нас не дошли тексты его проповедей об Апокалипсисе.

68

Ровно 29 лет назад были открыты для публики росписи потолка Сикстинской капеллы, выполненные Микеланджело.

69

Аполлон в Античности отождествлялся с богом солнца Гелиосом, тогда как Христос считался Светом Истины.

70

Особенно эти строки: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: “поглощена смерть победою”. “Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?” Жало же смерти — грех; а сила греха — закон. Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Иисусом Христом!» (1 Кор., 15: 51–57).

71

Интересно, что Данте подробно описал чистилище в «Божественной комедии» еще более чем за сто лет до того, как оно стало официально признанным церковью догматом.

72

Изначально церковь носила имя святого Иоанна Крестителя, в 1540 году она была перепосвящена святому Бавону, а в 1559-м получила статус собора.

73

Успенский Б. А. Гентский алтарь Яна ван Эйка. Композиция произведения. Божественная и человеческая перспектива. М.: РИП-Холдинг, 2013. 328 с.

74

McDonald G. A Further Source for the Ghent Altarpiece? The “Revelations” of Bridget of Sweden // Oud Holland. 2015. Vol. 128. Iss. 1. P. 1–16.

75

Сейчас в этом здании находится музей, который называют Музеем Мемлинга, так как в коллекции содержится шесть работ мастера.

76

Hall A. C. Before the Apocalypse: German Prints and Illustrated Books, 1450–1500 // Harvard University Art Museums Bulletin. 1996. Vol. 4. Iss. 2. P. 8–29.

77

«Сокровищница, или Собрание подлинных богатств спасения и вечного блаженства», сочинение францисканского монаха Стефана Фридолина.

78

Багровников Н. А., Федорова М. В. «Апокалипсис» А. Дюрера: попытка философской интерпретации пространственно-временной проблематики цикла гравюр // Философия и культура. 2023. № 6.

79

Сам Босх не датировал свои произведения, датировка его работ — результат исследований.

80

Иоганн Кохлей — католический богослов, ярый противник Мартина Лютера.

81

Письмо Джорджо Вазари из Флоренции Винченцо Боргини в Пиан ди Муньоне, 26 июня 1573 года.

82

Хуана I Кастильская получила прозвище Безумная.

83

Святой Корбиниан — один из первых миссионеров и епископов Баварии, где он особенно почитается.

84

8 декабря 1854 года папа римский Пий IX издал буллу Ineffavilis Deus, в которой говорится: «Блаженная Дева Мария была с самого первого момента Своего зачатия особой благодатью и расположением Всемогущего Бога, ввиду заслуг Иисуса Христа, Спасителя рода человеческого, сохранена не запятнанной никаким пятном первородного греха».

85

Stratton S. The Immaculate Conception in Spanish Art. Cambridge, 1994.

86

Пачеко занимал также должность цензора и эксперта по церковной живописи в Севилье.

87

Святой Ириней Лионский. Против ересей. Доказательство апостольской проповеди / пер. П. Преображенского, Н. И. Сагарды. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2008. 72 с.

88

Стоит отметить, что Пачеко был не первым и не единственным, кто составлял такие «руководства» для художников. Пожалуй, самым известным примером может служить «Иконология» Чезаре Рипы, впервые увидевшая свет в Риме в 1593 году.

89

Pacheco F. Arte de la pintura. Madrid, 1990.

90

Письмо Федерико Чези к Галилео Галилею от 1612 года.

91

Процесс обратного завоевания христианами — в основном испанцами и португальцами — земель на Пиренейском полуострове, занятых арабами.

92

«Красный дракон» (1981) — роман Томаса Харриса, первый в серии о серийном убийце Ганнибале Лектере. Прим. ред.

93

Уильям Тёрнер — один из самых известных английских художников, мастер романтического пейзажа.

94

Работа частично выцвела: такова особенность акварельных красок.

95

Джон Констебль — английский художник-романтик, известный пейзажами.

96

Джозеф Базэлджет — британский инженер, наиболее известен созданием канализационной системы Лондона и обустройством набережной Темзы.

97

Движение за отмену рабства и освобождение рабов.

98

Подковырова В. Г. Лицевые «Апокалипсисы» второй половины XVII — начала XX века. [Описание Рукописного отдела Библиотеки РАН. Т. 10. Вып. 2.] М.; СПб.: Альянс-Архео, 2016. 672 с.

99

Покровский Н. В. Страшный суд в памятниках византийского и русского искусства. Одесса, 1887.

100

Квливидзе Н. В. Иисус Христос. Иконография // Православная энциклопедия. Т. XXI. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2009

101

Старец Прохор с Городца — иконописец, упоминаемый в Троицкой летописи, не дошедшей до наших дней и погибшей в пожаре в 1812 году. Согласно летописи, он состоял в числе мастеров, работавших над росписями Благовещенского собора Московского Кремля в 1405 году наряду с Феофаном Греком и Андреем Рублёвым. На основании того, что летописец называет его старцем и ставит его имя впереди имени Андрея Рублёва, на момент работы в соборе он обладал большим авторитетом и известностью. В. Н. Лазарев видит в нем возможного учителя А. Рублёва.

102

Лазарев В. Н. Феофан Грек и его школа. М., 1961. С. 113–114.

103

Чинякова Г. П. К вопросу о сложении иконографии русского лицевого «Апокалипсиса» в XVI веке // ГДЛ. 2014. № 16–17.

104

София Премудрость Божия. Выставка русской иконописи XIII–XIX веков из собраний музеев России [Каталог]. М.: Радуница, 2000. 381 с.

105

В различных источниках встречаются разные варианты датировки.

106

Антонов Д. И., Майзульс М. Р., Сукина Л. Б. Русское Средневековье. Мир идей. М.: СЛОВО/SLOVO, 2024. 336 с.

107

Антонов Д. И., Майзульс М. Р., Сукина Л. Б. Русское Средневековье. Мир идей. М.: СЛОВО/SLOVO, 2024. 336 с.

108

Алексеев С. В. Светская литература Древней Руси // Историческое обозрение. 2009. № 10.

109

Свод оригинальных и переводных памятников, составленный в 1530–1541 годах Макарием.

110

«Библии бедных» (Biblia pauperum) получили широкое распространение со второй половины XV века. В таких изданиях на одном листе помещалось несколько сцен или персонажей Ветхого и Нового Завета. Эти недорогие издания использовались странствующими проповедниками для толкования Священного Писания.

111

Подробнее об этом см.: Кильдышев А. В. Фрески церкви Воскресения на Дебре. Кострома, 1996.

112

Исключение представляет собой Троицкий собор Макарьева монастыря в Калязине, о котором речь пойдет ниже.

113

Изограф — древнерусский живописец.

114

Одним из самых известных примеров увража можно считать серию офортов «Капричос» (закончена в 1799 г.) Франсиско Гойи.

115

Бусева-Давыдова И. Л., Хромов О. Р., Гамлицкий А. В. Theatrum biblicum. Библия Пискатора 1643 года. М.: Третьяковская галерея, 2020. 524 с., 2020. 524 с.

116

Василий Гурьянов был родом из Мстёры, важнейшего иконописного центра XVII — начала XX века. Иконописец и реставратор, именно он отвечал за реставрацию знаменитой «Троицы» Андрея Рублёва.

117

Соколов Б. М. Кандинский — теоретик искусства, мифотворец, моралист // Кандинский В. В. О понимании искусства. URL: http://magazines.russ.ru/znamia/1999/2/kandin.html (дата обращения: 27.05.2024).

118

Название полотна не совсем точно отображает его смысл: Христос представлен вовсе не старцем, а в привычном нам виде — средовека.

Content

Елена Матвеева
Искусство Апокалипсиса. Средневековые манускрипты, книга за семью печатями, Небесный Иерусалим и другие образы конца света

Информация от издательства

Введение

Глава I. 2000 лет Апокалипсиса

Апокалипсис: кто, где, когда

Миф о конце света

2000 лет ожидания

Ранние христиане: Апокалипсис как манна небесная

Восприятие Апокалипсиса: от надежды на спасение к паническому страху

1000 год: папа-чернокнижник и ненаступивший конец света

1260: Иоахим Флорский и бич средневековой Европы

1284: крестовый поход как средство от Апокалипсиса

Конец XV века: и снова Апокалипсис?

1600-е: Томмазо Кампанелла, астрология и всеобщее равенство

1666: Апокалипсис на Руси

Новые времена — новые концы света

Глава II. Вдохновленные Апокалипсисом

Римские базилики: двусмысленный Агнец, тетраморфы и старцы Апокалипсиса

Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и арка Галлы Плацидии

Христианская церковь на месте храма Мира

Такие многоликие базилики Рима

Равенна: не тронутая временем

Баптистерии Равенны

Глава III. 1000 и 1 «Апокалипсис»

«Трирский Апокалипсис»

Каролингские сокровища книжной иллюстрации

«Бамбергский Апокалипсис»

Беат Лиебанский и беатусы

Апокалипсис на карте мира

Апокалипсис XIII века

Апокалипсис во Франции

Женский взгляд на Апокалипсис

Глава IV. Апокалипсис монументальный

Апокалипсис в камне

Апокалипсис из стекла

Апокалипсис в красках

Небесное воинство и крестовые походы

Апокалипсис в Италии

Позднее Средневековье

Апокалиптический алтарь

Сотканный Апокалипсис

Глава V. Апокалипсис в эпоху Ренессанса

Противоречивый Страшный суд

«Конец света» Луки Синьорелли

Загадка Боттичелли

«Страшный суд» Микеланджело: живописный реквием

Апокалипсис на Севере

Гентский алтарь

Ханс Мемлинг: весь Апокалипсис в одной картине

«Апокалипсис» Дюрера

Инфернальные видения Босха

Апокалипсис — орудие пропаганды

Глава VI. Апокалипсис от маньеризма до XX века

От маньеризма к барокко

Дева Мария как апокалиптическая жена

Пятая печать Эль Греко

Куда исчез Апокалипсис?

Мрачная романтика романтизма: Апокалипсис Уильяма Блейка

Апокалиптические пейзажи Джона Мартина

XIX век: еще немного Апокалипсиса

Глава VII. Апокалипсис в России

Апокалипсис на Руси: Страшный суд

Неочевидные эсхатологические смыслы

Первые апокалиптические циклы

Лицевые «Апокалипсисы»

Время перемен

Монументальные циклы

Апокалипсис Серебряного века

Заключение

Библиография

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания