Конан-Киммериец и Соломон Кейн

Руководитель международного литературного проекта «К западу от октября», вёрстка, дизайн книг. Составитель: Артур Коури

Художник. Оформил посвящение Роберту Ирвину Говарду; автор иллюстраций к рассказам: «Соломон Кейн в долине статуй», «Соломон Кейн и пророчество цыганки», «Потерянные души», «Конан и Молах», «Конан на острове сирен», «Мерцающий свет» и «Кровавая невеста» Александр Крынкин

Художник. Автор иллюстрации перед содержанием Сергей Антипин

Художник. Автор иллюстрации перед информацией про Конана и Соломона Павел Перовский

Хужожница. Иллюстрация на обложке (рисунок из стока) Janny Torres

Помощница Артура Коури Юлия Лихачёва

ISBN 978-5-0067-1128-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление и предисловие

Дамы и господа, у вас в руках книга международного литературного проекта «К западу от октября» (2016–2022), который я спонтанно решил возродить этой весной. Раньше в рамках одноимённой серии вышло больше дюжины разных концептуальных хоррор-антологий про хэллоуин, лепреконов, шумеров, мавок-русалок… каждое наименование в среднем 60 экземпляров, которые из-за широкой географии участников разлетелись по всему миру; публиковал также авторские повести писательниц, нашедших затем путь в АСТ, крупнейшее в России издательство (речь о произведениях Дианы Чайковской и Яны Совы). В 2021-м году проект «К западу от октября» заочно принял участие в престижных литературных выставках вроде ММКЯ, Книжный Салон, Non/fiction. А юбилейный номер «Готика», отмеченный блербом мистера Эдварда Ли непревзойдённого мастера хардкор сплаттерпанка, оказался также в руках сэра Ричарда Чизмара. Соавтор Стивена Кинга и владелец культового издательства Cemetery Dance любезно оценил привлекательное оформление.

Тематика нового конкурса героическое фэнтези, а антология посвящённая двум легендарным героям увлекательных приключенческих саг Роберта Ирвина Говарда. Продолжений приключений Конана и Соломона много, но исключительность нашему эксклюзивному сборнику даёт внимание легендарного мистера Рэмси Кэмпбелла величайшего писателя ХХ и ХХI века. Рэмси — эталон классического хоррора. Он настолько крутой, что однажды даже работал с оригинальными черновиками Роберта Говарда и завершил его очерки «Дети Ашшура», «Ястреб Басти» и «Замок дьявола». Права на эти произведения остались у наследников Роберта, зато Рэмси заинтересованный нашим проектом, согласился благословить сборник, если соберётся достойный материал. Кроме того мистер Кэмпбелл всемирно признанный мастер, переписывался десять лет с Августом Дерлетом, лучшим другом самого Говарда Лавкрафта, создал множество историй важных и значимых для жанра ужасов, определяющих его направление, за что удостоен множеством самых крутых литературных наград.

Для меня такое издание одобренное величайшим из современных писателей — грандиозное достижение. Его ставят в один ряд со Стивеном Кингом, но Стивен Кинг с глубоким уважением считает Рэмси лучшим из лучших. Мистер Кэмпбелл пишет с самого детства и будучи фактически подростком, уже покорил издательство Аркхем-Хаус, где кроме межавторских публикаций в 1964-м году вышел его сборник «The Inhabitant of the Lake and Less Welcome Tenants». Затем Рэмси познакомился лично с главным редактором Аркхем-Хаус и… На сегодняшний день мистер Кэмпбелл без преувеличений является самым титулованным автором тёмной литературы: Гранд-Мастер мирового конвента любителей ужасов, лауреат русской премии «Мастера Ужаса», дважды лауреат международной премии «Дети Ночи», трижды лауреат «Bram Stoker Awards», четырежды лауреат «Международной Гильдии Ужаса», пятикратный лауреат «World Fantasy Awards», обладатель рекордных тринадцати статуэток «British Fantasy Awards»! А о доброй сотне (если не больше) номинаций я вообще молчу.

И этот человек, давным-давно покоривший все возможные литературные вершины, человек, на которого равняются даже известные профессиональные писатели, остался по-прежнему простым приятным парнем, который не только уделил внимание, но и оценил наш абсолютно любительский и некоммерческий проект!

Я очень рад и просто счастлив. Благодаря таким невероятным людям как мистер Кэмпбелл, продолжаешь верить в чудеса. Огромное спасибо творческому коллективу «Конан-Киммериец и Соломон Кейн» за то, что помогли осуществить мечту. Знакомство и общение с культовым титаном пера в первую очередь и вдохновило меня собрать под вывеской старого проекта нечто совершенно особенное.

С уважением и наилучшими пожеланиями, Артур Коури

04. 04. 2025

Список официальных антологий серии «К западу от октября»

© «К западу от октября 2016» (февраль, 2017) — hardcover. Другие номера pocket. Ведущая тема — Хэллоуин. С ISBN.

© «К западу от октября 2017» (декабрь, 2017) — №2. С ISBN.

© «К западу от октября 2018» (декабрь, 2018) — выпуск посвящён 210-и летию со дня рождения Эдгара По. С ISBN.

© «† Жатва †» (январь, 2020) — К западу от октября #4 | при сопровождении издательства Перископ.

© «Лучшее» (февраль, 2020) — выпуск свёрстан для ярмарки интеллектуальной литературы Non/fiction №21. С ISBN.

© «Будет ласковый дождь» (март, 2020) — К западу от октября #6. Выпуск посвящён столетию со дня рождения Рэя Брэдбери | совместно с Дальиздат. С ISBN.

© «— Вызов —» (ноябрь, 2020) — К западу от октября 7. Выпуск посвящён демонам и 130-илетию со дня рождения Говарда Лавкрафта. С ISBN.

© «~ Плоды осени ~» (февраль, 2021) — К западу от октября №8 | Участник ярмарки интеллектуальной литературы Non-fiction №22. С ISBN.

© «♦ Хэллоуин ♦» (декабрь, 2020) — К западу от октября 9. По сути вторая часть сборника «— Вызов —». С ISBN.

© «Лепреконы» (февраль-март, 2021) — первый русскоязычный сборник о главном персонаже ирландского фольклора. С ISBN.

© «₪ Избранное ₪» (апрель, 2021) — К западу от октября / 12 — представитель выставки XVI Международный Книжный Салон. С ISBN.

© «Мавки и Русалки. Ивана Купала» (июль, 2021) — К западу от октября №17/ Cлавянский фольклор. Участник Международной Московской Книжной Ярмарки (сентябрь, 2021). С ISBN.

© «† Готика †» (октябрь, 2021) — юбилейный выпуск серии. К западу от октября №20. С ISBN.

Первая книга с переводными произведениями. Благословил Эдвард Ли.

© «Трансильвания» (ноябрь, 2021) — продолжение «† Готики †». С ISBN.

© «Шумеры. Персия. Вавилон» (январь, 2022) — антология древневосточной мифологии. С ISBN.

Неофициальные электронные антологии:

В этом мире, ты — человек (февраль, 2022) — К западу от октября / 26. В честь 120-и летия Джона Стейнбека.

Из бездн Р`льеха (ноябрь, 2023) — К западу от октября-27. Лавкрафтовский сборник.

11 друзей Андрея Миллера (январь, 2024) — #28. Мемориальный сборник в честь самого первого автора серии.

* * *

Мы никогда не ограничивались только рассказами, в сборниках серии публиковалась как проза, так и поэзия: фрагменты романов, повести, стихи, поэмы, пьесы, очерки, эссе и рецензии. Всегда с обильными иллюстрациями. А после 10-го номера между антологиями начались реализации авторских книг, после — публикация переводов Чарльза Роберта Мэтьюрина ирландского классика и непревзойдённого мастера готической литературы.

Слова благодарности

Благодарю дружеский литературный портал Лаборатория Фантастики fantlab.ru в целом и лично Lunettу Марию Румянцеву за публикацию приглашения на сайте! Спасибо огромное Левченко В. Ю., который поддержал не только дюжиной превосходных произведений на выбор, но также пригласил всех желающих с главного русскоязычного Хайборийского форума cimmeria.ru.

Спасибо Эдуарду Мухамедьярову за публикацию приглашения на конкурс в его тематическом паблике vk.com/litcontest. Также приглашением поделился Марк Каллас в сообществе vk.com/swordandsorceryclub — спасибо. И конечно же огромная благодарность Миру Роберта Говарда vk.com/roberthoward, прорекламировавших наше возрождение буквально на второй день.

Ещё в начале февраля я влюбился в увлекательную красотку-рокершу Lzzy Hale из Halestorm и её захватывающий очаровательный голос сопровождал меня на протяжении всего приёма произведений, отбора и во время вёрстки книги. Сначала увидел логотип Halestorm на афише прощального концерта Black Sabbath, затем включил их кавер на песню Dio и меня унесло ♥

Клянусь Кромом, с вашей поддержкой получилось собрать отличную книгу!

Артур Коури

Конан-Киммериец и Соломон Кейн. Несколько слов о бессмертных героях Роберта Говарда

Конан. Он был вором, воином-наёмником, вождём, корсаром и королём, оставаясь в любой ипостаси бесхитростным искателем приключений, не лишенным человеческих недостатков. Однако суровый гигант имеет свой кодекс чести — неприятие интриг, верность данному слову, ответственность за доверившихся ему людей. Из любой передряги Конан выходит победителем и ведомый фантазий Роберта Говарда (а также его последователей) оказывается в новом диком уголке древнего мира, где его ожидают драматичные и полные тайн приключения.

Внешность Конана описывалась Говардом часто и подробно. Это высокий мускулистый человек с длинными чёрными волосами и ярко-синими глазами. Бороды и усов Конан не носит. Конан обладает огромной физической силой и звериной выносливостью, но при этом ловок и проворен подобно дикой пантере. Привлекателен для женщин. Он хорошо владеет большинством видов оружия, но чаще всего использует меч или топор. Одежда Конана, не считая доспехов, меняется в зависимости от текущего рода деятельности и места жительства — как правило, он приспосабливается к местной военной моде.

Характер. Конан лишён сантиментов и слабостей цивилизованного человека. Он не брезгует преступными промыслами, воровством и пиратством, не слишком разборчив в средствах, груб, резок на словах, мстит своим обидчикам с крайней жестокостью и без промедления. При этом ему присущ свой кодекс чести, от которого он никогда не отступает, а также своеобразное обаяние, грубое, но действенное чувство юмора.

Конан — воин-варвар из Киммерии, придуманный Робертом Ирвином Говардом в цикле повестей о Хайборийской эре, написанных в жанре фэнтези для Weird Tales. Персонаж книг, комиксов, кинофильмов и компьютерных игр, один из наиболее популярных фантастических персонажей XX века. В книгах Говарда Конан описан как умелый воин, наёмник и путешественник, любимец женщин, сражающийся ради богатства и развлечения, но не лишённый благородства. В адаптациях его образ часто делали более героическим, представляя Конана как борца со злом.

Конан наделён способностями прирождённого лидера и полководца; он быстро завоёвывает расположение воинов и командуя армиями, одерживает часто блестящие победы, командуя ими, при этом Киммериец фактически полностью лишен амбиций, например: будучи в подчинении у других, он исполняет их приказы и легко оставляет даже перспективную службу, едва она ему надоест. Конан имеет пристрастие к красивым женщинам и выпивке, что нередко оборачивалось против него.

Несмотря на варварское происхождение, в ходе своих странствий Конан побывал в самых разных уголках мира и приобрёл обширные познания как в географии, так и в укладе жизни разных народов и рас, а также неплохо изучил человеческую психологию. Он знает все основные языки Хайбореи и умеет на них читать. С детства Конан исповедовал традиционную для Киммерийцев веру в воинственного бога Крома, относясь к другим религиям с терпимостью, присущей варварам. Однако в поздний период он признавался в симпатии к культам Митры и Асуров. Конан не лишён черт расизма, явно характерного для Говарда.

Биография Конана. Сын Киммерийского кузнеца, родился прямо на поле боя. Конан участвовал в битвах с тех пор, как смог держать в руках меч. Несколько лет Конан занимался пиратством, прославившись среди жителей Чёрных королевств как Амра (Лев). После гибели его пособницы Белит и их команды сошёл на берег и стал наёмником. Служил сперва под началом принца Амальрика, вскоре сам стал военачальником, часто меняя хозяев. После свержения королевы Тарамис, у которой он служил, стал вождём кочевников. Враждовал с Туранскими властями. Позднее люди Конана были разбиты войсками царя Йездигерда, и их атаман некоторое время бродил по южным землям в поисках сокровищ.

Вернувшись на север, Конан завербовался в армию Аквилонии и покрыл себя славой, сражаясь против пиктов, быстро дослужившись до генерала. Король Нумедидес, опасаясь его растущей популярности, бросил Киммерийца в тюрьму Железная Башня. Конан бежал и вместе с графом Троцеро возглавил мятеж, закончившийся свержением и убийством Нумедидеса. После чего сорокалетний варвар был коронован как Конан I и правил Аквилонией до старости, несмотря на многочисленные покушения и заговоры. В поздние годы Конан посещал Кхитай и Гирканию, малоизвестные области к северу и к югу от них, а также безымянный континент в западном полушарии.

Соломон Кейн. Литературный герой приключенческого фэнтези цикла мистических рассказов и стихотворений, созданных Робертом Говардом. Англичанин-пуританин XVI века, спокойный, мрачно выглядящий человек, который блуждает по миру без определённой цели, уничтожая зло во всех его проявлениях. Самая частая эмоция, которую он проявляет — это праведный гнев. Высокий мрачный и бледный человек с измождённым лицом, широкоплечий, жилистый («поджарый, словно леопард»), с длинными и крепкими руками, с железными мускулами, и ледяным взглядом. Носит лишенные украшений чёрный камзол и чёрную фетровую шляпу, подвязан зелёным кушаком.

Вооружение. Рапира в кожаных ножнах, два кинжала, два длинноствольных кремнёвых пистолета. Во время одного из приключений Кейна, африканский шаман Н’Лонга подарил ему посох-амулет для защиты от тёмных сил, который можно использовать как оружие.

Биография Соломона. Действие рассказов разворачиваются в Англии, Шварцвальде (на границе Германии и Франции) и Африке. Соломон Кейн родился в 1549 году, в Девоншире (Англия), по вероисповеданию он протестант. В юности он нанимается на торговое судно, путешествует в Индию и Китай. Потом становится капером, грабит испанские суда. Воюет за гугенотов (собратьев по вере) во Франции.

В 1575 году Кейн путешествует по Шварцвальду: переживает приключения в трактире «Раскроенный череп» и в замке барона фон Сталера. Во время путешествия по Средиземному морю Кейн попадает в плен к туркам, а после на галеры. Вернувшись в Англию, нанимается в экспедицию Фрэнсиса Дрейка.

В 1579–1580 годах Кейн мстит за убийство случайно встреченной девушки; в погоне за убийцей, которого зовут Ле Лу, он едет в Африку, где знакомится с колдуном вуду по имени Н’Лонга. После этого Кейн вместе с сэром Ричардом Гленвиллом отправляется в Новый Свет.

После участия в разгроме Непобедимой армады Кейн в 1588–1590 годах расправляется с прибывшей в Англию командой пиратов, своими бывшими товарищами. Потом снова служит с сэром Гленвиллом и попадает в руки испанской инквизиции.

В 1592–1605 Кейн в Африке: попадает в затерянную страну Негари, при помощи Н’Лонги уничтожает вампиров-магруду, помогает своему другу Джереми Ястребу захватить трон в стране Басти, уничтожает летающих чудовищ гарпий, некогда изгнанных Ясоном и освобождает захваченных арабами невольников…

* * *

Кулл. Несколько слов о ещё одном известном персонаже. Он обладал гигантским ростом, хорошо сложен, поджар и жилист, внешне напоминал тигра. Одет в набёдренную повязку из кожи, непревзойдённый воин.

Кулл родом из допотопной Атлантиды, из Долины Тигров. Отверженный изгнанник, пленник лемурийцев, гладиатор, солдат, военачальник. И под конец король Валузии. Там при поддержке пиктского советника Ка-ну он сражался с змее-людьми и постигал древнюю магию зеркал Тузун-Туна.

Несколько самых первых оригинальных произведений про Кулла: «Королевство теней», «Король и дуб», «Сим топором я буду править!»

Также в книгах о Конане несколько раз упоминается о том, что Кулл — его давний предок, а киммерийцы — потомки атлантов.

Про Роберта Говарда

«В литературе Роберт Говард ставил мужество выше хитрости и полностью отвергал модернизм. Он придерживался либеральных политических взглядов и был заклятым врагом социальной несправедливости. Развлечением ему служили занятие спортом и путешествия. Причём последние вдохновляли его на увлекательные письма в которых изображение очаровательных пейзажей совмещалось с углублением в историческое прошлое посещаемой им местности» — Говард Лавкрафт

Среди самых любимых писателей Роберта Говарда сэр Артур Конан Дойл, Генри Райдер Хаггард, Марк Твен, сэр Вальтер Скотт, Амброз Бирс, Э. Гоффман Прайс, Эдгар По и Г. Ф. Лавкрафт (с которым он состоял в длительной переписке), творчество этих авторов произвело огромное впечатление на него, а он в первую очередь на самых преданных последователей Лин Картера и Лайон Спрэг де Кампа.

За свою короткую жизнь Роберт Говард создал множество произведений о приключениях отважных воинов: Король Валузии Кулл, Джентльмен с медвежьего ручья Брэкинридж Элкинс, Бран Мак Морн и Кормак Мак Арт, Джеймс Эллисон, Турлоф О`Брайан, Бристон Макграт, Билл Кирби, Исайя Кэрн, Джон Рейнольдс, Джеймс Конрад, Агнес де Шатильон, Эйс Джессел, Бакнер Граймс (список можно продолжить), но самыми легендарными остаются Конан-Киммериец и пуританин Соломон Кейн!

Роберту Ирвину Говарду

Река эпох течёт потоком вдаль.

Осталась наплаву лишь горсть имён.

Бряцает в вечности, звучащее как сталь,

Его героев эхо: битвы звон,

Рык из пещер, злой пиктский барабан,

Труб аквилонских рёв… Пронзив туман,

Горит во мраке памяти огонь:

Он негасимо будет освещать

Вид Киммерийских гор и озарять

Атлантов колыбель под сенью волн.

Река эпох течёт потоком вдаль;

Дар Мастера в ней блещет как хрусталь.

Автор: Марк Каллас

«Феникс на мече» — Роберт Ирвин Говард

(Переводчик: Левченко В. Ю.)

I

«Знай, о принц, что меж временем, когда океаны поглотили Атлантиду и сверкающие города, и годами возвышения Сынов Ариаса, была потрясающая эпоха, которая не пригрезится и в мечтах, когда сияющие королевства раскинулись по всему миру, словно голубые мантии под звёздами — Немедия, Офир, Бритуния, Гиперборея, Замора с её темноволосыми женщинами и таинственными башнями, населёнными пауками, Зингара с её рыцарством, Котх, граничащий с пастбищами Шема, Стигия с её охраняемыми тенями гробницами, Гиркания, чьи всадники носили сталь, шелка и золото. Но самым гордым королевством в мире была Аквилония, безраздельно правившая на дремлющем западе. Сюда, дабы попирать украшенные драгоценностями троны Земли своими обутыми в сандалии ногами, пришёл черновласый Конан-киммериец с угрюмым взором и мечом в руке — вор, грабитель, убийца, подверженный безграничной меланхолии и безудержному веселью.»

— Немедийские хроники

Призрачная темнота и тишина, обычно царящие в предрассветное время, нависли над затенёнными шпилями и сверкающими башнями. В тёмном переулке, одном из сущего лабиринта таинственных извилистых проходов, из двери, украдкой приоткрытой смуглой рукой, торопливо выскользнули четыре фигуры в масках. Не произнеся ни слова, но, плотно закутавшись в плащи, они поспешно и бесшумно сокрылись во мраке, словно призраки мертвецов. Позади за их спинами в полуоткрытой двери показалось сардоническое лицо; пара злобных глаз злобно сверкнула во тьме.

«Бредите в ночи, порождения тьмы!» — Насмешливо произнёс чей-то голос. — «О, глупцы, судьба рыщет по пятам, как кровожадный пёс-ищейка, а вы этого не знаете!». Заявивший закрыл дверь и запер её на засов, затем повернулся и пошёл по коридору со свечой в руке. Это был мрачный гигант, смуглая кожа которого выдавала его стигийскую кровь. Он вошёл во внутренние покои, где высокий худощавый мужчина в поношенном бархате, развалившись на шелковом ложе, словно большой ленивый кот, потягивал вино из огромного золотого кубка.

— Что ж, Аскаланте, — поизнёс стигиец, ставя свечу на стол, — твои простофили выползли на улицы, словно крысы из своих нор. Ты орудуешь странными инструментами.

— Инструментами? — Переспросил Аскаланте. — Это они воспринимают меня таковым. Вот уже несколько месяцев, с тех пор как Мятежная Четвёрка вызвала меня из южной пустыни, я проживая в самом сердце своих врагов, днём прячусь в этом неприметном доме, а ночью крадусь по тёмным переулкам и ещё более тёмным коридорам. И я добился того, чего не смогли добиться те мятежные дворяне. Действуя через них и через других агентов, многие из которых никогда не видели меня в лицо, я посеял в империи мятеж и беспорядки. Короче говоря, работая в тени, я подготовил почву для свержения короля, восседающего на троне под солнцем. Клянусь Митрой, я был государственным деятелем до того, как стал преступником.

— А те простаки, мнящие себя твоими хозяевами?

— Пусть думают, что я служу им, пока наша нынешняя задача не будет выполнена. Кто они такие, чтобы соперничать в хитроумии с Аскаланте? Волмана, низкорослый граф из Карабана; гигант Громел, командир Чёрного Легиона; Дион, толстый барон из Атталусса; спятивший менестрель Ринальдо. Я — сила, сковавшая воедино сталь в каждом из них! И, клянусь глиной в нутре каждого из них, когда придёт время, я повергну их. Но это в будущем; сегодня ночью король умрёт.

— Несколько дней назад я видел, как имперские эскадроны выезжали из города, — заметил стигиец. — Они направились к границе, атакованной язычниками-пиктами — благодаря крепкому пойлу, тайно провозимому мной через границу, чтобы взбудоражить умы дикарей. Огромное богатство Диона сделало это возможным. А Волмана позволил избавиться от остальных имперских войск, остававшихся в городе. Через его княжеских родственников в Немедии было легко убедить короля Нуму о приглашении графа Троцеро из Пуатена, сенешаля Аквилонии; и, конечно, дабы оказать ему почести, сопровождать вельможу направят императорский эскорт, а также его собственные войска и Просперо, правую руку короля Конана. Таким образом, в городе остаётся только личная охрана короля, не считая Чёрного легиона. С помощью Громеля я подкупил расточительного офицера этой охраны, чтобы он в полночь отвёл своих людей от королевских дверей.

Затем с шестнадцатью моими отчаянными разбойниками по потайному туннелю мы проникнем во дворец. После того, как дело будет сделано, даже если народ не проявит радости приветствуя нас, чтобы удержать город и корону Чёрного легиона Громеля будет достаточно.

— А Дион надеется, что корона достанется ему?

— Да. Толстый дуралей убеждён в этом из-за того, что в нём течёт королевская кровь. Конан совершил грубую ошибку, оставляя в живых людей, всё ещё могущих похвастаться своим происхождением и родством с прежней династией, у которой варвар вырвал корону Аквилонии.

— Волман хочет вновь обрести королевскую благосклонность, какой он обладал при старом режиме, чтобы вернуть своим обнищавшим поместьям былое величие. Громел ненавидит Паллантидиса, командующего Чёрными Драконами, и жаждет командовать всей армией со всем упрямством боссонца. Ринальдо единственный из нас, не имеющий личных амбиций. Он видит в Конане жестокого варвара с окровавленными руками, пришедшего с севера, чтобы разграбить и растоптать цивилизованную страну. Менестрель идеализирует короля, которого Конан убил, чтобы заполучить корону, памятуя лишь о том, что прежний монарх иногда покровительствовал искусству, и забывая о пороках его правления, и он заставляет людей позабыть об этом. Они уже открыто поют «Плач по королю», в котором Ринальдо восхваляет святость злодея и называет Конана «жестокосердным немытым дикарём из чёрной бездны». Конан смеётся, но народ огрызается.

— Почему он ненавидит Конана?

— Поэты всегда ненавидят власть имущих. Для них совершенство всегда за последним поворотом или за следующим. Они убегают от настоящего в мечтах о прошлом и будущем. Ринальдо — пылающий факел идеализма, стремящийся, как он думает, свергнуть тирана и освободить народ. Что касается меня, то несколько месяцев назад я начисто утратил все амбиции и мысленно надеялся только на то, чтобы всю оставшуюся жизнь совершать успешные налёты и грабежи караванов; теперь во мне просыпаются старые мечты. Конан умрёт, Дион взойдёт на трон. И тогда он тоже умрёт. Один за другим все, кто выступит против меня, умрут — от огня, или стали, или от тех смертоносных вин, которые ты так хорошо умеешь варить. Аскаланте, король Аквилонии! Как тебе это нравится?

Стигиец пожал широкими плечами и признал с нескрываемой горечью:

— Было время, когда у меня тоже были свои амбиции, по сравнению с которыми твои кажутся безвкусными и детскими. До чего же я докатился! Мои старые приятели и соперники вытаращили бы глаза, если бы увидели, что Тот Амон, владыка Кольца, служит рабом у чужеземца, к тому же преступника, и помогает мелочным амбициям баронов и королей!

— Ты уповал на магию и лицедейство, — небрежно парировал Аскаланте. — Я доверяю своему разуму и мечу.

— Разум и мечи — всё равно что соломинки против мудрости Тьмы! — прорычал стигиец, и в его тёмных глазах заплясали угрожающие огоньки и тени. — Не утрать я Кольца, наши позиции могли бы поменяться местами.

— Тем не менее, — нетерпеливо оборвал разбойник, — на твоей спине отметины от моего кнута и, вероятно, это продолжится далее.

— Не будь так уверен! — дьявольская ненависть стигийца на мгновение вспыхнула красным в его глазах. — Однажды, каким-то образом, я снова найду Кольцо, и когда это сделаю, клянусь змеиными клыками Сета, ты заплатишь…

Вспыльчивый аквилонец вскочил и сильно наотмашь врезал слуге по губам. Тот отшатнулся, из его губ потекла кровь.

— Ты слишком осмелел, псина! — прорычал разбойник. — Поостерегись, я все ещё твой хозяин, знаю твою жуткую тайну. Поднимись на крыши домов и крикни, что Аскаланте в городе строит козни против короля — если посмеешь.

— Я не осмелюсь, — пробормотал стигиец, утирая кровь с губ.

— Нет, ты не посмеешь, — мрачно усмехнулся Аскаланте. — Ибо, если я погибну из-за твоей хитрости или предательства, жрец-отшельник в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на рукописи, которую я оставил у него в руках. И после прочтения в Стигию пронесётся шёпоток, и к полуночи с Юга подует ветер. И где же ты спрячешь свою голову, Тот Амон?

Раб вздрогнул, и его смуглое лицо стало пепельным.

— Хватит! — Аскаланте резко сменил тон. — У меня есть для тебя поручение. Я не доверяю Диону. Я велел ему ехать в его загородное поместье и оставаться там, пока не закончатся сегодняшние дела. Толстяк-дуралей сегодня не смог скрыть своего волнения перед королём. Поезжай за ним, и если ты не нагонишь его по дороге, отправляйся в его поместье и оставайся там, пока мы не пошлём за ним. Не упускай его из виду. Он обезумел от страха и может сбежать — может даже в панике броситься к Конану и раскрыть весь заговор, надеясь таким образом спасти свою шкуру. Вперёд!

Затаив ненависть в глазах, раб поклонился и отправился исполнять приказанное. Аскаланте снова занялся своим вином. Над украшенными драгоценными камнями шпилями поднимался рассвет, алый, как кровь.

II

Когда-то воином был я, в литавры били для меня,

а люди пыль златую ссыпали пред копытами коня;

но вот могучим королём стал я,

И люди принялись преследовать меня —

Мгновенно в винном кубке яд,

А сзади в спину мне вонзить кинжалы норовят!

— Дорога Королей

Зала была просторной и богато украшенной, с роскошными гобеленами на стенах, отделанных полированными панелями, толстенными коврами на полу цвета слоновой кости и высоким потолком, украшенным замысловатой резьбой и серебряными завитками. За письменным столом, инкрустированным слоновой костью и золотом, сидел мужчина, чьи широкие плечи и загорелая кожа казались неуместными среди этой роскошной обстановки. Он скорее казался частью солнца, ветров и высокогорья дальнего чужеземелья. Малейшее его движение говорило о стальных мускулах, органично связанных с острым умом и координацией прирождённого воителя. А в жестах человека не было ничего обдуманного или размеренного. Либо он был совершенно спокоен — неподвижен, как бронзовая статуя, — либо двигался, но не с судорожной быстротой перенапряженных нервов, а с кошачьей быстротой, затуманивающей зрение любого, пытавшегося уследить за ним.

Облачение мужчины состояло из дорогой, но обычно не вычурного, кроя материи. На нём не было ни перстней, ни украшений, а его ровно постриженную чёрную гриву перехватывала лишь серебряная лента.

Теперь он отложил золотое перо, которым что-то старательно выводил на вощёном папирусе, опёрся подбородком на кулак и с завистью уставился своими горящими голубыми глазами на мужчину, стоявшего перед ним. В данный момент он занимался своими делами, поскольку перебирал шнурки на своих украшенных золотой чеканкой доспехах и рассеянно насвистывал — ведя себя довольно необычно, учитывая нахождение в присутствии самого короля.

— Просперо, — произнёс человек за столом, — эти вопросы государственного управления утомляют меня так, как никогда не утомляли все сражения, в которых я участвовал.

— Это часть игры, Конан, — пояснил темноглазый пуатенец. — Ты король — и должен играть свою роль.

— Хотел бы я отправиться с тобой в Немедию, — с завистью обронил Конан. — Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз брал лошадь под уздцы, но Публиус убеждает, что дела в городе требуют моего присутствия. Будь он проклят!

Когда я свёрг старую династию, — продолжал говорящий с той непринуждённой фамильярностью, которая существовала только между ним и пуатенцем, — это было довольно легко, хотя в то время казалось очень трудным. Сейчас, оглядываясь назад на тот дикий путь, который я преодолел, все те трудные дни интриг, кровавой резни и невзгод кажутся сном.

Я тогда много не задумывался о будущем, Просперо. Когда король Намедидес[1] мёртвым слёг у моих ног, и я сорвал корону с его окровавленной головы и самолично водрузил на себя, то достиг наивысшего предела своих мечтаний. Я готовился к тому, чтобы завоевать корону, а не удерживать её. В старые добрые времена всё, чего я хотел, — это острый меч и прямой путь к своим врагам. Теперь прямых путей нет, и мой меч бесполезен.

Когда я свёрг Намедидеса, то был Освободителем, а теперь люди плюют в мою тень. Они установили статую этого борова в храме Митры, ходят, ноют и причитают перед ней, приветствуя её и обожествляя изображения святого монарха, убитого кровожадным варваром. Когда я наёмником вёл армии королевства к победе, Аквилония игнорировала то, что я чужестранец, но теперь не может простить меня.

Теперь в храм Митры, чтобы воскурить благовония в память о Намедидесе, приходят люди, которых его палачи искалечили и ослепили, — те, чьи сыновья умерли в его застенках, чьих жён и дочерей насильно затаскивали в его гарем. Забывчивые дурни!

— Во многом виноват Ринальдо, — пояснил Просперо, затягивая пояс с мечом ещё на одну петлю. — Он распевает песни, сводящие людей с ума. Вздёрнуть его в шутовском наряде на самой высокой башне в городе! Пусть сочиняет рифмы стервятникам.

Конан мотнул своей львиной гривой. — Нет, Просперо, он для меня недосягаем. Великий поэт могущественнее любого короля. Его песни сильнее моего скипетра, ибо, когда он решил спеть для меня, сердце чуть не вырвалось из моей груди. Я умру и меня позабудут, но песни Ринальдо останутся жить вечно.

— Нет, Просперо, — продолжал король, и в его глазах проскользнула тень мрачного сомнения, — здесь кроется что-то иное, некое подводное течение, о котором мы не подозреваем. Я чувствую это, как в юности чуял тигра, затаившегося в высокой траве. Во всём королевстве неспокойно. Я подобен охотнику, сидящему на корточках у своего костерка в лесу и слышащему тихие шаги во тьме и почти различающего блеск горящих глаз. Если бы я только мог ухватиться за что-нибудь осязаемое, — то, что мог бы разрубить своим мечом! Уверяю, это не случайность, что пикты в последнее время так яростно нападали на границы, а боссонцам пришлось обратиться за помощью, чтобы отразить их атаки. Мне самому следовало отправиться туда вместе с войсками.

— Публиус опасался заговора с целью заманить тебя в ловушку и убить на границе, — пояснил Просперо, разглаживая шелковую накидку поверх блестящей кольчуги и любуясь своей высокой гибкой фигурой в серебряном зеркале. — Вот почему он уговаривал тебя остаться в городе. Эти сомнения порождены твоими варварскими инстинктами. Пусть люди огрызаются! Наёмники за нас, и Чёрные Драконы, и каждый негодяй в Пуатене клянётся тебе в верности. Единственная опасность для тебя — покушение, но оно невозможно, ибо люди из императорских войск охраняют тебя днём и ночью. Чем ты там занимаешься?

— Картой, — с гордостью ответил Конан. — На дворцовых картах достоверно изображены страны юга, востока и запада, но на севере они расплывчаты и неточны. Я сам добавляю северные земли. Вот Киммерия, где я родился. И…

— Асгард и Ванахейм, — Просперо взглянул на карту. — Клянусь Митрой, я почти верил, что эти страны лишь легенды!

Конан свирепо ухмыльнулся, невольно коснувшись шрамов на своём смуглом лице. — Ты бы знал, что это не так, если бы провёл свою юность на северных границах Киммерии! Асгард находится к северу, а Ванахейм — к северо-западу от Киммерии, и на границах постоянно идут войны.

— Что за люди эти северяне? — поинтересовался Просперо.

— Высокие, светловолосые и голубоглазые. Их бог — Имир, ледяной исполин, и у каждого клана есть свой король. Они своенравны и свирепы. И способны сражаться целыми днями, пить эль и всю ночь горланить свои дикие песни.

— Тогда, я думаю, ты такой же, как они, — рассмеялся Просперо. — Ты много смеёшься, много пьёшь и горланишь залихватские песни; хотя я никогда не видел другого киммерийца, пьющего что-нибудь, кроме воды, или который хотя бы рассмеялся, либо запел что-то, кроме заунывных песнопений.

— Возможно, это влияние земли, на которой они живут, — объяснил король. — Более мрачной местности никогда не бывало — сплошь холмы, покрытые тёмными лесами, под почти извечно серыми небесами, с тоскливыми ветрами, стонущими в долинах.

— Неудивительно, что люди там становятся угрюмыми, — пожал плечами Просперо, думая о залитых солнцем равнинах и синих ленивых реках Пуатена, самой южной провинции Аквилонии.

— У них нет надежды ни здесь, ни в будущем, — ответил Конан. — Их боги — Кром и его мрачная раса, правящие бессолнечным местом вечного тумана, миром мёртвых. Митра! Образ жизни и верования асиров мне более по нраву.

— Что ж, — ухмыльнулся Просперо, — мрачные холмы Киммерии остались далеко позади. А теперь я ухожу. Я осушу за тебя кубок белого немедийского вина при дворе Нумы.

— Хорошо, — буркнул король, — но целуй танцовщиц Нумы только украдкой, не привлекая внимания и не смешивая это с государственными делами!

Его раскатистый смех последовал за выходящим из залы Просперо.

III

Под сводами пещер старинных пирамид,

свернувшись кольцами, Сет-повелитель спит;

Среди теней гробниц народ его зловещий по-прежнему скользит.

Из скрытых бездн, не ведающих солнца, я Слово оглашу,

Услышь меня, Чешуйчатый, сияющий! Молю я и дрожу!

— Пошли слугу мне ради излияния ненависти моей, прошу!

— Дорога Королей

Солнце садилось, ненадолго окрашивая зелень и дымчато-туманную синеву леса в золотистый цвет. Угасающие лучи светила поблескивали на толстой золотой цепи, которую Дион из Атталусса непрестанно покручивал в своей пухлой руке, сидя в пышущем буйством красок саду распустившихся бутонов и цветущих деревьев. Он поёрзал своим толстым телом на мраморном сиденье и украдкой огляделся, словно в поисках затаившегося врага. Вельможа находился в окружающей роще стройных деревьев, чьи переплетающиеся ветви отбрасывали на него густую тень. Неподалёку серебристо журчал фонтан, а другие невидимые фонтаны в разных уголках огромного сада выводили нескончаемую симфонию.

Дион был один, если не считать огромной смуглой фигуры, которая, развалившись на мраморной скамье, наблюдала за бароном глубокими мрачными глазами. Дион почти не обращал внимания на Тот Амона, смутно осознавая, что это раб, которому Аскаланте очень доверял. Однако, подобно многим богатеям, Дион почти не обращал внимания на людей из низших социальных слоёв общества.

— Тебе не стоит так нервничать, — высказался Тот. — Заговор не может провалиться.

— Аскаланте может ошибаться так же, как и любой другой, — отрезал Дион, обливаясь потом при одной мысли о неудаче.

— Только не он! — свирепо ухмыльнулся стигиец, — иначе я был бы не его рабом, а его хозяином.

— Что это за разговоры? — раздражённо отозвался Дион, лишь наполовину погружаясь в суть сказанного.

Глаза Тот Амона сузились. Несмотря на все его железное самообладание, он был близок к тому, чтобы лопнуть от долго сдерживаемого стыда, ненависти и ярости, готовый рискнуть и пойти на любой отчаянный шаг. Чего он не учёл, так это того факта, что Дион видел в нём не человека с мозгами и сообразительностью, а обычного раба, и как таковое, существо, не заслуживающее внимания.

— Послушай меня, — сказал Тот. — Ты станешь королём. Но ты плохо знаешь Аскаланте. Ты не сможешь доверять ему, как только Конана убьют. Я могу помочь тебе. Если ты защитишь меня, когда придёшь к власти, я помогу тебе.

Выслушай меня, милорд. На юге я был величайшим колдуном. Люди говорили о Тот Амоне так же, как и о Раммоне. Король Стигии Ктесфон оказал мне великую честь, низвергнув магов с высот, чтобы возвысить меня над ними. Они ненавидели меня, но боялись, ибо я управлял существами Извне, приходящими по моему зову и выполнявшими мои приказы. Клянусь Сетом, мой враг не ведал часа, когда он мог проснуться в полночь и почувствовать когтистые пальцы безымянного ужаса на своём горле! Я творил чёрную и ужасную магию с помощью Змеиного кольца Сета, которое нашёл в тёмной гробнице в лиге под землёй, забытое ещё до того, как первый человек выполз из моря слизи.

Но вор украл Кольцо, и моя сила была сломлена. Маги восстали, чтобы убить меня, и я бежал. Переодетый погонщиком верблюдов, я путешествовал с караваном по земле Котх, когда на нас напали разбойники Аскаланте. Всех в караване перебили, кроме меня; я спас свою жизнь, открыв Аскаланте, кто я такой, и поклявшись служить ему. Горьким было это рабство!

Чтобы удержать меня в повиновении, он написал обо мне на пергаменте, запечатал его и отдал в руки отшельника, обитающего на южных границах Котха. Я не осмеливаюсь вонзить в спящего Аскаланте кинжал или выдать его врагам, ибо тогда отшельник разломит печать, вскроет пергамент и прочтёт — так наставлял его Аскаланте. И он произнесёт слово по-стигийски…

Тот снова вздрогнул, и его смуглая кожа приобрела пепельный окрас.

— Людям в Аквилонии я неизвестен, — признался он. — Но если мои враги в Стигии узнают о моём местонахождении, то даже полмира, разделяющего нас, не уберегут меня от такой участи, которая вырвала бы душу и из бронзовой статуи! Только король, у которого есть замки и полчища воинов, мог бы защитить меня. Итак, я раскрыл тебе свой секрет и настоятельно прошу заключить со мной соглашение. Я могу помочь тебе своей мудростью, а ты сможешь защитить меня. И однажды я найду Кольцо…

— Кольцо? Кольцо? — Стигиец недооценил абсолютный эгоизм аристократа-собеседника. Дион даже не вслушивался в слова раба, настолько он был поглощён своими мыслями, но последнее слово всколыхнуло его эгоцентризм.

— Кольцо? — повторил он. — Это заставляет меня вспомнить о моём кольце удачи. Я купил его у вора-шемита, который клялся, что украл его у волшебника далеко на юге и что оно принесёт мне удачу. Митра свидетель, я заплатил ему достаточно. Клянусь богами, мне нужна вся возможная удача, учитывая, что Волмана и Аскаланте втягивают меня в свои кровавые интриги — я позабочусь о кольце.

Тот Амон вскочил, кровь прилила к его лицу, а глаза вспыхнули ошеломлённой яростью человека, внезапно осознавшего всю глубину непроходимой свинской глупости болвана-собеседника. Дион не обратил на него внимания. Подняв потайную крышку мраморного сиденья, он некоторое время рылся в куче всевозможных безделушек — варварских амулетов, кусочков костей, безвкусных украшений — талисманов и заклинаний, которые суеверная натура этого человека побудила его собирать.

— А, вот и оно! — Дворянин торжествующе поднял кольцо необычной формы. Оно было сделано из металла, похожего на медь, и имело форму чешуйчатой змеи, свернувшейся в три кольца и держащей хвост во рту. Его глаза походили на жёлтые драгоценные камни, которые зловеще сверкали. Тот Амон вскрикнул, как будто его ударили. А Дион обернулся и разинул рот, его лицо внезапно побелело. Глаза раба сверкали, рот широко раскрылся, а огромные смуглые руки вытянулись, словно когти.

— Кольцо! Клянусь Сетом! Кольцо! — Вскричал он. — Моё кольцо, которое у меня украли! — В руке стигийца блеснула сталь, и поведя своими могучими смуглыми плечами, он вонзил кинжал в жирное тело барона. Высокий тонкий визг Диона перешёл в сдавленное бульканье, и всё его дряблое тело обмякло, как растаявшее масло. Оставаясь тупицей до конца, он умер в безумном ужасе, сам не зная почему. Отшвырнув в сторону скрюченный труп, уже забыв о нем, Тот схватил кольцо обеими руками, его тёмные глаза полыхали безграничной алчностью.

— Моё кольцо! — прошептал он в исступлённом возбуждении. — Моя сила!

Как долго он склонялся над зловещим артефактом, неподвижный, как статуя, впитывая его зловещую ауру в свою тёмную душу, не знал даже стигиец. Когда он очнулся от своих мечтаний и отвлёкся от ночных поисков в безднах, где блуждал его разум, взошла луна, отбрасывая длинные тени на гладкую мраморную спинку садовой скамьи, у подножия которой распростёрлась тёмная тень, некогда бывшая повелителем Аттала.

— Хватит, Аскаланте, хватит! — прошептал стигиец, и его глаза во мраке вспыхнули красным, как у вампира. Наклонившись, он зачерпнул пригоршню запёкшейся крови из лужи, в которой лежала его жертва, и втёр её в глаза медной змеи, пока жёлтые искры не скрылись под тёмно-красной маской.

«Закрой свои глаза, мистический змей, — произнёс он нараспев леденящим шёпотом, от которого кровь застыла в жилах. — Закрой свои глаза от лунного света и открой их на более тёмные бездны! Что ты видишь, о змей Сета? Кого ты зовёшь из бездн Ночи? Чья тень падает на угасающий Свет? Призови его ко мне, о змей Сета!»

Поглаживая чешую особым круговым движением пальцев, — движением, всегда возвращавшим пальцы в исходное положение, он ещё больше понизил свой голос, шепча тёмные имена и ужасные заклинания, забытые во всём мире, кроме мрачных глубин мрачной Стигии, где чудовищные фигуры монстров скользили в сумраке гробниц.

В воздухе вокруг колдуна возникло какое-то движение, похожее на водоворот, возникающий в воде, когда какое-то существо всплывает на поверхность. Безымянный леденящий ветер на мгновение подул на стигийца, словно из открытой двери. Тот Амон почувствовал чьё-то присутствие у себя за спиной, но не оглянулся. Он не сводил глаз с залитого лунным светом мраморного пространства, на котором парила едва заметная тень. По мере того, как маг продолжал шептать заклинания, тень становилась всё больше и отчётливее, пока не обрела различимые и ужасающие черты. Её контуры мало чем отличались от очертаний гигантского бабуина, но ни один подобный бабуин никогда не ступал по земле, даже в Стигии. Тот Амон по-прежнему не присматривался, но, вытащив из-за пояса сандалию своего господина, которую всегда носил с собой в смутной надежде, что сможет использовать её подходящим образом, бросил её за спину.

— Запомни это получше, раб Кольца! — воскликнул он. — Найди того, кто носил это, и уничтожь его! Загляни в глаза и забери его душу, прежде чем разорвёшь глотку! Убей его! Да, — возопил маг в слепом порыве страсти, — и всех остальных, оказавшихся вместе с ним!

На залитой лунным светом стене Тот Амон увидел, как чудовище наклонило свою бесформенную голову и принюхалось, словно какая-нибудь отвратительная гончая. Затем жуткая голова откинулась назад, существо развернулось и унеслось сквозь деревья, словно ветер. Стигиец вскинул руки в безумном ликовании, и его зубы и глаза зловеще сверкнули в лунном свете.

Солдат, стоявший на страже у стен, вскрикнул от ужаса, когда огромная скачущая чёрная тень с горящими глазами перемахнула через стену и пронеслась мимо него в вихре порывистого ветра. Но это исчезло так быстро, что ошеломлённый воин остался гадать, не было ли это всего лишь сном или галлюцинацией.

IV

Когда мир был молод, а люди столь слабы,

и демоны Ночи гуляли по свету свободно, я стал избранником Судьбы —

сражался с Сетом сталью я, огнём и соком дерева анчара;

сплю в чёрном сердце я горы и не подвержен чарам.

Века берут своё… Неужто битвы древности пропали даром?

А все воспоминания о том, кто душу человечью спасал,

когда в сражениях со Змеем древним совладал,

Истаяли, развеясь вместе с тем кошмаром?

— Дорога Королей

Один в огромном спальном зале с высоким золотым куполом король Конан дремал и видел сны. Сквозь клубящийся серый туман он услышал странный зов, слабый и далёкий, и хотя не понимал его, казалось, не мог ему противостоять и игнорировать. С мечом в руке киммериец пошёл сквозь серый туман, как человек может идти сквозь облачную дымку. И по мере того, как он продвигался вперёд, голос становился всё отчётливее, пока варвар не разобрал произнесённое им слово — это было его собственное имя, которое произносили через бездны Пространства и Времени.

Теперь туман рассеялся, и Конан увидел, что находится в огромном тёмном коридоре, казалось, вырубленным в цельном чёрном камне. Света здесь не было, но благодаря какому-то волшебству варвар мог всё ясно рассматривать. Пол, потолок и стены выглядели тщательно отполированными и тускло поблескивали, на них виднелись высеченные горельефы древних героев и полузабытых богов. Киммериец содрогнулся, увидев огромные тёмные очертания Безымянных Древних, и каким-то образом осознал: ноги смертных не ступали по этому коридору уже столетия.

Он наткнулся на широкую лестницу, вырубленную в цельной скале, а стены шахты виднелся орнамент из эзотерических символов, столь древних и ужасающих, что кожа короля Конана покрылась мурашками. На каждой ступеньке имелось вытесанное отвратительное изображение Древнего Змея, расположенное таким образом, что при каждом шаге варвар наступал пяткой на Змеиную голову, как это задумывалось с давних времён. Но от этого он чувствовал себя не менее непринуждённо.

Но голос продолжал призывать его, и наконец, в темноте, которая была бы непроницаема для его обычного взора, киммериец вступил в странный склеп и увидел смутную белобородую фигуру, сидящую на надгробии. Волосы Конана встали дыбом, и он схватился за меч, но фигура заговорила замогильным голосом.

— О, смертный, ты меня узнаёшь?

— Только не я, клянусь Кромом! — выругался король.

— Смертный, — заявил старец, — я Эпемитреус.

— Но Эпемитреус Мудрый мёртв уже полторы тысячи лет! — пробормотал Конан.

— Слушай! — повелительно произнёс собеседник. — Как камешек, брошенный в тёмное озеро, посылает рябь к дальним берегам, так и события в Невидимом мире, подобно волнам, разбиваются о мой сон. Я хорошо запомнил тебя, Конан из Киммерии, и на тебе лежит печать великих событий и деяний. Но по земле бродят роковые силы, против которых твой меч бессилен.

— Ты говоришь загадками, — с обеспокоенностью произнёс Конан. — Дай мне увидеть моего врага, и я раскрою ему череп до зубов.

— Выплесни свою варварскую ярость на врагов из плоти и крови, — ответил старец. — Я должен защищать тебя не от людей. Существуют тёмные миры, о которых человек едва догадывается, где бродят бесформенные монстры — дьяволы, которые могут быть привлечены из Внешних Пустот, дабы по приказу злых магов обретать материальную форму, разрывать и пожирать. В твоём доме завёлся змей, о король, — гадюка в твоём королевстве, пришедшая из Стигии, с тёмной мудростью теней в своей мрачной душе. Как спящему человеку снится змея, которая проползает рядом с ним, так и я ощутил отвратительное присутствие неофита Сета. Он опьянён страшной силой, и удары, которые он наносит своему врагу, вполне могут разрушить королевство. Я призвал тебя к себе, чтобы даровать тебе оружие против него и его своры адских гончих.

— Но зачем? — недоуменно вопросил Конан. — Люди говорят, что ты спишь в чёрном сердце Голамиры, откуда посылаешь свой призрак на невидимых крыльях, чтобы помочь Аквилонии в трудную минуту, но я… я чужеземец и варвар.

— Успокойся! — призрачный голос эхом разнёсся по огромной тёмной пещере. — Твоя судьба связана с Аквилонией. В паутине и лоне Судьбы происходят грандиозные события, и обезумевший от крови колдун не встанет на пути имперского предначертания. Много веков назад Сет обвился вокруг мира, как питон вокруг своей добычи. Всю свою жизнь, продолжительностью с жизни троих обычных людей, я сражался с ним. И загнал его в тени таинственного юга, но в мрачной Стигии люди по-прежнему поклоняются ему, — тому, кто для нас является архидемоном. Сражаясь с Сетом, я сражаюсь с его почитателями, приверженцами и аколитами-прислужниками. Протяни свой меч!

Удивляясь, Конан так и сделал, и на огромном клинке, рядом с тяжёлой серебряной гардой, старец начертал костлявым пальцем причудливый символ, который в темноте воссиял белым пламенем. И в тот же миг склеп, гробница и старец исчезли, а сбитый с толку Конан вскочил со своего ложа в огромном зале с золотым куполом. И пока ошеломлённый варвар стоял, ошарашенный странностью своего сна, он осознал, что сжимает в руке свой меч. И волосы у киммерийца на затылке встали дыбом, поскольку на широком лезвии был начертан символ — очертания Феникса. И варвар вспомнил, что на надгробии в склепе он видел нечто, показавшееся ему похожим на фигуру, высеченную из камня. Теперь киммериец задавался вопросом: была ли это всего лишь каменная фигура, и от странности всего произошедшего кожа Конана покрылась мурашками.

Затем, пока киммериец стоял, тихий звук из коридора снаружи вернул его к реальности, и, не останавливаясь, чтобы разобраться в причине происходящего, Конан принялся надевать доспехи; он снова стал прежним варваром, подозрительным и настороженным, как загнанный в угол серый волк.

V

Что ведомо мне о развитии людей, культуре, позолоте, ремесле и лжи?

Рождённому средь голых пустошей и росшему под небом, ответь мне и скажи!

Людские вероломства, и клятвопреступленья, и словопренья лжи —

обречены на неудачу, едва лишь песнь свою заводят палаши;

Врывайтесь и умрите, псы, —

Я отрублю вам головы, хвосты! —

Был воин я, потом стал королём,

Не раз сражался я с врагами, и всё мне нипочём!

— Дорога Королей

В мертвенной тишине, окутавшей коридор королевского дворца, тихонько пробиралось двадцать крадущихся фигур. Их бесшумные шаги, босые или обутые в мягкую кожу, не порождали ни звука ни на толстом ковре, ни на мраморной плитке. Факелы, стоявшие в нишах вдоль коридоров, мерцали ало-кровавым на кинжалах, мечах и остро отточенных топорах.

— Полегче! — прошипел Аскаланте. — Прекратите это проклятое громкое дыхание, кто бы это ни был! Командир ночной стражи удалил большинство часовых из этих залов и напоил остальных, но мы всё равно должны соблюдать осторожность. Назад! А вот и стражник!

Они отступили за скоплением вычурно изукрашенных колонн, и почти сразу же мимо размеренным шагом прошли десять гигантов в чёрных доспехах. Когда они смотрели на офицера, уводившего их с поста, на лицах гвардейцев отразилось сомнение. Этот офицер заметно побледнел; когда стража проходила мимо укрытий заговорщиков, было видно, как он трясущейся рукой вытирает пот со лба. Офицер выглядел молодо, и это предательство короля далось ему нелегко. Он мысленно проклял свою тщеславную расточительность, вогнавшую его в долги перед ростовщиками и сделавшую пешкой в руках интриганов-политиков.

Стражники с лязгом прошли мимо и скрылись в коридоре.

— Хорошо! — ухмыльнулся Аскаланте. — Конан спит без охраны. Поторопитесь! Если они поймают нас за его убийством, мы пропали, но мало кто поддержит дело мёртвого короля.

— Да, поторопимся! — воскликнул Ринальдо, и блеск его голубых глаз слился с блеском меча, которым он взмахнул над головой. — Мой клинок жаждет! Я слышу, как собираются стервятники! Вперёд!

Они помчались по коридору с бешеной скоростью и остановились перед позолоченной дверью, на которой красовался королевский символ Аквилонии — дракон.

— Громел! — рявкнул Аскаланте. — Открой мне эту дверь!

Гигант глубоко вздохнул и навалился всем своим могучим телом на панели, застонавшие и прогнувшиеся от удара. Он снова пригнулся и ринулся вперёд. С лязгом засовов и треском ломающегося дерева дверь раскололась.

— Внутрь! — взревел Аскаланте, охваченный стремлением завершить намеченное.

— Вперёд! — завопил Ринальдо. — Смерть тирану!

И вдруг все резко остановились и застыли. Перед ними стоял Конан — не нагой безоружный человек, разбуженный от глубокого сна для, чтобы быть зарезанным, словно овца, а бодрствующий и настороженный варвар с длинным мечом в руке, частично облачённый в доспехи.

На мгновение всё замерло — четверо мятежных дворян в проломленной двери и толпа диких волосатых лиц, толпящихся за ними, — и все они на мгновение застыли при виде гиганта с горящими глазами, стоящего с мечом в руке посреди озаряемой свечами комнаты. В этот момент Аскаланте разглядел на маленьком столике возле королевского ложа серебряный скипетр и тонкий золотой обруч — корону Аквилонии, и это зрелище свело его с ума от исступлённого вожделения.

— Вперёд, негодяи! — завопил разбойник. — Он один против двадцати, и на нём нет шлема!

Верно, киммерийцу не хватило времени надеть шлем с тяжёлым плюмажем или застегнуть боковые пластины кирасы, да и времени на то, чтобы снять со стены огромный щит, тоже не было. Тем не менее, Конан оказался защищён лучше, чем кто-либо из его врагов, за исключением Волмана и Громеля, полностью закованных в доспехи.

Король свирепо взирал на вломившихся, недоумевая, кто они такие. Аскаланте он не знал; а также не мог разглядеть заговорщиков сквозь закрытые забрала, а Ринальдо до глаз надвинул свою широкополую шляпу. Но времени на догадки не было. С криком, от которого зазвенел потолок, убийцы ворвались в комнату, Громел первым. Он бросился, как атакующий бык, опустив голову и занеся меч для разящего удара. Конан прыгнул ему навстречу, и вся тигриная сила варвара сосредоточилась в руке, взмахнувшей мечом. Огромный клинок со свистом описал дугу в воздухе и обрушился на шлем боссонца. Клинок и шлем дрогнули, и Громел безжизненно покатился по полу. Конан отскочил назад, всё ещё сжимая сломанную рукоять.

— Громел! — сплюнул киммериец, его глаза сверкнули от изумления, когда из-под разбитого шлема показалась расколотая голова; затем на Конана набросилась остальная свора. Острие кинжала скользнуло по его ребрам между нагрудником и щитком на спине, перед глазами сверкнуло лезвие меча. Киммериец отбросил в сторону противника левой рукой и ударил в висок мечника своей сломанной рукоятью, как цестусом[2].

Мозги мужчины брызнули ему в лицо.

— Вы, пятеро, следите за дверью! — кричал Аскаланте, приплясывая на краю поющего стального водоворота, так как боялся, что Конан может прорваться сквозь них и сбежать. Разбойники на мгновение отступили, когда их предводитель схватил нескольких из них и толкнул к единственной двери, и в эту короткую передышку Конан подскочил к стене и сорвал с неё древний боевой топор, который, не тронутый временем, висел там уже полвека.

Прижавшись спиной к стене, варвар на мгновение оказался лицом к лицу со смыкающимся кольцом, а затем бросился в самую гущу. Он не защищался; даже перед лицом превосходящих сил противника киммериец всегда атаковал врага. Любой другой человек уже умер бы там, да и сам Конан не надеялся выжить, но он яростно жаждал причинить как можно больше урона, прежде чем падёт. Его варварская душа пылала, а в ушах звучали песнопения о древних героях.

Когда киммериец отпрыгнул от стены, его топор сразил разбойника с разрубленным плечом, а ужасный ответный удар слева размозжил череп ещё одному. Вокруг варвара злобно взвизгнули мечи, но смерть проскользнула мимо него, он едва успевал перевести дух. Киммериец двинулся вперёд, почти не уловимый для взоров на ослепительной скорости. Он был подобен тигру среди бабуинов, когда прыгал, отступал в сторону и вращался, представляя собой постоянно движущуюся мишень, в то время как его топор оплетал его сверкающим колесом смерти.

Какое-то время убийцы яростно теснили его, осыпая ударами вслепую и сдерживаемые собственной численностью; затем они внезапно отступили — два трупа на полу стали немым свидетельством ярости короля, хотя сам Конан истекал кровью из ран на руках, шее и ногах.

— Негодяи! — завопил Ринальдо, срывая с головы шапку с перьями, его безумные глаза сверкали. — Вы уклоняетесь от боя? Даёте деспоту выжить? Займитесь им!

Он бросился вперёд, бешено рубя, но Конан, узнав его, коротким страшным ударом разбил меч менестреля вдребезги и мощным ударом раскрытой ладони отправил его, пошатывающегося, на пол. Король перехватил удар Аскаланте в левую руку, и разбойник едва спас свою жизнь, пригнувшись и отпрыгнув назад от взмаха топора. Волки снова набросились на варвара, и топор Конана запел и обрушился на него. Волосатый негодяй пригнулся под его ударом и нырнул к ногам короля, но, поборовшись краткое мгновение с тем, что показалось прочной железной башней, поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть падающий топор, но не успел уклониться от него. Тем временем один из подельников обеими руками поднял широкий меч и рассёк левую наплечную пластину короля, ранив плечо под ней. В одно мгновение кираса Конана наполнилась кровью.

Волмана, в диком нетерпении раскидывая нападавших направо и налево, прорвался вперёд и нанёс смертоносный удар по незащищённой голове Конана. Король глубоко поднырнул, и меч, просвистев над ним, срезал прядь его чёрных волос. Конан развернулся на пятках и нанёс удар сбоку. Топор с хрустом пробил стальную кирасу, и Волмана рухнул, весь его левый бок был проломлен.

— Волмана! — выдохнул Конан, затаив дыхание. — Я узнаю этого карлика даже в аду… — Он выпрямился, чтобы отразить безумный натиск Ринальдо, который бросился на него, широко раскрыв рот, вооружённый только кинжалом. Конан отскочил назад, поднимая топор.

— Ринальдо! — в его голосе звучала отчаянная настойчивость. — Назад! Я не хочу убивать тебя…

— Умри, тиран! — Вскричал безумный менестрель, бросаясь на короля. Конан оттягивал удар, который ему не хотелось наносить, пока не стало слишком поздно. Только когда киммериец почувствовал укол стали в свой незащищённый бок, то в приступе слепого отчаяния нанёс удар.

Ринальдо рухнул с проломленным черепом, а Конан отшатнулся к стене, кровь хлынула между пальцами, зажимавшими рану.

— Сюда, немедля! Убейте его! — завопил Аскаланте.

Конан прислонился спиной к стене и поднял топор. Он стоял, как воплощение непобедимого первобытного воителя — широко расставив ноги, наклонив голову вперёд, одной рукой держась за стену для опоры, а другой высоко подняв топор, с мощными мускулами, выступающими железными буграми, и его черты застыли в предсмертном оскале ярости, а глаза ужасающе сверкали сквозь кровавый туман, который их застилал. Мерзавцы заколебались — какими бы дикими, преступными и кровожадными они ни были, но всё же, принадлежали к породе людей цивилизованного происхождения, здесь же сражался варвар — прирождённый убийца. Они отпрянули назад — умирающий тигр всё ещё мог нести смерть.

Конан почувствовал их неуверенность и усмехнулся безрадостно и свирепо. «Кто умрёт первым?» — пробормотал он разбитыми и окровавленными губами.

Аскаланте прыгнул, как волк, с невероятной быстротой завис в воздухе и упал ниц, чтобы избежать смерти, которая с шипением приближалась к нему. Он отчаянно взмахнул ногами и откатился в сторону, когда Конан выпрямлялся от нанесённого помимо цели удара и ударил снова. На этот раз топор вонзился в полированный пол на несколько дюймов глубже, чем вращающиеся ноги Аскаланте.

Ещё один отчаянный головорез выбрал этот момент для атаки, за ним без особого энтузиазма последовали его соратники. Он намеревался убить Конана до того, как киммериец поднимет свой топор с пола, но его решение было ошибочным. Красный топор взметнулся вверх и обрушился вниз, и багровое подобие изуродованного человека отлетело назад, ударив нападавших по ногам.

В этот миг разбойники у двери издали страшный вопль, и на стену упала чёрная бесформенная тень. Все, кроме Аскаланте, обернулись на этот крик, а затем, завывая, как собаки, они слепо ворвались в дверь беснующейся, богохульствующей толпой и с криками бросились врассыпную по коридорам.

Аскаланте не смотрел в сторону двери; его взгляд был прикован только к раненому королю. Он предположил: шум схватки наконец разбудил дворец и верные стражники бросились сюда, хотя даже в этот момент заговорщику показалось странным, что его закоренелые негодяи столь жутко вопят, спасаясь бегством. Конан не смотрел в сторону двери, поскольку следил за злоумышленником горящими глазами умирающего волка. В этой крайней ситуации циничная философия Аскаланте не изменила ему.

— Кажется, всё потеряно, особенно честь, — пробормотал он. — Однако король умирает, стоя на ногах, и… — Какие ещё мысли могли прийти ему в голову, неизвестно; оставив фразу незаконченной, он прытко бросился на Конана как раз в тот момент, когда киммериец был вынужден воспользоваться рукой с топором, чтобы утереть кровь с ослепших глаз.

Но как только разбойник ринулся в атаку, в воздухе пронеслось что-то странное, и нечто тяжёлое с ужасающей силой ударило его между лопаток. Злодей полетел вниз головой, и огромные когти мучительно вонзились в его плоть. Отчаянно извиваясь под напавшим, разбойник повернул голову и взглянул в лицо кошмару и безумию. Над ним склонилось огромное чёрное существо, которое, как он осознал, не было рождено ни в нормальном, ни в человеческом мире. Чёрные слюнявые клыки твари оказались у его горла, а из-за блеска жёлтых глаз перекручивались его конечности, как смертоносный ветер скручивает поросль пшеницы.

Уродство морды превосходило обычное звериное. Это могло быть лицо древней злой мумии, оживлённой демонической жизнью. В этих отвратительных чертах расширенные глаза злоумышленника, казалось, уловили сквозь тень охватившего его безумия, слабое и ужасное сходство с рабом Тот Амоном. Затем циничная и самодостаточная философия Аскаланте покинула его, и с жутким криком он испустил дух прежде, чем эти слюнявые клыки коснулись его.

Конан, стряхивая капли крови с глаз, застыл на месте. Сначала ему показалось, что над искалеченным телом Аскаланте стоит огромная чёрная гончая, но когда зрение прояснилось, варвар увидел — это не гончая и не бабуин.

С воплем, подобным эху предсмертного крика Аскаланте, киммериец отскочил от стены и встретил прыгающее чудовище ударом топора, в котором была вся отчаянная сила его перенапряжённых нервов. Летящее оружие со звоном отскочило от скошенного черепа, который должно было размозжить, а короля ударом гигантского тела отбросило через половину зала.

Слюнявые челюсти сомкнулись на руке, которую Конан вскинул, чтобы защитить своё горло, но чудовище не предприняло ни малейшей попытки вцепиться мёртвой хваткой. Из-за искалеченной руки оно дьявольски впилось взором в глаза короля, в которых начал отражаться тот же ужас, что был в мёртвых глазах Аскаланте. Конан почувствовал, как его душа съёживается и начинает выходить из тела, тонуть в жёлтых колодцах космического ужаса, призрачно мерцающих в бесформенном хаосе, разраставшегося вокруг него и поглощал всю жизнь и здравомыслие. Эти глаза увеличились и стали гигантскими, и в них киммериец узрел реальность всех бездонных и богохульных ужасов, таящихся во Внешней Тьме бесформенных пустот и тёмных пропастей бескрайней ночи. Он открыл окровавленные губы, чтобы выкрикнуть всю свою ненависть, но из его горла вырвался только сухой хрип.

Но ужас, который парализовал и уничтожил Аскаланте, пробудил в киммерийце неистовую бешеную ярость, граничащую с безумием. С невероятным усилием всего тела он бросился назад, не обращая внимания на агонизирующую боль в израненной руке, увлекая чудовище за собой. И вытянутая рука варвара наткнулась на нечто — распалённый безумием схватки разум распознал это как рукоять сломанного меча. Инстинктивно Конан схватил обломок и изо всех сил саданул, как человек, наносящий удар кинжалом. Сломанный клинок вонзился глубоко, и рука Конана разжалась, когда отвратительная пасть раззявилась, словно в агонии. Короля с силой отбросило в сторону, и, приподнявшись на одной руке, он, как в тумане, увидел кошмарные конвульсии чудовища; из огромной раны, оставленной сломанным клинком, хлестала густая кровь. И пока киммериец наблюдал, тварь прекратила сопротивление и лежала, судорожно подёргиваясь, уставившись вверх своими жуткими мёртвыми глазищами. Конан моргнул и стряхнул кровь с собственных глаз; ему показалось, что существо тает и распадается на осклизлую неустойчивую массу.

Затем до его слуха донёсся гомон голосов, и комната наполнилась окончательно проснувшимися придворными — рыцарями, пэрами, дамами, ратниками, советниками — все они что-то бормотали, кричали и мешали друг другу. Чёрные Драконы были уже рядом, обезумевшие от ярости, ругающиеся и взъерошенные, держа руки на рукоятях своих мечей и цедя сквозь зубы иностранные ругательства. Молодого офицера стражи у дверей никто не видел, и ни тогда, ни позже его не нашли, хотя и усердно искали.

— Громел! Волмана! Ринальдо! — воскликнул Публий, верховный советник, заламывая толстые руки среди трупов. — Чёрное предательство! Кому-то придётся ответить за это на виселице! Позовите стражу.

— Стража уже здесь, старый дурак! — бесцеремонно рявкнул Паллантидес, командир Чёрных Драконов, забыв в напряжённый момент о звании Публиуса. — Лучше прекрати свои кошачьи вопли и помоги нам перевязать раны короля. Он вот-вот истечёт кровью и умрёт.

— Да, да! — воскликнул Публиус, бывший человеком скорее планов, чем действий. — Необходимо перевязать его раны. Пошлите за каждым придворным лекарем! О, милорд, какой позор для города! Ты, похоже, чуть не до смерти истекаешь кровью?

— Вина! — выдохнул король с ложа, на которое его уложили. Царедворцы поднесли кубок к его окровавленным губам, и он выпил, как человек, полумёртвый от жажды.

— Хорошо! — проворчал Конан, откидываясь на спину. — Убийство — это проклятое иссушающее дело на износ.

Кровотечение удалось остановить, и врождённая жизненная сила варвара давала о себе знать.

— Сначала осмотрите рану от кинжала у меня в боку! — приказал он придворным лекарям. — Ринальдо записал мне там свою предсмертную песнь, а стилосом был кинжал!

— Нам давно следовало его повесить, — пробормотал Публиус. — Из поэтов ничего хорошего не выйдет… О, кто это?

Он нервно коснулся тела Аскаланте носком сандалии.

— Клянусь Митрой! — воскликнул командир. — Это Аскаланте, бывший граф из Туна! Какое дьявольское дело заставило его покинуть свои пустынные владения?

— Но почему он так жутко выглядит, а в глазах застыл невыразимый ужас? — прошептал Публиус, отстраняясь, его глаза расширились, а короткие волоски на затылке жирной шеи странно зашевелились. Остальные примолкли, поглядывая на мёртвого разбойника.

— Если бы вы все увидели то, что довелось мне с ним! — Грозно рыкнул король, садясь, несмотря на протесты лекарей, — то бы не удивлялись. Разрази вас гром, если вы сами взгляните на… — Он резко замолчал, разинув рот и бессмысленно указывая пальцем. Там, где издохло чудовище, его взору предстал лишь только голый пол.

— Кром! — выругался Конан. — Тварь снова растворилась в грязи, которая её породила!

— Король бредит, — прошептал один из дворян. Конан услышал это и разразился варварскими ругательствами.

— Клянусь Бадбом, Морриган, Махой и Немайн! — гневно выпалил варвар. — Я в здравом уме! Это было нечто среднее между стигийской мумией и бабуином. Оно влетело в дверь, и негодяи Аскаланте разбежались от неё. Тварь убила Аскаланте, который собирался проткнуть меня насквозь. Затем нечисть набросилась на меня, и я убил её — не знаю, как, потому что мой топор отскочил от бестии, как от камня. Но думаю, что к этому приложил руку мудрец Эпемитреус…

— Послушайте, он называет Эпемитреуса, умершего полторы тысячи лет назад! — зашептали друг другу царедворцы.

— Клянусь Имиром! — прогремел король. — Этой ночью я разговаривал с Эпемитреусом! Он призвал меня в моих снах, и я пошёл по чёрному каменному коридору, украшенному изображениями вытесанных древних богов, к каменной лестнице, на ступенях которой виднелись очертания Сета, пока не оказался в склепе и гробнице с вырезанным на ней Фениксом…

— Во имя Митры, милорд король, замолчи! — Возопил верховный жрец Митры, и лицо его стало пепельно-серым.

Конан вскинул голову, подобно льву, откидывающему назад гриву, и его голос звучал хрипло, как рычание разъярённого льва.

— Разве я раб, обязанный закрывать рот по твоему приказу?

— Нет, нет, милорд! — Верховный жрец дрожал, но не от страха перед королевским гневом. — Я не хотел никого обидеть. — Он склонил голову к королю и заговорил шёпотом, слышным лишь Конану.

— Милорд, это дело выходит за рамки людского понимания. Только узкому кругу жрецов ведомо про коридор из чёрного камня, вытесанный неизвестными руками в чёрном сердце горы Голамира, или об охраняемой Фениксом гробнице, где полторы тысячи лет назад был похоронен Эпемитреус. И с тех пор ни один живой человек не входил в туда, ибо избранные им жрецы, поместив мудреца в склеп, завалили внешний вход в коридор, дабы никто не мог его отыскать, и сегодня даже верховные жрецы не знают, где он находится. Только из уст в уста верховными жрецами немногим избранным это передаётся и ревностно охраняется — лишь ограниченный круг служителей Митры знает о месте упокоения Эпемитреуса в чёрном сердце Голамиры. Это одно из таинств, на которых зиждется культ Митры.

— Я не могу объяснить, какой магией Эпемитреус привёл меня к себе, — ответил Конан. — Но я побеседовал с ним, и он оставил отметину на моём мече. Почему этот символ сделал клинок смертельным для демонов, или какая магия скрывалась за ним, я не знаю; но хотя меч сломался о шлем Громеля, всё же осколок оказался достаточно длинным, чтобы убить чудовище.

— Дай мне взглянуть на твой меч, — прошептал верховный жрец внезапно пересохшим горлом.

Конан протянул сломанное оружие, а верховный жрец вскрикнул и пал на колени.

— Митра, защити нас от сил Тьмы! — выдохнул он. — Этой ночью король действительно беседовал с Эпимитреусом! Там, на мече, — тайный знак, который никто, кроме него, не мог нанести, — символ бессмертного Феникса, вечно парящего над его гробницей! Свечу, быстро! Осмотрите ещё раз то место, где, по словам короля, издохла нечисть!

Оно находилось в тени разломанной ширмы. Придворные отбросили ширму в сторону и залили пол потоком света от свечей. А когда все разглядели это, средь людей воцарилась гробовая тишина, и задрожал сам воздух. Затем некоторые упали на колени, взывая к Митре, а другие с криками выбежали из зала.

Там, на полу, где подохла тварь, словно осязаемая тень, запечатлелось широкое тёмное пятно, которое невозможно было смыть; тварь оставила свои очертания, чётко отпечатавшиеся в её крови, и этот контур не принадлежал существу из разумного и нормального мира. Грозное и вселяющее непостижимый ужас, оно нависало там, словно тень, отбрасываемая одним из обезьяноподобных богов, которые восседают на погружённых в тени алтарях зловещих храмов в мрачных землях Стигии.

«Черепа среди звёзд» — Роберт Ирвин Говард

(Переводчик: Артур Коури)

И он поведал о том мне,

Как убийцы скитаются по Земле,

Отмеченные Каиновым проклятием.

Багрянец заслоняет их глаза

И ярость воспаляет разум.

На их несчастных душах грех

Оставил свой кровавый след.

— Гуд

I

В Торкертаун ведут две дороги. Один более короткий и прямой маршрут следует через бесплодную горную пустошь, а другой гораздо более длинный петляет среди кочек и трясин болот, огибая невысокие холмы на востоке. Это была опасная и утомительная тропа, поэтому Соломон Кейн остановился в изумлении, когда запыхавшийся юноша из деревни, которую он только что покинул, догнал его и умолял ради Бога, свернуть на болотистую дорогу.

— На болотную дорогу? Ты серьёзно? — Кейн уставился на мальчика. Соломон был высоким и стройным мужчиной, а его смугло-бледное лицо и глубокие задумчивые глаза казались ещё более мрачными из-за чёрной пуританской одежды.

— Да, сэр, это гораздо безопаснее, — ответил юноша смущённо на его удивлённое восклицание.

— На пустошах, должно быть, обитает сам Сатана, раз ваши крестьяне предостерегали, чтобы я не свернул туда…

— Сэр в такой темноте чего доброго угодите в лапы нечистого. Переночуйте в деревне, а на рассвете спокойно продолжите свой путь.

— По болотам?

— Да, сэр.

Кейн пожал плечами.

— После наступления сумерек взойдёт луна. При её свете перейдя через вересковые пустоши, я могу добраться до Торкертауна за несколько часов.

— Сэр, вам лучше не делать этого. Все избегают этого пути. На вересковой пустоши ведь даже никто не живёт, а на болоте есть дом старого отшельника Эзры. Он обитает там в полном одиночестве с тех пор, как его двоюродный брат недоумок Гидеон заблудился и умер среди болот, но тело его так и не нашли. Хоть старый Эзра тот ещё скряга, он не откажет вам в ночлеге, если вы решите остановиться до утра.

Кейн, прищурившись, пристально посмотрел на мальчика. Тот заметно нервничал и переминался с ноги на ногу.

— Раз уж пустошь так неприветлива к путникам, — сказал пуританин, — почему жители деревни не рассказали мне всю историю целиком, вместо того чтобы распускать неоднозначные слухи?

— Люди предпочитают не говорить об этом открыто, сэр. Мы надеялись, что вы пойдёте по болотной дороге, как вам советовали крестьяне, но когда мы увидели, что вы не сворачиваете на развилках, они послали меня догнать вас и умолять, чтобы вы передумали.

— Во имя дьявола! — выругался Кейн, раздраженный. — Расскажи наконец-то, в чём кроется истинная опасность, раз я должен сделать в объезд огромный крюк.

— Сэр, — понизив голос, мальчик придвинулся ближе, — мы простые деревенские жители не любим говорить о таких вещах, чтобы с нами не случилось беды, но верхняя дорога явно проклятый путь, и никто из местных жителей не проезжал по ней уже год или даже больше. Бродить по вересковым пустошам ночью — верная смерть, в чём убедились несколько десятков несчастных. Мерзкое чудовище… охотится там на людей.

— Что же это чудовище из себя представляет?

— Никто не знает, сэр! Те, кто его видел — мертвы. Мы слышали только ужасный смех твари и вопли её жертв. Сэр, ради Бога, возвращайтесь в деревню, переночуйте там, а завтра отправляйтесь по болотной тропе в Торкертаун.

В глубине мрачных глаз Кейна забрезжил искрящийся огонёк, словно ведьмин факел, мерцающий под толщей холодного серого льда. Его кровь забурлила. Приключения! Соблазн жизни — риск и драма!

— Проделки нечистого. Проклятие владыки Тьмы. Чтобы противостоять Сатане и его могуществу, нужен сильный человек. Поэтому я снова брошу ему вызов!

— Сэр, — начал возражать мальчик, но затем умолк, поняв, что это бесполезно.

Он стоял на перекрёстке и с сожалением вздыхал, наблюдая за высокой стройной фигурой, шагавшей по дороге, ведущей к вересковым пустошам.

Солнце уже клонилось к закату, когда Кейн перевалил через гребень холма, переходившего в высокогорные вересковые пустоши. Багряное солнце опускалось за угрюмый горизонт, казалось, огнём касаясь густой травы; так что на мгновение наблюдателю причудилось, что он смотрит на море крови. Затем с востока наползли мрачные тени, пламя на западе угасло, а Соломон Кейн смело шагал в сгущающеюся темноту.

Не смотря на то, что проклятой дорогой давно не пользовались, он всё же отчётливо видел её очертания. Кейн шагал быстро, но осторожно, держа рапиру и пистолеты наготове. Звёзды погасли, и ночной ветер шептал в траве словно заблудший дух. Начала подниматься измождённая луна похожая на череп среди звезд.

Вдруг Кейн резко остановился. Откуда-то спереди до него донеслось странное и жутковатое эхо чужой поступи, или что-то похожее на топот. Снова, на этот раз громче. Его преследуют? Кейн двинулся вперёд. Неужели чувства обманули его? Нет!

Вдалеке раздался звук, похожий на жуткий смех. И снова на этот раз ближе. Ни одно человеческое существо никогда так не смеялось — в дьявольском смехе не прозвучало и нотки веселья, только ненависть и разрушающий душу ужас. Кейн остановился. Он не испугался, но на секунду ему стало не по себе. Затем, прорезав этот устрашающий смех, раздался крик, который, несомненно, принадлежал человеку. Кейн двинулся вперёд, ускоряя шаг. Он проклинал призрачный свет и мерцающие тени, которые застилали вересковую пустошь в лучах восходящей луны и делали невозможным что-то рассмотреть. Смех продолжался, становясь всё громче, как и крики. Жертве похоже удалось вырваться.

Кейн тоже бросился бежать. Там на пустоши тварь охотилась за человеком. Топот бегущих ног внезапно прекратился, и невыносимый вопль усилился, смешавшись с другими отвратительными звуками. Очевидно, человека настигли, и Кейн, чувствуя, как по его телу пробегают мурашки, представил себе, как какой-то ужасный рогатый демон Тьмы с перепончатыми крыльями сидит на спине жертвы, скорчившись и терзает её.

Затем в полной тишине ночи отчётливо послышался шум короткой борьбы и снова шаги, но на этот раз спотыкающиеся неровные. Крики продолжались, но сменились хриплым бульканьем. На лбу и теле Кейна выступил холодный пот. Будоражащая жуть росла в геометрической прогрессии. Боже, хоть на мгновение прояснилось! Ужасная драма разыгрывалась совсем рядом с ним, судя по тому, с какой лёгкостью до него доносились звуки. Но этот адский полумрак окутывал всё зыбкими тенями, так что вересковые пустоши казались дымкой размытых иллюзий, а чахлые деревья и кусты гигантами.

Кейн закричал, переходя на бег. Вопли неизвестного превратились в отвратительный пронзительный визг; снова послышались звуки борьбы, а затем из тени высокой травы, пошатываясь, вышло изодранное существо, которое когда-то было человеком, — покрытое запёкшейся кровью, ужасное существо, которое упало к ногам Кейна, корчась и пресмыкаясь от боли. Оно поднимало ужасное лицо к восходящей луне, бормотало что-то невнятное, снова падало и умирало в жуткой агонии.

Наконец-то взошла луна, и стало лучше видно. Кейн склонился над телом, которое было изуродовано до неузнаваемости. Не смотря на то, что ему приходилось видеть последствия жестоких пыток испанской инквизиции и охотников на ведьм, он содрогнулся от отвращения.

— Несчастный бродяга, — предположил он. Затем, словно ледяная рука легла ему на спину, он осознал, что не один здесь. Тот рогатый демон Тьмы с перепончатыми крыльями бродит рядом. Соломон поднял голову, и его холодные глаза пронзили тень, из которой, пошатываясь, вышел разорванный в клочья человек, умерший у его ног. Соломон ощущал, что другие глаза смотрят на него в ответ, ужасные глаза, не принадлежащие этому миру. Он выпрямился и вытащил пистолет, выжидая. Лунный свет разливался по пустоши, как озеро бледной крови, а деревья и трава приобретали свои обычные размеры. Тени растаяли, и Кейн увидел! Сначала он подумал, что это всего лишь тень болотного тумана, который колыхался в кустах перед ним. Он пригляделся. Ещё одна иллюзия, подумал он. Затем предмет начал обретать очертания, смутные и нечёткие. На него уставились два отвратительных глаза переполненных первобытной яростью, глаза страшные и безумные. Очертания этого существа были туманными и расплывчатыми, потрясающая пародия на человеческий облик… Сквозь существо отчётливо виднелась трава и кусты.

Кейн чувствовал, как кровь стучит у него в висках, но оставался холодный, словно лёд. Он не мог понять, как такое призрачное существо, колеблящеесь перед ним, могло причинить физический вред человеку, но лужа крови у его ног безмолвно свидетельствовала о том, что существо свирепое и крайне опасное.

Кейн сразу решил, что не стает жертвой, которую будет преследовать призрак, он не станет убегать и не позволит охотиться за собой, он столкнётся с неведомым существом лицом к лицу и будь что будет.

Неясный и ужасный рот широко раскрылся, и снова раздался демонический пронзительный смех, потрясая душу своей близостью. В разгар смертельной угрозы Кейн намеренно поднял пистолет и выстрелил. В ответ на выстрел раздался безумный вопль ярости и насмешки, и существо набросилось на него, как летящий клуб дыма, вытянув длинные призрачные руки, чтобы утащить его вниз.

Кейн, двигаясь с динамичной скоростью голодного волка, выстрелил из второго пистолета так же безрезультатно, выхватил из ножен длинную рапиру и вонзил её в центр туманного противника. Лезвие просвистело, проходя насквозь, не встретив сопротивления, и Кейн почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его конечности, звериные когти рвут одежду и кожу под ней.

Он выронил бесполезную рапиру и попытался врукопашную схватиться с врагом. Это было похоже на борьбу с плывущим туманом, с летящей тенью, вооруженной когтями, похожими на кинжалы. Его яростные удары сотрясали воздух, его могучие руки сметали и сжимали пустоту. Всё тело твари было призрачным, кроме скрюченных обезьяноподобных пальцев с кривыми когтями и безумных глаз, которые прожигали содрогающиеся глубины его души.

Кейн понял, он действительно в отчаянном положении. Его одежда уже превратилась в лохмотья, а из множества глубоких ран текла кровь. Но он ни разу не дрогнул, и мысль о бегстве даже не пришла ему в голову. Он никогда не убегал ни от одного врага.

Теперь он не видел иного выхода, кроме как лечь рядом с останками другой жертвы, но эта мысль не внушала ему ужаса. Его единственным желанием было сражаться до последнего, пока не наступит конец, и если удастся, нанести хоть какой-нибудь урон неземному врагу.

Там, над растёрзанным телом мертвеца, человек сражался с демоном при бледном свете восходящей луны, с демоном, который во всём его превосходил. Во всём кроме одного. И этого одного оказалось достаточно, чтобы одолеть тварь. Ибо если абстрактная ненависть может материализовать когти призрака, то не может ли мужество, столь же абстрактное, дать слепой ненависти отпор? Кейн отбивался руками и ногами, а затем понял, что призрак начал пятиться, и страшная резня сменилась криками бессильной ярости. Ибо единственное оружие человека — это мужество, которое не отступает перед вратами самой преисподней, а против такого не устоят даже адские легионы.

Когти, которые терзали его, казалось, становились всё слабее и неувереннее, а дикий огонёк всё разгорался и разгорался в ужасных глазах. Шатаясь и задыхаясь, он бросился вперёд, наконец схватил это существо и швырнул его, и пока они кувыркались по пустоши, а оно извивалось и обвивало его конечности, как дымная змея, по его телу пробежали мурашки, а волосы встали дыбом, потому что он начал понимать загробное бормотание. Он не слышал и не постигал так, как человек слышит и постигает человеческую речь, но страшные тайны передаваемые в воплях, ледяными щупальцами проникали в его душу, и он всё понял.

II

Хижина старого Эзры скряги стояла у дороги посреди болота, наполовину скрытая растущими вокруг угрюмыми деревьями. Стены прогнили, крыша осыпалась, огромные бледные и зелёные грибы-переростки цеплялись за неё и извивались вокруг дверей и окон, словно пытаясь заглянуть внутрь. Деревья склонились над хижиной, и их серые ветви переплелись так, что скорчившаяся в полумраке хижина казалась карликовой.

Дорога, петлявшая по болоту среди гниющих пней кочек и грязных луж, кишащих змеями, тянулась мимо хижины. В эти дни по дороге проходило много людей, но мало кто видел старого Эзру, разве что только мельком показывалось его желтое лицо, выглядывающее из заросших грибами окон, само похожее на уродливый гриб.

Старый Эзра был таким же скрюченным, сгорбленным и угрюмым как всё вокруг; его пальцы походили на кривые ветки, а локоны свисали, как тусклый мох над глазами, привыкшими к болотному мраку. А глаза словно у мертвеца, но в то же время таили в себе бездонную глубину, омерзительную, как трясина на болотах.

Сейчас эти глаза смотрели на человека, стоявшего перед его хижиной. На высокого стройного и бледно-смуглого человека, с измождённым лицом со следами когтей, а руки и ноги пришедшего были забинтованы. Из-за спины этого человека украдкой выглядывали несколько жителей деревни.

— Ты Эзра с болотной дороги?

— Да, чего ты хочешь от меня?

— Где твой кузен Гидеон недоумок, который раньше здесь жил с тобой?

— Гидеон?

— Да.

— Он забрёл в трясину и не вернулся. Без сомнения, он заблудился, и на него напали волки, или его укусила гадюка. Какое вам до него дело?

— Как давно он пропал?

— Больше года тому назад.

— Послушай, Эзра скряга. Вскоре после исчезновения твоего кузена на одного крестьянина, возвращавшегося домой через вересковые пустоши, напал какой-то неизвестный демон и разорвал его на куски, и с тех пор переходить через пустоши стало смертельно опасно. Сначала деревенские жители, затем незнакомцы, бродившие по болотам, попадали в лапы этой твари. Со времени первого нападения погибло много людей.

Прошлой ночью я пересекал вересковые пустоши и услышал бегство и преследование новой жертвы, незнакомца, который не знал о местном зле. Эзра скряга, это было страшное зрелище, потому что несчастный дважды вырывался из рук дьявола раненный, и каждый раз тот ловил его и снова тащил вниз. И в конце концов несчастный упал замертво к моим ногам, умерщвленный таким способом, от которого застыли б статуей даже святые.

Жители деревни беспокойно зашевелились и испуганно зашептались друг с другом, а старый Эзра-Каин украдкой отвёл взгляд. Однако мрачное выражение лица Соломона Кейна не изменилось, и его пристальный взгляд кондора, казалось, пронзил скрягу насквозь.

— Да, да! — торопливо пробормотал старый Эзра. — Это плохо, очень плохо! Но почему ты пристал ко мне?

— Да, печальная история. Слушай дальше, Эзра. Дьявол вышел из тени, и я сражался с ним над телом его жертвы. Не знаю, как я его преодолел, ибо битва была тяжелой и долгой, но на моей стороне силы добра и света, которые могущественнее адской бездны. В конце концов, я оказался сильнее, тварь убежала, а я последовал за ней. Настигнуть призрака не получилось, но прежде чем убежать, он… поведал мне чудовищную правду.

Старый Эзра вздрогнул.

— Я вернулся в деревню и рассказал людям что к чему, — сказал Кейн, — ибо я знал, теперь у меня есть сила навсегда избавить поселенцев от этого проклятия. Эзра, пойдём с нами!

— Куда это? — выдохнул скряга.

— К гниющему дубу на вересковой пустоши.

Эзра пошатнулся, как от удара; он бессвязно закричал и повернулся, чтобы бежать. В тот же миг, по резкому приказу Кейна, двое крепких крестьян бросились вперёд и схватили скрягу. Они забрали у него кинжал и связали ему руки, вздрогнув, когда их пальцы коснулись его липкой плоти.

Кейн жестом велел им следовать за собой и, повернувшись, зашагал вверх по тропе, сопровождаемый жителями деревни, которые напрягали все силы, неся извивающегося пленника. Они пересекли болото и вышли на тропу, которая вела через невысокие холмы к вересковым пустошам.

Солнце опускалось за горизонт, и старый Эзра уставился на него выпученными глазами — уставился так, словно не мог насмотреться. Далеко на вересковых пустошах возвышался огромный дуб, похожий на виселицу, от которой теперь осталась только гниющая оболочка. Там Соломон Кейн остановился.

Старый Эзра неистово роптал.

— В прошлом году, — начал Соломон Кейн, — когда полоумный кузен хотел пожаловаться на твоё жестокое обращение с ним, ты увёл его по этой самой тропе и убил здесь.

Эзра съёжился и зарычал.

— Вы не сможете доказать эту ложь!

Кейн приказал одному деревенскому юноше вскарабкаться на гнилой ствол старого дуба. Юноша вскарабкался, а затем вытащил что-то из расщелины и бросил на землю. Человеческий скелет с рассечённым черепом упал к ногам скряги. Эзра с ужасным воплем обмяк.

— Ты… как ты узнал об этом? Ты Cатана! — пробормотал старый Эзра.

Кейн скрестил руки на груди.

— Существо, с которым я сражался прошлой ночью, поведало мне правду. Это был призрак Гидеона.

Эзра снова закричал и начал яростно отбиваться.

— Ты знал, — мрачно сказал Кейн, — ты знал, кто мстит за братоубийство. Гидеон не блистал умом при жизни, так и его призрак не знает, где искать убийцу; иначе он давным-давно пришел бы к тебе в хижину. Он ненавидит только тебя, но не может отличить от других. Ненависть отрастила его призраку твёрдые когти. И он больше тебя не боится. Он должен встретиться с тобой, чтобы обрести покой.

Кейн взглянул на солнце.

— Всё это я узнал от призрака Гидеона, только истинная месть его остановит.

Эзра-Каин, затаив дыхание, слушал слова приговора.

— Ты умрёшь не от петли, пули или рапиры, а от когтей своей жертвы.

При этих словах колени Эзры подогнулись, и он упал, пресмыкаясь, умоляя содрать с него кожу и сжечь на костре. Лицо Кейна застыло и жители деревни, охваченные страхом, усилившим их жестокость, привязали визжащего негодяя к дубу. Один из крестьян предложил Эзре примириться с Богом. Но Эзра ничего не ответил, он кричал высоким пронзительным голосом с невыносимой монотонностью. Тогда крестьянин хотел ударить скрягу по лицу, но Кейн остановил его.

— Пусть отправляется к Вельзевулу, — мрачно сказал пуританин. — Солнце вот-вот сядет. Можете немного ослабить верёвку, пусть его терзает надежда на спасение.

Когда они повернулись, чтобы уйти, старый Эзра начал бормотать нечеловеческие звуки, а затем умолк, уставившись на заходящее солнце с ужасающим напряжением.

Они пошли прочь через болото, и Кейн бросил последний взгляд на гротескную фигуру, привязанную к дереву, которая походила на гриб приросший к стволу. И вдруг скряга пронзительно закричал:

— Смерть! Смерть! Я вижу череп среди звёзд!

— Жизнь его и так щадила долго, — вздохнул Кейн. — Возможно, у Бога есть место для таких душ, где огонь и жертвоприношения могут очистить их от зла, как огонь очищает лес от грибов. И всё же мне немного жаль дурака.

— Нет, сэр, — сказал один из жителей деревни, — Вы исполнили волю Божью, и преумножили добрые дела. Вы ведь не язычник.

— Нет, — тяжело вздохнул Кейн.

Солнце зашло, и ночь наступила с поразительной быстротой, как будто огромные тени спустились из неведомых глубин, чтобы окутать мир торопливой тьмой. Сквозь густую ночь донеслось странное эхо, и люди остановились и оглянулись в ту сторону. Вересковая пустошь казалась океаном теней, а высокая трава вокруг них изгибалась длинными волнами под лёгким дуновением ветра, нарушая мёртвую тишину тихим шелестом.

Затем вдалеке над болотом поднялся багряный диск луны, и на мгновение на его фоне чёрным пятном вырисовался мрачный силуэт. По лику луны промелькнула фигура — согбённое гротескное создание, чьи ноги казалось, едва касались земли; а совсем рядом появилось нечто похожее на летящую ужасную бесформенную тень.

Мгновение мчащаяся парочка выделялась на фоне луны; затем они слились в одну безымянную массу и исчезли в тенях.

Далеко над болотом разнёсся жуткий хохот.

«Королевские амбиции» — Левченко В. Ю.

«…Какова дальнейшая судьба Конана? Честно говоря, я и сам этого пока не знаю… Конану было сорок, когда он надел корону Аквилонии. У моего варвара не было потомков мужского пола, поскольку он не удосужился найти время и, соблюдая все формальности, сделать какую-нибудь женщину королевой, а его сыновья от наложниц (их у него было внушительное количество) не могли считаться наследниками престола…»

Р. И. Говард: Письмо П. Шуйлер-Миллеру, 10 марта 1936 года[3].

Пролог

Первичный прозрачно-зелёно-голубоватый земной океан сейчас пенился, бурлил и клокотал, словно адское варево зловещего демиурга. Багрово-лиловые небеса непрерывно полыхали зигзагами разноцветных сверкающих молний. Мерцающие и переливающиеся невообразимыми красками плазменные искрящие сфероиды поодиночке и соцветиями вырывались как из-под кипящей поверхности, так и пикировали с грозового наэлектризованного небосвода, иногда с треском сталкивались, уничтожая друг друга в ослепительных вспышках… Взвихрялись беснующиеся чёрно-зелёные волны, образуя чудовищные водовороты; на огромной скорости закручивались низвергающиеся с небес серебристо-голубые газовые вихри, сметающие всё на своём пути и пронзающие насквозь бурлящую массу, перемешивая существующее с вновь прибывающими космическими частицами в дьявольском коктейле. Безжалостно палило ультрафиолетовое излучение Солнца… Но всё же светило не могло испепелить или иссушить пресыщенное энергиями космоса и разгулом древнейших стихий варево…

Так миллиарды лет назад из хаоса и буйства космических стихий на Земле формировались зачатки жизни…

А спустя миллионы лет, когда уже зародились и начали развиваться робкие подобия собственно земных первоклеток, из далей межгалактического пространства поверхность Земли хлестануло охвостьем зловещей дымчатой кометы, зацепившейся за неё своим шлейфом, светящимся рассеянным красновато-голубоватым. Так были привнесены и заронены семена иной чужеродной жизни. Той, что на первых порах принялась имитировать и воспроизводить уже имеющуюся, а затем и взявшуюся немилосердно вытеснять её, стремясь в извечной схватке обрести наиболее совершенные и развитые из земных форм… Однако агрессивность межзвёздных созданий словно компенсировалась недолговечностью и непрочностью создаваемых ими «подобий» земных организмов. Успешно копируя внешние формы, пришельцы из глубин Вселенной не могли удачно воспроизводить действующие адекватно им внутренние структуры. И, соответственно, устойчивость таких «копий» оказалась весьма хлипкой, легко распадающуюся под воздействием неблагоприятных факторов на бесструктурную студенистую массу — первичную протоплазму…

* * *

Эпоха сменялась эпохой, одни тысячелетиями царящие на Земле причудливые и жуткие аморфные грязе-слизевые создания сменялись другими, порой ещё более кошмарными… Наконец, жизнь за эоны лет эволюции стала обретать некие устойчивые формы и очертания… Образовывались и распадались на части континенты, вздымались и опускались острова, наполнялись водами и пересыхали моря и океаны, извергались лавой и застывали под километрами льда вулканы. Огонь и лёд поочерёдно захватывали господство над планетой, безжалостно уничтожая не сумевшие адаптироваться к разгулу стихий формы жизни…

…Со временем на смену некогда полновластно и казалось навечно господствующим над планетой разумным гигантским крылатым и прямоходящим ящерам явились свирепые зловещие обезьяны-крыланы, благодаря природным и космическим катаклизмам сумевшие повергнуть прежних (кажущихся несокрушимыми) рептильных титанов в прах. Но и власть самих обезьяноидов оказалась недолговечной пылинкой, почти не оставившей следа в земной истории.

Множество невероятнейших разумных форм жизни, включая как гуманоидные, так и не имеющие даже отдалённого сходства с грядущим человечеством, возникало и исчезало бесследно. Правда, изредка некоторым типажам удавалось весьма удачно мимикрировать, становясь внешне неотличимым от господствующего вида. А отдельные реликты или популяции человекоподобных (но абсолютно не имеющих никакого родства с людьми) особей, многократно уменьшив ареал своего обитания или даже вовсе уйдя с земной поверхности в подземные или подводные глубины, полностью или наполовину деградировали и ещё влачили жалкое существование, не рискуя открыто состязаться с новыми видами, но иногда вступая с ними в контакты, причём даже противоестественного характера, ведущих к появлению кошмарнейшего потомства…

Затем на праисторической арене появились змеелюди со своим ужасающим колдовством… Но в итоге и их коварную расу в безжалостных бойнях на истребление вытеснили люди, заняв почти на всей земной поверхности планеты доминирующее положение…

Однако параллельно естественной эволюции, смешению и вымиранию видов иногда случались и всплески аномалий, вызванных попытками адаптаций и мутаций чужеродных семян вселенской жизни, иногда привносимых кометами и падающими метеоритами из мрака космоса…

* * *

В центре истерзанных гиборийских королевств, благодаря царящим сумятице и неразберихе, решили проявиться таинственные силы, издревле бывшие иными по сути, чем все земные обитатели…

Так, несмотря на то, что Конан-киммериец уничтожил и воскрешённого Сердцем Аримана могущественного ахеронского мага Ксальтотуна, и ждущую вторжения Владык Небес зловещую секту Т’л’гхара, и выродка-колдуна Уталоса, над опустошённым войнами и междоусобицам землям Аквилонии и Немедии вновь нависла нешуточная угроза.

1.

Небосвод полыхал оранжевым закатным заревом, словно высь пламенела где-то на далёком юге, в краю бескрайних знойных саванн. Синий сумрак опускался на окрестности Альты непроницаемой завесой. Её плотный полог сейчас разрывал единственный мощный источник света в округе — гигантский, сложенный из брёвен, янтарно-алый погребальный костёр. В нём пылали изувеченные останки прежней владычицы Альты — баронессы Тилайи — любовницы Конана и некогда бывшей опытной наёмницы и ловкой воровки. Сейчас в чудовищно искорёженном и разорванном изнутри остове тела, вдобавок искажённом и охваченном языками ненасытного пламени, прежняя светловолосая, сероглазая, белокожая бритунка была абсолютно неузнаваема.

Отблесками извечных гиперборейских льдов светились голубые глаза Конана. Рвущиеся ввысь языки огня окрашивали кожу лица варвара, замшевые куртку и штаны в оранжевый цвет, идентичный необычному неба, а чёрным волосам придавали каштановый окрас.

У погребального костра монарх-воитель был один. Так решил он сам, и никто не посмел ему перечить…

Когда останки Тилайи догорели, а угли ещё тлели, варвар позволил порыву внезапно налетевшего предутреннего ветра развеять её прах и пепел.

Киммериец редко скорбел о прошлом и утратах. И ещё реже бездействовал, предаваясь мрачным тризнам, пьянству и праздным воспоминаниям о навеки потерянных подругах или погибших соратниках. Подобные обычаи и поступки были свойственны большинству презираемых варваром цивилизованных людей, когда тех постигали невосполнимые утраты. Конан, напротив, предпочитал действовать, причём зачастую вопреки крайне неблагоприятным обстоятельствам. Поэтому по праву монарха, победителя и прежнего приятеля погибшей баронессы Тилайи принялся распоряжаться в Альте (клочке земли на крайнем северо-востоке Аквилонии и стыке Пограничного королевства и Немедии), как полновластный владелец поместья. Разумеется, никто из замковой прислуги, челяди и двух десятков солдат не осмелился перечить прославленному своей неукротимостью королю-варвару… К тому же оказавшемуся здесь в компании двух своих не менее мрачных и внешне крайне опасных дикарских соратников. Сухощавого аэсира Алгунда с жёлтыми волосами и жёстким взором синих глаз и светловолосого голубоглазого здоровяка Холтара — полуаэсира-полунемедийца. Он выглядел как старший и более мощный брат третьего компаньона Конана — эзотерика Тейдрика. Этот пока не пришёл в сознание, но и в таком состоянии будто излучал таинственную настораживающую ауру, несвойственную обычному человеку…

Теперь Конан даже внешне выглядел уверенно и властно. Хотя ещё полдня назад, с трудом выбравшись из коварного петляющего подскального потока, мокрый, голый и кровоточащий из многочисленных ран и шрамов (полученных в ходе почти неравной и безнадёжной схватки с бурным течением и острыми камнями) киммериец скорее напоминал дикаря-неудачника. Изгоя, отвергнутого племенем и попавшего в передрягу. Впрочем, почти так и было. Особенно когда варвар обнаружил разорванные изнутри и опалённые снаружи останки Тилайи. А возле них обожжённого от шеи до пояса бессознательного гандера Тейдрика, осунувшееся лицо которого окрасом почти сравнялось с его пепельными волосами. Конан самолично понёс на плечах еле дышащего приятеля в замок, оставив бренные останки подруги на месте. Ведь той было уже не помочь. Лучше скорее придать изуродованное тело огню. А для этого, как минимум, нужна немалая поленница дров и пламя. Этого не миновать. Для рубки и подготовки необходимых дров погребального помоста есть простолюдины. Но сейчас тратить усилия попусту или праздно заламывать руки в отчаянии, стенать и рыдать, как было свойственно в подобных ситуациях многим цивилизованным титулованным людям, киммериец не собирался. Сначала стоило позаботиться о живых, том же Тейдрике, а мертвецы подождут. Также в подобной ситуации поступила бы и сама Тилайя. Поэтому северянин лишь зло стиснул зубы, напряг свои силы и жилы. Нервы были натянуты, словно корабельные канаты при шторме. Сердце бешено колотилось, будто готовилось вырваться из груди. Кровь стучала в висках и бурлила в венах. Мускулы грозили лопнуть. На душе его было совсем невесело. Почти звериные инстинкты Конана словно вопили. На него словно водопадом обрушивались напасти. Хотя вполне вероятно, это всё происки той особы, представившейся «богиней Алтэйей, Владычицей жизни и Света», чьи заманчивые для любого обычного смертного предложения о любви и чертогах он отверг. Кем бы на самом деле та не была, но имея даже подобие женской сущности, она наверняка ревнива и мстительна… Как и обычная отринутая девка…

2.

Струйки воды стекали по многочисленным (умело закамуфлированным под узоры) желобкам на сизовато-голубоватой мраморной блестящей поверхности стен полукруглой залы, представляющей собой глубокий бассейн с единственным вертикально-овальным входным порталом и пологими ступенями, нисходящими с него прямо в воду. Несмотря на полное отсутствие видимого освещения, мрамор и вода в чашевидном резервуаре мерцали серебристым отливом. На поверхности, погружённые по горло, плескались две обнажённые мужские фигуры атлетического телосложения, продолжая беседу на немедийском.

— … Повторяю: задача не просто попасть в Тайное хранилище королевского архива Тарантии, также известное как Хранилище артефактов… Основное — суметь беспроблемно (а главное: не привлекая внимания!) извлечь и перевезти к нам оттуда то, что мистики седой, догиборийской, старины именовали Семя Шэр’гхазура. Это объёмный (в полтора роста здоровенного мужчины) кристалл. Он внутри гигантской овальной, снаружи испещрённой вязью загадочных орнаментов и рун, монолитной бочки, изготовленной ахеронскими магами алхимическим путём из сплава серебра, стали и ртути. — Пояснял седоволосый бородатый мужчина в летах более юному и явно несогласному собеседнику. — Это некогда упавший с неба метеорит, внутри которого содержалась необычайная сердцевина. Чьё влияние при близком непрерывном воздействии (четыре-пять дней) на нас позволит сохранять стабильную форму… И не только! А поможет не просто сохранять форму при опаснейших ранах и внешних неблагоприятных воздействиях, но даже и регенерировать… Не зря с ним так долго и, стоит особо отметить: весьма небезуспешно, вёл свои изуверские эксперименты ахеронский изгой Шэр’гхазур, чьим именем позже людишки прозвали артефакт!

— Это всё сказки! — Презрительно фыркнул, брызгая водой зеленоглазый блондин.

— Нет! — Зло оборвал седовласый, а его узкие серо-водянистые глаза яростно блеснули. — Чти Завет Зэтха! И знай, что лишь благодаря ему, твоему пращуру Зэтху, которому по счастливой случайности удалось оказаться вблизи артефакта и напитаться его силами, мы можем относительно свободно ходить среди людей, не вызывая подозрений. А вот твоей сестричке, как и большинству наших, не так повезло! Видать, полученные от артефакта силы передаются лишь по мужской линии… И то, не каждому из его потомков.

— Почему нашим самим нельзя вытащить из Хранилища это Семя Шэр’гхазура? — Не прекращал донимать пожилого расспросами юноша.

— Глупец, не знающий преданий! — Оскалил перламутрово блестящие и не по возрасту ровные зубы седовласый. Первоначально воздействие на нас этого кристалла вызывает эффект, сравнимый с сильнейшим наркотическим дурманом или опьянением у людей. Начисто дня на три лишая воли, сил и разума. Зато потом…

— Разве никому и никогда больше подобный артефакт не попадался? Он что — уникален? — Перебил зеленоглазый и, не дождавшись ответа, глубоко нырнул под воду.

— Лишь благодаря тому, что ты, Йортикс — мой двоюродный племянник, я ещё сношу твои дерзости! — Воскликнул седой, когда нахал вновь вынырнул, а сам же откинулся на спину, демонстративно погружаясь под солоноватую воду с головой.

* * *

— …Возможно, когда-то кто-то из наших и сумел обзавестись, использовать и утаивать крупицы вещества, попавшие из космоса и обладающие аналогичным воздействием… Однако, похоже, если такое и случалось, оно имело или имеет узко локальное воздействие. Иначе наверняка это стало бы известно.

— …Прости, Лидус, я же тоже обеспокоен не менее твоего. Но поговаривали, что некогда чародеям Туле удалось создать магический артефакт, воздействием, как я понял, подобный Семю Шэр’гхазура? — Парень подплыл к седовласому почти вплотную, и в тоне его слов не слышалось издёвки или иронии. — Неужели ещё никому за всё время не удалось отыскать или создать нечто, обладающее сходным эффектом?..

— О Кристалле Заргала из проклятого Даар'Шадара ходят разные слухи. Мистики и посвящённые этот артефакт также именуют Камнем Преобразований и Кристаллом Преображений. Однако, его подлинные свойства нами не изучены. А вдобавок загадка его недолгого обретения и исчезновения опять-таки связана с пресловутым Конаном-киммерийцем! Нынешним сумасбродным дикарём на троне Аквилонии. Поэтому от намеченного плана отступать нельзя! — Уверенно заявил седовласый и с головой погрузился в мерцающую воду.

— Почему моя сестра и я?.. — Разинув тонкие белесые губы и оскалив ровные белые зубы возопил Йортикс, едва только мокрая голова собеседника появилась над поверхностью.

Лидус презрительно сплюнул струйками воды, хищно, уподобясь акуле, ощерился и властно оборвал: — Не зарывайся! Твоего и её согласия никто не спрашивает! Кроме того, она уже идеально играет свою роль! Твоё дело лишь всё как следует обставить и обеспечить… При удаче мы, Зэлрэтхи, из вынужденно таящихся или скрывающих своё естество изгоев станем для ничтожных людишек не просто королями и владыками… А богами!

3.

Робкие розоватые лучи рассвета уже пытались развеять остатки серой предутренней хмари. Лазурный окрас небес сулил неплохой денёк. Безветрие и безмятежность словно изливались по окрестностям, явясь на смену минувшим кошмарам зловеще мерцающей звезды Альты.

Киммериец спокойно и уверенно шагал к замку, намереваясь в его стенах устроить тризну по Тилайе. Однако ещё при подходе к замковой стене Конана насторожила нетипичная для местных неторопливых провинциальных обитателей оживлённость. Замковая челядь с вещами, пешими и конными, группами и поодиночке без оглядки явно поспешно покидала поместье Альта. Причём, на вопросы киммерийца никто из встречных не отвечал. Кто-то отворачивался, иной отводил или опускал глаза, либо делал вид, что вообще не замечает и не узнаёт варвара… Наконец, такое отношение к себе северянину, никогда не отличавшемуся долготерпением, надоело. Поэтому, когда очередной уходящий прочь с узлом вещей за плечами — тощий темноглазый шатен в сером суконном плаще с капюшоном — попытался увернуться, игнорируя прямо обратившегося к нему Конана, варвар рассвирепел. И резко выброшенной левой схватил за полу длинного плаща бедолагу, неуспевшего ускользнуть.

— Стой!

— Я…я…я… — Испуганно заблеял пойманный, одновременно пытаясь выпростаться из плаща и сбежать. Однако у труса этот фортель не прошёл. Цепкий и ловкий варвар давно напрактиковался в поимке и удержании людей. Остальные проходящие с мешками и проезжающие мимо на лошадях и телегах со скарбом простолюдины упорно делали вид, что происходящее их вовсе не касается.

— Отвечай своему королю! — Грозно потребовал киммериец, глядя прямо в побелевшее костистое лицо безусого парня. Тот, бьющийся в руках варвара, как вытащенная из воды рыба, осознав абсолютную тщетность прилагаемых усилий, залепетал:

— По древним аквилонским и местным традициям… Раз наша нанимательница мертва и погребена, мы все свободны… И вольны уйти, куда захотим. Никто не смеет нас задержать и вынудить служить дальше. Д-д-аже м-монарх. С-с-спроси управителя Гэлиута… Он вместе Мильфусом, жрецом Митры, ожидает т-т-тебя…

Варвар брезгливо выпустил заикающегося парня и, наполняясь праведным негодованием, более не спрашивая никого, решительным размашистым шагом направился к цитадели.

* * *

Оказавшись в полуопустевшем замке, Конан первым делом отправился в покои нанятого Тилайей для присмотра за поместьем управителя Гэлиута — уроженца Пограничного королевства. Он распоряжался здесь на время, пока сама владычица пребывала в столице или путешествовала. Правда, прежде чем войти внутрь, северянин сначала пристально осмотрелся. Вроде бы ничего подозрительного. Лишь на стене, облокотясь о зубцы лениво болтали трое солдат-наёмников с традиционными для Пограничного королевства короткими железными копьями и мечами. Ещё пятеро вояк, в кольчугах и с арбалетами под руками, развалясь во дворе прямо на мостовой на нескольких брошенных медвежьих шкурах, играло в кости. А возле них похохатывало трое раскрасневшихся разбитных двадцатилетних служанок-кухарок. Их грязно-серые, некогда белые, плотные туники провоцирующе обтягивали крутые бёдра и налитые груди…

Наёмники при виде вошедшего варвара-короля вообще никак не отреагировали. Девки заглядывались заискивающе и похотливо. Если первое пришествие Конана и его спутников переполошило всю местную челядь, то сейчас ажиотажа явно не наблюдалось. Напротив, от оставшихся обитателей замка веяло чем-то вроде холодного безразличия. Киммериец почти был уверен, что за всем сейчас творящимся непотребством (уходом челяди и равнодушием оставшихся) стоял нынешний амбициозный управляющий. О его напыщенной гордыне и надменности свидетельствовали как постоянно высокомерное выражение сухощавого сероватого лица с горбатым носом, так и неизменно надеваемые плотные гиперборейские парчовые плащи с отливом и носимый на голове массивный серебряный обруч, подхватывающий редкие пего-рыжеватые волосёнки.

* * *

— Что за бардак тут творится, Гелиут? — Вместо приветствия мрачно поинтересовался Конан, войдя в покои управителя и намеренно при этом громыхнув обитой железом дубовой дверью.

Квадратную комнату с плотно занавешенными чёрными бархатными портьерами окнами тускло освещала единственная зажжённая в массивном медном канделябре на дубовом столе свеча. Её отблески отражались от объёмного бронзовых кувшина и двух бокалов и медного подноса с остатками закуски. Кроме самого управляющего здесь на резном стуле восседала ещё одна невзрачная фигура с замызганной голубой рясе — местный жрец Митры — тщедушный лысоватый краснолицый забулдыга-пропойца с водянисто-бесцветными глазами. Его круглый выпуклый лоб и почти симметрично столь же вогнутый плоский широкий нос, мясистые губы, оттопыренные уши и при безволосости округлого лица были скорее характерны для пигмеев Чёрных Королевств, чем для гиборийцев.

— Король, всё происходит по аквилонским законам. — Словно нехотя, даже не привстав и не предложив Конану присесть к столу на один из трёх свободных стульев, проронил управляющий.

Однако варвара такое пренебрежение этикетом не покоробило. Он сам плюхнулся на ближайший стул так, что под его массой древесина жалобно затрещала.

— Хочешь, чтоб я свернул тебе шею прямо здесь? — Зловеще поинтересовался северянин, глядя прямо в наглую рожу Гелиута.

Тот даже не шелохнулся, но насмешливо сквозь узкие белесые губы процедил: — Если не дорожишь жизнью своего бессознательного дружка! Ему тут же перережут глотку, если кто-то из нас двоих, я или жрец, не выйдет отсюда!

— А если этот пропойца захлебнётся вином или подавится собственной блевотиной? Либо спьяну вывалится из окна? — Издевательски кивнул киммериец в сторону жреца.

Тут покрасневший от гнева жрец Мильфус словно с цепи сорвался: — Может, ты и твои приятели вообще — порождения Бездны? Исчадия гнусного колдовства? Двойники настоящей владычицы Тилайи и короля? А если и нет, то всё одно — на вас — проклятье богов! Никто из местных с вами не свяжется и никуда ни поедет ни за какие деньги!

Управляющий при этом довольно ухмыльнулся. А вскочивший Конан левой схватил жреца за треснувшую у горла тунику: — Вырву твою поганую глотку! — Один из источников, переполошивший нелепостями местных обитателей выявился сам собой. И вскипевшая натура северянина требовала немедленной расправы.

Мильфус выкатил водянистые глазки, тщетно сучил ногами и ручонками в воздухе и трепыхался, хрипя и силясь что-то сказать. Северянин напротив свирепо молчал, будто испепеляя оппонента взором. Наконец изрядно позабавившийся зрелищем разъярённого варвара и перепуганного священника Гелиут хмыкнул, великодушно придя незадачливому напарнику на помощь.

— Остынь, король! Нельзя же всё решать насилием. Можно же договориться на взаимовыгодных условиях…

* * *

— А-а-а… Думаешь, найдутся знать или воины в Пограничном королевстве, из тех, кто тебя лично знает и охотно поддержит? А разве там также немало и тех, кто с радостью насадит тебя на кол, четвертует, придаст длительным мучениям?.. — Продолжал убеждать Конана управляющий. — И вообще-е-е… вас в замке всего трое! Тот обморочный не в счёт!..

Северянин на миг призадумался. Действительно, единственные прежние, известные местным обитателям его спутники, — воины из владений Альты — Ингольд и Ранхард уже вынуждено отлучились. Их сопровождал неразговорчивый светловолосый всадник — сероглазый аквилонец Валтис. Ингольд на телеге повёз раненного в правое бедро Ранхарда к одной хорошо знакомой лишь ему самому травнице-целительнице. Причём наотрез отказался отвезти к ней бессознательного Тейдрика. И пояснил, что та знахарка магией и колдовством не владеет, а напротив чурается их и тех, кто им поражены… Валтису же Конан сам поручил потом немедля отправиться в Тарантию с известиями о произошедшем. Северянин был уверен, что нелюдимый, но выносливый опытный воитель и в одиночку справится с непростым заданием.

— Смеешь мне угрожать? — Рыкнул Конана и его глаза вспыхнули опасным синим пламенем. А правая рука сжала медный кубок, мгновенно превращая его в искорёженный никчёмный металл, молниеносно отброшенный на пол.

Устрашённый жрец заранее боязливо сжался почти в комок и весь покрылся бисеринками пота.

— Нет, нет! — Не на шутку перепугался и сам Гелиут, в чьих тёмных глазах промелькнул неподдельный ужас. — Я лишь хочу соблюсти все необходимые формальности и вас обеспечить всем необходимым для мирного, но скорейшего отъезда… К тому же, вашему приятелю Тейдрику явно срочно необходима весьма непростая,.. — акцентировал на этом слове, — …помощь. А в здешних окрестностях хорошего целителя или знахарку с магическими способностями днём с огнём не сыщешь! Разве что шарлатаны, вроде этого! — Презрительно хохотнул оправившийся управитель, мотнув головой в сторону и без того обиженного притихшего жреца.

* * *

Пройдя в стражницкую, Гэлиут удовлетворенно хмыкнул. Пусто! Зато именно тот, кто ему был так необходим, находится здесь один.

— Крифус, немедля вместе с Мэтасом верхом кратчайшей тропой отправляйтесь в Немедию к лорду Лидусу. Он, скорее всего, находится в своём, тебе хорошо известном, поместье. Сообщи: Конан завтра направится в Тарантию. — При этом управитель левой полез за пазуху своего помпезного камзола. Прытко вытянул оттуда туго набитый монетами кожаный мешочек, подбросил его на ладони. И кинул в вальяжно развалившегося на лавке крепкого светловолосого парня в куртке из серого волчьего меха и одноцветных ей суконных штанах и коротких меховых полусапогах.

Крифус, озорно блеснув светло-зелёными глазами, на лету правой молча подхватил цинкнувший кошель. Затем пружинисто встал с лавки, слегка кивнул, подхватил свой прислонённый к лавке короткий меч в ножнах, пристегнул его к широкому кожаному поясу и, почти сбив с ног едва попятившегося Гелиута, вышел. При этом злорадно ухмыльнувшись.

Отдавший поручения Гелиут даже не подозревал, что его слова дошли до посторонних ушей…

* * *

Напряжённые дрожащие женские руки ладонями упирались в каменную стену. Широко расставившая стройные мускулистые ноги и отклячившая упругие ягодицы (которые обнажила задранная до пояса голубая туника) статная женщина содрогалась от наслаждения, выгибалась, кратко охала, иногда в экстазе закусывая свои узкие розовые губки и встряхивая копной льняных волос. Позади неё, периодически сдавливая и приотпуская соски крепких женских грудей, пронзал упругое лоно киммериец. Он также, как и партнёрша, не удосужился снять свои одежды. Лишь немного приспустил свои штаны…

— …Я-то зашла, надеясь попрощаться,.. — прильнула к варвару красотка-аквилонка, удовлетворенно поблескивая глубокими серо-зелёными очами, которые на её бело-мраморном лице сияли, подобно двум мерцающим звёздам, — …но вот так, сразу… по-варварски…

— У короля свои прихоти! — Хохотнул Конан. Потом, пристально взглянув в очаровательное личико своей слегка наморщивший изящный носик любовницы, добавил: — Ну, расскажи-ка, что там за гнусность затеял Гелиут.

* * *

Немногочисленные обитатели замка безмолвно, словно погребальную процессию, проводимую по традициям Золотых Королевств, провожали взорами четверых отъезжающих. Трое рослых мужчин были облачены в одинаковые (местной выделки) плотные бурого цвета плащи с капюшонами. На четвёртого, лежащего в телеге и укутанного в шкуры серого медведя, такой же плащ был наброшен сверху. Мужчины напоминали полудикарей-лесорубов, везущих своего занемогшего товарища на разномастных конях куда-то на излечение. Однако внешность бывает весьма обманчива. Поскольку одним из всадников, голубоглазым черноволосым здоровяком, был сам аквилонский монарх. А остальные — его спутниками-воителями и авантюристами.

Конан восседал на рыжем могучем жеребце, Холтар — на белом коне и держал ещё одного жёлтой масти под уздцы; Алгунд (вместо возницы) правил телегой с чёрной и каурыми кобылами, везущей так и не пришедшего в сознание Тейдрика и запасы провизии…

На взгромождённым на четыре неказистых дубовых столба балконе из местной лиственницы (явно неуклюже приделанном к древнему камню замка местными кустарями) за процессией с нескрываемым наслаждением триумфально наблюдал Гелиут. Компанию ему составил жрец Мильфус, облачившийся по такому поводу в свою лучшую (весьма потасканную!) шубу из голубых горностаев, водящихся в Пограничном королевстве.

Внезапно Конан приостановил скакуна и обернулся.

— Жители Альты! — Загромыхал его властный голос, выводя присутствующих из подобия полудрёмы. — Знаю: вас и ваших близких намеренно запугивали и потчевали всяческими нелепыми слухами и небылицами обо мне и моих спутниках, представляя нас отродьями Тьмы! Тем не менее, по старинным законам и исконному праву короля Аквилонии я вступил во владения поместьем неоставившей прямых наследников леди Тилайи. И вчера передал управление им хорошо известному вам Гелиуту, лично подписав соответствующий эдикт…

Услышав своё имя, управитель самодовольно осклабился. Его тёмные глаза блеснули, а облачённая в скроенный наподобие мантии синий бархатный длинный плащ фигура приосанилась.

— Но королевская благосклонность, как и многие людские симпатии, недолговечна… — Ехидно продолжал варвар, приметив, как напрягся Гелиут. — Сегодня я оглашаю вам своё новое монаршье решение!..

Перед глазами управителя всё поплыло, а ноги предательски подкосились. Если бы не поддержка подсуетившегося жреца-пропойцы, Гелиут пожалуй свалился бы наземь.

— …И представляю нового, мной назначенного, управителя Альты. Известного вам ранее капитана наёмников Аскольдиса! И, заодно, его возможного преемника — сестру Диту! Им уже вручены мои новые эдикты, отменяющее прежнее назначение Гелиута. А гонцы с копиями этих документов уже ускакали в Тарантию.

При этих словах из дюжины наёмников вперёд уверенно выступили двое в синих длинных плащах, под которыми позвякивала кольчуга. Высокие, светлокожие блондины-аквилонцы, внешне похожие друг на друга. С одинаковыми серо-зелеными глазами. Так, королевской волей, к правлению Альтой приступили новые, поименованные киммерийцем, лица. В это время ещё один, их явный союзник-наёмник, словно невзначай разрядил свой арбалет прямо в направлении смещённого Гелиута. Стрела, тренькнув, вонзилась в пол прямо у ног пошатнувшегося и посеревшего предателя-прохиндея.

А король-варвар громко расхохотался…

* * *

— Мы едем не в Тарантию! — Не слезая с могучего рыжего скакуна, вполголоса сообщил своим спутникам Конан, когда все они уже оказались довольно далеко от замка.

Холтар и Алгунд насторожились. Впрочем, решения варвара бывали порой весьма парадоксальны, но впоследствии оправданы.

— Распрячь лошадей. Нет! — Прервал вдруг сам себя северянин. — Сначала пересадите Тейдрика из телеги ко мне за спину, покрепче привязав верёвками. Разумеется, припасы из телеги сначала перевьючьте на жёлтую конягу, чёрную кобылу и каурую лошадь. Жёлтую и каурую лошадь я сразу поведу за собой. А саму телегу потом отгоните-ка подальше. И там найдите место, где незаметно свернув с дороги, сбросьте ненужную колымагу в овраг поглубже… Так запутаем возможных преследователей. Максимально скрывайте все следы! Затем догоните меня. Я же с гандером и вьючными лошадьми далеко не уеду. Потом двинемся по следу двоих посланцев коварного управителя в Немедию тропой, о которой мне успела рассказать одна симпатичная разговорчивая поселянка… — Подмигнул двум своим несколько опешившим спутникам северянин.

4.

Крадущаяся по тёмному коридору подобно вору фигура остановилась перед массивной медной дверью, поверхность которой испещрял орнамент волнообразных линий и загадочных архаичных символов. Сутулый бледнолицый немедиец в тёмно-зелёной ливрее до пят боязливо озирался по сторонам, тщетно прищуривая и пяля свои светло-серые глаза, тщетно стараясь приспособить их к окружающему мраку. Затем мужчина перевёл дыхание и осторожно постучал. Потом с натугой приоткрыл створку двери на себя и осмелился заговорить.

— Лорд Лидус, простите за беспокойство! Поступило два важных послания. Одно из них безотлагательно!

— Разве это не могло подождать, Зиград? — Недовольно пророкотал не соизволивший даже приподняться вельможа, даже не откидывая тяжёлого бархатного полога балдахина над своим ложем, представляющим собой наполненную водой глубокую ванну. Она, как и всё помещение, была выложена тёмно-зелёным мрамором.

— Нет! — Дрожащим, но в тоже время убеждённым в своей правоте голосом пояснил слуга. — Из Альты прибыли посланцы с сообщением: король Конан возвращается из их захолустья в столицу. Но вот второе более важно…

— Так почему не начал с него? — Раздражённо рявкнул Лидус, ударив левой ладонью по воде, и жидкость выплеснулась на мраморный пол.

— Простите, — вновь заблекотал перепуганный Зиград, продолжив, пыхтя от волнения и задыхаясь: — Я сразу не осмелился… Поступило известие про караван, везущий Зенобию к королю Конану… Все убиты на месте… и ограблены… И немедийцы, и аквилонцы… в нескольких днях пути от Тарантии… Возле Рутглатского леса… Там явно не обошлось без колдовства! От вашего племянника вместо тела вообще осталось какое-то жуткое месиво. А Зенобия исчезла…

От дикого нечеловеческого рёва Лидуса ужаснувшийся и вдвое согнувшийся слуга зажал себе руками уши. Сильный удар кулака правой аристократа обрушился на стоящий у ванны изящный столик из вендийской слоновой кости, превращая его в труху и рассыпая по мрамору ранее лежащие на нём разноцветные мерцающие камушки, шкатулки, флакончики и различные предметы таинственного предназначения.…

5.

Вечерело. Под сумрачным пологом густого тёмно-зелёного хвойного леса под поступью идущих хрустела рыжевато-коричневая опавшая хвоя. И раздавались приглушённые мужские проклятия. Чаще других поминали Крома, Имира и Митру. Изредка Сэта и Нергала. Пешие Алгунд и Холтар, почти волоча за собой упирающихся коней, бранили упрямо ведущего всех за собой (и также вынужденно спешившегося) Конана.

— Кто бы мог подумать! Это ж надо! Заблудиться в собственном королевстве!.. Прославленный следопыт-киммериец!.. Блуждаем пятый день подряд! Нигде ни дороги, ни тропки, ни захудалой деревни, ни даже хижины отшельника или шалаша охотника!

Лишь кулём свисающий поперёк одной из лошадей Тейдрик хранил молчание. Его странствия в мире бессознательного продолжались. За всё время путешествия приятелям лишь иногда удавалось влить меж его воскоподобных губ несколько глотков густого пряного медового вина, поставляемого в Альту из Пограничного королевства.

— Сдаётся, нас будто кто-то или что-то намерено водит за нос… — Задумчиво проронил киммериец.

— Это ты у Тейдрика эзотерики набрался? — Мрачно пошутил Алгунд. При этом взгляд его был хмурым.

— Небось, та твоя «симпатичная поселянка», сообщившая о короткой дороге, оказалась колдуньей?.. — Издевательски начал Холтар.

Однако резко остановившийся Конан на колкости спутников не ответил, а указал левой чуть вправо вперёд. Там, в сумевших пробиться сквозь лесной покров последних лучах заходящего солнца, что-то блеснуло.

«Туда!» — Так и не обернувшись, процедил северянин. — «Устроим привал, а поутру рассудим, что дальше делать!»

* * *

Дремлющего киммерийца вывели из полузабытья необычные звуки. Какие-то присвисты или хрипы. Даже не шелохнувшись, сквозь прищуренные веки варвар окинул окрестность, пытаясь в свете почти догорающего костерка выявить источник этих встревоживших звуков. Их издавал Тейдрик! Северянин резко откинул плащ и поднялся с земли, с негодованием заметив без зазрения совести дрыхнувших (вместо того, чтоб одному из них сторожить лагерь!) спутников. Их издаваемые гандером сипы даже не пробудили.

Вокруг не заметно ничего настораживающего. Напротив, всюду словно разлилась убаюкивающая нега и дремота. Спокойно поблескивала оранжевыми отсветами пламени поверхность привлёкшего его сюда небольшого округлого родника, а чуткие к опасностям стреноженные кони мирно дремали. Инстинкты варвара угроз также не обнаружили. Решив пока не будить засонь-спутников, северянин приблизился к приятелю и склонился над ним. Отблески костра придавали бледному лицу так и неоткрывшего глаз оккультиста румянец. Хотя, судя по всему, несколько влитых глотков из лесного родника также пошли гандеру на пользу. Раз он заговорил!

Сперва варвар не поверил своим ушам. Ведь издаваемое не было речью в прямом смысле и вообще казалось бессвязным бормотанием или бредом. Однако что-то Конана заставило прислушаться повнимательней.

«Шэр’гхазур… Павшая звезда… Исчадия Внешней Бездны… Нет… Зэлрэтхи… Зенобия…»

Последнее слово невольно заставило Конана вздрогнуть словно от удара молнией. Это же имя той служанки из свиты Тараска, что помогла ему сбежать от Ксальтотуна!

Вдруг прилив крови к голове заставил варвара резко встряхнуться, но всё перед глазами помутилось и закружилось. А из-за внезапно волной накатившей слабости тело Конана обмякло, шатнулось и рухнуло ничком.

* * *

«Конан, спаси!.. Я рядом… Скала… Поспеши… Я — жертва… Ты же обещал вернуться за мной…» — Молящий и звенящий отчаянием знакомый девичий голосок настойчиво пробивался сквозь непроглядную тьму.

С трудом разлепив набрякшие слипающиеся веки и выплёвывая набившуюся в рот землю, киммериец с большим трудом мотнул отяжелевшей головой и попытался напрячь свои почти окаменевшие мускулы и несгибающиеся задеревеневшие члены.

«Зенобия? Где ты?!..» — Буквально вопило всё его естество. Но ослабленное влиянием неведомой магии тело отказывалось повиноваться…

* * *

Мутными взглядами качающийся из стороны в сторону северянин осматривал поляну перед собой. Вдруг его неясный взор зацепился за какой-то престранный чёрный пенёк, который раскинул вокруг себя корневища, напоминая раскинувшего щупальца осьминога. Вдобавок, на этом, неведомо как оказавшемся тут срубе дерева, вроде бы открылись глаза, подобные зенкам головоногих моллюсков! Обозлённый варвар, спотыкаясь и шатаясь, нетвёрдой походкой устремился к непонятному, непослушной правой пытаясь вытащить из-за пояса кинжал…

Когда Конан оказался у пенька и придавил его левой ногой (поскольку северянину на миг показалось, что этот «остаток дерева» пытается убежать), пень жалобно и пронзительно заплакал. От резанувших уши волны звуков и сильной вибрации воздуха киммериец вновь лишился сил и брякнулся навзничь…

* * *

— …Говорю вам: здесь творится мерзкая волшба! Но она явно связана лишь со мной! — Горячился Конан, убеждая неверящих полусонных и, похоже, ещё не до конца избавившихся от дремотной полускованности какими-то жуткими чарами Алгунда и Холтара.

По-прежнему бредящего и бормочущего нечто бессвязное или трудно различимое Тейдрика происходящее вокруг очевидно не могло вырвать из обморочного состояния.

Рассвет понемногу вытеснял сизый туманный предутренний сумрак, но изгнать ужас, воцарившийся в душе киммерийца был не в силах.

— Оставайтесь здесь с Тейдриком! Ждите меня два дня! Если не вернусь, искать не пытайтесь! Немедля езжайте прочь! Да, я уйду один и пешком. — Уверенно договорил северянин. — Кстати, постарайтесь почаще поить гандера из родника. Кажется, ему это помогает.

Могучая, облачённая в замшевые куртку и штаны фигура удалялась в предрассветную, ставшей розоватой, дымку. Варвар шёл отыскивать и спасать Зенобию. Он никому не хотел признаваться в том, что её голос по-прежнему звучал у него в голове, молил и звал на помощь…

* * *

Одинокая, почти голая (поросшая лишь чахлым кустарником) краснокаменная скала вздымалась над лесом, подобно цитадели какого-нибудь колдуна, решившего самоизолироваться от окружающего мира. Киммериец не верил своим глазам. На каменной вершине озарённой всходящим солнцем виднелось то, от чего мучительно сжалось сердце варвара. Нагая худенькая изящная фигурка, распятая на эбеновом каменном треугольном алтаре вниз головой с широко разведёнными в стороны ногами и бесстыдно выставленным напоказ темнеющими оволосенным лоном и сосками грудей… Даже издали зоркому Конану были заметны сверкание тёмных очей жертвы и отливающую изысканным мрамором тональность белоснежной кожи. Также знакомо блестел каскад однотонных глазам блестящих волос.

Зенобия!

Варвар сперва хотел безоглядно рвануться к ней, ведь в голове по-прежнему настойчиво звучали её призывы… Но всплеск опрометчивости длился лишь миг. Потом недоверчивая натура дикаря взяла своё. Ловушка!.. И северянин начал настороженно присматриваться, озираясь, словно пронырливо-наглый воришка, вознамерившийся обокрасть королевскую казну в замке, полном стражи…

* * *

Ослепительно полыхающее в голубых безоблачных небесах жёлтое солнце. Лязг скрещивающихся клинков. Тусклый блеск необычного чешуйчатого доспеха из синеватой стали и полностью скрывающего голову до плеч ведрообразного шлема (лишь с узкими прорезями для глаз и круглыми отверстиями у носа и рта), такие изготавливались и были в ходу только в Пограничном королевстве… Пыхтение и хрипы сопящего и топочущего по скале под ногами здоровяка-соперника. Наконец-то Конан рубился с реальным противником, а не порождением больных фантазий божка или спятившего чернокнижника. Хотя внешне рослый соперник был под стать варвару — ниже всего лишь на ноготь, и с головы до колен защищён металлом, северянину он явно не был ровней. И вообще в манере сражаться и держаться неизвестного было нечто весьма необычное. Правда, северянина ещё постоянно отвлекали от схватки непрекращающиеся ни на миг и всё более усиливающиеся стенания Зенобии, перешедшие в рыдания и истошные вопли, похожие на те, которые издаёт несчастный, сжигаемый заживо. К тому же внезапно почему-то резко завоняло горелой рыбой… Но варвар сконцентрировался на поединке и сверкании стремительно мелькающих мечей. Несмотря на то, что он занимал невыгодную позицию — солнце светило прямо в глаза, северянин ничуть не отчаивался. Отбив очередной удар клинка и приметив, как противник споткнулся о каменную выемку, киммериец решился. Нанёс правой обманный удар мечом в лицо оступившегося, но всё-таки сумевшего противопоставить кинжал в левой, а потом Конан выпустив своё оружие резко кувыркнулся вперёд вбок и оказался за спиной врага, где мгновенно встав на ноги, но даже не обернувшись, мощно ударил пяткой своей обутой в сапог правой в сгиб левой ноги соперника. Нога неприятеля ожидаемо подломилась, а он, хрипло вскрикнув и потеряв равновесие, нелепо взмахнув руками, хрястнулся на спину. Ни мешкая ни секунды, варвар с разворота прыгнул на грудь поверженного и рывком содрал шлем. И изумлённо остолбенел.

Под сорванным шлемом оказалось светлокожее тонкогубое скуластое лицо, обрамлённое коротко стриженными бледно-жёлтыми волосами. С мужеподобными чертами, но всё же женское, внешне имеющее отдалённое сходство с воительницами Нордхейма. Однако относительно небольшой округлый череп, глубоко посаженные каре-зелёные глаза, коричневатые брови и заострённый короткий нос указывали на иное происхождение неизвестной. А надменность, жёсткость и ко всему окружающему свету были сравнимы разве что с холодной отчуждённостью мраморных статуй, изображающих равнодушных, презирающих ничтожных людишек, богинь.

«Подонок!» — Вдруг харкнула слюной прямо в глаза Конана незнакомка и одновременно попыталась ударить варвара лоб-в-лоб, а змеино извивающимся могучим телом вырваться. Но опомнившийся варвар уже крепко сдавил пленнице горло. И этим ненадолго отправил её в забытье. Надо было помочь Зенобии, чьи вопли почему-то внезапно прервались. В пылу схватки северянин даже не смотрел на алтарь с нагой прелестницей. Миг невнимательности мог стоить жизни. И вот сейчас…

Поражённый киммериец с ужасом взирал на то место, где ещё недавно была распята девушка. Однако вместо неё на чёрном алтарном камне осталась лишь желтовато-белесая слизь, да небольшая мерзостная желеобразная масса у подножия и поднимающаяся к лазоревым небесам сизоватая дымка…

* * *

— …Слепец! Грязный дикарь! — Продолжала бранить северянина лежащая на камнях мужеподобная воительница, извиваясь и тщетно пытаясь высвободиться из мастерских пут киммерийца. Он предусмотрительно и умело связал ей руки за спиной, а также и крепко стянул длинные мускулистые ноги. — Ты должен благодарить меня, Въюртис, за освобождение мира от той твари!

— Ты спятила, ведьма? — Рявкнул Конан, гневно сверкнув голубыми глазами.

— Я ведьма? — Обозлилась беснующаяся пленница. — Та, чья родословная, в отличие от твоего безродства восходит к вельможам Немедии и Аквилонии и гиборийской старине! Да у меня больше прав на трон, чем у тебя, варвар! Знаешь, разделавшись здесь, на древнем алтаре Глуброца с этой нечистью Зенобией, я на самом деле оказала тебе и ей услугу…

— Совсем сдурела? — Остервенел северянин и едва сдержался, чтобы не отвесить нахалке увесистую оплеуху.

Однако та, явно упиваясь яростью Конана, продолжила: — Мои сородичи и сторонники в Тарантии намеревались отравить эту дрянь (а в случае удачи и вместе с тобой заодно!) едва та потаскуха окажется в столице! А на случай неудачи, располосовать вас обоих на части, изрубив прямо на брачном ложе!

— Что я и особенно она-то тебе сделала? — Поразился столь искренней ненависти Конан.

Въюртис в ответ злорадно и в тоже время горько хохотнула. Затем пояснила: — Несколько лет назад у форта Тускелан на Чёрной реке ты убил моего дядю Гэдрика, за что тебя при Намедидесе едва не казнили! Причём ты обвинял моего родича в нечеловеческом происхождении! А сам же растаял, примчался сюда невесть откуда на зов нечеловеческой дряни, собираясь пригреть на своей груди ту нелюдь, которую все считали обычной служанкой Зенобией! Ведь почти сделал мне подарок — сам попал ко мне в руки!..

— Тебя подослал Гелиут или Лидус? — Перебил киммериец.

— Лорд Лидус,.. так вот кто за этим стоит… — Сменив тон и словно говоря сама с собой, задумчиво вымолвила Въюртис, и её взор чуть затуманился. — Нелюдь!.. Могла б и сама догадаться… — Затем полуответила: — Знать не знаю никакого Гелиута! А тебя презираю!..

Конан на этот раз лишь сардонически хмыкнул. А женщина, прекратив извиваться, воспалённо изливала из себя признания, будто хотела избавиться от непосильного груза: — Никакого колдовства с моей стороны не было! Скорее всего, сюда тебя привело воздействие той, кого ты считал Зенобией или её мерзких сородичей!..

Северянин не верил почти ни единому слову разгневанной пленницы. Но той этого явно не требовалось. Повествование истекало, будто речная стремнина.

— Да, я и действующие по моему приказу люди у Рутглатского леса напали на выслеженный совместный караван из немедийцев и аквилонцев, везущий «Зенобию». Впрочем, эти глупцы настолько не доверяли друг другу из-за недавней войны, что сами по дороге едва не перебили друг друга! При атаке наши лучники случайно огненной стрелой ранили одного особенно усердно защищающего Зенобию дворянина-немедийца. А тот вдруг, почти на глазах, начал трансформироваться. Когда ж его всё-таки добили, он стал тем же месивом, в которое обычные лучи солнца превратили твою потаскуху Зенобию! Ведь для большинства этих тварей огонь и яркие лучи солнца смертельны!.. Правда, сперва я не знала, что сама Зенобия из таких. Ведь сначала просто хотела отомстить тебе. И не только за Гэдрика, но и за моего мужа и родственников по обе стороны границы, убитых как твоими сторонниками, так и противниками, но всё из-за тебя, дикарь!.. А когда у нас оказалась Зенобия… Вскоре несколько моих людей с мечами внезапно накинулись на меня, пытаясь убить. Я и остальные тогда смогли с ними разделаться. Затем и с несколькими другими, ранее преданными воинами, произошли похожие вспышки немотивированной агрессии, сравнимой с исступлением или яростью берсерков… Наконец, от нескольких умирающих мне удалось выяснить: именно Зенобия соблазняла их на мятеж — влияла, отдавая мысленные приказы, которым те слабаки не могли не повиноваться! А потом я случайно прижгла той мерзости палец… И вспомнила древние легенды о нелюдях — проклятых оборотнях, иногда именуемых Зэлрэтхами…

При последнем слове киммериец, ранее принимавшей слова пленницы за безумный полубред, насторожился. Ведь это произнёс недавно и Тейдрик, долгое время пребывавший в беспамятстве!.. И ещё что-то вроде об Исчадиях Внешней Бездны и… Зенобии!

Услышанное, увиденное и недавно пережитое могло взорвать мозг и свести с ума любого цивилизованного человека. Однако за свою наполненную невероятными событиями и приключениями жизнь северянин не раз сталкивался с необъяснимым и сверхъестественным. Поэтому Конан принял решение. Правой достал свой кинжал и занёс блеснувший серебром в лучах ослепительного солнца клинок над женщиной. Та хрипло захохотала: — Убей меня, дикарь!

Но северянин поступил иначе: присел и принялся методично разрезать штаны на пленнице, полностью оголяя её белую плоть. Сначала женщина недопонимала происходящего. Однако когда варвар стащил с её длинных икр сапоги и вдобавок грубо задрал кольчужный подол, обнажая бёдра, плотный живот и лоно, почти истерично (наподобие склочных базарных заморанских торговок) заверещала побелевшими пересохшими губами: — Мерзавец! Отсохни твои яйца и член!.. — Но дальше договорить не успела.

Варвар молниеносно плотно заткнул рот нагой пленнице тряпками, нарезанными от её же штанов. Затем северянин ехидно и многозначительно пояснил покрасневшей от гнева и позора воительнице-мстительнице: — Я — король! И волен карать пойманную разбойницу так, как захочу!..

* * *

На старинном, с остатками ещё невысохшей слизи, чёрном алтаре давно забытого божества второй раз за день оказалась новая жертва с кляпом во рту. Полностью голая статная желтовласая женщина, подвешенная вниз головой с широко расставленными мощными ногами, раскинутыми в стороны мускулистыми руками и раскрытым солнцу лоном, обильно заросшим густыми рыжими волосами. Белая человеческая фигура на тёмном фоне напоминала перевёрнутую навершием вниз пентаграмму.

Конан, верша своё королевское правосудие (несмотря на отчаянное, хоть и безуспешное, оказываемое сопротивление при раздевании пленницы), подвесил беснующуюся Въюртис на место Зенобии…

Эпилог

Тейдрик полурасслаблено лежал у костерка на медвежьих шкурах, правой иногда поднося к своим белесым губам кожаный мех с водой из родника и отхлёбывая жидкость. Однако горящие янтарно-зеленые глаза высокого мускулистого парня контрастировавшие с бледностью его лица и пепельным окрасом волос, уже излучали ясность и уверенность.

Киммериец сидел возле приятеля и, пока Алгунд и Холтар охотились, слушал повествование о том, что Тейдрик увидел и почерпнул, находясь в Запределье, на границе между жизнью и смертью…

— …Я благодарен тебе, Конан, за то, что не бросил меня среди тех мужланов в Альте. Наверняка тот забулдыга жрец Мильфус, который в пьяных откровениях также представлялся некоторым местным мирским имечком Битликус, меня бы уморил или предал кошмарным мукам. Он не так прост, как кажется на первый взгляд. И гораздо опасней прежнего управителя Гелиута!

Заметив удивлённый взгляд северянина, гандер пояснил: — Я не мог шевелиться и говорить, но понимал и слышал почти всё, что происходило поблизости. И даже более… На грани жизни и смерти открывается многое такое, чего нельзя постичь даже опытному мистику, намеренно вводящему себя в состояние транса и отрешённости… Да, я живуч и вынослив, но… особо признателен за то, что ты интуитивно догадался напоить меня водой из этого источника. — Кивнул в сторону лесного водоёмчика. — Видать сама Судьба привела сюда, к Роднику слёз или Источнику прозрений, чьи воды исцеляют. Правда не всех, а лишь тех, чьи помыслы, сердце и намерения чисты. Остальных же вода попросту сводит с ума… — Тейдрик вдруг закашлялся — многодневное вынужденное молчание сказывалось на голосовых связках. Поэтому вновь ополоснул першащее горло. Затем резко перешёл на пояснение того, что (в пересказе варвара) узнал из сообщений Въюртис.

* * *

— Про Зэлрэтхов (хоть нелюдей и именовали по-разному), — сведения многочисленны, но отрывочны и неполны. Словно кто-то намерено искажал их или подчищал. О них упомянуто в бесчисленных разноязыких оккультных свитках, книгах, и фолиантах где высказано предположение, что те могли быть вероятными родоначальниками оборотней. Что-то, возможно благодаря встречам и стычкам с ними, даже вошло в людские сказки, легенды, предания и баллады…

Согласись, ты же сам успел повидать многое… Например, полностью человекоподобных русалок и лесных дев, или напротив застрявших в полупревращениях из рыб или зверей в людей их бесчисленных сородичей — скачущих по дремучим лесам полукозлов-полулюдей; морских дев — грудастых женщин до пояса, но с рыбьими хвостами… Все они до конца не смогли обратиться!

В коринтийском замке полуслепого мистика-затворника лорда Эш'тэна Атимсая листал выгравированные нечеловеческими рунами стальные листы Книги Гурама Ратха, кощунственной даже по тамошним меркам. У гиперборейского чародея-воителя Ярислейфа вчитывался в золотое тиснение алмазоподобных пластин и всматривался в кристаллы, содержащие фрагменты летописей Туле… В Бритунии жрецы Богини-Праматери позволили мне приобщиться к таинствам Серебряных Скрижалей Вэлиса. У эзотериков Таурана ознакомился с фолиантом «Культы Неведомого» — творением сумрачного гения Кадэлуса — последователя Скелоса. Сведения, почерпнутые из этих источников, способны легко ввергнуть человека в пучину вечного безумия…

— Остановись, Тейдрик! Ты бредишь! — Перебил Конан, у которого при перечислении сверхъестественных книг невольно по спине пробежали мурашки. Хотя интуитивно варвар осознавал, что его приятель-оккультист не врёт…

— Нет! — Пылко воскликнул гандер. — Это вправду жуть, но не бред! На поверхность Земли вновь выбралась опасность, принесённая некогда из бескрайних бездн космоса Падающей звездой. А артефакт, именуемый эзотериками Семя Шэр’гхазура, безвреден и почти бесполезен для обычного смертного, но для нелюдей… Им к нему нельзя просто так приближаться, оно сперва дурманит и полностью лишает сил и разума. Зато потом наделяет сверхспособностями — регенерацией, почти неуязвимостью… А они — чудовищные порождения космической бездны, принесённые из внешней пустоты. У них нет ни крови, ни сердца, ни многого другого в человеческом понимании. Они кровожадны и беспощадны, хотя пока и крайне уязвимы для стали, огня и солнца. Более привычная им стихия — солёная морская вода и бездонные океанские пучины…

А связавшийся с нелюдями человек променяет жизнь на иллюзию призрачного богатства и в итоге лишь погибнет…

Ранее, в прежние эпохи, эти чужеродные исчадия принимали обличия наиболее развитых существ на Земле того периода и всегда пытались непросто мирно сосуществовать рядом, но вытеснять, порабощать и уничтожать господствующий развитый вид…

* * *

— …Думаю, кем была та Зенобия, что действительно помогла тебе удрать из дворца Тараска, уже никогда не узнать. Активной участницей заговора?.. Нанятой интриганами наёмницей?.. Втёмную использованной заговорщиками особой?.. Наивной влюблённой дурёхой?.. Самонадеянной авантюристкой-проходимкой?.. Демоницей?.. Или даже очередной благоволящей к тебе богиней-полубогиней… — При произнесении последней фразы Тейдрик даже саркастически ухмыльнулся. А потом, посерьёзнев, продолжил: — В любом случае, если Зенобия и была обычной смертной, послужившей прототипом для треклятых нелюдей-Зэлрэтхов, — живой её теперь никому не найти! Сам понимаешь, таких свидетелей никогда не оставляют… Ни люди, ни нелюди.

— Мне проверять придворных и приближённых проходом через костры, как это принято у тагрийцев на востоке? Или заставить всех под предлогом какого-нибудь празднования выйти солнечным днём на площадь нагишом? Чтобы все поданные решили, что король впал в варварство или окончательно спятил?! — Рявкнул Конан.

— Сейчас ты не сможешь доверять никому. Ни мне, ни даже собственному отражению, особенно в воде. — Многозначительно хмыкнул Тейдрик и одновременно поднёс свою левую руку к огню. Затем подмигнул опешившему киммерийцу и хохотнул: — А что, если эти треклятые Зэлрэтхи за столетия мутировали и адаптировались к свету и огню? И сейчас не так восприимчивы к пламени?..

* * *

— Что намерен делать теперь, Конан? Король Конан… — Поинтересовался и одновременно уточнил Тейдрик, пока Алгунд и Холтар укладывали поклажу на лошадей.

В душе Конана-киммерийца противоборствовали два намерения: жажда немедля разыскать «немедийца» Лидуса и спустить с него шкуру, и, одновременно, — стремление побыстрее вернуться в Тарантию — выявить и разобраться с оставшимися там, по словам Въюртис, заговорщиками.

Месть для варвара — дело святое. Но властитель-монарх, хоть и был рождённым в сумрачной холодной Киммерии дикарём, понимал, что сейчас гораздо необходимее иное.

Закатное солнце окрасило местность багровым…

— Ко-о-о-нан! — Раздался и понёсся над лесом истошный рык сумевшей-таки разжевать кляп Въюртис: — Проклинаю!..

«Заблудшие души[4]» — Левченко В. Ю.

1.

Закатное вечернее солнце заливало тёплым гаснущим карминово-оранжевым опустошённые окрестности аграрной плантации Мэрри-Маут (прежде именуемой «Маунт Волластон»), бывшее владение изгнанного разгневанными пуританами в Англию богохульника Томаса Мортона. Он вместе со своими приспешниками, на свою беду, дерзнул в новых землях, подаренных белым местными индейцами-алгонкинами, заново возродить необычный таинственный культ, напоминающий ритуалы плодородия дохристианской Европы. Непосвящённым и фанатичным христианам это казалось невиданным кощунством и дикостью. Воздвигнутый отступниками и позже инкрустированный загадочной резьбой вперемешку с сочинёнными языческими литаниями и отнюдь не библейскими стихами крепкий деревянный столб являлся центром празднеств общины Мортона. Здесь, иногда по несколько дней кряду, пирующие полунагие индейские девушки и женщины похотливо неустанно извивались в страстных танцах, мелькая подобно феям, и в безумном экстазе предавались плотским утехам. Это заставляло ужасающихся «святош», возмущенно (а иногда и с затаённой завистью, облизываясь и глотая слюни, взирающих на эти зрелища) вспоминать погрязшие в пороке и распутстве античную Грецию и древний Рим с его предающимся сумасшедшим вакханалиям порочными обитателями, поклоняющимся развратными богинями и божками, по сути — вездесущим демонам — искусителям рода людского.

Теперь от разрубленного на куски и преданного огню загадочного огромного двадцати четырёх метрового столба, именуемого разнокожими аколитами олицетворяющим плодородие «Майским Деревом» не осталось даже воспоминаний — пепел давно развеял подобный неиствующим религиозным фанатикам безжалостный ветер.

Несмотря на солнечное зарево, повсюду ощущались уныние, опустошённость и обречённость. Их источали заброшенные поля, сама посеревшая почва, колебания воздуха в редкие мгновения затишья, мрачноватый коричневатый окрас увядшей растительности, чахлых кустарников и истлевших, а местами словно скрученных неведомой силой, расщеплённых или покорёженных деревьев. Выпавший и укрывший окрестности снег, сумрачными днями кажущийся грязно-серым, лишь прибавлял жуткой чёрно-белой контрастности, усиливая ощущения безысходности и устрашая любого, рискнувшего оказаться поблизости. Сейчас на время снежный покров приобрёл слегка розоватый, но не менее прежнего устрашающий, окрас.

Создавалось впечатление, что по этой местности, где ещё совсем недавно белые поселенцы совместно с краснокожими туземцами и чернокожими слугами воздавали дань уважения богам плодородия и наслаждений — устраивали мирные (а также бурные и весёлые) празднества вокруг увенчанного оленьими рогами и украшенного красочными лентами и гирляндами цветов испещрённого архаичной языческой символикой деревянного столба, будто прокатилось нечто безжалостное и опустошающее.

Прежде вокруг Майского Дерева и возле проводились таинственные обряды; возносились разноязыкие литания, иногда — жутковато звучащие; отмечались праздники. А мирно начинавшиеся с декламирования фривольных стишков и песнопений гуляния зачастую переходили в буйные возлияния и разнузданные оргии.

Неудивительно, что в молодой колонии Массачусетса многие английские беженцы не разделяли воззрения Мортона и его сподвижников. Совсем напротив. Гонимые на своей родине отверженные вдруг сами оказались на редкость безжалостными. Редко терпящие вблизи себя несогласных с их собственными взглядами и обычаями пуритане близлежащей колонии Плимут нанесли разящий удар по своим недавним соотечественникам-отщепенцам. Вдобавок к распространившимся скандальным слухам о разврате в Мерримаунте — аморальными сексуальными связями мужчин с индеанками и пьяными оргиями в честь языческих богов любви и наслаждения, ярость оскорбленных пуритан, несомненно, также подпитывалась тем, что община Мерримаунта превратилась в самую процветающую и стремительно растущую колонию Новой Англии, занимающую передовые места как в аграрной сфере, так и в торговле мехами. А это уже подрывало стремление Плимутской колонии монополизировать этот доходный промысел. Пуритане в своих настоятельных требованиях к светским властям упрекали общину Мортона — «свободное сообщество» в том, что это ненуждающееся в гнёте «внешних законов» гнездо бездельников, чрезмерное пренебрегающих законами Старого Завета, ежегодно притягивает к себе «всю нечисть страны» в лице недовольных торговцев мехом, сторонников Агриколы и религиозных диспутов, свободных женщин, индейцев и всяческих ренегатов. А категорически осуждённые религиозные убеждения Мортона — не что иное, как замаскированная форма язычества, да и сам он уже почти не отличается от туземцев-дикарей.

Вскоре, после распри между сторонниками Мортона и его помощника капитана Волластона (втайне продававших чернокожих в рабство на табачные плантации Виргинии) и бегства последних, «Принцы Лимбо», так Мортон именовал своих неуживчивых пуританских соседей, атаковали. Плимутское ополчение под командованием Майлза Стэндиша после незначительного сопротивления захватило поселение, срубило Майский столб и арестовало Мортона за поставки оружия индейцам. Главу еретиков Мортона доставили в Плимут, подвергли допросам и, наконец, высадили на безлюдных островах у берегов Нью-Гемпшира, с оговоркой до тех пор, пока «английский корабль не сможет отвезти его домой». Так поступили отнюдь не из милосердия, а из-за опасений. Ведь отступник считался слишком известной фигурой, обладающий влиятельными связями и покровителями. Заключать в тюрьму или казнить его (как позже в колонии стало принято за богохульство) не рискнули. По сути лишённого своей паствы ересиарха оставили на острове, обрекая на голодную смерть. Коварный замысел не удался — пропитанием Томаса снабжали дружественно настроенные индейцы с материка, весьма ошеломлённые случившимися событиями. В итоге «пленник острова» Мортан фактически сбежал в Англию.

Лишённое предводителя и вдохновителя сообщество Мерримаунт пережило еще год, но пуритане-победители намеренно, пообещав сделать территорию местом страданий и горя (и преследуя собственные коварные цели по призыву Древних Богов), стали именовать её Мили-Дагон (Монте ди Дагон), подобно филистимскому морскому божеству.

Кара Незримых сил за эти непотребные действа последовала почти незамедлительно. Зимой 1629 года в Новом Салеме разразился кошмарнейший голод. Тогда озлобившиеся пуритане, возглавляемые Джоном Эндекоттом, совершили набег на имеющиеся в Дагоне обильные запасы кукурузы и окончательно уничтожили даже то, что ещё оставалось от Майского Дерева, вдобавок объявив то языческим идолом и прозвав «Теленком Хорива».

Вернувшийся в разорённое поселение вскоре после этих изуверских событий Мортон обнаружил как полнейшую разруху и запустение, так и то, что большинство прежних обитателей поместья и последователей его жизнерадостного культа исчезли… Однако по-прежнему сохранившийся авторитет Томаса среди разноцветного местного люда и к тому же наличие затаившихся сторонников всё ещё являлось препятствием для реализации замыслов адептов кровожадных Древних Богов. Естественно, маскирующиеся под добропорядочных христиан оккультисты снова арестовали, предали суду и выслали из колонии этого несгибаемого поборника вольности, равноправия и свободолюбия. Поселение Дагон в следующем году было сожжено дотла, а Мортон вновь принудительно выслан обратно в Англию.

Так, благодаря суровому вмешательству властей колонии, побуждаемых фанатиками-христианами, и умелым закулисным интригам адептов Древних Богов, странная интернациональная община была разогнана, последователи истреблены или разбежались, атрибуты и предметы культа уничтожены.

Однако новые земли, удалённость от прежних оков власти и сам воздух свободы, отличные от столетиями закостеневшей в светских и церковных устоях и традициях Европы, будто сами взращивали всевозможные причудливые христианские ереси, содействовали развитию специфически искажённых негритянских верований, как и зарождению или восстановлению культов с наполовину неизвестными или вовсе неведомыми истоками.

Теперь уже и внутри оставшейся пуританской колонии, правда крайне скрытно, творилось несусветное. Разрозненные группы обитателей вершили жуткие кровавые деяния и практиковали мистерии, по сравнению с которыми ежегодные Первомайские фестивали — пляски и оргии у Майского Дерева были невинным хороводом детишек у Рождественской ели…

Нечленораздельными завываниями, от которых стыла в жилах кровь, оккультисты неустанно славили и призывали кошмарнейших Древних Богов, чьи имена казалось навсегда стёрлись из памяти человечества.

* * *

Вокруг прежнего места вакханалий и поклонения Неведомому царило унылое запустение и зловещие затишье. Неудивительно, что оставшиеся поселенцы и даже местные индейцы теперь сторонились этих мест. К тому же близилась Ночь Чёрной Луны — третьего новолуния в сезон четырёх новых лун. Ведь сразу после зенита серебристо-холодной Царицы Ночи и начала её ущерба наставало наилучшее время для колдовства, ворожбы, приворота и общения с силами из Запределья…

Словно прощаясь навеки, последние солнечные лучи напоследок озарили оранжево-розовым нетронутый снежный покров, а также словно ненароком задержались на стволах величественных высоченных корабельных сосен, и без того имеющих сходный с закатным светло-коричнево-оранжеватый окрас. Местность резко окутал вязкий сизоватый сумрак. Лишь вдали, на месте бывшего поселения, иногда таинственно вспыхивали и угасали какие-то разноцветные искорки.

Тем удивительнее было то, что прочь от обжитых мест, вглубь леса, неуклюже торя снег, гуськом передвигалось несколько странных человекообразных фигур. Они явно уверенно держали направление в чащобу — к неведомой обычным людям цели, пробираясь по вовсе невидимой, сплошь занесённой снегом, звериной тропе.

2.

Бельмом на глазу нищего казалось пятнышко небольшой, на удивление полностью свободной от царящего вокруг снега, лесной полянки. Исходящее с неё тускло-красноватое свечение слегка развеивало царящую вокруг непроглядную ночную тьму. Сквозь затянутые плотной пеленой туч с небес ни проникало ни лунного сияния, ни мерцания далёких звёзд.

По краям округлую поляну опоясывали доходящие обычному человеку примерно до колена шершавые серо-зеленоватые древние камни. Их поверхность нигде ни запорошило снегом и ни засыпало землёй. Ни травинки, ни былинки, ни плесени, ни мха-лишайника, ни гриба-паразита. Лишь проступающие вопреки безжалостному времени высеченные орнаменты завитками обрамляли валуны причудливыми таинственными узорами. Возможно, их нанесли давным-давно Те, кто предшествовал человечеству. А сами надземные камни были лишь навершием циклопического сооружения, теперь погребённого под плотно спрессованными тоннами смеси земли, каменных обломков, глины и песка. Вдобавок, сквозь бесснежную почву сочилась легчайшая, почти незаметная глазу, нерукотворная дымка.

Сейчас внутренность рунированного каменного кольца освещалась тускло-красноватым благодаря трём горящим факелам, расположенными на равном расстоянии друг от друга и воткнутыми возле особым образом отмеченных камней в древние каменные проушины.

Над опасливо притихшими окрестностями разносились пугающие звуки, отдалённо напоминающие невообразимое сочетание камланий тувинских шаманов, алтайских камов, гортанно-надрывные напевы тибетских мистиков бон-по, волхвов-корелов и ещё нечто запредельное, несвойственное людскому уху.

На поляне вершился загадочный обряд.

Посредине каждой грани условного равностороннего «факельного» треугольника исторгающих нетипичные для человеческого горла звуки стояло три напряжённые фигуры, ритмично вибрирующие в такт жутковатой литании. Сами оккультисты тоже в свою очередь образовывали второй, подобный первому воображаемый «вписанный» в первый треугольник, только навершием (в отличие от факельного) обращённым вниз. В центре этого меньшего виртуального треугольника находилась ещё одна (в отличие от остальных — молчащая) невысокая плотная женская фигура с непокрытой, типичной для африканцев, кучерявой головой.

Чернокожая словно пребывала в состоянии транса, из которого внезапно вышла и при этом мгновенно инстинктивно осознала всю бедственность своего положения. И чёрными безумно расширившимися глазами таращилась на остальную самоуверенно держащуюся троицу участников церемонии. Толстые щёки и будто вывернутые наружу полные губы африканки предательски затряслись. Из глаз полились крупные слёзы. Но это продлилось недолго.

Внезапно лицо насмерть перепуганной чернокожей внезапно исказила устрашающая гримаса, белоснежные зубы свирепо по-звериному оскалились, глаза вспыхнули мстительно, ноздри широкого приплюснутого носа лихорадочно раздувались, а из перекошенного рта вырвалось заклятье:

Дала’тх им’бэлах!

Вокруг негритянки всколыхнулась волна воздуха, и гулко громыхнуло, как в сильнейшую весеннюю грозу. Эзотериков пошатнуло, на миг заложило им уши, причём так, что чуть не лопнули барабанные перепонки. А головы сдавило нечто невидимое, но неимоверно могучее. Последующих слов ведьмы мужчины не то что разобрать, расслышать уже не могли. Но, поскольку губы негритянки очевидно продолжали шевелиться, поток изрекаемых магических фраз ни на долю секунды не прерывался.

Первым опомнился облачённый в серые волчьи шкуры самый рослый из троицы эзотериков — мужчина-европеец с непокрытой головой. Его длинные волосы, заколотые на затылке костяным гребнем сталистого цвета, окрасом почти сливались с волчьей шерстью.

— Заткните её! Сучка сорвёт ритуал! — хрипло и повелительно возопил он своим ошарашенно стоящим соратникам. — Судя по непререкаемому тону и реакции на происходящее, мужчина здесь был главным.

Две других фигуры сперва полунедоумённо мотнули головами, подобно оглушённым обухом быкам, словно этим пытаясь избавиться от наведённых чар. Затем оба разом двинулись к непрерывно продолжающей бормотать что-то неразборчивое, но явно оккультное и небезопасное, женщине. Та, всецело поглощённая изречениями заклятий, даже не попыталась убежать или как-то вооружиться. Возможно, на это не было времени, или не додумалась, а потом уже стало слишком поздно.

Одетый в куртку и штаны из оленьей кожи приземистый краснокожий молниеносно оказался позади негритянки и резким ударом кулака левой саданул колдунью по затылку. Та поперхнулась, словно на полуслове захлебнувшись собственным ведьмовством. Её колени подкосились, и несчастная осела наземь, словно окостенев в необычном положении — прямая спина, упёртые ладонями в землю руки, раскорячено торчащие сзади из-под шерстяной индейской накидки ступни в мокасинах…

Удовлетворённый достигнутым эффектом вожак оккультистов принялся пафосно декламировать:

Йоргон дэ малон!

тсадор тха гэмон!

аглон, Круатон!

Словно в насмешку в этот миг из-за мрачной пелены густых фиолетово-серых туч выглянул диск полной луны, испускающей голубовато-серебристое мертвенное сияние. Одновременно с недобрым посвистом из леса принесло порыв ледяного ветра, едва не задувшего факелы, а пронизывающий холод своим саваном накрыл местность.

При произнесении последнего слова два остальные оккультиста словно очнулись. Краснокожий взмахнул выхваченным правой томагавком, явно выписывая магические пассы. А его собрат, с ног до головы облачённый в шкуру гризли тип, откуда-то из-за пазухи вырвал нечто размером с локоть здоровенного мужчины. Оно отдалённо напоминало коричневатую трёхпалую куриноподобную лапу. Правда, скорее уж костяную (или окаменевшую?) конечность ящера. Когти артефакта крест-на-крест чиркнули по лбу и щекам окаменевшей негритянки.

«Кроатон!» — в унисон победно и громогласно взвыли три мужские глотки.

Однако вместо ожидаемых капель крови, должных брызнуть из рассечённого лица чернокожей, раздался лишь противный, режущий уши, скрежет. Словно когти или металл сильно царапнули по камню. Одновременно в лесу громыхнуло двойным раскатом, и вспыхнули два алых огненных бутона. Возле негритянки, по-прежнему сохраняющей неподвижность статуи, рухнули оба эзотерика. Как индеец с томагавком, так и его собрат с костяным артефактом. Краснокожий — навзничь, здоровяк в шкуре гризли — ничком. А ритуальные орудия покоились в их так и неразжавшихся руках.

Воздух над поляной будто загустел, ожил и взвихрился, подобно потревоженной порывом ветра водной глади. Одновременно всколыхнувшаяся и продолжающая судорожно содрогаться почва внутри каменного круга исторгла утробный протяжный вздох, перешедший в низкий угнетающий стон. Будто нечто или некто зловещее стремилось прорваться в этот мир сквозь треснувшие ткани мироздания…

3.

Из-за деревьев, где лишь мгновения назад полыхнули два красных цветка, стремительно появилась рослая фигура, казавшаяся ожившей металлической статуей. Она двигалась безмолвно и в лунном свете отливала отблесками чёрного серебра. Бледностью, безмолвностью, бесстрастностью и, словно застывшими чертами лица, подобная мертвецу, поднятому некромантом для зловещей мести. И словно воплощала собой грёзы алхимиков, наконец-то сумевших воплотить одну из своих безумных фантазий — создать чёрную ртуть и суметь сотворить из неё безжалостного несокрушимого гомункулуса.

Это, пожалуй, могло напугать многих, но не стоявшего на ногах уцелевшего третьего оккультиста…

Искрящимся чёрно-серебряным поблескивали и шапка из чернобурки с лисьим хвостом позади и просторная, абсолютно несковывающая движения, шуба из того же меха. На ногах идущего, впрочем точно также, как и у всех троих оккультистов, имелись напоминающие европейские гетры индейские ноговицы и мокасины с мехом внутри. Подобные удобные одеяния здесь носили индейские вожди, а теперь некоторые удачливые охотники-промысловики и торговцы пушниной позаимствовали у краснокожих такой стиль.

Оказавшись невдалеке от очерченного камнями круга, приближающаяся фигура провозгласила обвинения, выпалив по-английски: — Богоотступник Томас Мортон! Я, Соломон Кейн, пришёл покарать тебя за нечестивые делишки!

Вместо ответа чернокнижник осклабил чуть вытянутое костлявое лицо. В отблеске факелов он казался выходцем из адской бездны, или по меньшей мере, каким-то подручным демонов. Его бескровные узкие губы вытянулись в подобии ехидной улыбки, а глубоко посаженные серые глаза издевательски сверкнули: — Ты по-прежнему мнишь себя карающим Азраилом, но всегда опаздываешь, Искатель «Некрономикона»! Томас опять выслан в Англию. Вы разминулись. А своим безумным поведением и подлым бездумным убийством невинных срываешь необходимый ритуал! Я, Исайя Маришаль, адепт Ордена Света, обвиняю тебя! Ты одержим грехом гордыни! Считаешь себя избранным и непогрешимым?.. Знай: если ты войдёшь в круг, уже не…

Доносящийся голос оккультиста исходил с поляны приглушенно, будто с трудом проникал из-за плотной прикрытой двери или просачивался сквозь стену мешков, набитых хлопком.

Меж тем назвавшийся Соломоном мужчина грозным размашистым шагом почти вплотную приблизился к внешней кромке испещрённых магическими знаками камней. Серо-голубые глаза его полыхали вулканическим пламенем, а правая рука угрожающе сжимала привычный клинок из толедской стали. Призрачный свет полной луны придавал фигуре человека с мерцающим, подобно молнии, в руке металлу ещё более устрашающий облик, чем когда-либо.

— Не стращай меня, Исчадие Ада! — не останавливаясь, на ходу резко оборвал Соломон. Он ничуть не верил тому, кого свято считал прихвостнем Сатаны. Поэтому, не колеблясь, попытался перешагнуть рунированное каменное кольцо, при этом ощутив, как с усилием преодолевает нечто невидимое, но пружинисто-плотное. Воздух, не утратив своей прозрачности, внезапно стал вязким, подобным пудингу или болотной жиже. Движения англичанина поневоле замедлились. Наконец с трудом очутившись внутри древнего круга, пуританин невольно застыл. Всё тут оказалось совсем не таким, как было и виделось снаружи. Клинок вдруг налился невероятной тяжестью и, словно обретя собственную волю, стал безудержно рваться из руки.

Но главное — прямо в сознание обрушился поток хаотичных рвущих ушные перепонки звуков и жутчайших безобразнейших зрелищ; хороводом кружащихся картин различных событий и лиц; видения ужасающих тварей, не имеющих наименования на языке людей; хлынула бездна разрозненных и отрывочных знаний и образов…

Оба мертвеца-эзотерика, сражённые метко выпущенными пулями Кейна, лежали неподвижно. Естественно, от смертоносного свинца не уберегли ни закрепленный на черноволосой голове индейца роуч — ярко окрашенных пучок из жёстких оленьих волос, ни разорванный и теперь покрасневший мех гризли, прикрывавший расколовшийся череп второго оккультиста. Теперь их раздроблённые неумолимыми пулями головы истекали смешавшейся с мозгами и осколками костей тёмной кровью. Та образовывала вокруг по-прежнему безучастно, как изваяние, полусидящей на коленях и теперь уже почти неслышно продолжающей бессвязно что-то бормотать негритянки, неровное тёмно-алое кольцо. Оно не впитывалось в почву, а казалось живым и пульсирующим в свете луны…

Сквозь разрывающие мозг и подавляющие остатки здравомыслия потоки не имеющей цельности информации силилось пробиться нечто вроде бы смутно знакомое. И сознание судорожно попыталось ухватиться за эту призрачную надежду вырваться из пучины кошмара…

Чей-то голос настойчиво увещевал: — …Ведь предупреждал же тебя: не суйся сюда!.. Удивляюсь, как ты вообще пережил 12 лет — по верованиям мистиков Востока — малый буддийский цикл! А ведь так ничему и не научился.

Кейн попытался разлепить тяжеленные веки и мотнуть непослушной, раскалывающейся от невероятнейших болей головой. Мутило от подступающей тошноты, перед глазами на тёмно-синем фоне мельтешили точки, геометрические фигуры, причудливые зигзаги, пятнышки, мельчайшие белесо-прозрачные сферы с тёмной сердцевиной и нечто запредельное, вообще не поддающееся описанию…

Потом вдруг внезапно поплыли затянутые туманом окрестности Дагона… И кладбище с надгробиями, кажущимися разбитыми или разрушенными временем. Причём там, на камнях, рядом, а зачастую вместо христианской символики виднелись ужасающие образы Дагона — получеловека с рыбьим хвостом, русалок, тритонов, иных обитателей моря и неизвестных жутчайших осьминого и жабо-подобных тварей, крылатых монстров и вообще неописуемых созданий, словно порождённых горячечным бредом спятившего камнереза…

— Очнулся наконец?.. — Не унимался назойливый мужчина, которого Соломон, как ни пытался, ни разглядеть, ни вспомнить не мог. — Ты, наивный простак, заключивший сделку с Лукавым, ради воскрешения Эсфирь! Конечно, будь грядущий библейский Страшный Суд реален, ты б и там наверняка заявил, что передав Дьяволу зловещий Гримуар, ты хотел избавить этот свет от скверны Некрономикона…

О-о-о, но разве этим ты не прогневил своего Распятого бога?.. Ведь воскрешения, навроде мифического Лазаря, — штучный товар, непредназначенный для утех и прихотей обычных смертных! — гадостно хохотнул Исайя Маришаль.

Это имя внезапно огнём вспыхнуло в мозгу Соломона.

Но говорящий продолжал насмехаться: — А-а-а, да ты ведь возомнил себя избранным… — ехидно протянул потом, и едко прибавив: — впрочем, совсем позабыв нижайше испросить позволения на это у своего «всеблагого» бога.

Пойми: за всё это ты уже обречён, а твоя душа пропащая! Лишь ослеплённому давней влюблённостью глупцу, как тебе, пришло б в голову заключать сделку с Нечистым. Ба, разумеется, ты надеялся одним злом изничтожить другую скверну, за которую воспринял Гримуар. Но, может, целью Искусителя как раз-таки была не сама Книга, а вовлечение тебя в погоню за ней?.. И так ты свернул с пути, предначертанному самим Провидением… — злорадно хохотнул чернокнижник.

Среди мелькающих впереди мельчайших, не более острия иглы, точечек стали вырисовываться контуры тёмной фигуры.

Сатанеющий от собственного бессилия пуританин всё же смог возразить. Правда не словесно, ибо губы и рот ему не повиновались, также как и иные части тела. Зато воспалённый мозг ментально выплеснул негодование на поражённого чернокнижника. «Ублюдок!»

— О-о-о… Да ты весьма способный! Мало кому удаётся пробить брешь в моём ментальном поле. — В голосе колдуна сквозило неподдельное восхищение.

Однако пуританин, осознав, что частично, пусть на уровне мысли, может совладать с противником, предпочёл в дальнейшие дебаты или перепалку не вступать. А пытался, припомнив советы йога-индийца из Ост-Индии, создать вокруг своего разума непроницаемую сверкающую стену. Пусть и не сразу, но сверхмощная концентрация всех усилий принесла свои плоды. И голос Исайи вправду стал глохнуть, отдаляться и затихать. Последними еле-еле слышимыми фразами оккультиста стали: «…Просто уйди… Дай мне закончить начатое… Хотя сейчас уже слишком поздно…»

Судя по всему, колдун даже и не подозревал про ту преграду, которую мысленно воздвиг Соломон. Расплата пришла незамедлительно. Впрочем, этому содействовало ещё одно обстоятельство. Оба поглощённые противоборством мужчины забыли о третьем живом человеке, остающимся поблизости.

Несостоявшаяся жертва-негритянка обильно покрылась потом, принялась конвульсивно извиваться, хрипеть и шипеть, пуская пену с губ, дёргаться. Глаза закатились, белки сверкали неестественным светом. Кожа приобрела серый окрас, а мельчайшие её поры начали растягиваться и расширяться, становясь похожими на змеиные чешуйки. Полные тёмные губы раскрылись, исторгая архаичные жутковатые звуки, отдалённо напоминающие речь, но не на языке людей:

Дала’тх им’бэлах!

Ург’хур этми л’лур!

При последних гортанных звуках откуда-то извне на поляну хлынула волна зловонного зноя, а тело африканки принялось резко видоизменяться. Эти сверхъестественные проявления привлекли внимание Исайи, прежде концентрировавшегося лишь на Соломоне.

Мгновения ослабления сосредоточенности из-за трансформации негритянки дорого обошлись оккультисту. Лишь на миг Соломона оставили мистические ментальные оковы эзотерика. Но и этого хватило. Впрочем, воспользоваться обретённой способностью вновь управлять своим телом и нормально воспринимать окружающее пуританину не удалось.

Громыхнуло и тряхануло так, что вновь померкло в глазах. А краями возникшего вокруг негритянки сизого стремительно крутящегося смерча обоих мужчин подняло в воздух и невероятной силой отшвырнуло прочь. Да, так что затылками они крепко хрястнулись о рунированные камни…

* * *

Падающий лёгкий снежок припорашивал всё, укрывая прежде нетронутые им камни и почву ритуальной поляны, а также неподвижно лежащих четверых мужчин…

На востоке серо-белесые небеса начали окрашиваться жёлтым. Близился робкий северный рассвет.

Удар Кейна смягчила лисья шапка, а непокрытый затылок Исайи оказался расколот. Кровь там уже запеклась, а ранее вытекшая окропила камни…

Тем не менее, оккультист очнулся первым. Открыл глаза, осмотрелся, попытался шевельнуться и подняться…

* * *

— …Я легко мог удрать. Или попытаться убить тебя, пока ты находился в бессознательном состоянии. Однако этого не сделал. Выслушай меня и не перебивай, Кейн. А потом уж поступай, как знаешь.

Твоя опрометчивость завела нас в ловушку. Мне пришлось тебя разозлить посильнее, иначе из вселенского информационного потока было не выбраться. И как вообще твой мозг не лопнул и не превратился в кашицу…

Мы трое, с Тулкаром и волхвом-корелой Кузёмой, пытались в этом месте силы призвать духа-заступника этих мест — Кроатона и с его помощью получить сведения из кладезя космических знаний, как нам остановить пришествие Древних Богов, чьи тайные адепты, удрав из Европы, окопались в здешних землях.

А та, которую ты принял за жертву, — жрица кровавого культа клэджо из Анголы. И здесь, в колониях, она уже сгубила несколько душ при ритуалах и давно своими деяниями заслужила смерть… Хотя убивать чернокожую мы не собирались. Нужны были лишь капли её нечистой крови… Глянь сам: после преображения негритянки в какую-то тварь остались лишь клочья одежды…

— Это всё дьявольские козни! — не удержался Кейн.

— Не совсем, — хмыкнул Исайя. — Есть и другие могущественные силы. Ведь даже твоя Библия признает наличие других богов, хотя и запрещает поклонение им! Вот, к примеру как гласит первая заповедь Декалога: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим.»

Так вот, эти иные боги — реальны и зловещи!

Поверь, если сейчас не остановить адептов кровожадных Древних Богов, то через 100–150 лет здешние земли зальются кровью, колонии восстанут против метрополии, потом перегрызутся друг с другом. И, между делом, почти полностью истребят всех краснокожих… Ты этого хочешь, Кейн?.. Или тебе на них наплевать?.. Неужели ты разделяешь заблуждения спятивших богословов, твердящих, что здешние краснокожие — потомки Адама от Лилит? Но есть и другая крайность. Некоторые теософы утверждают, что здешние туземцы — потерянное колено Израилево?.. В чём же истина и кто её пророк?.. — патетически воззвал Маришаль, и взор его серо-стальных глаз скрестился с недоверчивым взглядом холодных голубых пуританина.

Кейн принял брошенный вызов, но ни один мускул на его лице и теле не дрогнул. Англичанин старался понять, к чему клонит его непростой собеседник. Или даже скорее проповедник…

Эзотерик словно уловил колебания, переполняющие душу Соломона.

— Да и сам ты… Умертвил моих собратьев по Ордену Света. Этим не только сорвал ритуал, но и лишил свет знаний, которыми те обладали. Сила разума индейца проникала не только в потаённые уголки Земли, но и в бескрайние бездны Вселенной… Или взять корела Кузёму из земли малинового кварцита, который по пути сюда преодолел многое, пройдя дикими азиатскими землями и запретными городами крылатых людей-птиц мяо… Он мог бы сюда добраться и путями новгородских мореходов (чьи европейские земли теперь захвачены московитами, а прежде открытые ими заморские территории оказались заброшены) через Исландию и Гренландию, но предпочёл иную дорогу…

Кейн невольно напрягся. Более десятилетия назад он сам, гоняясь за ускользающим Некрономиконом, побывал в подвластных московитам землях малинового кварцита и пережил нелёгкие испытания для души, разума и тела…

— Наивно думаешь, что англичане первые поселенцы в здешних местах? — По-своему истрактовал сомнения пуританина Маришаль. Только все «христианнейшие» европейские монархи и церковники таят правду от своих подданных и прихожан. Но некоторые сведения просачиваются.

Так, с X века русы вышли к северному морю и начали ходить среди льдов по морю на запад. Об этом указывал епископ кремонтский Лиутпранд, пытавшийся в это время наладить отношения Запада с Востоком. Иероним Мюнцер в письме 14 июля 1493 года португальскому королю Хуану II упоминал об открытии подданными московского князя Василия III огромного северного острова Груланда и основании там большого поселения под властью этого владыки. Этому также вторит и датированное 11 марта 1576 письмо-предложение короля Дании Фредерика II к штатгальтеру норвежскому Людвигу Мунку. Король намекал богатею-купцу, что может за некоторое вознаграждение сообщить более подробную информацию об этой земле. А в написанных в 1517, но изданных лишь в 1557 «Записках о Московии» австрийского барона Сигизмунда Герберштейна, автор рассказал о произошедшей в 1496 встрече с русским Григорием Истомой, прибывшим в Копенгаген в обход Скандинавии Северным путём. Тот Истома упоминал, что русские давно уже нашли на западе новую землю, которая «подвластна новгородцам»…

Так вот, Соломон, наш Орден Света стремиться к знаниям ради мира и благоденствия людей, а не монархов и церковников или купцов-толстосумов!

— Люцифер тоже представлялся светоносным! — скептически хмыкнул Кейн.

— Оставь свои евангельские бредни! — Мгновенно парировал мистик, перейдя в словесное наступление. — Хорошо… вспомни недавнюю резню в Виргинии, когда в 1622 году почти четверть населения колонии была истреблена краснокожими. И Джеймстаун, где разразилась сущая война. Так где был твой милостивый бог? Разве там не погибли невинные?

Не кажется ли тебе, что ты служишь богу-лицемеру, чьи священники проповедают одно, а он сам упивается кровопролитием?.. Подобно своему древнему конкуренту Молоху…

— Опять провоцируешь вспышку моего гнева? — Холодно поинтересовался Кейн, пока ещё не решивший, как ему поступить дальше.

Исайя словно поперхнулся: — Что-о-о?.. Нет-нет! Напротив, надеюсь, что узнав всё, ну или почти всё, ты сам примешь правильное решение… Наши души заблудшие и пропащие… Мы оба обречённые… Поверь, если ты опять-таки отыщешь свой экземпляр Некрономикона этого араба Ал Хазрета, то… лишишься всего, чем этот треклятый Гримуар тебя «наделил» при вашей первой встрече. В лучшем случае ты умрёшь от старости. В худшем… — Исайя примолк, словно подбирая необходимые слова, — станешь вечно терзаемой жертвой Древних Богов, по сравнению с извращёнными забавами и прихотями которых представляемые христианами адские муки лишь святочные представления…

Но сейчас речь не о тебе и не обо мне. Нужно попытаться остановить воцарение Древних Богов или укрепление их адептов на этих землях.

Боюсь, я тут бессилен. Я больше мистик и, увы, как оказалось, весьма скверный прорицатель, раз не смог предвидеть случившееся… Но не воитель…

— Пламя этих факелов исходит от Непорочного Небесного Огня? — внезапно полуутвердительно поинтересовался Кейн, поражаясь собственной проницательности. Хотя ранее замеченные им вспышки необычных зимних безгромных молний и помогли ему найти это странное место силы и столкнуться с адептами Ордена Света.

Мистик лишь кивнул.

Соломон убрал свой клинок, молча подошёл к ближайшему факелу, выдернул его, подошёл ко второму, погасил его и тоже забрал с собой. Затем, не прощаясь и не озираясь, направился в сторону, противоположную людским поселениям на востоке побережья — в дебри на юг, куда после оккультных камней вели на снегу глубокие следы, мало напоминающие человеческие…

«Оазис Дзул’ах» — Левченко В. Ю.

1.

Полумрак и прохлада внутри каменной одноэтажной казармы приятно контрастировали с царящими снаружи палящим зноем и немилосердным ослепительным солнечным светом. Несколько масляных медных светильников освещали мускулистых загорелых темноволосых воинов, чьи рты скалились белоснежными зубами, обладать которыми не отказалась бы пожалуй ни одна писанная красавица.

— Хватит зубоскалить! Одевайтесь, как приказано! И поживей! — грубо гаркнул загорелый до бронзы кряжистый дастар[5] Таруф, грозно сверкнув светло-карими глазами.

Нельзя сказать, что этот окрик произвёл впечатление на две дюжины хахалящихся, толкающихся и строящих друг другу потешные рожи стражников городка Эрона. Хорошо осознавая это, Таруф намерено понизил голос почти до хриплого свистящего шёпота, угрожающе добавив: — Сейчас сатрап Ешур лично осмотрит наш отряд! — Это заявление мгновенно произвело неизгладимое впечатления. Вояки разом прервали гогот и спешно принялись облачаться поверх стальных кольчуг в длинные просторные серые и коричневые хлопковые балахоны с капюшонами — одежду, одновременно рассчитанную и на холод и на пустынный зной, присущую работягам из простонародья или невольникам.

Лишь один солдат, ранее не принимавший участие во всеобщей потехе и явно отличающийся от остальных нехарактерной для иранистанцев внешностью и меланхолично-мрачным настроем, презрительно бросил на этот, по его мнению, никчёмный маскарад: — Небось сам Ешур дальше городских стен и носа не высунет! И как в этих хламидах для пугал сражаться?

Дастар осёкся. Черноволосый голубоглазый здоровяк-киммериец всего второй день поступил на службу в стражи Эрона, но уже изрядно отличился… Во вчерашней стычке с нагло налетевшими прямо вблизи города на караван бандитами зарубил троих всадников. Потом в таверне разбил башку одному развязному завсегдатаю, а его приятелю-задире в мгновение ока сломал правую руку, в которой тот неосмотрительно сжимал кинжал и вздумал им угрожать чужаку-киммерийцу. Теперь этот мускулистый светлоглазый мрачный воин-гигант с далёкого Севера казался обитателям знойного Иранистана мифическим персонажем, сродни героям древних легенд и преданий. Ведь пронырливым, привыкшим действовать исподволь, жилистым коричневокожим эронцам никогда не доводилось ещё видывать в своих краях таких бесстрашных, жёстких и свирепых воителей.

Собственно, и в городской страже Конан оказался благодаря своему по меркам местных обитателей крайне безумному поступку, про который впоследствии судачили целые десятилетия…

Заскучавшая в городе Ильса — юная кареглазая золотистокожая дочь Элдара, садавра[6] стражи, отправилась на конную прогулку в сопровождении двоих слуг. Развлечься троице удалось на славу — так, что едва целы остались.

Ничто не предвещало беды. Даже безжалостное дневное обычно испепеляющее всё вокруг южное солнце сегодня затаилось за сиреневатой облачностью, изливая вниз лишь щадящие беловатые лучи. Веял приятный ветерок, доносящий неведомые пряные пьянящие ароматы. И вдруг… Кони испуганно заржали и вздыбились, когда кажущийся обычным белый бархан внезапно ожил, а песчаные струи взвихрились вверх и в стороны, образуя воронку со стремительно крутящейся в её центре тускло черновато-зелёной сердцевиной. И на оказавшуюся ближе всех к этому песчаному водовороту лошадь красотки-брюнетки набросился обозлённый драконо-ящер — тварь из старинных, холодящих кровь, преданий. Лишь природные гибкость и прыть вместе с навыками, полученными на тренировках по джигитовке от отца-воина, помогли девушке ловко соскочить со своего обречённого скакуна в последний миг. А её испуганно и болестно ржущую каурую лошадь, уже покалечил чешуйчатый зазубренный окостеневшими роговыми пластинками хвост монстра, перебивший (скорее — почти перерубивший) две передних ноги. Затем стремительней молнии к изувеченному животному ринулась метровая разинутая пасть с длинными пилоподобными зазубренными зубами, которые впились в плоть ревущей коняги и мгновенно вырвали шмат кровавой плоти. А длинный сильный хвост хлестал подобно бичу надсмотрщика, едва не задевая юную эронку. И если оба слуги, улепётывающих безоглядно и вовсю нахлёстывающие своих коней, спаслись благодаря своей трусости, то Ильса уцелела лишь из-за своевременного смелого вмешательства варвара-северянина, отважного бросившегося на ящера, являвшегося по древним представлениям иранистанцев символом воплощённого древнего зла. Ведь среди огнепоклонников — приверженцев культа Пламени Зенда — ящеры и драконы считались не просто чудовищами, а ближайшими приспешниками ужасающего кровожадного бога мрака — Йонгара…

Сложно сказать, как это исчадие Бездны оказалось вблизи города. Большинство из столетия назад царящих повсюду в Иранистане хищных прожорливых драконо-ящеров частично пожрало друг друга, частью повымирало, однако в популяции уцелели самые прыткие, коварные и безжалостные. Обычно эти твари не показывались в городских окрестностях, однако досадные неприятности чаще всего возникают неожиданно. Прямо как в этот раз. Толи эту дремлющую в неглубокой норе тварь разбудил топот конских копыт, толи просто настало время кормёжки, так или иначе, прогуливающейся троице всадников угораздило наткнуться на одну оголодавшую особь.

Киммериец подоспел вовремя.

Пятиметровый раздражённый монстр с удлинённой шеей, завершающейся окостеневшим вытянутым черепом с зубастой разинутой пастью, из которой негодующе мелькал длинный, раздвоенный язык, терзал одну свою четвероногую окровавленную жертву, выдирая шмотки тёплой плоти, при этом ухитряясь удерживать бичующим хвостом и вторую — двуногую, кричащую и пока ещё живую. Кровавая вакханалия, дымящаяся плоть и предвкушение сладкой человечины целиком захватили дракона.

Круглые крупные жёлтые глазищи ящера с чёрными зрачками зловеще зыркали по сторонам, четыре развитые мускулистые пятипалых лапы свирепо скребли изогнутыми когтями окровавленный песок. Сконцентрированный на двух объектах вожделения монстр упустил появление смертеопасного третьего. Который представлял собой не жертву, а хищника.

До глаз завёрнутый в чёрные одеяния рослый всадник на сером коне возник возле девушки и дракона неожиданно, словно вырвался из бездны Запределья. И, подобно раскинувшему чёрные крыла ночному нетопырю-кровососу, сиганул прямиком на чешуйчатую тварь, оседлав в месте, где шея сочленялась с туловищем. Одной левой рукой воин силился уцепиться за шею, (как и туловище), покрытую щитками овальной или прямоугольной формы чешуёй, расположенной почти правильными поперечными рядами. А кинжал в правой безошибочно нашёл и пронзил левый глаз монстра. Одновременно с брызнувшим вонючим ихором и кровью из глотка чудища исторгла низкий рёв, а шея и тело заколотились в конвульсиях. Однако назойливый киммериец и не думал отступать, а лишь глубже вгонял длинный коринтийский трёхгранный кинжал, поражая мозг монстра. В последней попытке уцелеть, дракон кувырнулся на спину, тщетно пытаясь раздавить человека, прихлопнув своим весом, как комара. Конан знал — череп дракона, как и у змей, снизу защищена костями, предохраняющими мозг от возможного повреждения при заглатывании крупной добычи. А крупную жертву твари могут расчленять, придерживая добычу передними лапами и отрывая куски зубищами или, наоборот, удерживая в пасти и разрывая когтями передних лап. И огромные куски плоти с лёгкостью могут быть вырваны… Именно поэтому северянин и продолжал бить в почти единственные уязвимые места — глаза, при этом стараясь не попасться на ядовитый зуб твари или под кинжалообразные когтищи…

В вихре песка, брызгах крови и вонючего желтоватого ихора по земле агрессивно катались два рычащих хищника, почти сплетаясь в единый клубок…

Ильса застыла в остолбенении. Она даже не могла убежать, хоть такая возможность ей представилась благодаря незнамо откуда явившемуся воителю. Может, он — джинн или дэйв?

За исход схватки в пользу человека (если противник дракона им был таковым) ручаться никто бы не смог. В легендах Иранистана не содержалось ни единого упоминания о победе воителя-одиночки над ящером. Пожалуй, на такое не отважился бы даже опытный маг или самый искушённый чернокнижник… По слухам, лишь загадочные прачеловеческие обитатели Магрэба — местности в западном Иранистане в далёкой древности могли сладить с драконо-ящерами, обращая на них испепеляющее пламя Зенда.

Несколько пришедшая в себя и всё более ужасающаяся от представшей перед ней картиной побоища Ильса тоненько и обречённо завыла. Затем бессильно и безнадёжно рухнула на песок…

* * *

Впрочем, чуть позже, даже не спрося имени, Ильса отблагодарила своего окровавленного, но всё ещё полного сил голубоглазого спасителя — почти сразу же, одарив неистовыми исступлёнными ласками на тёплом песке прямо вблизи от места кровавого пиршества, побоища и двух уже привлёкших роящихся мух туш — истерзанной лошади и поверженного дракона.

Переливчатым перламутром блестели и серебрились капельки пота на страстно извивающемся гибком обнажённом девичьем теле, сплетающимся в экстазе со светлокожим (местами иссечённом свежими кровоточащими ранами и ссадинами, а также усеянном бесчисленными зажившими рубцами) мускулистым мужским…

* * *

Не веря своему счастью, встретя свою дочь живой и здоровой (пусть и в сопровождении мускулистого черноволосого конника-иностранца) отец Элдар предоставил Конану-спасителю комнату для житья в своём двухэтажном особняке из жёлтого песчаника. Ничто не омрачило празднования эронцам. Чужестранец в одиночку (причём без магии!) сразил чудовище, считавшееся почти неуязвимым…

И ни единый мускул не дрогнул ни у одного обитателя города, не защемило сердобольные сердца и даже дети не проронили слезинки, когда после возвращения парочки любовников в Эрон обоим удравшим трусам слугам, вдобавок навравшим про гибель Ильсы, на городской площади публично вырвали языки, вывернули ступни ног и напоследок до полусмерти исполосовали кнутами.

Всё это опытный вояка Таруф хорошо осознавал (а кое о чём догадывался), поэтому там, где гиборийцы постарались бы добиться своего криками и угрозами, умело сыграл на тщеславии.

— Заключим пари, варвар! — нашёлся сообразительный дастар. — Если ты проносишь до завтрашнего утра на своей хребтине под халатом этот кожаный бурдюк со «Слезой саксаула», тем самым замаскировав свою внушительную и приметную фигуру под урода-горбуна, то ручаюсь… — И на миг опытный вояка специально умолк, чем привлёк внимание большинства солдат. — …Нет, я не поставлю на кон свою жизнь, но не потому что уверен в том, что ты проиграешь… Просто она ведь тебе без надобности… Не так ли? — и испытующе взглянул прямо в глаза северянина.

Голубые глаза киммерийца полыхнули ледяным огнём. Варвар ещё не решил: издеваются над ним или нет. За время пребывания в Иранистане он уже довольно хорошо успел познакомиться со «Слезой саксаула» или алголом — местным жгучим пойлом, от одного глотка которого перехватывало и сушило глотку, а на глазах выступали слёзы. Вдобавок эта забористая прозрачная жидкость дотла сгорала при соприкосновении с пламенем. Однако справедливо считалось: в минимальных дозах эта жгучая жидкость способствовала поднятию боевого духа, поэтому по три-пять чарок традиционно включались в рацион, выдаваемый каждому солдату за день. Тащить на своей спине многолитровый бурдюк означало и доверие и изрядное испытание.

— Зато, как-никак,.. — продолжил искушать дастар, умело играя на струнах гордости варвара, — …клянусь Негасимым Пламенем Зенда, я освобожу для тебя свой пост! А Элдар итак тебе благоволит и немедля повысит тебя! Да я и сам замолвлю своё словечко за тебя!

— По рукам, Таруф! — громыхнул Конан так, что некоторые стражи даже невольно вздрогнули, а от гулких отзвуков отражённого от каменных стен эха всколыхнулось пламя в медных светильниках. Затем северянин столь же громогласно обратился к остальным: — будьте свидетелями, ваш командир поклялся добровольно и публично!..

2.

На лазоревом своде небес ослепительно полыхало жёлтое солнце, бессердечно и методично выжигающее всё в кажущихся абсолютно безжизненными окрестностях пустыни.

Конан, почти завалившись на шею несущегося во весь опор рыжего скакуна, из последних сил удерживался в седле. Правда, при этом варвар умудрялся не упустить из сжатой левой узду второй скачущей рядом серой лошади. За киммерийцем по белоснежному песку тянулась цепочка алых капель — левое бедро варвара было рассечено саблей и кровоточило, а в спине торчала пробившая бурдюк с алголом, хлопковый халат, кольчугу зацепившая иззубренным стальным наконечником плоть отравленная стрела. От этого острия по плоти и жилам северянина стремительно и неуклонно распространялась парализующая ядовитая отрава сока листьев аргчара. Вначале она даровала всему телу свой тлетворный невыносимый жар, затем сменяющийся ледяным холодом, переходящим в полное оцепенение. Глаза варвара уже застилала угольно-чёрная мгла, в которой то и дело хаотично вспыхивали, перемещались и пропадали оранжевые, синие и золотые искорки, крутящиеся точки, молнии и фигуры самых причудливых конфигураций и очертаний. Почти утративший контакт с реальностью Конан и два коня неслись вперёд, в глубь безжизненных песков, инерционно и безудержно. А позади, правда отставая на значительное расстояние, за северяниным неумолимо скакало трое всадников в белых плащах на белоснежных скакунах. Фигуры преследователей почти сливались цветом с окружающими раскалёнными безбрежными песками…

* * *

Закатное солнце окрасило кроваво-алым пустынные пески и продолжающих бесконечную гонку всадников. И скакуны и наездники лоснились от льющегося градом солёного пота. Хриплое дыхание людей и почти загнанных животных сливалось в единый сипло-фырчащий унисон.

— Осади, Санбар! — резко прикрикнул один из троих смуглокожих жилистых мужчин своему спутнику, несколько вырвавшемуся вперёд, но так и не сумевшим значительно сократить расстояние между собой и уже превратившимся в еле различимую точку на горизонте Конану с конями.

Санбар явно неохотно сбавил темп, подождал двоих напарников и недовольно бросил: — Атрак, ты дашь ему уйти?..

Названный Атраком всадник сперва сплюнул сквозь зубы, а затем хрипло презрительно бросил: — Ты здесь чужак и не знаешь: далее на протяжении двух дней пути Трёхцветные Пески, а после них — лишь погибель! Царство шайтана!

Зеленоглазый Санбар недоверчиво переспросил: — Трёхцветные Пески, шайтан… Что за бред?..

— Не горячись, брат! — включился в разговор третий наездник, лицо которого, в отличие от обоих гладковыбритых спорщиков, сплошь до глаз заросло рыжей щетиной. — По легендам столетия назад там процветал могущественный город Тзул, от которого сейчас остался лишь проклятый оазис Дзул’ах, лежащий за тремя никогда (даже в бурю!) не смешивающимися полосами песка. Взгляни-ка сам: белый цвет вдали резко меняется. И не из-за солнца! Та первая краснопесчаная полоса — как предостережение для неосмотрительно забредших сюда безрассудных путников. За ней идёт жёлтая, следом — белая. Причём все сплошь усеяны иссохшимися, как древние стигийские мумии людскими остовами, обглоданными ветрами и песком скелетами людей, павших животных и даже исполинскими костями неведомых тварей…

Санбар невольно поёжился, как при сильном ознобе или при порыве пронизывающего ледяного ветра. Сверхъестественное непроизвольно вызвало в нём первобытные инстинкты жуткого ужаса ничтожного человечишки перед громадой непонятного, непознанного и весьма враждебного окружающего мира.

— … Видишь играющий вдали ярчайший проблеск? Это отнюдь не отражение солнца от воды. Там — застывшая навечно нефритовая гладь, подобная гигантскому зеркалу. Или застывшему льду, но — зелёного цвета. Из людей, вступивших или заходивших на её поверхность, назад живым ещё никогда никто не выбирался! А уж за этим Озером Шайтана раскинулся и сам треклятый оазис — Гнездовье Падальщика — владения дэйвов и джиннов!

— Кто ж это рассказал, ежели оттуда никто не выбирался? — Внезапно нашёлся и издевательски хохотнул пришедший в себя Санбар, не желая выглядеть трусом в глазах спутников. Хотя своего коня он по-прежнему крепко придерживал и, подобно хищному зверю на охоте, принюхивался, втягивая ноздрями всё ещё знойный пустынный воздух, будто надеясь учуять нечто необычное.

Атрак злобно сверкнул своими угольными узкими глазами и ощерился: — Давай, испробуй сам, глупец! Только знай: зверей, пересекающих полосу красного песка, назад уже не поворотишь! Их словно настойчиво и неотвязно манит и притягивает к оазису что-то невидимое и неслышимое людьми. А сами оказывающиеся вблизи дуралеи, ищущие приключений на свою тупую башку, якобы слышат чарующе-завораживающее пение божественно прекрасных голосов, зазывно приглашающих путников к себе. Женщины слышат мужские призывы, а мужчины напротив — женские…

— Хватит! — взорвался Санбар. — Небось ты с Гартаком, — кивнул он на молчащего третьего спутника, — сговорился разыграть меня…

— Остынь, — спокойно прервал Гартак, уверенно вмешиваясь в то, что уже легко могло перейти в кровавую свару. — Пойми: все люди, которые возвращались с первой полосы красных песков рассказывали одно и тоже. Гораздо худшее случалось с ними потом. Тот Зов пустыни, точнее — проклятого оазиса, неотступно преследовал бедолаг повсюду, как далеко они бы не уходили. Всё кончалось одинаково — удержать обезумевших от возвращения к оазису никто и ничто не мог. Ни знахари, ни жрецы Зенда, ни ритуалы, ни заклятия могущественных магов. Единственное, чего удавалось иногда достичь — умертвить спятивших…

Санбар осёкся и заметно побледнел. Гартак никогда не слыл шутником. Про такую жуть мужчины зазря болтать не станут!

А разбойник спокойно договорил: — … К тому ж, тот скачущий во весь опор к гибельному оазису северянин-здоровяк ранен одной из наших стрел, а все их наконечники смочены смертельным ядом аргчара. Воин в любом случае обречён. Все его соратники-стражи перебиты. Приказ Стервятника выполнен! Пора возвращаться к своим…

3.

Учуявший близость воды и свежей травы оазиса истомлённый рыжий скакун варвара (как и всё ещё удерживаемая оцепеневшей рукой Конана за поводья его вынужденная серая спутница-лошадь) обрадованно взбрыкнул. Бесчувственный Конан вывалился из седла и одеревенело рухнул ничком. При этом пластины доспеха на спине сперва на миг чуть разошлись, затем клещами сжались вокруг наконечника стрелы, а при сильном ударе мощного тела северянина о плотный песок вырвали отравленное стальное жало. Однако ничего этого отправленный ядами в страну грёз киммериец даже не почувствовал.

Предвечерняя прохлада и синеватый полусумрак сменили палящий изнурительный дневной зной. Измученные многочасовой скачкой кони уже вдосталь напились голубоватой воды из нескольких убаюкивающе журчащих родничков и теперь поодаль мирно пощипывали свежую, зеленеющую сочную травку оазиса. Однако с каждым мгновением пребывания зверей в кажущемся спокойным оазисе их движения постепенно замедлялись, инстинкты и рефлексы угасали, а взгляды подёргивались необычной паволокой…

* * *

Внезапно вся усеянная бессистемно возникающими и столь же мгновенно исчезающими или меняющими свои контуры судорожно содрогающимися жуткими гротескными оранжевыми, синими и золотыми всполохами зловещая эбеновая тьма подёрнулась одновременно прошедшими волнами ряби. Так колышется узорчатая ткань на сильном ветру. Однако здесь, в ирреальном беспространственном безвременье, это означало нечто иное. Вторжение чего-то не менее ужасающего и могущественного. И оно молниеносно и безостаточно в клочья разорвало жутковатую ирреальную пелену.

Перед взором северянина предстало поразительное зрелище. Причём, варвар хорошо осознавал, что созерцает местность, сейчас ставшую бесплодной пустыней. Правда, наблюдает за этой территорией в далёком-предалёком незапамятном прошлом. Густые зелёные леса и полноводные реки с хрустально-чистой водой пересекали обширную равнину, наполненную самыми разнообразнейшими и невероятнейшими формами жизни, названия которым на языках современных людей не имелось. В бирюзовых небесах парили создания с радужно-прозрачными крыльями, чем-то напоминающими гигантских стрекоз, но с узнаваемым ящеро-драконьим обликом, внизу передвигались исполинские мастодонты, на которых охотились гигантские косматые обезьяноподобные создания. В их действиях, мимике и внешности угадывалось что-то прачеловеческое…

Изображение дрогнуло и затуманилось, затем вновь прояснилось. И перед глазами Конана вместо лесов предстали возделанные поля и сеть сверкающих серебром ирригационных каналов, а также колоссальный по своим масштабам и великолепию блистающий город из халцедона. Его обитатели были людьми, но в тоже время гораздо явно более совершенными и интеллектуально развитыми, чем обычные, и скорее походили на воплощённых богов…

Стремительно сменялись века… Казалось, прекрасному городу и его обладающими сверхъестественными навыками жителям ничто и никто не сможет нанести вред. Но однажды на усыпанных мерцающими золотыми звёздами чёрных небесах вспыхнула новая, ослепительно яркая, багровая звезда. Её свет становился всё интенсивней, а размеры всё больше и больше. Вскоре полыхающее кровавым светом зарево стало видно уже и в дневное время.

Хоть варвар и был по сути сторонним безучастным наблюдателем, но всё равно учуял смертельную угрозу, исходящую от этого приближающегося светила…

Дрогнул и казалось раскололся на части синий небесный купол. Раскалённый докрасна сгусток энергии с оглушительным грохотом взорвался над великолепным блистающим городом, проливая потоки подобного вулканической лаве космического огня вниз, безжалостного истребляя всё живое и неживое на своём пути, плавя грунт, прожигая и камни и содрогающуюся земную твердь, безостановочно устремляясь и проникая в глубины недр…

Когда развеялся чад пожарищ, северянин увидел лишь безжизненную пустыню с каким-то чудом уцелевшим посреди неё зелёным пальмовым оазисом с небольшим голубоватым озерцом и бьющими из-под земли родниками. Вокруг него, подобно городским стенам, сверкающим зеленоватым кольцом располагался участок оплавленной земли, превращённой невероятной температурой в нечто похожее гигантскому зеркалу. А далее от него расходились кругами трёхцветные пески — слой белого, затем жёлтого, потом красного окраса…

Однако даже не картины чудовищной катастрофы, в мгновение ока стёршей город и его обитателей с лица земли, потрясли впечатления обычно хладнокровного Конана. Гораздо ужасней было то, что привнесла на землю с собой та взорвавшаяся алая звезда. Северянину, словно сверху, удалось рассмотреть то, что наверняка свело бы с ума даже опытных магов и оккультистов — земля на миг стала будто прозрачной, а там… Взрастали и царили хищные споры-вампиры, рождённые в глубинах бездонной холодной вселенной, а теперь проникшие и распускающие свои чудовищные мерцающие изумрудно-сиреневатые щупальца в плоть земли, высасывая жизненную энергию из каждой клеточки организма и растения, которые находились в зоне их влияния…

Затем всё вновь заволокло чёрной пеленой. Словно некий демонстрирующий жуткое зрелище и сполна насладившийся произведённым кошмарнейшим эффектом злоумышленник вдруг задёрнул перед зрителем непроницаемый полог.

Варвар внезапно увидел самого себя, сплёвывающего сразу непонравившуюся ему на вкус воду из фляги, которую выдали каждому из стражей Эрона перед их отправкой под видом замаскированного купеческого каравана в соседний городишко Тарбиз. Затем будто вновь ощутил, как стремится избавиться от мерзкого привкуса той, явно снабжённой местными мерзкими пряностями, воды глотками обжигающего алгола… Потом киммериец оказался во мраке едва озаряемой пламенем чахлого оранжеватого костерка беззвёздной ночи, оставшись единственным из стражей, не сморённым крепким сном из-за вероломно отравленного пойла, и опять пережил мгновения коварного нападения банды Стервятника на беззащитный сонный лагерь…

Даже испытывающий сильнейшее воздействие дурманящей отравы варвар смог своим булатным клинком зарубить нескольких разбойников и пробиться к лошадям. Правда далось ему это весьма нелегко — платой за иллюзию свободы оказались рассечённое бедро и торчащая в спине стрела, которая (хвала бурдюку с алголом и заключённому с сержантом пари!) не смогла убить или остановить северянина…

Несколько явно вообще неожидавших отпора, но всё же сумевших ожесточённо сопротивляться стремительной активности Конана разбойников, вопя и проклиная во всю глотку, пали от его булатного клинка, окропляя ночной песок кажущийся тёмной кровью…

Молниеносно пролетели сцены изнурительной скачки по пустыне…

Теперь киммериец с удивлением лицезрел откуда-то сверху уже знакомый по прежним видениям оазис и себя, бездвижно лежащим и уткнувшимся лицом в песок. Поодаль вяло перетаптывались серый и рыжей скакуны…

Вдруг песок под варваром вновь стал прозрачным. И он, до сих пор не способный пошевелить ни одним членом, с леденящим душу ужасом увидел, как к нему из-под земли жадно тянутся извивающиеся тонкие щупальца космического вампира. Холодный пот залил Конана. Но все попытки шевельнуться, привстать или чуть уклониться оказались тщетными. Тело ему не подчинялось. Внезапно уже достигшие и коснувшиеся его щупальца резко отпрянули, словно обжёгшиеся. И разом переметнулись к мирно пощипывающей травку серой кобыле. Та встрепенулась, дёрнулась и попыталась избавиться от невидимых крепких присосок. Напрасно. Всё её тело обвивали и пронзали невидимые для несчастного животного высасывающие жизненную энергию червеподобные энергетические изумрудно-сиреневатые бестии — чужеродные порождения непознанного разумом человека бездушного космоса. Но итак киммерийцу было ясно — серая лошадь обречена. Стремительно теряя силы, она превращалась в обтянутый кожей скелет…

Кром! В душе выругался рассвирепевший Конан, понявший, какая участь ему уготована. Нет! Не бывать этому! Прочь иллюзорный кошмар! Напрягая мускулы и жилы в одеревеневшем теле, взмокший от усилий северянин сперва смог приоткрыть глаза и разлепить забитые песком губы. Потом заставил кровь вскипеть, побежать по венам. И смертельные узы текущей по организму отравы, парализующие наравне с ослабшими (поглощёнными пропитанием) узами петлями космического вампира понемногу отступили перед сверхчеловеческой живучестью и несломленной волей.

Робкий розовато-оранжевый восход окрашивал оазис и окрестности нежным однотонным цветом. Вокруг веяло приятной утренней прохладой…

Шатаясь, как пропойца, киммериец нетвёрдым шагом кабацкого забулдыги неуверенно заковылял к своему рыжему рысаку. Голова кружилась, в пересохшей глотке першило, перед глазами то и дело плыла чернота. Каждый шаг ослабленного ядом и воздействием космического упыря организма давался с превеликим трудом, будто по скользкой палубе корабля, качающегося из стороны в сторону в жестокую бурю… Кроме того, огненной болью саднило рассечённое бедро, открывшаяся в спине рана пыталась парализовать ядовитым цепенящим холодком. Истекая едким потом и скрежеща зубами, черноволосый дикарь яростно сверкал своими голубыми глазами и упорно двигался к намеченной цели, несмотря на заплетающиеся ноги и пока ещё плохо повинующееся тело. За спиной бултыхался теперь опустевший, но ранее спасший жизнь северянину бурдюк из-под алгола, избавиться от которого, впрочем как и снять ненужный теперь маскировочный ватный халат не было никаких сил. Теперь, словно молниеносно вознесясь над горизонтом, в лазурных небесах яростно пылал раскалённый жёлтый солнечный шар.

Всюду вокруг из ярко-зелёной сочной травы, земли и коричневатого песка и в тени меж стволов пальмовой рощицы, а также на берегах призывно поблескивающего водоёма с голубоватой водой торчали обветренные кости, выступали оскаленные желтоватые черепа с пустыми глазницами и разинутыми челюстями, белели скелеты. Хаотично валялось старинное и современное оружие, истлевшие одеяния. Кое-где заманчиво сверкали драгоценности. Однако ничто не интересовало варвара, кроме его скакуна.

Всего лишь несколько шагов!..

Однако конь явно не узнавал своего хозяина и вообще не реагировал ни на что. Взгляд зверя походил на взор одурманенного наркотиками типа. Космический вампир явно не желал расставаться со своей очередной жертвой…

Разум северянина подсказал полупарадоксальное решение. Еле вытащенный левой стальной кинжал сверкнул на солнце серебром и безжалостно впился под шкуру безразличному коняге, пуская алую кровь. Животное немедля вздрогнуло и обиженно заржало, взбрыкнув и чуть не сбив еле держащегося на своих ногах Конана. Но устоявший киммериец в ответ лишь зловеще ощерился: «Увидишь, космическая падль, чья возьмёт!»

4.

Наполненную винными парами тёмную прохладу спальни Элдара всколыхнуло нечто. Капитан с трудом разлепил полусонные глаза и приподнял тяжёлую от выпитого голову. Мрак перед ним ожил и зашевелился. Элдар несколько раз моргнул и тряхнул головой, пытаясь избавиться от мельтешения в глазах и вернуть своему телу и затёкшим членам если не гибкость, то хоть подобие подвижности. Однако тьма перед ним не рассеялась, а лишь сгустилась, обретая контуры мощной фигуры, в угрожающих намерениях которой не оставалось ни малейших сомнений.

Неужели это Ифригулл — Вестник Смерти, приходящий карать того, кого проклявшие перед смертью посчитали виновником своей гибели?..

Вроде, по преданиям, тогда он должен принять облик жертвы, уверенной в том, что Элдар заслужил смерти. Мистики и маги утверждали: обычным оружием и средствами бороться этим порождением Предвечной Тьмы — непримиримым антагонистом Огня Зенда бесполезно… Однако дух воина изо всех сил противился суевериям и сдаваться не собирался, хотя невероятная слабость сковала всё тело. А от пришельца веяло ледяным холодом ирреальной бездны и равнодушным безразличием.

Иранистанец тщетно силился окликнуть слуг, но пересохшая от пьянства горло не слушалось, а потрескавшиеся слипшиеся губы словно склеились, издавая лишь тихое хрипло-сиплое шипение. Тогда похмельный вояка инстинктивно попытался, так и не вставая с шёлковой постели, судорожно схватиться за оружие или найти кресало для розжига огня. Но не успел ни того, ни другого. Железная рука стиснула его итак полубезмолвную глотку…

* * *

— …Клянусь Пламенем Зенда!.. Я не предавал своих солдат, — осевшим голосом произнёс садавр, явно принимая представшего перед ним незнакомца за неупокоившегося выходца из Запределья, пришедшего отомстить. — Наверное,.. — вдруг внезапно молнией вспыхнуло в одурманенной голове озарение, — …предатель это… сам Эшур! — И от осознания самим изречённой догадки Элдара прошиб сильнейший озноб и покрыли капли ледяного пота. Его ночной жёлтый шёлковый халат промок насквозь. А грозный здоровенный ночной посетитель по-прежнему молчал, хотя и чуть ослабил свою стальную схватку.

— Капитан, — заявила вдруг до глаз облачённая в чёрное фигура знакомым уверенным голосом с иностранным акцентом (варвар специально назвал командира на гиборийский манер), — это я!..

* * *

— …Я сумел живым выбраться из проклятого оазиса Дзул’аха, хоть и потерял там коня. Точнее, — двух. Те, как и многие другие жертвы, стали кормом космической бестии-вампира, столетия назад попавшего сюда с взорвавшейся звезды и превратившего плодородную равнину с городом в пустыню, где теперь высасывает до капли всю жизненную энергию несчастных странников, зверей и растений. Та мерзость этим насыщается и живёт. Странно, как вообще уцелел сам тот оазис. А вот моё отравленное ядом, израненное и наполненное алоглем тело ей сперва явно пришлось не по вкусу. Хотя, может та тварь хотела оставить меня себе на закуску. Наверное, вообще не предполагала, что я выберусь! Также ошибались и разбойники, гнавшиеся за мной почти до самого оазиса. Пойми: они явно не собирались нас грабить, а хладнокровно, как баранов, зарезали всех одурманенных отравленными (взятыми с собой из города!) водой и алголом стражей, изображавших по «мудрой» задумке Ешура купеческий караван. А это неспроста!..

Элдар слушал киммерийца со смесью восхищения и недоверия. Тела Конана и правда среди убитых стражей не нашли. Это даже дало повод некоторым, включая самого градоправителя Ешура, обвинить варвара в связях с бандитами Стервятника и уничтожении отряда. Впрочем, большинство горожан, как и сам капитан и его дочь Ильса, в эти огульные обвинения не поверили. Командир неплохо разбирался в людях и знал, что Драконоборец (так за глаза прозвали киммерийца горожане) не способен на подлость и вероломство. Да, убить в прямой схватке или открыто бросить вызов любому вельможе гигант-северянин мог, но исподволь сговориться с разбойниками о предательстве своих соратников — нет! Выходит, подонок Ешур такими оговорами пытался отвести от себя подозрения… Но где ж сам Конан пропадал две недели?..

Словно прочтя мысли командира, северянин ответил на незаданный вопрос: — На счастье за пределами Трёхцветных Песков — уже вне зоны влияния мерзкого подземного упыря, — я столкнулся с кочевниками-эссманами, чей знахарь выхаживал меня десять дней. Эссманы не могли поверить, что я — обычный человек, а не джинн, принявший людской облик и выбравшийся из Логова Стервятника, так они называют тот треклятый оазис. Пришлось им это объяснить… — вдруг хохотнул варвар, заразив весельем капитана.

— Пара сломанных конечностей наглецам? — осклабился иранистанец. Хотя в душе восхищался и поражался: чужак-варвар с севера довольно легко достиг взаимопонимания с дикарями-номадами из весьма неуживчивого воинственного этноса, некогда зародившимся из козаков-отступников, туранцев-ренегатов и нескольких гирканских кланов на южном побережье Вилайета, а сейчас массово перекочевавшего на север Иранистана и разбойничающего всюду, причём похлеще зуагиров шемитских пустынь.

— Ну и ещё кое-что… — не стал вдаваться в излишние подробности Конан, резко сменив тон и тему: — Впрочем, гнездилище настоящего Стервятника-падальщика — здесь!.. А логовище всей разбойничьей шайки — в полутора днях пути — в заброшенном храме Владыки Времени Зурвана. Со мной за городскими стенами дюжина надёжных всадников-эссманов, готовых идти хоть в пасть шайтана. Но этого на сорок-пятьдеся бандитов маловато! Найдёшь ещё дюжину своих солдат? Только немедля и тихо! В городе, кроме мерзавца Ешура, наверняка ещё есть их соглядатаи и сторонники!.. Поторапливайся!

— С десяток надёжных воинов наберётся… — проронил вдруг Элдар. И вдруг встрепенулся, как ошпаренный: — А как же наместник Ешур?.. Ведь он…

Договорить командиру Конан не дал, прервав мгновенно, словно отрезал: — Считай, чаша его жизни испита до дна! — И молниеносно растворился в ночи, органично сливаясь с темнотой, будто сам был её составной частью или порождением.

И эти последние слова, произнесённые на местный манер тем, кто представлялся киммерийцем, вновь заставили иранистанца усомниться в реальности произошедшего и человеческом происхождении того, кто явился и исчез, как Ифригулл.

* * *

Всё случившееся могло быть списано на жуткий сон или галлюцинацию. Но прямо на столе перед Элдаром у бронзового старинного подсвечника, дарующего красноватый отблеск каменному помещению, валялся небрежно брошенный Конаном наконечник стальной стрелы привычной формы. Причём на котором имелись хорошо знакомые отличительные символы Ʊ и Ѿ, — бесспорно указывающие на их изготовление оружейниками Ешура…

— Папа, кто это был? — вдруг прошептала неслышно подкравшаяся к поражённому отцу босоногая Ильса, прервав его скорбные размышления. Сейчас из-за скудного освещения, а также благодаря своей бледности и ослепительно белой, доходящей до пола шёлковой сорочке, стройная красотка более походила на призрака, чем на человека.

— Успокойся, доча! Всё хорошо, — сипло пояснил неверящей девушке уже почти пришедший в себя воин.

— Не лги мне! — обиженно воскликнула Ильса, ставшая более дикой и непокорной после известия об убийстве разбойниками из банды Стервятника отряда замаскированных стражей и пропаже её спасителя — Конана, чьё тело впрочем тогда так и не нашли.

— Всё хорошо, — повторил капитан, пытаясь сохранить спокойствие. — Конан вернулся… — И заметил, как при этих словах миндалевидные глаза Ильсы наполнились слезами, а из девичьих побелевших губ вырвался приглушённый вздох. — …Он пришёл мстить и убивать. А я ему помогу… — Наконец, собравшись с духом, договорил Элдар.

5.

Кромешная зловещая удушливая тьма царила повсюду — снаружи двухэтажной серо-гранитной каменной резиденции, внутри спальни и в утробе самого Ешура — наместника сатрапа Артагана в городе Эроне остана[7] Маргхианны. Предчувствие неумолимо надвигающегося чего-то неизбежного и крайне нехорошего мешало уснуть. Пятидесятилетнего градоправителя с ног до головы окатывал холодный пот; била непрекращающаяся спазматическая дрожь; маленькие выпуклые чёрные глазки лихорадочно стреляли по сторонам; мясистые розоватые губы и приплюснутый нос лихорадочно всасывали и горячечно исторгали воздух; кровь безжалостным молотом колотила в висках; сердце тревожно сжимало, ёкало и уходило в пятки — плешивый плотный коричневокожий мужчина был почти на грани полного нервного истощения. В Иранистане доля градоначальника-назначенца была весьма незавидна и зачастую завершалась мучительной смертью от истязаний в пыточной от рук палача, либо публичной продолжительной изуверской казнью на рыночной площади. Именно поэтому прозорливый Ешур заранее заготовил себе пути возможного отхода. Уже несколько лет усиленно начал копить средства, резко уменьшил отчисления налогов в Маргхианну, отговариваясь свирепствованием банды разбойников-Стервятников, создателем и лидером которых являлся он сам. Да и кто б мог заподозрить Ешура, если при налёте бандитов погибли оба его брата?.. На самом деле, братьев успешно заменили два облачённые в одеяния изувеченных трупа раба с обожжёнными и разбитыми лицами. А сами Юсман и Балтаз умело верховодили налётами Стервятников на караваны. Причём один из братьев всегда оставался в основном гнездовье банды — столетия назад по каким-то давно позабытым причудам заброшенном храме Зурвана, тогда как второй руководил нападением. Для местных олухов достаточно было лишь чуть-чуть оживить и приукрасить прежние предания об ужасах, царящих в храме и окрестностях, подбросить поблизости несколько истерзанных тел и мастерски подогревать и содействовать распространению слухов о кошмарнейшей небывальщине…

Всё вроде бы складывалось удачно. Ешур даже почти скопил необходимую сумму, чтобы отправиться прочь из этой знойной пустыни в манящие роскошью и рослыми светлокожими пышнотелыми женщинами западные гиборийские королевства. Правда, сперва для воплощения задуманного требовалось обзавестись сколь-нибудь мелким дворянским титулом в городах-государствах Коринтии. А оттуда уже переселиться в центр Немедии или Аквилонии, известной как «Жемчужина Запада»…

И вот, будто назло всему, стало известно: в Эрон тайно прибыл соглядатай от сатрапа Артагана, да ещё (не иначе как шайтаны нанесли напасть!) угораздило вдруг объявиться здоровяку-варвару, прозванному Драконоборцем. Этот северянин-киммериец хоть явно и не являлся шпионом, но инстинктивно Ешур своим подленьким нутром чуял: черноволосый мрачный гигант способен принести ему одни неприятности!

Хорошо хоть возможность и повод разделаться с недавно появившимися среди стражей несколькими подозрительными новичками представились довольно быстро. С целью выманить на себя разбойников часть замаскированных под купеческий караван стражей Эрона (включая киммерийца всех подозрительных новичков) под командованием юного сардаста[8] Тпалириса и опытного дастара Таруфа направились в город Тарбиз. И вроде всё прошло успешно. Лишь Конана среди отравленных и зарезанных стражников не оказалось. Так его ж наверняка добили отравленное пойло, ядовитые стрелы или дочиста иссушил тот проклятый оазис Дзул’ах! Стоило ли так волноваться?..

Однако на душе вероломного негодяя словно кошки скребли. И было непросто неспокойно, а бесконечно и беспричинно тревожно и тоскливо. Словно сам противник Негасимого Пламени Зенда — безжалостный Владыка Тьмы Йонгар наслал на Ешура свору подручных безымянных Сынов Мрака — предвестников неминуемого появления своего посланника смерти Ифригулла. А смерть уже приоткрыла врата в своё царство вечных мук и страданий, угатованных за то что он натворил при жизни…

Атласная синяя постель была скомкана и пропитана постоянно проступающей из пор людского тела влагой. Едкий пот заливал облачённое в тонкий шёлковый халат оплывшее тело наместника. Пара таких же мокрых халатов небрежно валялись на полу, как никчёмные тряпки. Впрочем, каждый из таких халатов, привезённый купцами из Золотых Королевств, по меркам обычного иранистанского ремесленника, дэкханина[9] или даже иноземца-наёмника стоил немыслимо дорого. Но здоровье и жизнь-то много дороже барахла!..

Уже трижды Ешур безрезультатно гонял своих ленивых телохранителей на осмотр сада, прилегающего к дому. Тщетно. Успокоения не принесли ни вялый привычный секс с юной покорной гибкой кареглазой невольницей-гирканкой, ни постоянно вливаемые порции крепчайшего алгола, ни дурманящие курительные иракзайские травки. Истомлённый ожиданием неизбежного, градоначальник наконец прогнал рабыню, потушил все бронзовые свечи в своей спальне и попытался пристроиться на кровати в позе вендийских факиров со скрещёнными под собой ногами и руками, сложенными на груди крест-накрест. Знающие люди уверяли, что это приносит успокоение… Вот только бы ещё удавалось держать глаза прикрытыми! Но они, словно вопреки воле человека, упрямо открывались и испуганно таращились в сгущающуюся тьму. Да, она всегда была переполнена дэйвами, бесами, джиннами и прочими зловредными и крайне агрессивно настроенными к людям сущностями, зачастую не имеющих даже имён для обозначения своей принадлежности к мраку… А особо свирепствовали и бесчинствовали эти твари именно в такие, лишь изредка выпадающие в Иранистане, удушливо-знойные и безлунно-беззвёздные жуткие тёмные ночи, когда человек не мог даже разглядеть кончики пальцев на своих руках, а в пугающей тишине то и дело возникали ирреальные звуки, не имеющие естественного происхождения. А вдобавок вспомнилось, как посвящённые мистики и как-то случайно забредшие с Тайбета странники втихомолку поговаривали, что некоторые люди способны воплощать свои наиболее кошмарные мыслеформы в осязаемую плоть…

«Питающийся падалью вскармливает мрак!» — совсем некстати промелькнула и вновь утонула в бездне всеохватывающего и поглощающего ужаса иранистанская поговорка.

Вот искрящаяся аспидно-чёрными огоньками тьма снаружи за настежь распахнутой бронзовой оконной решёткой ожила, колыхнулась и плавно беззвучно истекла внутрь спальни. Одурманенный Ешур теперь лишь несколько обречённо и отстранённо взирал на шевелящийся и еле слышно шелестящий фрагмент мрака, соткавшийся в грозную мужскую фигуру с двумя блестящими пламенеющими светлыми глазами.

— Ты… ты… кто?.. Зачем? — Пролепетал потный Ешур заплетающимся языком, едва шевеля окостеневшими губами. И с ужасом услышал ответ, от которого кровь в жилах заледенела, а члены обмякли.

— Я — Конан-киммериец. Вернулся из Бездны за твоей подлой гнилой башкой и душонкой, Стервятник!

И, прежде чем остолбеневший, насмерть перепуганный, Ешур ещё нечто пискнул или даже успел подумать, что сможет потянуться к кожаному шнурку призывающего слуг бронзового гонга, булатный клинок северянина резко чиркнул по смуглому горлу вероломного падальщика, легко и ровно (хоть и с брызнувшей вокруг кровью, кажущейся во мраке коричневатой и гнилой) отделяя голову мерзавца от толстой потной шеи…

6.

На чёрно-синем небесном куполе изливала свой призрачный холодный серебристый свет коварная и изменчивая (подобно ветреной обольстительной красотке) спорадическая властительница ночи — полная луна. Её яркое свечение почти затмевало пульсирующий золотистый чарующий звёздный свет. В окрестностях древнего полуразвалившегося красновато-чёрного, точками-крапинками излучающего золотистый блеск, храма почти позабытого бога Зурвана — прародителя извечных антагонистов — Света и Тьмы царило безмолвие…

Никто из сохранивших хоть каплю здравомыслия людей из местных, впрочем как и заранее предупрежденных заезжих личностей, не отважился бы приблизиться к этим величественным циклопическим руинам, огромные каменные блоки которых переливчато мерцали под лунно-звёздным свечением не хуже отличнейшего перламутрового жемчуга. Да вблизи не было даже ни единой тропки или караванной дороги. Похоже, даже немногочисленные дикие пустынные обитатели инстинктивно сторонились этих величественных, блистающих вопреки безжалостному времени, развалин. Тем не менее, внимательный, обладающий зоркостью и пристально всматривающийся в поблескивающий песок наблюдатель, неподверженный суевериям и страхам перед сверхъестественным, наверняка бы приметил, что тут и там — около храма виднелись плохо различимые полустёртые отметины. Будто кто-то намеренно и основательно пытался полностью уничтожить или хотя бы скрыть некие следы…

Загадочные серебристо-нефритовые символы, горельефы и орнаменты сплошь испещряли изъеденные безжалостным временем, источенные песками и исхлёстанные бесчисленными бурями останки старинных красновато-чёрных стен, а также их очертания угадывались на выступающих из песков, полувывернутых, местами расколотых или оплавленных гигантских (идентичных структуре стен) каменных блоков, вдобавок маняще искрящихся золотистыми зёрнышками-вкраплениями.

Волей-неволей поднаторевшему за годы своих бесконечных странствий по свету и эпизодических общений с магами, чародейками и алхимиками киммерийцу из различимой издали старинной символики было более-менее относительно понятно сакральное назначение лишь весьма незначительной части загадочных знаков. Например, спиралевидно закрученные и повёрнутые горизонтально вендийские восьмёрки символизировали одновременно двойственность и снятие всяческих ограничений. А разнообразнейшие символы трискелиона (иногда также именуемого трикветром) — древнейшей трёх-лучевых свастик, ознаменовывали цикличность всего происходящего и обновление жизни, а также одновременно три цикла бытия: созидание, сохранение и разрушительное уничтожение. Иногда этот символический знак, представляющий собой исходящие из одного центра три изогнутые линии почитался как один из первых солярных символов, отображая движение солнца в его трёх основных положениях: восход, зенит и закат. Среди некоторых мистиков трикветр олицетворял неудержимый «бег времени», ход истории и вращение светил. А также почитался за хороший оберег от внезапной смерти, превратностей судьбы. Воспринимался и как путеводная нить на жизненном пути и спирально-извилистый ход самой жизни. Впрочем, этот древний символ встречается крайне редко и на весьма древних постройках или в загадочных усыпальницах неведомых владык, что свидетельствовало о его изначальной сакральности, эзотеричности и принадлежности к категории, иногда именуемой «Оберегами волхвов».

Волхвы Гипербореи считали помещённый в оккультный круг трискелион кольцевой системой, включающей элементы переплетения трёх стихий: Огня, Льда (как ипостаси Воды), Воздуха, уходящих в Бесконечность (стихию Земли), обозначаемую в центре точкой или кругом. Это означало равновесие с природой всех четырёх стихий, дарующее спокойствие, защиту и энергию жизни, а симметричность расположения — независимость от смены обстоятельств, самодостаточность и благополучный исход всех дел.

Всё это пронеслось в голове Конана в мгновение ока. Сейчас, кроме эзотерической оккультной составляющей, наверняка заинтересовавшей бы многих мистиков, имелись гораздо более приземлённые проблемы. Северянин напряжённо присматривался к неподвижной фигуре одинокого часового, кажущегося крохотной букашкой по сравнению с колоссальнейшими мегалитическими сооружениями и глыбами. Сам же затаившийся и почти слившийся окрасом с окружающими песками (благодаря специально подобранному желтовато-белому плащу с капюшоном) варвар был почти неразличим в заливающем местность мертвенно-белом лунном свете…

А позади — примерно в километре от руин храма в глубокой, никогда незаполняемой доверху песчинками ложбине, сигнала Конана ждало тридцать всадников-воинов. Они составляли немыслимый атипичный для Иранистана конгломерат из кочевников-эссманов и возглавляемых капитаном Элдаром стражей Эрона. Такой противоестественный временный альянс стал возможен только из-за воли и усилий киммерийца. И то лишь потому, что всех объединила общая цель — стремление уничтожить разбойничающую банду Стервятников. Сначала, при первой встрече за городскими стенами, не обошлось без напряжённости. Ведь во множестве совершённых кровавых налётов и убийств горожане (и небезосновательно!) подозревали не только Стервятников, но и самих эссманов, бывших в здешних краях пришлыми чужаками. Даже в ночном мраке эссманы отличались от иранистанцев разрезом глаз и светлым окрасом зрачков, бледнокожестью, широколицестью, кряжестостью, манерами общаться и держаться в сёдлах, облачением и оружием. Того глядишь, и традиционно украшенные горизонтальным полумесяцем со звездой над ним в центре эссманские клинки могли обрушиться на иранистанскую сталь. Казалось, достаточно одной искорки, и свершиться непоправимое — брызнет и прольётся кровь союзников, песок окропиться алой, жизненесущей влагой, а искалеченные тела и отсечённые конечности навечно улягутся в пустыне. Нервозность и напряжение, всевластно царящие в воздухе крепче стали сдерживало лишь нечто, непостижимое разуму человека…

* * *

Опирающийся на древко копья, привалившийся спиной к нагретому за день зернистому камню, полудремлющий на своём посту Лагуз вяло пошевелился. Он был уверен в абсолютной ненужности исполняемой им миссии. Ну какой здравомыслящий человек ночью попрётся к проклятым развалинам храма Зурвана — в места, которые и днём-то стараются обходить стороной! Ради чего напрягаться? К тому же у Стервятников в городе имелся таинственный влиятельный покровитель (разумеется, неизвестный большинству членов банды), заранее предупреждающий о всех мало-мальских значимых действиях и даже намерениях, направленных против Стервятников. Сами разбойники именовали своё прибежище «Логовом» или иногда более высокомерно — «Гнездовьем Стервятников». Жилистый бородатый Лагуз сыто и пьяно рыгнул и невольно приоткрыл свои осоловевшие от обжорства, лени и дремоты чёрные глаза. И его узкое лицо с переломанным носом исказилось в ужасной гримасе ужаса и боли. А из захрипевшего горла, рассечённого твёрдой рукой Конана и тут же вырванного назад безжалостным булатом, на беловато-жёлтый плащ дозорного-неряхи потоком хлынула тёплая тёмная кровь. Северянин у оседающего на подогнувшихся ногах покойника задерживаться не стал. Впрочем, как и возвращаться к своим соратникам. Сперва киммериец намеревался проникнуть внутрь и осмотреться получше. А там — видно будет!..

* * *

Красновато-оранжевый свет закреплённого в стальном кронштейне на стене факела нервно колыхался под воздействием потоков сквозняков, снующих по помещениям храма сквозь мастерски проделанные древними зодчими незаметные воздуховоды. Здесь повсюду, также как и снаружи, золотистыми и серебряными вкраплениями мерцала и переливалась красновато-чёрная зернистая поверхность древних холодных стен.

Крадущийся по коридорам неслышно, подобно охотящемуся барсу, киммериец на миг застыл. За очередным поворотом в нескольких метрах впереди он приметил фигуру очередного сидящего на корточках и свесящего голову к коленям дозорного в типичном для разбойников светлом плаще с капюшоном. В глубине души киммериец отметил, что многие разбойничьи шайки и отряды наёмников сложили свои головы именно тогда, когда уверовали в свою непобедимость, из-за подобного наплевательского отношения к своей безопасности.

Судя по всему, дремлющий бандит с коротким копьём столь же халатно относился к своим обязанностям часового как и остальные ранее Конаном встреченные и сурово им наказанные — мгновенно и почти беззвучно, приконченные варваром. Жалости к мерзавцам-падальщикам, равно как и угрызений совести из-за свершаемой безжалостной расправы, северянин не испытывал. Однако внимание Конана привлекла отнюдь не эта очередная безразличная к обязанностям постового и этим подписавшая себе смертный приговор личность.

Варвар с нескрываемым удивлением приглядывался к «охраняемой» засоней запертой внушительной бронзовой двери размером метр на два. Эта явно недавно воздвигнутая преграда выглядела как новая шёлковая заплатка на засаленно-драном рубище бродяги. Наверняка бандиты прячут за ней что-то весьма ценное! Вдобавок, дверное полотнище было украшено странно — частично по южно-иранистанской традиции — рельефными изображениями мифологических зверей и сказочных растений, но одновременно и с использованием элементов символики эссманов — горизонтально расположенным полумесяцем с поднятыми вверх рожками и пятиконечной звездой прямо по центру прогиба лунного диска — знаком богини Иннут, божества, олицетворяющего слияние безжалостного воинственного и обманчиво-притягательного женского начала.

Несколькими плавными шагами киммериец приблизился к спокойно посапывающему часовому.

Боль от упёршегося в горло и мгновенно вызвавшего истечение кровавой струйки острия холодного булатного клинка вынудили Санбара открыть заспанные зелёные глаза.

— Тсс! — Угрожающе шикнул Конан. — Говори тихо и по делу!

Бандит лишь судорожно сглотнул. Рисковать собой, ценой своей жизни предупреждая приятелей-разбойников он явно не намеревался. Глаза негодяя наполнились слезами. Это сразу же вызвало презрение северянина. Тем не менее Конан продолжил: — Что за дверью? Скрытые ловушки есть? — И слегка, но продолжая покалывать взрезанную кожу разбойника, отвёл назад булатное остриё.

— Ловушек нет, — прохрипел Санбар, начиная ответ с конца. — Там вся казна… и девка…

Киммерийцу ничего иного и не требовалось. Выбраться из этого храма — царства сонных разинь-разгильдяев сможет он и сам. Марать свои руки о эту гнусную падль варвар не намеревался. Молотообразный удар кулака левой по голове часового-предателя мгновенно отправил негодяя в черноту забытья.

Сам варвар даром времени не терял. Навыки, приобретённые за время воровской юности в Заморе, и на сей раз не подвели. Убедившись, что заманчивая бронзовая створка не охраняется ни чем сверхъестественным, киммериец приступил её вскрытию. В хитро срытый замочный паз, замаскированный под осаленную пасть какой-то премерзкой твари, скользнул кончик надёжного (шириной в пол-ладони здоровенного мужчины и длинной с локоть) булатного кинжала, составляющего клинку варвара подходящую пару. Несколько ловких движений, и металл замка сперва тихо дзинькнул, потом недовольно клацнул, затем лязгнул. А в приоткрывшуюся вовнутрь дверную щель киммериец предусмотрительно сперва впихнул бесчувственного бандита. К тому же, зачем же оставлять тело снаружи, привлекая ненужное внимание? Правда, прежде чем самому войти внутрь и осмотреться, памятуя о возможных скрытых сюрпризах в механизме двери, Конан предусмотрительно всунул внутрь копьё часового, пристроив его наконечник так, чтобы он не позволил бронзовой створке полностью захлопнуться…

* * *

Нельзя сказать, что помещение особо киммерийца впечатлило. Размером три на четыре метра и высотой метров в одиннадцать) из типичного для всего сооружения поблескивающего отливами золотых вкраплений красновато-чёрного камня с горящим в самом центре (традиционным для иранистанских святынь огнепоклонников-зендов, или местных магов-оккультистов, именующих непрерывно исходящий из-под земли или камней огонь Дыханием Дракона) негасимым красным пламенем. Оно струилось изнутри розоватой металлической (подобной бутону мака) трубки, помещённой в каменной полуметровой окружности и пятидесятисантиметровой глубиной трёхлучевой свастики.

Правда, на миг Конана поразило полное отсутствие крыши, ведь сверху вниз лился поток серебристого лунно-звёздного света, внизу смешивающегося с ярко горящим алым огнём. В итоге внутри колыхалось марево оранжеватого окраса. Северянин недоверчиво присмотрелся получше и понял: помещение накрыто каким-то едва различимым прозрачным материалом. Иначе и быть не могло! Разве разбойники, будь они хоть трижды болваны, сложили ль бы награбленное под открытым небом?..

Впрочем, особенности и вычурности древней архитектуры, как и всё содержимое комнаты, северянина не поражало. Хотя на менее искушённого человека представшее зрелище наверняка бы произвело неизгладимое впечатление. Хаотично разбросанные тюки с разноцветными шелками, золочёной парчой; несколько распахнутых и закрытых сундуков и ларцов, доверху набитых золотыми, серебряными и медными монетами и драгоценностями; серебряные, медные и глиняные кувшины; золотые кубки, серебряные и медные чарки; различное оружие и предметы малопонятного предназначения.

Однако изюминкой, безусловно, было отнюдь не это награбленное и брошенное здесь Стервятниками богатство. А привязанная за изящные длинные руки и ноги к стальным крючьям (очевидно недавно крайне небрежно вбитым в камни стен и пола) кожаными ремнями очаровательная полностью нагая стройная пленница с прямыми, коричневато-рыжими, спадающими на точёные плечи волосами. Причём едва касающиеся пола мускулистые стройные ноги закрепили явно намеренно разведёнными в сторону. Светло-жёлтую, словно янтарь или свежий мёд восточной Гипербореи, кожу девушки покрывали перламутровые бисеринки пота, блестящие подобно искоркам на отчётливо проступающих рёбрах, рельефных икрах и костлявых ягодицах. Полузакрытые чуть раскосые зеленовато-серые очи несчастной на юном очаровательном, чуть вытянутом, худощавом скуластом личике застыли, не мигая. Пересохшие тонкие бледно-розоватые губки напротив полуоткрылись, обнажив полоску ровных белых зубов. Ноздри изящного, среднедлинного, с небольшой горбинкой, носика девушки не двигались. Казалось, красавица находилась под воздействием гипнотического транса или дурмана. Наверное, очаровательную пленницу использовали для сексуальных утех или приготовили для какого-то изуверского ритуала.

— Эй, — вполголоса, чтобы не испугать, а лишь привлечь внимание, окликнул варвар. — Очнись! Я освобожу тебя и уведу отсюда!

Как ни странно, слова северянина возымели значение. На миг девичьи глаза наполнились осмысленным выражением и она изрекла весьма мелодичным и звонким, хоть явно содержащим металлические нотки голоском: — Чужак… Твои глаза холодны, как лёд! Ты крепок, как сталь, и пропитан кровью… Я — твоя… — после чего голова пленницы бессильно свесилась вниз, а очи закрылись.

Прежде, чем варвар успел что-либо предпринять, его обострённые инстинкты приказали иное. И, повинуясь дикарской натуре, Конан остановил свой булатный клинок, намеревавшийся рассечь кожаные путы узницы на ногах, резко развернулся лицом к тихо отворяющейся двери и замер наготове. Долго ждать не пришлось. Внутрь ввалилась буйствующая и грубо орущая и размахивающая кривой саблей мужская фигура в грязном, некогда белом плаще: — Санбар! Скотина! Не по себе… — Но, приметив валяющегося почти возле порога разбойника и могучую черноволосую фигуру грозно сверкающего холодным голубым взором рослого незнакомца с мечом, осёкся: — Кто ты?..

Не удосужившись пустопорожним ответом, киммериец прыгнул навстречу разбойнику и полоснул горлопана своим булатным клинком. Однако бандит оказался не только голосистым, но и весьма прытким — он ловко увернулся, а сталь сабли с лязгом и снопом искр столкнулась с булатом. Разбойник достойно принял удар и устоял. Но Конан не мешкал, а выбросил левую руку с длинным булатным кинжалом. И неожидающий подобного пронзённый бандит завопил от боли и пошатнулся. Варвар притворно отскочил чуть левее и нанёс снизу по дуге коварный удар, отсекая противнику кисть с саблей. Из обрубка мгновенно хлынула тёмная кровь, пятная светлые плащи. А искалеченный завопил так, что от его жалобного воя уши киммерийца заложило, и даже пленницу это выбило из забытья. Она внезапно очнулась, приоткрыла просветлевшие очи и изумлённо взирала на жутковатое зрелище разыгрывающейся кровавой бойни. Часть тёплых алых брызг попало и на неё, теперь с нескрываемым вожделением и злорадством взирающую на кровопролитие.

Тем временем несколько опомнившийся изувеченный бандит решился на достаточно безумный поступок — стремясь остановить кровотечение, он ринулся к огню и сунул свою культю в пламя, недовольно вспыхнувшее сине-оранжевым. Разбойник вновь оглушительно заорал. А возмущённое кощунственным поступком негасимое пламя мгновенно отомстило богохульнику. Его плащ не просто лизнули языки взметнувшегося негасимого огня, а алое пламя разом охватило всю фигуру недоумка. Превратившийся в живой факел человек непрестанно кричал и судорожно метался по метровому углублению у священного огня. Очевидно, некая невидимая сила удерживала свою жертву, не давая ей выбраться наружу и избегнуть кары. Впрочем, могло статься, что болван просто обезумел. Комнату мгновенно наполнила вонь горящей плоти, волос, ткани и едкий чад.

Киммериец не намеревался прерывать страдания горящего безумца. Имелись гораздо более насущные дела. Северянин сперва повернулся к узнице и двумя резкими взмахами булата рассёк её путы на ногах. Одновременно освобождать руки пока опасался — в подвешенном положении пленница могла удержаться на ногах.

— Погоди, приди в себя! — Предупредил варвар молчавшую девушку. Я сейчас! — А затем метнулся к двери, пытаясь её захлопнуть, чтобы избежать проникновения в помещение остальных бандитов. И вовремя. Едва киммериец вырвал всё ещё заклинивающее (и оставшееся почти на прежнем месте после вторжения первого Стервятника) дверной прихлоп копьё, как из коридоров донеслись негодующие вопли нескольких мужских глоток.

Конан не останавливался, а сначала откинув в сторону так и не очнувшегося недотёпу-часового, принялся активно и поспешно швырять или отодвигать к дверному полотну наиболее увесистые сундуки с золотом. Эти, невероятные для обычного человека, усилия дались и северянину нелегко. Его мускулы напряглись, как корабельные снасти в бурю, кровь кипела, глаза застилал дым и едкий пот. Наконец, полностью доверху завалив дверь, тем самым отрезая себе и узнице возможный (хоть и явно самоубийственный) путь к отступлению, варвар вернулся к смотрящей на него с нескрываемым восхищением и интересом нагой прелестнице.

А возле насытившегося негасимого пламени осталась лишь горстки пепла. К тому времени невероятный жар почти дотла истребил осквернителя. Но киммерийца и узницу судьба бандита не интересовала. Взоры голубых и зеленовато-серых глаз встретились. Конан с трудом оторвал свой взгляд, сперва сместив его на тонкие чёрные полоски девичьих бровей, затем на небольшие упругие груди с небольшими торчащими коричневыми сосками, потом — на возбужденно сокращающийся мускулистый животик и поросшее густыми лоснящимися чёрными волосиками лоно.

Киммериец ощутил, как его охватывает сильнейшее возбуждение, абсолютно неуместное в теперешней ситуации, но противостоять которому он не в силах.

Что за наваждение? Успел подумать варвар, словно непроизвольно стискивая продолжающее оставаться с привязанными вверх руками податливое девичье тело в своих объятиях. А прелестница, крепко прильнув к спасителю трепещущим гибким телом, прошептала, почти приказав: — Дай мне часть сил! Излей своё семя в соитии! Иннут возблагодарит тебя! — И крепко обвилась вокруг северянина своими очаровательными ногами, начав конвульсивно двигаться, даже не дождавшись, пока возбуждённое естество Конана вырвется или он сам высвободит его из-под одежд…

* * *

Демонстрируя пульсирующие жилки на изящной шее, звонко вскрикнув и откинув назад голову, забившаяся в диком оргазме, будто поражённая небесной молнией, пленница лихорадочно дёрнулась и одновременно оборвала удерживающие руки кожаные путы, а крепко обвитыми ногами сильно отпихнула неожидавшего подвоха северянина в сторону.

«Кром!» — лишь успел выругаться с трудом едва удержавшийся на ногах Конан, позже поняв причину столь дикого поступка. Пока они оба исступлённо предавались потоку ирреально нахлынувшей страсти, валявшийся без сознания часовой пришёл в себя, подобрал копьё и попытался вонзить оружие в спину варвара. Однако, благодаря броску необычной любовницы, коварный выпад пропал впустую. Причём вышел боком самому нападавшему. Тот частично утратил равновесие, оступился, мотнулся в сторону. И мгновенно получил сильнейший удар стройной мускулистой женской ноги, отбросивший наглеца к горящему в центре свастики пламени. Опешивший киммериец не успел даже ничего предпринять. Истошно вопя, очередной пылающий живой ало-синий факел заметался внутри древнего каменного круга, невыпускающего свою жертву. А прозрачный, хрусталеобразный кристалл на потолке, словно негодуя или вторя дичайшим звукам, звонко лопнул, осыпаясь вниз дождём стеклянных брызг. Одновременно каменный пол дрогнул и пополз вверх, а стены помещения начали сдвигаться, пытаясь пересилить тщетно противящийся им металл бронзовой двери…

7.

— Никак не возьму в толк, для чего тебе были нужны мы, киммериец? — полуиздевательски, полувосхищённо вопрошал сидящий на коне Элдар, пристально всматриваясь в непроницаемое лицо стоящего перед ним Конана. — Кстати, кто это с тобой? Последний из бандитов-Стервятников?.. — Продолжал пытливо вопрошать командир стражи, недоверчиво всматриваясь в молчаливо стоящую рядом с северянином фигуру, плотно с головой закутавшуюся в идентичный традиционному облачению разбойников заляпанный бурой кровью, почерневший от копоти и местами обгоревший плащ варвара.

Утихала недолгая песчаная буря, вызванная обрушением и полным погружением вниз всех руин храма, а также одновременным вздыманием вверх на месте незасыпаемой чашеобразной ложбины колоссальных размеров полированной гигантской золотисто-зелёной чаши-купели, выточенной (или выплавленной?) из единого массивного оливита.

Там же, где лишь недавно пугающе высились кажущиеся незыблемыми величественные руины храма Зурвана, виднелись (как и в окрестностях) лишь песчаные барханы.

Успевшие вовремя покинуть прежнее, ставшее небезопасным место, эссманы и иранистанцы, вполголоса поминая Нергала и прочих порождений Бездны, теперь с суеверным ужасом взирали на того, кого считали полуколдуном и виновником произошедшего.

— Ты что, выпустил на волю всех шайтанов, дэйвов и джиннов, или навлёк на осквернителей храма гнев богов, Конан? — почти вторил капитану жилистый краснобородый черноглазый эссман, восседающий на сером скакуне.

Тут-то спутник киммерийца скинул капюшон.

— Галисса, жрица Иннут! — Разом воскликнуло несколько поражённых эссманов.

Скептически относящийся к вмешательству божеств в жизнь людей Конан презрительно и цинично хмыкнул: — Причём здесь кара богов? Скорее всего сработал механизм, устроенный древними зодчими при возведении храма… Камни ушли вниз, а соответственно вверх вылезла эта лохань, которая, если её наполнит песок или вода (что в пустыне вряд ли…) вновь уйдёт вниз, опять вытолкнув наружу остатки храма. Так крутится время по воле Зурвана! — небрежно кивнул северянин в сторону заманчиво блистающей чаши из хризолита и хохотнул.

Договорить северянин не успел. Упрямый краснобородый эссман возмущённо перебил: — Не кощунствуй, во имя Звезды Иннут! Во всём есть промысел богов!

Его мгновенно поддержал другой соотечественник с худощавым хищным ястребиным лицом: — Клянусь Звездой месяца Иннут… Пред нами возник Камень Дракона!

— Купель богов! — Не согласился с высказанным изречением плотный пожилой эронский стражник с изборождённым бесчисленными зарубцевавшимися шрамами лицом. При этом единственный здоровый правый глаз на его лице опасно подёрнулся темнотой.

— Колыбель Зенда! — Раздалось ещё одно утверждение хмурого синеглазого русоволосого иранистанца, категорически несогласного с остальными суждениями.

Скреплённый клятвой и потребностью уничтожить гнездилище Стервятников временный альянс на глазах распадался. Нежелавший вовлекаться в ненужные теологические распри, Элдар резко вмешался в препирательства, умело переведя спор в иное русло: — Нам пора возвращаться в город! Гнездовье Стервятников уничтожено! — Высказался решительно за себя и своих людей капитан. — Ты с нами, Конан?..

Выглянувшее после песчаной бури солнце заливало окрестности жёлтым заревом. Налетевший ветерок взлохматил гриву чёрных спутанных волос воина-гиганта, а голубые глаза северянина залихватски сверкнули: — Прощайте, парни! Можете раздербанить по кускам ту блистающую чашу и продать чокнутым паломникам или молиться на неё! — Вновь съехидничал киммериец, намекая на таинственно мерцающую внушительную купель. — Думаю, мне стоит обсудить со жрицей Иннут некоторые детали её культа! Ведь мы толком так ещё и не успели познакомиться! Да, Галисса?.. — Нахально прервал командира стражей и явно посмеиваясь над суеверием своих соратников варвар, мгновенно переключаясь на свою очаровательную спасённую спутницу.

«Соломон Кейн и пророчество цыганки» — Левченко В. Ю.

1.

В центре образованной пересечением трёх лесных тропок безтравного равностороннего треугольника стояли две фигуры подобно каменным изваяниям. Одна кряжисто-приземистая, окутанная в долгополый тёмный плащ с капюшоном, а другая небольшая в простенькой крестьянской накидке — с контурами, свойственными карликам или детям. Призрачный ирреальный нефритовый свет полной луны заливал мертвенным светом окрестности жутковато безмолвного Чёрного Леса. Устрашающе чернели вокруг гротескно сросшиеся друг с другом вопреки начертанному природой естеству стволы вековых вязов, дубов и буков и непроходимых зарослей чертополоха.

— Ведь вы не сделаете мне больно?.. — жалостно прозвенел тонкий детский голосок, разорвавший царящее вокруг пугающее безмолвие.

— Да, — донесся из-под капюшона убаюкивающе-приглушённый ответ. И, вопреки этому, стремительно в руке говорившего блеснул металл, молниеносно и безжалостно полоснувший вопрошающему мальчишке по горлу.

Разом примолкшая жертва, уже беззвучно с мгновенно остекленевшим взором, сперва осела на подогнувшиеся колени, а потом завалилась ничком, продолжая беспрерывные хрипящие предсмертные конвульсии.

Лезвие древнего, сплошь испещрённого вряд ли кому понятными из ныне живущих на Земле таинственными символами и рунами, серповидного кинжала окрасилось кровью, которая начала всасываться в металл. Его старинный орнамент словно ожил и замерцал сиренево-лиловыми проблесками. Часть капелек крови, этой основы жизни, кажущиеся в ночи коричневыми, на миг зависли в воздухе над жертвой и принялись невероятным образом сверкать, переливаясь перламутром разных оттенков, крутиться и приплясывать, будто вырвавшиеся из-под контроля ведьмины огни — тлэи. Другие капли послушно опали на бесплодную голую землю, но не впитались в сухую почву, а принялись хаотичное перемещаться, подобно встревоженным или жаждущим пропитания гнусным кровожадным насекомым.

Кхаглан, цу трэймор хталф!

Хрипло изрёк обладатель клинка, застывший на своём месте и невозмутимо удерживающим теперь окрасившийся багрово-оранжевыми всполохами артефакт. Из произнесённых слов сам говорящий понимал немногое. Однако он был уверен — ритуал удался. Ведь сейчас воздух вокруг словно застыл. А дьявольская пляска пламенеющего клинка и трансмутировавшей крови проистекала словно в иной реальности, не соприкасающейся с колдуном.

О владыка!.. Даруй мне годину удачи!

Воззвал чернокнижник уже на старонемецком.

Однако сейчас что-то явно пошло не так. Сначала хлынула потоком волна ирреального холода. Затем воздух подёрнулся рябью, словно встревоженная ветерком водная гладь. А сумбурно крутящиеся разноцветные искры, бывшие некогда непорочной кровью ребёнка, устремились и к пламенеющему ножу и к своим «сродственницам», мечущимся по земле, но так и не покидающим пределы треугольника.

Сухой рвущий барабанные перепонки обволакивающий треск прорвался из-под земли. А моментально последовавшая ослепительная вспышка вынудила колдуна зажмуриться. Когда живодёр открыл глаза, то невольно ужаснулся. Прямо напротив его лица колыхались плохо различимые контуры жестокого самоуверенного мужского лица с вулканическим огнём сверкающими глазами. Большего рассмотреть не удавалось.

«Что это?.. — лихорадочно прикидывал чернокнижник, — Не уж сам Кхаглан явил свой лик?.. Да ещё и принял образ человека?.. Немыслимо!.. Что это означает?..»

Адепт Зла тщетно силился разгадать послание своего Тёмного Повелителя. Холодный пот градом ручьями хлынул, окатывая всё тело остолбеневшего негодяя с макушки до ног. Он невольно выронил клинок из окостеневшей правой руки. Затем, ощутивший слабость во всём теле, устрашённый обречённо-обессиленно рухнул на колени прямо на свою застывшую жертву.

2.

— …Давай свои побрякушки, карга!

— В Аду, куда ты вскоре отправишься, они тебе всё одно не понадобятся! — хохотнул второй мародёр.

Трое рослых краснорожих верзил (двое — в поношенных коротких кольчугах и потёртых меховых безрукавках из рыже-бурого лисьего меха, один — в изрядно помятых проржавелых латах и замызганном, некогда тёмно-синем, плаще) внешне могущих сойти как за вахлаков-разбойников, так и за служащих прижимистому феодалу ландскнехтов-наёмников, окружили облачённую в цветастые одеяния и сплошь увешанную монистами из золотых монет коричневокожую старуху. Та явно не желала расставаться со своим богатством. И крепко прикрывала своими жилисто-морщинистыми руками украшающую её шею массивную старинную цепь из червонного золота с хрустальноподобным кристаллом. Причём, оставаясь с прикрытыми глазами, бормотала нечто неразборчивое.

— Сатана тебе не поможет! — самоуверенно заявил блондин в стальных латах, судя по всему, вожак бандитской троицы. Затем вытянул свою левую руку, поросшую рыжеватыми волосами, и намеренно стал подёргивать звенящие монисты, закреплённые золотыми цепочками на серебряном старинном венце, подхватывающем чёрные с проседью волосы цыганки.

— Поделись с христианскими воинами! И тебе на том свете это зачтётся! — издевательски хмыкнул каштанововолосый зеленоглазый парень с рыжей бородой, его левую щёку уродовал давно зарубцевавшийся синевато-лиловый шрам. — Барон тебя всё равно спалит! Сегодня или завтра…

Далее договорить насмешник не успел.

— Отпустите её! — негромко, но властно заговорил внезапно возникший рядом облачённый в чёрное бледнокожий чужак в широкополой надвинутой почти на глаза шляпе.

А цыганка, словно только этого и ждала, открыла глаза и откровенно ухмыльнулась.

В этой местности, обезлюдившей после эпидемии Чёрной Чумы, реформаторских войн, голода, разбоя обычных грабителей и феодалов, порой целыми днями нельзя было встретить ни одной живой души. А тут…

— Проваливай, бродяга! — гаркнул блондин в латах, и намеренно сильней рванул цыганские монисты…

Молнией блеснул клинок незнакомца, отсекая кисть левой руки грабителя.

«Э-ы-ы!..» — как-то дико по-звериному взревел искалеченный мародёр, инстинктивно пытаясь махать хлещущим кровью обрубком, заляпывая брызгами хохочущую цыганку и окропляя красным землю вокруг. Завывания блондина сливались с изумлённо-негодующими возгласами его оторопевших сотоварищей. Тем временем осуществивший членовредительство кровожадный незнакомец спокойно процитировал одно их мест Священного писания:

«Если твоя рука искушает тебя, отсеки её!»

Тут совершенно обезумевший от боли и ярости рычащий разбойник, вместо того, чтобы попытаться как-то остановить хлещущую кровь, словно осознав себя берсерком, здоровой рукой выхватил свой клинок. Похоже, энергии изувеченному здоровяку было не занимать. Однако намерения раненого остались невыясненными: толи ли он хотел заколоть мечом остающуюся в опасной близости старуху или же поразить сталью неизвестного соперника, то было известно лишь Провидению. Вновь убийственно стремительно, словно бросок ядовитой змеи, мелькнул клинок чужестранца. И из распоротого горла блондина брызнула алая кровь, а сам несостоявшийся грабитель, поперхнувшись и захлёбываясь собственной кровью, закатив свои серо-белесые водянистые глаза оседал наземь.

Двое едва опомнившихся приятелей убиенного поступили по-разному. Рыжебородый выхватил свою толедскую шпагу и метнулся к небезопасному противнику, так и не опустившему свой окровавленный клинок, сверкающий под равнодушным к людским горестям светилом. А второй грабитель-сподвижник — кареглазый черноволосый юнец с изъеденным оспой тощим лицом применил иную тактику — неуверенно переминаясь с ноги в изрядно стоптанных сапожищах, заголосил дурным голосом, как глашатай на городской площади: — Мы — слуги здешнего барона фон Ратцена! И должны представить эту ведьму Злату, виновную в похищении и убийстве ребёнка, в замок барона!..

Дальнейшие его слова прервал подобный вороньему граю хриплый вопль, вырвавшийся у цыганки: — Ваш хозяин — ростовщик, лишь недавно купивший титул барона и эти земли, — и есть убийца-кровопийца!..

— Заткнись, мразь! — Рыжебородый резко изменил своё намерение пронзить шпагой чужака и, подскочив, наотмашь хлестанул левой прямо по лицу старухи.

Однако явно недооценил опасность своего противника. Тот хоть и не успел помешать свершаемому насилию, но в следующий миг проткнул своим клинком левое плечо рыжебородого, заставив раненного заверезжать недорезанным поросёнком. Одновременно бледнолицый чужестранец невозмутимо процитировал:

«Псалом 57: «Возрадуется праведник, когда увидит отмщение; омоет стопы свои в крови нечестивого… итак есть Бог, судящий на земле!»

Затем прибавил: — Если эта женщина виновна, её нельзя произвольно обирать и бить, а следует судить и карать по закону!

Словно вторя сказанному, цыганка вновь прикрыла глаза и, словно впав в экстаз, отстранённо заговорила:

Тиран кровожадный сегодня умрёт,

а Зло вместо плоти лишь прах обретёт…

Двое уцелевших тщедушных типов, явно не участвовавших ранее в настоящих сражениях или даже стычках с равным им по силе противником, похоже были нацелены лишь на устрашение запуганных местных земледельцев и оказались абсолютно не готовы к встрече с фанатичным, неумолимым, хладнокровным и безжалостным противником. А им несомненно являлся этот бесстрашный стройный мускулистый голубоглазый чужестранец, защитивший цыганку. Поэтому баронские прислужники (даже не обращая внимание на валяющийся труп их убитого приятеля) поспешили отступить, правда напоследок прикрикнув с изрядного отдаления, что ещё посчитаются с обоими, явно имея в виду цыганку и наглого чужака.

3.

… — Разве столь кровожадный и немилосердный к простым людям окружающий мир создан по слову бога? А как же насильники-феодалы и садисты-инвизиторы, безжалостно терзающие своих жертв «от имени и во славу божию»?.. — испытующе вопрошала Злата своего спасителя. Чёрный гипнотический взор цыганки проникал в саму душу Кейна, пронизывая до мозга костей. — А ты, — продолжала сверлить пуританина своим проницательным взглядом вещунья, — неужели не заслужил большего, чем нести по жизни свой тяжкий крест непосильным бременем?..

И, так и не дождавшись ответа явно недовольного таким поворотом разговора и темой Соломона, продолжила: — тот крест, что ты добровольно взвалил на себя?..

— Не кощунствуй, женщина! — хрипло перебил Кейн. — Ступай своей дорогой! И постарайся больше не попадаться прислужникам барона! Ведь меня рядом, или другого доброчестивого христианина, в другой раз поблизости может не оказаться! Кстати, а почему это тебе не помогли соплеменники из табора? — поинтересовался внезапно желающий завершить разговор или как минимум сменить тему беседы пуританин, немного знакомый с обычаями этих вечных странников-ромалов.

— Я им это запретила! — горделиво изрекла вещунья, в этот момент чем-то напомнившая Кейну величественных в своей невозмутимости краснокожих вождей Америки. — А ты и впрямь милосердный самаритянин! — цыганка хохотнула так искренне и заразительно, что англичанин непроизвольно улыбнулся. Затем вещунья продолжила: — Поверь: ты встретишься с негодяем, засевшим в замке титулующим себя «бароном», ещё до восхода Луны!

Соломон сразу же помрачнел и посерьёзнел.

Злата, словно не обращая внимания на произошедшие в облике Кейна изменения, поясняла: — Тот мерзавец не здешний уроженец! Но дело-то вовсе не в этом… Гораздо хуже то, что он творит злодеяния, принося кровавые жертвы древним зловещим силам. При этом во всех убийствах детей и девственниц обвиняет невиновных, которых казнит с изуверской жестокостью! Ты должен это остановить, Шлёма! — назвала пророчица его так, как произносили имя «Соломон» на Ближнем Востоке. — Именно ты, считающий себя избранником и Карающей Десницей бога! И знай: мы ещё встретимся! — А потом, явно не дожидаясь ответной реакции Кейна, резко развернулась и вразвалочку заковыляла прочь в направлении, противоположном тому, где (по её уверениям) находился замок барона-злодея…

Многочисленные цветные юбки уходящей взбивали вихрящуюся дорожную пыль.

4.

— …Что вы, олухи безрукие, сделали с тем человеком? — нетипично осипшим и дрожащим голосом, напомнившим блеяние перепуганного барана, вопросил барон, никогда прежде открыто не демонстрировавши на людях своё смятение.

— Он — не человек, а сущий дьявол, вырвавшийся из Пекла!.. — сбивчиво начал пояснять рыжебородый наёмник, придерживая правой своё раненное плечо. — …Глаза его пылали адским огнём, а движения неуловимы… Едва не поубивал всех нас за ту цыганскую ведьму…

— А бледностью тощего лица тот дьявол сравним с покойником! — с придыханием добавил черноволосый парень. — Хотя и цитировал что-то… вроде из Писания… И знаешь, барон… — продолжил говорящий, чуть сбиваясь, — …мы не трусы. Но капитан Томас свалился замертво с распоротой глоткой раньше, чем мы уловили движение того облачённого в чёрные одеяния посланца Ада… А Мартину, — кивнул на раненного, — проткнул плечо также стремительно, как разящая стрела…

Типичная средиземноморская смуглокожесть разом схлынула с владыки замка. Побелевший барон судорожно вцепился полными корявыми пальцами в подлокотники древнего, почерневшего от времени, массивного дубового трона. Обыкновенно горящие гневом чёрные крупные глаза навыкате мгновенно утратили свой блеск. Кустистые, сросшиеся над переносицей, густые брови поползли вверх. Казалось, что даже кучерявые жёсткие иссиня-чёрные волосы на голове ощетинились, как иглы у ежа. Полное безволосое лицо осунулось, а мясистый массивный нос теперь выпирал вперёд, как клюв у оголодавшего ворона. Толстенные чуть вывернутые красноватые губы, присущие ненасытным сладострастникам, обескровились и почти вытянулись в две белесые щёлочки. Крупинки предательского пота выступили на покатом лбе барона, чья внешность и без того не подходила к типичному облику дворян Шварцвальда.

— А ещё та Злата-прорицательница выкрикнула нам вослед,.. — напрасно попытался завершить своё столь необычно подействовавшее на барона повествование рыжебородый, — что…

— Вон! — истерично по-петушиному взъерепенился барон. — Убирайтесь из замка прочь! Ничтожества… — и, явно обессиленный услышанным и своим внезапным душевным порывом, владыка замка опустошённо откинулся в кресло и прикрыл глаза, зная, что ни один из слуг не осмелиться его ослушаться и потревожить. Ему самому оставалось только одно — ждать…

5.

Зловещее карминное предзакатное зарево окрасило местность в кроваво-красные тона. Жутковатое впечатление усиливала и представшая перед взором англичанина устрашающая картина. Лес внезапно обрывался каменистой проплешиной. На этой безжизненной местности, подобной безводно-вызженной бесплодной северо-африканской пустыне, громоздилось нечто кошмарное — выветренный и изъеденный столетиями серовато-белесый с желтоватыми прожилками скалистый массив, словно верхняя челюсть Левиафана, вырванная безжалостным исполином. А в «выщерблене» этого массива виднелось ещё что-то, уже явно искусственного происхождения. Возможно, в эпоху Великого переселения народов, когда мгновенно гибли и зарождались бесчисленные варварские королевства, кто-то из калифов на час тщетно пытался воспроизвести здесь зодческие традиции угасшей Римской империи. Однако знаний, навыков, сил и средств на это явно не хватало… И привнесённые рукой человека новшества отступили перед неумолимостью природных стихий. Три возведённые башни полуосыпались, зубчатые стены в большей части ощербатили, лопнули проржавленные цепи подъёмного моста, ведущего через высохший полузасыпанный камнями и мусором ров в расхлебяненную чёрную пасть крепости. Ни на стенах замка, ни у входа, которым судя по всему и являлся давно сломанный подъёмник, не было видно ни единой живой души. И — ни проблеска огня. Всюду царили угнетающие безмолвие и запустение.

«Незаметно в жутковатый замок попасть явно не удастся! — Подумал Кейн. — Возможно из-за этого его владельцы столь безалаберны и самоуверенны?..»

Впрочем, Соломон и не собирался скрываться. Поэтому уверенной походкой направился в место, которого местные обыватели всеми силами старались избегать.

* * *

В замке, как и вокруг него, не было никого: ни слуг, ни охраны. Зато на удивление резко пахло восточными пряностями и приторно-сладким. Почти также, как от надушенной унаследовавшей от предков, столетиями впитывавшими в себя кровь берберов и мавров, смуглянки-куртизанки, прибывшей из Королевства Обеих Сицилий покорять погрязший в пороках и беззаконии распутный Рим. Правда здесь, прямо вопреки разлившимся ароматам, текли почти физически ощутимые флюиды какого-то животного страха… Однако Кейн настойчиво шёл к своей цели — встрече с владыкой столь престранного замка.

* * *

По пальцам рук среди смертных на Земле можно было пересчитать тех, кто ещё помнил и знал об Йэдане — городе, тысячелетия назад поглощённом песками Аравии. Даже остатки древнего поселения столетия назад разрушили агрессивные магометане, безжалостно вырезавшие последние остатки его выродившихся обессиленных, но упорным в своём упрямстве и приверженности к древней вере язычников… Однако не так легко уничтожить то, что нерукотворно. И зачатки знаний о сверхъестественном, некогда царящем в Йэдане, через века пронесли с собой кочевники-туареги…

Волею судеб или происками коварных богов случилось так, что сумевшим избежать зверствующей после Реконкисты испанской инквизиции, членам одного некогда богатого семейства удалось обосноваться в северной Африке и даже возобновить свои прежние торговые и ростовщические занятия. А однажды юноше из этого рода повезло спасти и выходить почти смертельно израненного туарега Хазелэйда, который в благодарность поведал много необычного и устрашающего о поглощённом песками Йэдане, его легендарных сокровищах и необычном культе. И для амбициозного потомка европейских изгоев это стало первой ступенькой к нынешнему положению и титулу барона в Шварцвальде. Пусть каждая из ступенек вверх была щедро омыта и пропитана кровью тех, кто своими знаниями и деяниями сам способствовал возвышению авантюриста. Первым, естественно, стал чрезмерно разоткровенничавшийся перед своим спасителем бедолага-туарег, вторым — старейшина-бербер, сумевший перевести несколько найденных каменных скрижалей Йэдана, содержащих описание ритуалов для восхваления кровожадного божества Кхаглана и снискания его покровительства. Девственная кровь и жертвы, приносимые каждое полнолуние по чередующимися интервалам цикла: три месяца подряд — семь месяцев — три месяца вскоре заставили нового адепта древнего культа непросто регулярно менять место своей дислокации, но и занять соответствующее положение и выбрать для своих занятий необходимую территорию. Однако изначально во всех своих кровожадных начинаниях и бесчинствах (тогда ещё не ставший новоиспечённым бароном фон Ратцем) негодяй явно ощущал поддержку и благоволение пробужденного им от столетий дремотного забвения древнего божества, покровительствующего своему новому адепту…

* * *

Сумрачную залу приёмов, окна в которой явно были намерено плотно (чтобы ни проник ни единый лучик солнечного света) тяжёлыми, спадающими до каменного пола, бархатными багровыми портерами, тускло освещало несколько настенных факелов в стальных кронштейнах и бронзовый трёхсвечник, стоящий чуть впереди слева от трона барона.

Фон Ратц молча взирал, как к нему пружинистой уверенной походкой приближается полностью облачённый в чёрные одеяния, начиная с широкополой шляпы и плаща, рослый поджарый человек. Под просторными одеждами без труда угадывались широкие плечи, сухощавое, но мускулистое тело, стальные длинные мощные руки и ноги. А отблеск пламени на краткий миг озарил глаза приближающегося — сверкающие нездешним светом серо-голубые озёра ледяного всепроникающего убийственного холода.

— Приветствую тебя в своём замке, о посланник великого Кхаглана! — хриплым вороньем граем разорвала тишину тирада с трона.

На удивление барона подходящий не проронил ни звука, однако продолжал надвигаться, подобно ангелу мести. При этом двигался словно неслышно — будто не шёл, а плыл над древними каменными плитами пола.

Фон Ратц судорожно сглотнул. Однако нашёл в себе силы продолжить: — Доволен ли Властелин регулярно приносимыми мной жертвами?.. Скоро, когда я, с его помощью я стану владыкой Шварцвальда, жертв станет гораздо больше… А в честь Кхаглана воздвигну алтари и храмы, распространяя его культ по всему свету!..

Тут новоиспечённый барон вдруг с ужасом понял, как жестоко заблуждался.

— Во имя и во славу Господа нашего Всеблагого! — загремел жуткий гость. — Твоим нечестивым злодеяниям конец! — И, прежде чем барон сумел что-либо предпринять, стальной клинок Кейна молниеносно пронзил золото-парчовый камзол владыки замка, пронзая чёрное сердце и втыкаясь в спинку древнего трона. Негодяй задёргался в предсмертных корчах как рыба, живьём брошенная на раскалённую сковороду. Однако избавиться от проткнувшего холодного убийственного «вертела» не удавалось. Глупый адепт не сумел правильно разгадать посланный ему самим Тёмным Властелином знак грозящей опасности и поплатился за всё.

Соломон вырвал свой клинок из агонизирующего тела. В этот миг нечто, явно не бывшее простым колыханием воздуха ощутимо коснулось затылка Кейна. Англичанин мгновенно отскочил и развернулся.

Никого!

За бесчисленные годы своих странствий по всему свету пуританин не раз и не два сталкивался со сверхъестественными явлениями и непостижимыми тварями. Но эти схватки и встречи со Злом лишь закалили его, как булатную сталь. Кейн не ощутил парализующего ужаса, который, окажись на его месте обычный человек, сковал бы того, либо лишил разума. Опыт англичанина мгновенно подсказали решение — заодно вспомнился и призыв одного полупомешанного проповедника: «Да сгорят нечестивцы в огне!»

Соломон, брезгуя прикасаться руками к стоящему поодаль массивному бронзовому трёхсвечнику, символизирующему одновременно безукоризненное совершенство античного искусства и приверженность оккультизму, попытался своим лезвием клинка обрушить горящие свечи на мертвеца, который вроде бы насмешливо застыл на троне. Однако старинный артефакт даже не покачнулся. Он представлял собой заключённую внутри тридцатисантиметрового равностороннего треугольника композицию: расставившего четыре конечности и опустившего их и свою уродливую башку на пять концов звезды жабоподобного монстра, трёх нагих, каждой из чёрточек своего похотливого тела кажущихся живыми и источающими сладострастие прелестниц, зазывно восседающих на бугристой спине противного естеству чудища и страстно обнимающие (каждая свой) пещеристый вздымающийся из углов треугольника полуметровый столбик подсвечника. Преодолевая отвращение, Кейн выпустил клинок, глухо звякнувший о камни пола, и, обмотав свои руки складками плаща, напряг силы и всё же опрокинул богомерзкое изделие на трон с покойником. Заскрежетав, артефакт подчинился. Но желаемого эффекта пуританин не достиг. Все три сиреневые свечи разом потухли, едва коснулись парчи. Едкий дым шибанул в глаза и ноздри Кейна, заставив отпрянуть и закашляться. Однако не так легко было остановить пуританина, лишь укрепившегося в осуществлении им намеченного. Соломон помнил о животворной силе все уничтожаемого пламени по верованиям обитателей древней Эллады похищенном из чертогов богов самим Прометеем. А раз богомерзкий светильник отказался служить благим целям, так иной огонь должен помочь! И англичанин подошёл к ближайшему горящему в стальном настенном кронштейне факеле и вырвал маслянистое древко. Затем, методично обходя залу, поджигал бархатные кромки закрывающих окна тяжёлых занавесей…

Наконец два факела Кейн инстинктивно, поступая также, как делали ещё языческие пращуры задолго до прихода христианства, положил крест-на-крест на подлокотники трона барона-чернокнижника. И пахнущее смолой пламя не подвело…

6.

К нефритовому диску полной луны поднимались клубы чадящего дыма, то и дело частично заслоняя его и придавая этой наперснице колдунов образ скалящегося черепа. Кейн, не оглядываясь, уходил на восток, размышляя: почему он так и не встретился ни с кем из обитателей подпалённого им замка. «Наверное, — в итоге решил он, — спятивший от колдовства барон сам велел всем слугам убраться. Ведь ведьмак принял меня за посланца сил Зла!»

* * *

Серое хмурое утро принесло англичанину неожиданную встречу. На его пути показалась Злата. По-прежнему одинокая и горделивая. Вещунья действительно походила и на умудрённого годами испещрённого морщинами краснокожего вождя и на египетского жреца, хранящего тысячелетия тайной мудрости.

«А если цыгане и вправду одно из потерянных колен Израилевых, которое вышло с Моисеем из Египта, однако так и не смогло остановиться и продолжило свои извечные блуждания по свету?» — пришло в голову Соломону. И тут он припомнил, что подобное предположение ранее уже слышал от одного мастера клинка, одновременно преподающего навыки сражения без оружия… Того относительно невысокого крепкого сбитого мускулистого лысого мужчину звали Юриус, а происходил он вроде откуда-то из далёкого Великого княжества Литовского, Русского и Жемайтского…

Внезапно, словно прочитав мысли пуританина, цыганка, словно заклиная, вместо приветствия, запророчествовала:

Снега и война…

Стезя ждёт одна…

Корона и бездна…

Бежать бесполезно!

Пуританин недовольно хмыкнул: — Уймись! Тоже мне… Нашлась аэндорская волшебница! Христианину не нужны пророчества!

Однако цыганка не выходила из пророческого экстаза и, словно помимо своей воли, умоляла, не переставала повторять маловразумительные речитативы:

В Царстве Снегов ты погибель найдёшь!..

Близость короны — корм для вороны…

Затем, будто опомнившись и избавившись от мистического морока, заговорила более обыденно: — Поверь, ведь ты же мне помог! И знай: если пойдёшь на Восток, в Царство Снегов — земли истинной Владычицы, ждут тебя близость короны и Бездна! Одумайся, пока не поздно…

Теперь Кейну манерой речи и внешностью цыганка напоминала скорее проницательного индусского брамина. И англичанину невольно подумалось: «Возможно истоки народа ромалов находятся именно там — в далёкой загадочной и знойной Индии?..» И перед глазами внезапно предстали величественные старинные храмы, колоссальные золочёные и сверкающие драгоценностями статуи неведомых сознаний (божеств или демонов?), смуглокожие туземцы и бредущие по джунглям серокожие гигантские слоны.

— Прощай, Злата! — отринул Соломон никчёмные размышления. — Мне и вправду пора. — И вдруг понял, что сейчас уже говорит с пустотой.

«Чаша Богов» — Левченко В. Ю.

1.

В залитом кровью зелёно-мраморном королевском дворце Таграна — столицы Иранистана постепенно затихали хрипы, стоны и мольбы раненных, умирающих и добиваемых. Милосердие и пощада здесь, на знойном вероломном и кажущемся притворно изнеженном Юге, были неведомы. Всех осмелившихся взбунтоваться против восхождения на престол царицы Арзы несогласных истребили полностью и безжалостно. Мертвы были поддержавшие притязания теперь сумевшего ускользнуть на север принца Гарута горбоносые лупоглазые наёмники-шемиты с иссиня-чёрными бородами и иссечёнными бесчисленными шрамами и песками пустынь смуглыми хищными лицами. Суровых воинов Шема не спасли от иранистанской булатной дамарской стали ни их навыки, ни тускло поблескивающие (теперь рассечённые и порванные, будто тряпки, во многих местах) стальные кольчуги, ни вооружения, ни божки-покровители. Скинувшие ярмо иноземного засилия некогда занявшей наиболее «хлебные» и прибыльные места шемитской диаспоры победители-иранистанцы не знали пощады — при расправе столь же беспощадно, как и чужестранцев, убивали и причастных к мятежу соотечественников, и даже тех, кто лишь был заподозрен в сочувствии или укрывательстве изменников. Не только дворцовый комплекс, но и городские улицы походили на скотобойню. Теперь изрубленные на куски или исколотые многочисленными ранами тела или расчленённые останки вельмож-бунтовщиков и их слуг плавали в лужах крови и кишок. А некогда роскошные атласные и шёлковые одеяния истреблённых аристократов превратились в грязные лохмотья, облачиться в которые постыдился бы и последний нищеброд-попрошайка… Тут и там в предвечернее тёмно-синее южное небо поднимался едкий чёрный дым. Пылали подожжённые невольно или намеренно здания, разграбленный базар и лавчонки торгашей. Вопли, стенания, рыдания и брань неслись отовсюду. К полузатихающим стычкам между сторонниками царицы и тщетно сражающимися за свою жизнь приверженцами принца-беглеца сознательно стягивались разномастные криминальные элементы, стремящиеся поживиться на чужом горе. Однако местами и между преступниками также затевались свары, иногда переходящие в кровавую резню. Тёмные глаза очумевших от крови, краткой вседозволенности и безнаказанности смуглокожих (и преимущественно — черноволосых и худощавых) людей горели безумными огнями. Сдерживаемые и угнетаемые почти в рабской покорности чувства иранистанцев иногда вырывались наружу, сметая всё и вся в кровожадном пламени. Кто-то под шумок сводил счёты с соседями или давними неприятелями. Кто-то, пользуясь моментом, стремился урвать себе куш пожирнее, независимо от того, что жертвами становились прежние знакомцы или случайные, не сумевшие вовремя спрятаться, прохожие. Ссоры вспыхивали и между недавними относящимися к разным социальным слоям соратниками — этническим иранистанцам, ещё недавно дружно сражавшимися за царицу.

Волей-неволей втянутые в череду кровавых конфликтов городские гвардейцы иногда тщетно силились навести на улицах столицы подобие порядка, бряцая копьями, мечами и алебардами. Однако большей частью (причём при явном равнодушном попустительстве своих берегущих собственную шкуру командиров) отступали, предпочитая отсидеться в укромных закоулках и притонах, при этом стараясь держаться подальше как от своих традиционных мест патрулирования, так и от казарм.

Впрочем, в превращённом убийственное ристалище царском дворце среди опьянённых победой и кровью торжествующих коричневокожих темноглазых триумфаторов выделялся один светлоглазый черноволосый здоровяк-чужестранец. Мускулистый и рослый (почти на полголовы выше остальных людей), ещё неостывший от жаркой схватки и поэтому яростно сверкающий голубыми глазами, заляпанный чужой кровью, смешанной с всё ещё сочащейся из многочисленных ран и ссадин своей, воин. Длинная стальная коринтийская кольчуга на гиганте была иссечена так, что почти уподобилась рыбацкой сети. Оглянувшись по сторонам и хрипло помянув Крома, северянин (хоть очевидной угрозы не было) предусмотрительно повернулся спиной к каменной стене, прислонил свой длинный окровавленный палаш к стене и с бранью стянул ставшую никчёмной кольчугу и в лоскуты порванную льняную рубаху. Отблески пламени заиграли на потном мускулистом теле киммерийца, ещё более усиливая его сходство с блестящим металлом; мощные мышцы торса, рук и пресса устрашающе взбугрились, придавая их обладателю сходство с бронзовыми изваяниями легендарных героев древности. Тряхнув головой и отбросив назад свои длинные чёрные лохмы, слегка покрытые сверкающими, словно жемчуга южных морей, бисеринками пота, Конан уверенно направился в тронный зал. Никто не осмеливался встать на пути уверенно пружинисто шагающего вооружённого стальным палашом и кинжалом полуобнажённого гиганта в чёрных атласных штанах и пропитавшихся кровью и слизью мягких яловичных сапогах. Лишь торчащие в бронзовых кронштейнах стен горящие ало-оранжеватым пламенем факелы казались безмолвными спутниками северянина, который не потрудился даже облачиться в хоть какое-то подобие придворных одеяний. Хотя, с одной стороны вряд ли на статную фигуру рослого варвара подошло бы нечто из облачений щуплых и поджарых местных обитателей, с другой — взять их было попросту неоткуда — сдирать иссечённые, порванные, кроваво-потные, загвазданные жиром и внутренностями плащи с раненых и трупов киммериец не хотел, как не собирался и отбирать мало-мальски пристойную одёжку у снующих туда-сюда с копьями, мечами и кинжалами соратников-иранистанцев. А в третьих, самым немаловажным являлось то, что лишь укрепившая зверской безжалостной резнёй противников своё положение царица Арза уже не раз вплотную лицезрела и ощущала (и не только) плоть Конана во всей наготе. Впрочем, и сам северянин также неоднократно созерцал и наслаждался обворожительными прелестями гибкой и страстно-пылкой изящной девицы, неистощимой на сексуальные утехи, а в искусстве любви превосходящей искушённую кабацкую шлюху…

2.

У северного полукруга намеренно вытянутого в направлении Север — Юг овального зала, на мраморном трёхступенчатом постаменте возвышался поблескивающий перламутром ракушкообразный двухметровый трон, мастерски выточенный древними зодчими из цельного куска необычайного розовато-голубого с золотистыми прожилками камня. Сверху над троном в каменном своде имелось стекловидное круглое «окно», позволяющее солнечному свету днём и звёздно-лунному в ночное и вечернее время, немного преломляясь, проникать с высоты, омывая престол и восседающую на нём фигуру владыки в искрящемся потоке, исходящем от небесных светил.

Вдоль мраморных стен полыхало ало-оранжевым Негасимое Пламя Зенда. Оно также истекало непрерывной (полуметровой в высоту и примерно с ладонь мужчины шириной) колышущийся, будто живой, полосой, исходящей из едва заметных, мельчайших, точкоподобных, равномерно расположенных друг от друга, отверстий в камнях. Аналогичное огненное обрамление имелось и в центре зала. От двух инкрустированных причудливыми орнаментами и сценами иранистанской мифологии входных массивных бронзовых створок (каждая по три метра высотой и по полтора метра шириной) к трону вело разомкнутое полуовалом и смыкающееся в метре у подножья трона огненное кольцо, исполняющее (как и пламя, текущее вдоль стен) одновременно две функции: ритуальную и очистительную. Издревле считалось, что Тьма и Зло не смогут проникнуть через священное пламя…

Сейчас меж расположенными в центре полуовала оккультными языками огня к трону уверенно шагал полуголый мускулистый киммериец, по-прежнему сжимающий в правой руке свой окровавленный стальной палаш. А вооружённые придворные и наёмники — сторонники царицы также находились под покровительством Пламени Зенда, заняв позиции вдоль полыхающих языков огня у стен и внешней полосой пламени центрального полуовала. Танцующие языки пламени придавали людям (независимо от их одеяний) необычный оранжеватый окрас, но многочисленные ещё кровоточащие раны у большинства присутствующи казались коричневыми, а металлические доспехи, стальное оружие и шлемы обретали цвета тёмного золота.

Конан, как и требовала местная традиция, остановился перед троном, не пересекая полосу чуть гудящего оранжевого пламени, и горящим взором своих голубых глаз по праву победителя и хищника открыто и покровительственно-оценивающе пожирал свою венценосную любовницу, которой в жесточайших схватках помог сохранить титул и укрепить положение.

Величественная и одновременно грациозная и соблазнительная женская фигура (чьи обольстительные изгибы и формы не могла скрыть роскошная длинная золототканая парчовая царская мантия с глубоким квадратным вырезом спереди) привлекала внимание любого мужчины. Нежно-абрикосовая кожа, светлоокость, небольшой острый носик и спадающие до плеч шелковистые рыжевато-каштановые волосы разительно отличали Арзу от преимущественно коричневокожих темноглазых иранистанцев. Совершенными рельефно-правильными чертами лика и манерами держаться на публике женщина напоминала богиню, сочетающую в себе одновременно неземное великолепие, изящность, сладострастие, порочность и мудрость. Вдобавок, на утончённой женской шее, полуприкрывая вырез мантии, ослепительно сверкало ожерелье из кроваво-красных рубинов, чередующихся с редчайшими оранжевыми алмазами из Золотых Королевств. Конан, бывший в юности шадизарским и аренджунским вором, прекрасно знал цену подобным вещицам!

Однако сейчас киммериец инстинктивно чуял: что-то не так!

Вдобавок, у подножия трона перед ступенями стояли двое здоровенных (лишь немного уступающих северянину в росте и мускулатуре чернокожих босоногих кучерявых кушита, облачённых лишь в набедренные леопардовые повязки и вооружённых массивными стальными секирами).

Царица на троне несколько отстранённо и непринуждённо поигрывала и весьма тяжёлым (тридцатисантиметровым в длину и трёхсантиметровым в окружности) золотым рунированным скипетром иранистанских владык, будто это была лёгкая тростиночка. Однако в её изящных удлинённых пальцах и стройных руках древний символ власти казался невесомым. А взор чарующе блестящих ярко-фиолетовых глубоко посаженных очей Арзы проходил словно сквозь варвара, будто созерцая что-то, находящееся за пределами людского понимания и восприятия.

Внезапно порочные узкие алые губы царицы раскрылись, демонстрирую жемчужно-белоснежные ровные зубы: «Стража! Проводите этого чужеземца прочь! И доходчиво, но вежливо объясните ему правила придворного этикета!»

Нельзя сказать, что киммериец разозлился. Он буквально кипел от ярости и негодования и был готов искромсать черномазых вооружённых дикарей — телохранителей царицы, а непросто отшвырнуть их с пути, а саму предательницу-любовницу разорвать просто голыми руками… В том, что это он наверняка способен такое сотворить, сам северянин нисколечко не сомневался. Однако приобретённый жизненный опыт подсказывал, что впадать в бешенство и устраивать новый виток кровавой бойни сейчас не стоит. Кроме того, памятуя о ранее пережитых столкновениях с людским коварством и со сверхъестественным, северянин лихорадочно размышлял. Паскудница-вертихвостка Арза обзавелась новым фаворитом?.. А если она… всё же ни при чём? Кто тогда на троне?.. Некая нашедшаяся сестра-близнец? Двойник-подменыш? Демон, принявший облик царицы?..

Ответа не было. Но про себя киммериец поклялся Кромом, что не покинет Тагран и в ближайшее разберётся с нахальной царицей или той, кто осмелился выдавать себя за неё. Так, горделиво с высоко поднятой головой, не выпуская из правой свой палаш, варвар почти покинул дворец. Причём никто, вопреки приказу царицы, не отважился сопроводить варвара дальше дверей тронного зала и уж тем более не осмелился даже попытаться ознакомить вспыльчивого северянина с дворцовыми церемониями. Ведь норов крутого на расправу и действия киммерийца был широко известен в столице почти всем от мала до велика. Тем более, такое ранее неоднократно случалось и в относительно мирной обстановке. Желающих испытывать на собственной шкуре, какое побоище теперь может устроить разъярённый грубостью, искренне ненавидящий пафосные ритуалы, опьянённый свежепролитой кровью дикарь в тронном зале не нашлось.

3.

— Погоди, Конан! — раздался внезапно из густо затенённого алькова тихий знакомый голос.

Спятивший царский астролог Алтаибар! Ещё его только не хватало! Мгновенно решил северянин, неподверженный суевериями людей Юга и Востока, и потому всю подобную шатию-братию считающий алчными жуликоватыми проходимцами и шарлатанами. И в большинстве своём они оправдывали такое отношение.

— Чего тебе, старый прохиндей? — Недовольно буркнул приостановившийся варвар, решив вытянуть из старого прохвоста какие-нибудь сведения, могущие оказаться полезными для намеченных разборок с Арзой или её двойником, либо обеими неблагодарными ветреными красотками. Да пусть та окажется хоть ведьмой-потаскухой или даже демоном!

— О, горе-горе всем нам! Ты недопонимаешь… — сдавленно захрипел визирь. — Теперь все мы прокляты!..

— Ты что мелешь, старая крыса?! — Рявкнул киммериец, проникая в затенённую нишу, откуда звездочёт явно не отваживался показаться.

— Закатилась Звезда Кахаб — символ верховной власти Арзы. Из-за устроенного во дворце кровопролития царица одержима безумием — уже не узнаёт своих близких. Но это — лишь начало трагедии. По древнему пророчеству безумие неминуемо постигнет каждого, кто участвовал в резне. И тебя в том числе… — договорить Алтаибар не успел. Стальные, словно клещи палача, пальцы левой руки варвара стиснули правое плечо старика так, что хрустнули кости и треснул лиловый бархатный халат. — А-ай! — не удержался прорицатель, взвыв от боли.

— Тихо! — грозно цыкнул Конан. И продолжил: — Излагай кратко и связно!

— Древнее проклятие… — залепетал астролог. — Принадлежащая к древней династии владык Арза происходит их ныне почти вымершего, но некогда — тысячелетия назад — могущественного племени, самоназвание которых — «Маги». Они были весьма искушены в чародействе, оккультизме и тайных знаниях. Даже якшались с посланцами мерцающих звёзд, приходящих из отдалённых мест Вселенной! Именно из-за знаний и способностей этого племени волшебников и колдунов позже стали также именовать «магами»…

— Хватит пороть чушь! Если не хочешь, чтоб я переломал твои кости! — грозно ощерился северянин.

— Ладно-ладно!.. — испуганно забормотал держащийся в темноте тщедушный седобородый старикан. — Хотя негоже про это рассказывать чужестранцу… В подземном городище Джарай-Тэпе, лежащем в дне конного перехода от столицы, есть древний базальтовый храм позабытого Антана — Повелителя Вечности. В том древнем, столетия назад, заброшенном месте якобы первое обиталище Магов. И в чашеобразном алтаре храниться старинный кубок из прозрачного материала, подобного хрусталю, но крепче алмаза… Артефакт именуется также Чаша Богов. Если удастся раздобыть его и принести сюда во дворец, я попытаюсь нейтрализовать волну безумия, которая вскоре неизбежно охватит и тебя… А позже завершится жутчайшей смертью — после нескольких дней неузнавания и забывания все и вся, включая своё собственное имя, кровь сначала хлынет из глаз, ушей, ноздрей и рта. А потом твоя кожа лопнет, как скорлупка яйца. Глаза вылезут наружу, лопнут и вытекут. Зубы раскрошатся в песок. Кости отделяться от плоти и вылезут наружу. Мясо начнёт болезненно отрываться шмотками, жилы напрягаться, скручиваться и рваться. И всё это будет сопровождаться дикой болью…

— Заткнись! — не выдержал северянин, по коже которого невольно, как обычно при встречах со сверхъестественным, пробежал холодок. — Хотя.., ну-ка расскажи мне, как добраться в Джарай-Тэпе!

— Ты сам не понимаешь, на что идёшь… — понизив голос до еле слышного шепотка предостерёг звездочёт, — за столетия из отправившихся туда ещё ни один не вернулся!..

— А я вернусь! — самоуверенно хохотнул Конан, хотя где-то в глубине души сквозило подозрение. И к вящему ужасу трясущегося Алтаибара поинтересовался: — ведь там наверняка есть и другие сокровища, кроме этой твоей Чаши Богов!..

4.

Киммериец вновь осмотрелся. Безжалостно палило солнце. Его раскалённый ярко-жёлтый диск источал с высоты нестерпимый изнуряющий зной. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась абсолютно безжизненная равнина, окрас почвы которой почти сливался с лазурью небес в почти однотонное синеватое марево. Варвара это не особо беспокоило. Всё шло по плану. Он достиг Синих Пустошей, прозванных так за нехарактерный цвет почвы, представляющей собой редчайший глинозём. Единственно, никто из местных смельчаков или иных странников никогда не пересекал эти пустоши. По крайней мере, ни один из решившихся на подобное сумасбродов назад не возвратился. А где-то впереди, вдали, должно было также находиться упомянутое астрологом Алтаибаром Озеро Ледяных Цветов. Так гласили старинные предания, почерпнутые звездочётом из древних манускриптов и, вдобавок, полученные им в результате сложнейших оккультных медитаций и озарений. И вправду. На удивление всё так и оказалось.

Когда Конан привстал на стременах своего серого скакуна, посреди непрерывной синевы внезапно маняще блеснула ослепительно яркая серебряная искорка. Выходит, старый прощелыга не врал! Подхватив под уздцы свою вторую сменную лошадь — светло-коричневую кобылу с шелковистой чёрной гривой, северянин устремился к искомой цели.

* * *

Вытянутый на несколько миль в длину и ширину идеально ровным овалом в направлении Север-Юг водоём Ледяных Цветов явно имел искусственное происхождение и мог пленить своей необычной красотой утончённую натуру, но не киммерийца. На серебристой водной глади виднелось бесчисленное множество сверкающих перламутром кристалликов льда, имеющих сходство с причудливыми цветами. Для Конана подобное было не в диковинку. В Гиперборее он неоднократно сталкивался с подобным явлением. Хотя здесь, на знойном Юге, это было недвусмысленным признаком сверхъестественного. Однако иного от окрестностей Города Магов ожидать и не стоило. Невольно зябко передёрнув плечами, варвар цепко осматривал берег озера, пока обе лошади предсказуемо сторонились необычного водоёма, даже не пытаясь утолить жажду. Северянин выискивал Синь-Камень — полуутопающий в воде валун, знаменующий брод, по которому было необходимо проехать верхом к центру озера на остров. Этот кусок суши представлял собой последний клочок земли — остатки некогда величественного города древних чародеев — уходящие вглубь земли циклопические тринадцатиэтажные каменные сооружения.

Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, Конан примерно в тридцати метрах от берега озера, прямо напротив испещрённого древними непонятными рунами Синь-Камня (хотя подозрительных следов возможных вредоносных обитателей водоёма поблизости и не наблюдалось) стреножил светло-коричневую кобылу. Животине предстояло ожидать возвращения своего хозяина здесь. А вот серому рысаку так не повезло. Ему предстоял нелёгкий вояж по искрящейся ледяными цветами водной поверхности. Правда, прозорливый астролог загодя снабдил киммерийца неким пахучим травяным отваром, призванным усыпить инстинкты коня и полностью подчинить его воле наездника. И напрасно Конан выискивал по берегам озера лодку, плот или древесину для сооружения подобия плавсредства, могущего содействовать в пересечении кажущегося нехорошим водоёма…

Несмотря на непрестанно терзающие душу северянина опасения, конь (хоть студёная вода несколько раз доходила ему до подбрюшья) спокойно довёз своего седока до красновато-коричневого песчаного берега острова, располагающегося в центре мистического водоёма. По пути умиротворённая воздействием зелья полуинертная животина явно не мучилась сомнениями, которые невольно одолевали Конана: вдруг из-под ледяных цветов выскочит некая хищная тварь и вцепится в коня или всадника… Воображение, наравне с имеющимся нелёгким жизненным опытом, рисовало весьма кровожадные картины. И ладно ещё, если подводное чудище окажется из плоти и крови, а не каким-нибудь неубиваемым обычной сталью древним демоном-хранителем, призванным оберегать цитадель давно сгинувших в потоке тысячелетий хозяев от незваных посетителей…

Здесь, на острове, также как и на Синих Пустошах, не было ни единого признака жизни: ни сухой былинки, ни чахлого кустика, ни назойливой мошкары, ни вездесущих ящериц или гремучих гадов. Похоже, даже птицы не рисковали пересекать в вышине поверхность зловещего безмолвного острова, так как зоркий варвар не заметил ни следа птичьего помёта. Ни малейшего запаха. Всюду царили безветрие и гнетущая тишина. Даже дневное светило казалось здесь не привычным жёлтым, а белым, хотя палило по-прежнему безжалостно.

Конан настороженно (будто оказавшись за границей обычного мира и перемещаясь по ирреальному пространству) восседал на покорном коне, продвигаясь вглубь неприветливой земли, где всё вроде бы привычное обладало абсолютно иными свойствами и особенностями. Это ощущалось каждой клеточкой организма, порой кожи и частицей сознания варвара. К тому же отпечатки копыт в песке исчезали бесследно, словно почва была упруго-пористой губкой. Северянин в очередной раз очутился в колдовском запределье — там, куда давно не ступала нога обычного (или нормального) человека, в местах именуемых коринтийскими мистиками царством иномирия.

Из красновато-коричневых песков выступали сверкающие холодным ледником колоссальные стены из серебристо-голубого камня, напоминающего гиперборейский ладарит. Он по крепости и характеристикам напоминал одновременно крепчайшие базальт и гранит. Однако Конана поразило не эта внешняя схожесть, а то, что огромнейшие многометровые в объёме камни местами оказались снаружи хаотично выжжены и проплавлены насквозь до громадных округлых прорех-отверстий. Это явно свидетельствовало о некоем ужасающем катаклизме мистической подоплёки. Варвар приостановил коня, решив оставить скакуна в нескольких метрах от внешних стен городища. Кто знает, что могло поджидать за ними?..

Стальной палаш и короткое иранистанское копьё с широким стальным наконечником северянин оставил притороченными к седлу. Опыт подсказывал: внутри зданий, в переплетении незнакомых ходов, коридоров и подземелий это оружие скорее затруднит, чем поможет. Естественно, варвар не остался с голыми руками: короткая прочная сабля и широкий кинжал из узорчатой дармаской стали были его надёжными спутниками. Вдобавок, в каждом сапоге на всякий случай имелось по небольшому стальному ножу…

Даже занесённые тысячелетними песками стены возвышались на пять метров и формировали гигантский равносторонний треугольник, обращённый навершиями на Север-Восток-Запад. На обращённой к Конану южной плоской стороне виднелись наполовину засыпанные песком две полукруглые створки приоткрытых искорёженных металлических врат толщиной в его вытянутую ладонь и колоссальных размеров (варвар преспокойно, не наклоняясь, мог пройти под ними, хотя сейчас оставалась лишь возможность протиснуться в щель между ними).

Киммериец присмотрелся. Этот межстворочный проём разорванными острыми краями-зазубринами напоминал оскаленную пасть хищника. Внешние стороны отливающих сталисто-бронзовым оттенком металла инкрустировали причудливые орнаменты, наверняка имеющие оккультно-защитное предназначение: загадочные спирали увивались между ромбами, равносторонними треугольниками, восьмиконечными звёздами, пропорциональными четырёхлучевыми остроконечными крестами. Вдобавок, в центре каждой створки виднелись полукружья, очевидно символизирующие солнечный диск. Причём лучи левого диска извиваясь, будто щупальца, склонялись вправо, тогда как лучи диска второй створки, изгибаясь в противоположном направлении, тянулись им навстречу.

Холодок пробежал по спине северянина. И это не было воздействием естественных причин. Однако Конан шагнул вперёд. Расплата за необдуманность грянула мгновенно. Нечто словно резко и неспросясь выдернуло душу из тела, отшвырнув её назад и вздёрнув ввысь. Ошарашенный северянин увидел своё застывшее на миг и сразу бессильно заваливающееся на песок тело сверху и со стороны. Затем молниеносно ту его часть сознания, что находилось сверху, сковало острейшей всепронизывающей парализующей болью. А потом на затылок обрушился сильнейший молотоподобный удар, принёсший черноту и забвение.

* * *

Мрак расступался. Нечто влажное горячо фыркало, пыхтело и дружелюбно лизало разламывающийся от жуткой боли затылок. Очнувшийся Конан с трудом приподнял ноющую чугунную голову, одновременно отплёвываясь от набившегося в рот и нос песка. Еле сдвинув затёкшую правую руку, северянин протёр глаза и попытался вернуть подвижность членам своего тела. С трудом, но это удалось. Он сперва развернулся и оказался лицом прямо к морде склонившегося серого коня. Скакуна наверняка вывело из состояния транса от травяного снадобья мистическая атака. Хорошо ещё, что прозорливый киммериец не споил скакуну всю алхимическую бурду разом, словно предвидел необходимость оставить её на обратную дорогу через ледяной водоём. Благодарно потрепав левой полуонемевшей рукой этого единственного своего верного друга в этом царстве колдовства, киммериец отполз от коварных ворот подальше. Как же он мог сглупить и купиться на такую примитивную уловку?.. Ведь открытый вход в обиталище колдуна — всегда западня!.. Рисковать и вновь соваться во врата не стоило. Правда, иногда защитные чары срабатывали только в первый раз. Однако проверять это на собственной шкуре северянин не собирался.

Высмотрев проплавленную дыру в стене побольше — размером вдвое превышающем своё тело, киммериец сперва осторожно и пытливо потыкал внутрь такого внешне приветливого отверстия копьём. Никакого упора или невидимой преграды не ощущалось. Затем варвар вытянул к дыре левую руку. Потом — просунул носок левой ноги…

Теперь главное: чтобы оплавленное отверстие внезапно коварно не сомкнулось!..

Внутри стен варвар заметил выступающую на метр из-под песка каменную десятиметровую окружность из тёмно-синего гранита. Вокруг по-прежнему царили мёртвая тишина и полное безветрие. Казалось замер даже воздух, а яркое полыхающее жаром солнце остановило своё бесконечное движение по лазурному небосклону.

Соблюдая осторожность, озираясь по сторонам и ежесекундно ожидая вероломного нападения незримого, но инстинктивно ощутимого мистического стража, варвар крался к останкам главной цитадели. Его мягкие сапоги оставляли на девственно чистом мягком песке глубокие следы, впрочем мгновенно бесследно исчезающие…

* * *

Внутрь башни вёл на удивление ничуть незапорошенный песком металлический люк (из того же материала, что и коварные входные врата) необычной пятиконечной конфигурации. Его крышку тоже украшали оккультные символы — пятиконечные равнолучевые звёзды, помещённые в квадраты и круги и вязь иероглифов, расшифровать смысл которых вряд ли мог кто из ныне живущих на земле чародеев. Наверное, перед разгадкой смысла этой символики спасовали бы и умудрённые долгой жизнью гиперборейские королевы-колдуньи и вобравшие в себя различные многовековые оккультные практики многоопытные стигийские жрецы…

Однако варвар не утруждал себя праздными размышлениями. Что-то подсказывало ему: здесь и сейчас подвоха не будет!..

Словно подтверждая догадки Конана старинный колдовской люк недовольно скрежеща, вопреки привычной логике и порядку вещей, нехотя поворачивался против хода солнца и неторопливо ввинчивался, углубляясь внутрь, открывая холодное мрачное и неприветливое чрево загадочного Города Магов — мест, где давненько не ступала нога обычного смертного…

Конан отправился вниз во мрак налегке — без кольчуги (и уж тем более тяжеловесных лат), заранее избавляясь от всего, что могло помешать движению: затруднить или сковать, зацепиться, выдать предательским звоном либо лязгом. Гладкие атласные чёрные рубаха и шаровары позволяли скользить среди камней подобно юркой ящерке или гибкой змейке… Помещённые в мягкие кожаные ножны булатные клинки плотно прилегали к телу — более длинный — на спинной перевязи, короткий — слева сбоку — меж плотно обмотанной вокруг талии прочной длинной верёвки с закрытым кожей крюком на конце.

На счастье пока не требовалось применения ничего из воровских причиндалов и навыков. После полуметрового изнурительного потовыделительного ввинчивания тяжеленного люка вниз тот вдруг на миг застыл, потом странно загудел (что заставило чуткого варвара отпрянуть вверх), затем металл словно ожил и стремительно сорвался с места, с грохотом устремившись в непроглядную темноту. Впрочем, грохота или гула его падения Конана так и не услышал. Напротив, раздался каменный скрежет и в голубоватом мерцании возникли каменные ступени, уводящие в чрево древнего сооружения. Немного выждав, северянин осторожно опустил правую ногу на ближайшую ступеньку. Та не провалилась и казалась весьма надёжной…

Теперь было необходимо не ошибиться и достигнуть пятого подземного яруса, где находился храм с искомой Чашей и сокровищами. Так по крайней мере утверждал астролог. А когда северянин пытливо поинтересовался: что находится на восьми этажах ниже, старческое, морщинистое лицо звездочёта моментально покрылось красными пятнами, а он сам истерически завопил: «Не пытайся даже заглянуть туда! Бездна поглотит!».

С одним из порождений Тьмы и магии киммериец столкнулся на первом же ярусе, где очутился после так вовремя возникших ступенек. Не успел северянин осмотреться к сводчатому полукруглому залу, как вырвавшийся снизу мощный воздушный поток подкинул его в воздух, будто невесомую пушинку. Подвешенный невидимой силой и удерживаемый на весу Конан лишь нелепо барахтался руками и ногами, словно впервые попавший в воду неумеющий плавать олух. А «поток», вернее то, что на него походило, лишь только набрал силу и вдобавок сильно сдавил со всех сторон киммерийца, как стальными тисками. И нечто незримое назойливо и беспрепятственно (несмотря на бурное, но тщетное негодование варварской натуры) проникло под кожу, упрямо внедряясь в мозг, вскипевшую кровь, артерии и мускулы северянина. Жуткой болью завибрировало всё тело, словно намереваясь распасться на части или лопнуть изнутри от враждебного чужеродного воздействия. Глаза Конана застилала красная пелена. Он сопротивлялся противнику изо всех сил…

Время застыло. Неравный поединок длился бесконечно долго. Наконец, в мозгу сопротивляющегося насилию киммерийца зазвучало некое невнятное угрожающее бормотание. Оно вдруг перешло в подобие осмысленной речи, и ощутивший ослабление удушающих «объятий» незримого врага северянин даже разобрал подобие вопроса: «Пришедший в Дэл`Гутх, ты — аколит бога З`эйтана?.. Или?..»

Тут мозг варвара, даже не дождавшись завершения фразы, против воли взорвался ответом: «Я пришёл за Чашей Богов и сокровищами!»

В этот миг хватка невидимого нелюдя ещё более уменьшилась. И дикарская натура Конана мгновенно сыграла своё. Правая рука вырвала из-за верёвки кинжал и наотмашь несколько раз резко полоснула по явно озадаченному невидимке. И булат лопнул со звоном, будто хрупкое иантийское стекло. Но одновременно из головы варвара полностью исчезло и жуткое лопотание (на миг сорвавшееся в дикий пронзительный визг), испарились стальные тиски и иссяк мощный «воздушный» поток.

До крови исполосованный невидимыми когтями варвар с трёхметровой высоты сильно плашмя шмякнулся о синий гранитный пол. Всё вокруг накрыла непроницаемая пелена тьмы…

Бранясь Кромом, костеря колдунов, их приспешников и магических тварей-хранителей, кровоточа из многочисленных порезов в изодранной одежде, Конан свирепо сверкал голубыми глазами, при этом крепко держа наготове вытащенную из-за спины булатную саблю. Второй и третий ярусы подземного храма бога Антана, вроде бы названного напавшим хранителем «З`эйтаном», удалось миновать без проблем. Никаких скрытых ловушек, магических барьеров, непреодолимых физических препятствий или демонов на пути не встретилось. Северянин почти попривык к фосфоресцирующему ирреальному серо-голубоватому свечению, повсюду излучаемому шершаво-зернистой поверхностью храмовых камней. Но на четвёртом этаже слегка ослабившего настороженность варвара поджидал неприятный сюрприз. Внезапно померкло ставшее почти привычным мистическое свечение, скорее напоминающее призрачные ночные огоньки кладбища или заманивающие неосторожных путников в леса или болотные трясины блуждающие тлэи. Киммериец инстинктивно напрягся. И не зря. Издали донеслись лязгающие звуки металла и поступь окованных ног по камню.

Отлично! Противник по крайней мере материален! Опрометчиво решил северянин. В этот миг из стен, потолка и пола вновь засочилось и потекло предательское излучение. В его призрачном свете Конан рассмотрел приближающегося соперника. Здоровенная двухметровая фигура, сплошь закованная в тяжёлые массивные медные или бронзовые пластинчатые доспехи, вес которых (как и полностью скрывающего голову до шеи шлема) вряд ли бы выдержал даже нордхеймский или киммерийский рослый воин. Неповоротливо передвигающая ноги, но неумолимо подходящая к Конану фигура недвусмысленно источала угрозу. В левой руке храмовый страж сжимал короткую стальную секиру с полуметровым лезвием, а правой прикрывался вертикальным прямоугольным металлическим щитом (размером примерно метр на полметра). Что-то в зомбиподобных движениях охранника выдавало его неестественную природу.

Оживший мертвец?.. Или…

Парализованный невероятной догадкой варвар едва не пропустил атаку внезапно обрётшего прыть неприятеля, молниеносно приблизившегося и обрушившего на киммерийца град ударов секиры, вперемешку с толчками щита, также используемого не для защиты, а для нападения… Конана спасали лишь кошачья ловкость и врождённая гибкость. Булатная сабля с лязгом и снопами искр сталкивалась с латами охранника, щитом и секирой. Впрочем, безрезультатно. Сноровка и скорость северянина лишь позволяли ему ускользать от гибели. Однако долго так продолжаться не могло. Страж надёжно перекрывал единственный возможный проход из этого небольшого (пятиметрового) квадратного помещения к лестнице, ведущей на пятый ярус в храм и сокровищницу. Отступать киммерийцу было некуда, а убить неуязвимое создание не представлялось возможным, как и попытку как-то перехитрить и удрать вниз, оставив врага за спиной.

Разве что?.. В мозгу варвара мелькнуло нечто, сродни озарению.

В очередной раз с трудом уклонившись от свистнувшей секиры, кромка которой всё же «сбрила» клок чёрных волос Конана, и поневоле пропустив сильный удар краем щита по спине, наверняка переломавший кости любому человеку, не имеющего мускулатуру и крепость тела, которой обладал северянин исхитрился вонзить остриё своей сабли через прорезь забрала шлема в месте рта противника. И ещё успеть с хрустом и клацанием провернуть там ломающийся от невероятных усилий клинок.

Вспыхнуло оранжевое зарево, шлем и латы охранника лопнули, оглушительно звеня. А волна сверхъестественного жара и мощнейшего пламени опалила киммерийца, отбрасывая спиной к ближайшей стене, усыпая острейшими металлическими осколками и накрывая алой мглой…

* * *

Наверное никому из ныне живущих на Земле обычных людей (кроме практикующих оккультные практики перемещения сознания, позволяющие мысленно проникать даже в запретные места), не доводилось лицезреть такое количество представших перед взором Конана в храме невероятнейших сокровищ разных эпох и народов, которые тысячелетия назад бесследно исчезли в тумане времён, вихре жесточайших сражений, череде ужасающих катастроф и океане бушующих людских страстей и непрекращающихся колдовских распрей…

В отличие от иных помещений камни кладки здесь не источали свечения. Зато потолок пульсировал мерцающими серебряными звёздочками, различное по интенсивности и окраске световое излучение также исходило от множества артефактов. А пол сплошь непрерывным ковром устилали золотые монеты разнообразнейших размеров и конфигураций, оставшиеся безмолвным (но весьма красноречивым) наследием давно исчезнувших империй. Вдоль стен стояли массивные полуоткрытые металлические ларцы и сундуки, сверкающие разноцветными драгоценными камнями, большинство наименований которых не было известно киммерийцу, несмотря на богатую воровскую юность, проведённую в Аренджуне, Шадизаре и Немедии…

Лишь часть блистающего богатства варвару удалось более-менее идентифицировать. Кроваво-рубиновым отливало алое золото Ахерона, словно пропитанное кровью бесчисленных жертв; зловеще-лиловым мерцало пурпурное золото сгинувшей от кошмарного колдовства Лемурии; отстранённым ледяным хрустальным блеском играли фасолееобразные плоские прозрачные кристаллы — монеты Туле; переливались перламутром ракушкоподобные деньги древних юэтши и завораживающе пульсировали сапфировые пирамидки Острова Удэ'Лтэйя…

Угрожающе выстроились вдоль овальных стен зала гигантские (ростом с самого варвара) нефритовые крылатые обезьяно-демоны Тайбета. Мерцанием чужеродных звёзд и жестоким безразличием глубин Вселенной веяло от голубовато-серебристых додекадеров и предметов, неизвестных очертаний и наименований, причём некоторые прямо на глазах очевидно меняли свои контуры…

Среди всего этого жутковатого великолепия (от которого рябило в глазах и невольно кружилась голова) почти знакомыми показались Конану двухметровые платиново-золотые удивительно реалистичные (того и гляди казалось: намеренно затаившиеся твари сейчас оживут и набросятся на незваного осквернителя храмовой сокровищницы) изваяния клыкасто-когтистых крылатых свирепых драконо-ящеров из полузасыпанного песками восточного Иранистана древнего Даар'Шадара — жуткой обители одной из прачеловеческих рас минувших эпох, почти стёршихся из людской памяти.

Однако взгляд северянина приковало не всё это невероятнейшее богатство. И даже не искомая Чаша Богов. Она величаво покоилась на спиралеобразном (несколько походящим на сплетённые языки пламени) вздымающемся ввысь на два метра и изнутри непрерывно пульсирующим багряно-оранжевым свечением полуметровым в обхвате каменном алтаре. Нет, внимание киммерийца привлёк прислонённый плашмя остриём в пол к изножью алтаря старинный длинный булатный клинок. Размерами и формой он напоминал не иранистанские, а скорее — немедийские и аквилонские прямые длинные мечи. Сейчас, лишившийся в схватках со сверхъественными стражниками своего оружия (ведь нельзя же всерьёз воспринимать два небольших засапожных ножа, которых мессантийские шлюхи презрительно именовали «зубочистками»!) Конан ощущал себя почти нагим и беззащитным, поэтому остро нуждался в подходящем оружии.

Черноватый с золотистым отливом цвет поверхности булата и редчайший завораживающий взор сложный коленчатый узор в виде непрерывно повторяющейся по всей ширине (от основания до острия клинка) сетки из прямых и переплетённых в пряди и гроздья изогнутых линий свидетельствовал о признаке высочайшего качества изделия.

Продолжая окроплять золотой пол своей сочащейся из ран и ссадин кровью, полуобожжённый киммериец, презирая окружающее богатство, направился к клинку. Конан был уверен: это не иллюзия! И более того, никто и ничто на этом и ином свете не смогут помешать ему заполучить этот восхитительный меч!..

Вот пальцы варвара сомкнулись на ребристой рукояти, ощутив приятный холодок (и даже некое подобие человеческого тепла!), исходящий от металла. Иногда некоторые кузнецы и маги утверждали: в идеале оружие должно принять своего хозяина!.. Похоже, сейчас случилось именно такое.

Однако триумфу северянина не суждено было продлиться долго. Повеяло чем-то ирреальным.

Внезапно воздух за спиралеобразным алтарём с Чашей заколыхался и взвихрился, затем замерцал переливчатыми искорками, соткавшимися в статную обнажённую женскую фигуру, кажущую странно знакомой…

Невероятно! Мелькнуло в голове Конана. Валерия?!.

За алтарём оказалась пропорционально сложенная высокая молодая женщина со спадающими до плеч золотистыми волосами, глубоко посаженными незабываемыми очами цвета морской волны, увенчанной розовыми сосками высокой грудью, тонкой талией, мускулистым животиком, поросшими светлыми волосками лоном, стройными мускулистыми ногами, рельефными икрами и изящными лодыжками.

Однако здесь, в храме, само её появление (да ещё в таком сногсшибательном виде!) казалось невероятным. Ведь настоящая аквилонка вряд ли могла очутиться тут! Несмотря на всю авантюрность своей великолепной натуры и приобретёнными за годы войн и странствий по свету навыками боевых искусств!

Очередной коварный морок?..

Пожалуй, в умении сражаться и расправляться с противниками Валерия не уступала варвару. Если он был львом, то она — тигрицей, быстрой и опасной, способной противостоять враждебному окружению всеми силами своего стального мускулистого (и вместе с тем такого обворожительного!) тела. Аквилонка могла умело драться и отбиваться голыми руками и ногами, при необходимости используя даже ногти и зубы!

Вдобавок тут лишь усиливая, а не развеивая сомнения варвара, прозвучал знакомый звонкий голос: — В сокровищницу храма Повелителя Вечности, ведут несколько путей. Но ты первым за тысячелетие прибыл сюда Путём Воина. И хоть пришёл за Чашей Богов и сокровищами, но сам сперва среди груд невероятнейших тысячелетних сокровищ инстинктивно выбрал булатный меч! А до этого трижды с честью преодолел атаки Хранителя Меча. И сам клинок ты выбрал не зря. Ведь он — древний оккультный символ мужского начала, тогда как чаша — символ женского естества. А соединённые вместе эти артефакты даруют своему обладателю почти безграничную власть и могущество. Но знаю: ты стремишься стать королём не оккультным путём!..

— Кто ты? — Осипшим голосом перебил Конан, которого мало заботила оккультная подоплёка артефактов. — Зачем приняла этот облик?..

— Я, как и побеждённый тобой Хранитель Меча, были призваны создателями Чаши и Клинка из дальних уголков Вселенной — миров и звёзд, лежащих за пределами твоего понимания. Моя истинная форма значения не имеет. Невежественные людишки обычно именуют нас «джинны-хранители». Мы определённым образом иногда привязаны к артефактам. Но, забрав Чашу, ты освободишь меня!

— С чего вдруг? — по-волчьи оскалился Конан.

— Не перебивай меня и не пытайся убить! — Задорно улыбнулась прелестная искусительница, приоткрыв розовые губки и насмешливо демонстрируя меж белоснежных ровных зубов кончик язычка.

Варвар примолк, невольно любуясь совершенной нагой красоткой. А та, намеренно демонстративно открывая прелести и осторожно (очевидно чтобы не спровоцировать северянина на необдуманные поступки) грациозно и величественно обходя алтарь слева, продолжила пояснения: — Во-первых, я тебе не враг и мешать не собираюсь! Во-вторых, ничто в этом храме, даже это меч… — на миг приостановилась незнакомка, — …мне не навредит! Так, слегка огорчит… К тому же, мне показалось: эта женщина, чей образ я приняла, тебе далеко не безразлична!

Неужели плутовка умеет читать мысли?.. Мгновенно воспринял сказанное Конан. И услышал: — Ещё увидимся, воин! Если не ошибёшься в своём выборе! Но знай: тебя жестоко обманули! — Произнеся это, незнакомка бесследно растаяла.

Конан недоверчиво хмыкнул и покрутил головой. Затем потянулся к вожделенной Чаше. Но едва лишь коснулся её, сочащиеся с него капли крови мгновенно изменили прозрачный цвет Чаши, окрасив в ярко-рубиновый! От неожиданности киммериец чуть не выронил артефакт…

* * *

Озадаченно уходя их храма с булатным клинком и столь неожиданно изменившим цвет артефактом, северянин на миг приостановился. Бросить здесь всё это богатство?.. Хотя на части ахеронских и лемурийских сокровищ наверняка лежат заклятия… Затем Конан вспомнил предостережение Хранительницы, принявшей облик очаровательной Валерии. И, не касаясь драгоценностей руками, зачерпнул Чашей редчайшие радужные алмазы с Гор Молний, наполняя её доверху…

5.

Умиротворяющая ночная прохлада пришла на смену удушливого дневного зноя. Подобные тёмно-синему бархату южные небеса переливчато мерцали россыпью звёзд, сияющих словно роскошные драгоценности, украшающие камзол короля или богатейшего родовитого аристократа. Призрачный свет, источаемый полной бледно-желтоватой луной, лился на покоящийся в грёзах сновидений Тагран.

В ночные часы, когда сны сковывали даже завзятых гуляк, а дремота сморила наиболее стойких стражников, притупляя восприятие, в окрестностях царского дворца словно из небытия возникла почти сливающаяся с окружающими тенями рослая мускулистая мужская фигура, облачённая в чёрные шёлковые рубаху и штаны. Плавно и неслышно скользя по теням, голубоглазый темноволосый злоумышленник крался к вожделенной цели — спальне царицы Арзы…

* * *

Вряд ли кому из местных обитателей даже из числа ловких воришек удалось бы незамеченным добраться и влезть в окно на третьем этаже дворца — в тщательно охраняемую святыню святынь — царскую опочивальню. Однако для Конана это почти не составило никакого труда. Опыт восхождения на горные кручи родной Киммерии, приобретённый с юности и лишь упроченный с годами, сочетался с отличным знанием расписания караулов и привычками иранистанских гвардейцев.

Вскоре могучий, но вынужденно сжавшийся в квадратном проёме полуметрового окна, силуэт северянина оказался внутри спальни возле настежь распахнутой мощной бронзовой решётки, мастерски выкованной в виде увитых плющом переплетённых виноградных гроздьев.

Зоркий киммериец мгновенно цепкими взглядами окинул помещение. Ничего настораживающего. На низкой просторной кровати среди алого атласа подушек, смятой простыни и отброшенного ненужного скомканного покрывала разметалась во сне нагая красотка Арза. Проникающий из окна лунный свет придавал коже прелестницы окрас молочного мрамора, а идеально совершенные формы и неподвижность женщины лишь усиливали её сходство с мастерскими изваяниями. На небольшом прикроватном столике из слоновой кости виднелись вино и пища, обожаемые царицей: на серебряном подносе — хрустальный кувшин и лишь один (это весьма польстило самолюбию варвара) золотой кубок, где искрилось абрикосовое; в золотой тарелке — обильно политые гранатовым соком и обсыпанные зёрнами граната недоеденные куски сочной копчёной свинины. Открывающаяся наружу, массивная бронзовая (украшенная причудливой вязью орнаментов и царских символов) дверь традиционно надёжно закрыта на крепкий стальной засов.

Всё узнанное заранее Конаном у приятеля-трактирщика Алтана из «Золотого фазана» подтверждалось. Царица ни на миг не теряла рассудок. Напротив, сделанное ей за время вынужденного краткого отсутствия варвара свидетельствовало об обратном. Она, действуя в вековых традициях Иранистана, приказала публично четвертовать всех уцелевших дворян-бунтовщиков и солдат-мятежников, а всё их имущество и невольников обратила в казну. Впрочем, прохиндей-астролог сам признался северянину, что надеялся использовать его втёмную в своих целях. Вот же наивный дуралей!.. Пытался одурить дикаря, пламенно ненавидящего дворцовый этикет и многие ухищрения и традиции цивилизованных людишек!

Однако, объективности ради, Конан стремился выяснить всю подноготную у второй стороны-участницы жестокого коварного розыгрыша. Поэтому варвар и заявился к царице по-свойски. И сейчас по привычке неслышно ступая, северянин подступил к царскому ложу, склонился над женщиной и левой рукой прикрыл ей рот, одновременно окликнув: «Арза!».

Полусонные глаза красотки испуганно распахнулись. Но она явно мгновенно сориентировалась и не попыталась вырваться, укусить варвара или вскрикнуть.

Киммериец, как ни в чём ни бывало, убрал свою руку от уст царицы и спокойно заговорил: — Чтобы уберечь тебя и всех остальных от волны безумия мне по наущению прощелыги Алтаибара пришлось посетить городище колдунов…

Тут Арза не выдержала, горячо выпалив: — Так вот куда ты запропастился! Это всё сумасбродные делишки сумасшедшего прохиндея! Он в юности побывал в окрестностях Джарай-Тэпе! С тех пор его душу одолевает безумие… Но он также внушил мне, что после кровопролития во дворце я должна прикинуться…

— Помолчи! — прервал Конан, убедившийся в искренности произнесённых слов. — Более Алтаибар уже никого не одурачит! Я прибил отрубленную башку прохиндея за язык к воротам его виллы.

Арза потерянно охнула. Причём Конан ещё тактично умолчал о своих недавних учинённых деяниях и подвигах. Двое чернокожих телохранителей-кушитов астролога плавали в лужах собственной крови и кишок, навеки раскрыв свои толстогубые рты и оскалив белоснежные зубы в гротескном оскале ужаса и боли… А посланные звездочётом навстречу киммерийцу в окрестности Таграна двое ястребинорожих жилистых наёмника-иранистанца так и остались валяться с распоротыми животами, издыхая и корчась от боли. Южанам не помогли ни луки, ни засада, ни прежний опыт. Разгневанному дикарю противостоять оказалось невозможно.

— Знаешь, — ухмыльнулся Конан, — на Севере также есть традиция… Победитель забирает всё! — С этими словами варвар схватил опешившую Арзу, резко переворачивая её спиной к себе. Несчастная лишь покорно пискнула, изящно пружинно выгнувшись и соблазнительно вильнув рельефными ягодицами…

* * *

Лучи ласкового утреннего солнца проникали в царскую опочивальню, окрашивая всё в розово-оранжевые цвета. Блаженно потягиваясь от сексуальной истомы, обнажённая Арза промурлыкала: — Принц Гарута собирает на северо-востоке недовольных моим правлением. И вроде даже привлёк на свою сторону воинственных кочевников-эссманов…

Вместо ответа нагой варвар прытко соскочил с постели, и, демонстрируя мощную мускулатуру своего бронзовокожего тела, вытянул из вороха своих одежд мерцающий рубиновым кубок и, яростно сверкнув голубыми глазами, провозгласил: — Вот древний символ твоего рода и могущества, взятый мной в храме Повелителя Времени! — Затем Конан резко перевернул чашу. Оттуда высыпалась горсть алмазов, полыхнувших разноцветьем радуги. — Надеюсь, этого хватит, чтобы нанять войска и сделать меня князем Таграна и эмиром Дамарска!

— Ты вправду был в Городе Магов? И уцелел… Какой же ты всё-таки дикарь! — пораженно и одновременно восхищённо воскликнула Арза, тоже резко вскакивая с постели, всем своим изящным телом прильнув к герою-любовнику и крепко обвивая его длинными руками.

«Соломон Кейн в долине статуй» — Александр Крынкин

Соломон Кейн держал путь к древним развалинам в глуби леса. Он надеялся дойти засветло, но труднопроходимые заросли не позволяли. Каждый корень во тьме как будто пытался ухватиться за сапоги, а ветки то и дело цеплялись за плащ. Его холодные, голубые глаза силились разглядеть тропу за пределами круга освещенного факелом.

Месяц назад Кейн получил письмо от старого друга Малкольма Гранди с просьбой присоединиться к его экспедиции. Точкой назначения являлся некий остров в Средиземном море, а точнее долина статуй с античным храмом, сокрытые в густых лесах этого острова. Местные жители прозвали этот храм «плохим местом». Он окружен десятками каменных статуй. И нередко люди бесследно пропадали там.

Письмо же с просьбой попало в руки Кейна с опозданием в два месяца. Он, было, сразу собрался в путь, но найти корабль до острова оказалось непростой задачей, и на это было потрачено еще несколько недель. Его ноги ступили на остров на пять месяцев позже Малкольма.

Местные жители с неохотой общались с ним на тему долины статуй и экспедиции ушедшей к ней ранее. Ни один проводник не согласился сопровождать его, но за звонкую монету достаточно подробно желающие описали дорогу к храму.

Соломон Кейн продолжал свой путь через лес. Слабый свет факела плохо справлялся с всепоглощающей тьмой, вокруг царила давящая тишина, только хруст валежника под сапогами нарушал покой леса.

Справа неожиданно послышался шорох, будто что-то массивное проскользнуло во тьме за деревьями. Он поднял факел в надежде рассмотреть незваного гостя, но шорох прозвучал уже позади. Кейн обернулся — и вновь не успел.

Кто-то играет с ним. Вдруг раздался звук, будто десятки змей разом запели свою шипящую песнь. Звук казалось, идет отовсюду. Соломон выхватил свою верную рапиру, но даже она не придала ему уверенности, холодный пот побежал по спине.

Шорох совсем близко. Кейн сделал круговое движение клинком, глаза его подводили при тусклом свете факела, но, похоже, лезвие сделало свое дело и достигло цели. Крупная фигура молниеносно уползла обратно в заросли. Соломон только и заметил странный переливающийся блеск кожи и змееподобное тело.

Впереди раздался глубокий, шипящий голос, Кейн не сразу разобрал греческое наречие.

— … что же ты, любовничек, так не рад меня видеть?

Голос удалялся в ту же сторону, куда держал путь Кейн. Он осмотрел рапиру, стер с нее кровь и убрал в ножны. Факел почти догорел, когда он вышел на поляну, заставленную десятками или даже сотнями каменных статуй.

Изваяния были разные: древние воины Греции и Рима, эфиопские охотники, конкистадоры, женщины, дети, старики — выполнены они были с невероятной искусностью.

Кейн заметил небольшой разбитый лагерь, стоящий ближе к храму. Несколько палаток, наспех сколоченный стол, на нем книги и карты, а возле стола стояла превосходно выполненная статуя самого Малкольма Гранди, с выражением обреченности на лице. Второй раз за день Кейна прошиб холодный пот.

Соломон осмотрел лагерь, в палатках нашел еще несколько статуй своих соотечественников с масками ужаса на лицах. В руках каменного изваяния Гранди был зажат дневник экспедиции. Соломон с трудом вытащил книгу из каменных пальцев. Пролистав до нужных дат, он начал читать, вглядываясь в размытые непогодой строки.

Дневник экспедиции Малкольма Гранди.

17 июля — второй месяц экспедиции, мы, наконец, высадились на острове. Морская болезнь чуть не свела меня в могилу.

18 июля — ищем проводника, никто не соглашается, хорошо хоть охрану наняли в Англии, а не то остались бы без защиты.

19 июля — отправились своим ходом без сопровождения, в нашем отряде есть охотники, путешественники и даже следопыт, думаю, не заблудимся. Жаль, с нами нет моего старого товарища Соломона, с ним бы мы горы свернули.

22 июля — днем выбрались на поляну, заставленную странными статуями. Разбили лагерь. Дальше в полумиле виднеется храм, врезанный в скалу, осмотр проведем завтра.

23 июля — один из наших охранников вел ночью дозор, поутру его не нашли. Кое-кто из экспедиции утверждает, что ночью слышали шорох и шипение большого количества змей.

В храм не смогли войти, не дали массивные деревянные двери. Изучили все снаружи. Это храм греческой богини мудрости Афины. Завтра вернемся с топорами и войдем в храм.

24 июля — подойдя к храму, увидели, что двери распахнуты. Странно! Само же святилище представляет собой глубокую пещеру, украшенную барельефами и фресками, но они все были изрезаны как будто когтями. Но самое интересное ждало нас впереди. В глубине на одной из стен была выцарапана некая история о девушке и богах. Переписал, вечером займусь переводом.

25 июля — еще двое пропали, о побеге речи не идет, все их вещи и деньги остались в лагере, нас осталось пятеро.

Перевел текст из храма. В нем повествуется о девушке настолько прекрасной, что бог морей Посейдон возжелал ее. Она в поисках защиты сбежала в храм богини Афины. Посейдон овладел ей прямо на полу храма. Афина разгневалась не на своего дядю Посейдона, а на девушку и в наказание превратила ее волосы в змей, тело тоже стало подобно змеиному, пальцы рук стали когтями звериными, а взгляд ее обращал людей в камень. Звали ту девушку Медуза.

Этот текст многое объясняет, и я верю ему. С рассветом мы собираем лагерь и спешно возвращаемся в город.

26 июля — меня не разбудили, проснулся далеко засветло. Пошел узнать, в чем причина, в палатках только статуи, я остался один. Мне уже не выбраться отсюда, она меня не выпустит. Мне остается только надеется, что превращаться в камень не больно…

Соломон положил дневник на стол. Его сердце сдавило от печали из-за ужасной участи близкого друга и сотен других невинных жизней.

— Столько смертей, Господи! И все из-за похоти и глупости богов старого мира.

Соломон Кейн проверил остроту рапиры, проверил короткий кинжал, зарядил пистоль. Намотал на потухший факел обрывок ветоши, запалил его и пошел в сторону храма.

Сотни и сотни статуй стояли, лежали, пытались убежать или уползти с невыразимым ужасом на лицах. Кейн аккуратно перешагивал или обходил каменные изваяния, будто боялся нарушить их покой.

У самого входа в храм стояла статуя юноши со щитом, отполированным до зеркального блеска, он будто старался смотреть в отражение в щите, но, похоже, это ему не особенно помогло.

Подойдя к массивным дверям, Кейн вставил факел в руку одной из статуй, взял свой черный плащ и оторвал от него полосу ткани и повязал на глаза. Вслепую у него есть хотя бы небольшой шанс победить проклятое создание.

Водя под ногами своей рапирой как посохом, он медленно продвигался вперед. Припоминая все свои немногочисленные знания в греческом языке, он произнес:

— Выходи, бедное создание. Я освобожу твою душу!

— Освободишь? В мире нет никого свободнее меня! — прошипела медуза в ответ.

— Ты заперта в этой плоти как в клетке, ты не уходишь из храма, где тебя осквернили. Даже все-то что ты делаешь с людьми — это лишь то, что эти безжалостные старые боги вложили в твои глаза. Ты не свободна!

— НЕТ! — прокричала Медуза и с нечеловеческой скоростью ринулась на Соломона.

Кейн выставил перед собой рапиру и только этим спас себе жизнь. Рывком бросившаяся медуза и вслепую вскинутый клинок сошлись воедино. Лезвие вошло в плечо медузе, Кейн почувствовал момент слабости чудовища, вскинул пистоль и выстрелил. Судя по крику, он попал, но тем самым только разозлил Горгону. Она ринулась вперед и прижала Кейна к стене, могучие пальцы подбирались к повязке на глазах, оставляя царапины на лице.

— Ну же, любовничек, дай посмотреть на твои прекрасные глаза! — с насмешкой приговаривала она.

Кейн нащупал на ремне короткий кинжал.

— Клянусь тебе, дева, что если на моем веку мне выпадет шанс повстречать твоих обидчиков, они поплатятся за зло причиненное тебе, а теперь — иди с миром.

И одним движением снес голову Медузе.

Соскользнув спиной по стене, он медленно ощупал ее шею и только тогда стянул повязку с глаз. Взору его предстала странная картина: медуза принимала свой истинный вид прекрасной девушки с очень печальным лицом. А все статуи в храме и в долине превратились в пыль. Смерть сняла проклятье.

Соломон собрал из старых, трухлявых скамей и валежника в лесу погребальный костер для Медузы, положил по монете на каждый глаз девушки, как было принято у её народа. Запалив костер, он мог только надеяться, что она обрела покой, как и все души в разрушенных изваяниях.

Соломон Кейн переночевал в палатке Малкольма. Поутру он собрал вещи друга и отправился в обратный путь с мыслью:

— Еще так много нужно сделать в этой жизни.

«Конан и Молах» — Артур Коури

I. Погружение в извилистые закоулки тёмного прошлого

Перед входом в священный Храм, где когда-то поклонялись Митре, после бойни Молах долго переводил дыхание, упёршись руками в колени полусогнутых ног. Всё тело дрожало от напряжения, по грязному лицу катились струйки пота. Длинные но уже давно не такие густые как раньше чёрные волосы слиплись волнистыми прядями с проседью. Дышал он крайне тяжело…

С момента когда борьба со злом в лице чёрного Лорда Демогоргона и его последователя Драктона Картера закончилась, а от пробуждения Спящего разрушенный лагерь сектантов «Шверт унд Траум» практически полностью опустел, прошло много лет. После атаки Киноцефалов на тайное братство и похищение Фемины из заброшенного дома на болотах, в то время как у замка Трока осаждённого восковым ребёнком треснул Локус, исчерпав всю свою магическую силу. В том сражении против извергов преисподней, треснул не только Локус, а разрушилась почва в лагере под церемониальной площадью, площадь у Храма Спящего буквально ушла в трещины под землю.

Древний непостижимый дух высвободился наружу. Сектанты, не смотря на масштаб постигших их разрушений, упали перед пробудившемся божеством на колени, однако голодному существу было не до их поклонений. Пробудившейся Спящий прошелся свирепой бурей по лагерю и уничтожил всё, чего не коснулось землетрясение. От этажа братства сколоченного Ирвом Мендерсом над землёй между деревьев остались только щепки. Он смёл и порвал палатки сектантов, убил и покалечил много несчастных и улетел свирепствовать дальше, утолять слепую ярость. Такого в тайном братстве не ожидали.

— К чёрту всё, — сказали несколько уцелевших с глаз которых словно спала пелена, гипнотический эффект прошел и разочарованные они махнули на «Шверт унд Траум» рукой и побрели куда-то вглубь сворачующегося Серединного мира. Разрушился не только лагерь, всё вокруг разваливается на части. Их слепая вера больше не могла сдерживать наступление всепоглощающего хаоса.

Следом за той парочкой сторчавшихся на каннабисе болотников из руин тайного братства ушли и другие. Ушел даже идол Намиб, ведь беспокойных дух Неведомого сломал старое толстое дерево в дупле которого он устроил себе уютную конуру. Дом разрушений, вера потерянная — его больше ничего не держало.

Он поднимался в глубоких неутешных размышлениях на холм над лагерем, освещая себе путь кристаллом из посоха. Высокий и худой, лысый безумец с сакральными татуировками на лице с каменным абсолютно отстранённым выражением. Он думал о изнурительных годах медитации, молчания, концентрации, мантр, ритуалов; годы отстранённости, отрешенности, полного одиночества… ради чего?

Тот, кому поклонялись несколько поколений его предшественников, вырвавшись на свободу, начал просто сокрушать всё на своём пути. Он не являлся абсолютным проявлением зла, ни само собою святости, Спящий оказался сгустком энергии, неконтролируемой, необузданной. Всего лишь.

Идол Намиб тяжело вздохнул и опираясь на посох остановился на самой вершине холма, чтобы в последний раз взглянуть на лагерь. Дальше дорога сворачивала за холмы. Зрение у идола не смотря на преклонный возраст осталось орлиным. Издали в очертаниях человека стоявшего у треснувшего Храма Спящего он узнал Кор-Драммонда, главу и магистра. А рядом его брат идол Кадар. Кристалл на верхушке посоха идола Кадара тоже тускло светился. Он остался, чтобы присматривать за спятившим предводителем.

Говорят, до появления братства «Шверт унд Траум» у болот в этой скале с пещерой, что стала в дальнейшем Храмом, обитал отшельник Юберион первый поклонник Спящего и он тоже спятил.

Ирв Мендерс к тому времени переселился в Дождливую Долину Реген-таль. Молах перед отъездом во Внутренний мир попросил его и Минако присоединиться к лагерю мастера Итана.

Старина Готфрид, узнав про исчезновение Тревера, вернулся в последнее пристанище оккультистов башню чёрных магов ныне тоже покойного братства «Элемент Тод», чтобы сохранить все вещи и предметы оставшееся после великого некроманта. Готфрид дал обещание Молаху, что постарается разобраться, над чем так усердно работал безумный Тревер, перед тем как пропасть без вести.

— Если я разгадаю тайну, то найду и верну старика!

Дух Спящего покинул восток и его ещё носило с половину периода Серединным миром, словно мерцающую острыми вспышками молний дикую грозовую тучу. Но с каждым буйным налётом на лес, чтобы ломать деревья или на скалы, чтобы крошить камни, его разрушительная сила стремительно угасала, не имея вне лагеря подзарядки. Одни несчастные бродяги Серединного мира решили, что в итоге беспокойных дух исчез окончательно, другие, что сохранив минимальный запас энергии, дух снова затаился в норе, чтобы взывать к помешанным умам и собрать вокруг себя новых поклонников.

Людей в Серединном мире осталось очень мало и никто кроме Кор-Драммонда больше не интересовался Спящим. Проклятый Серединный мир, где уже больше тридцати лет не рождаются дети, подверженный разного рода нашествиями, превращался в тоскливое пустынное место, только в Реген-таль и Поместье Рабара теплилась жизнь.

Воспоминания… Куда только они не способны нас завести. Наконец-то Молах выпрямился, скалясь от боли. И без того звериный оскал казался ещё более зловещим из-за пары выбитых зубов и залитого кровью небритого подбородка.

Взгляд устремлённый на единственный во Внутренним мире готический Храм оставшийся от Древней расы Лемурийцев и Атлантов не казался уже слишком холодным острым и пронзительным. Глаза Молаха потускнели. И не только глаза. Он ощущал всего себя каким-то выцветшим. Он уже не тот молодой харизматичный Избранный полный непробиваемой уверенности, что несёт исключительно Свет и Спасение.

Его желание спасти Серединный мир привело к противоположному результату, от его благих намерений погибло много невинных. А те, кто раньше верил в его могущество, разочаровались. Мало кто уже верил в пророчества и практически все кроме Блеки, Минако и Катрины смотрели на него с презрением, смотрели осуждающе и кроме этого Молах чувствовал ненависть. Что же иногда такое случается, когда не оправдываешь завышенных ожиданий.

Молах скрывался от посторонних и гонялся за беспокойным духом Спящего, гонялся, но так и не поймал. И тога он понял, что нет больше необходимости строить из себя героя. Люди разочаровались и видели в нём всего лишь постаревшего бродягу. В лучшие дни Молах демонстрировал внушающие умения в сражениях, однако сейчас серьёзные битвы давались ему с трудом.

II. Конан из Киммерии, король Аквилонии и принцесса ассассинов.

«Тиргестальты» справились с серией диверсий гашишей и готовились к вторжению. Когда до Молаха дошли слухи о намерениях гашишей, он решил отправиться во Внутренний мир, чтобы поддержать братьев. Вулф и Швайшен Рабен из лагеря «Тиргестальтов» когда-то здорово ему помогли. Пришло время отблагодарить друидов.

На стороне друидов под предводительством Вулфа воевали все, на защиту тайн готического Храма стали даже женщины-амазонки из соседней феоды.

Сдерживать натиск двух сотен восточных фанатиков оказалось крайне сложно даже в хорошо оборудованном укреплении. Противник лез на стены крепости, а затем раздробил ворота точным выстрелом катапульты.

Молах видел, как несколько гашишей проскользнули в Храм, и надеялся, что Катрину хорошо охраняют. Вулф повёл отряд к старому орудию осады и Молах занял его место, чтобы сохранять строй, только с огромным трудом выдерживал темп и понимал, что если хочет сохранить жизнь, ему всё таки придётся отступить, когда посреди лагеря, возле лавки знахаря открылся сияющий яркими электрическими вспышками овальный телепорт.

Молах отвлёкся от мысли о катапульте, хотя очередной её выстрел размазал сразу троих воинов по стене соседнего дома, он решил, что всему сейчас придёт конец, когда из портала выползет чёрный Лорд со своими воскресшими прислужниками. Фактически полностью неподвижный, словно каменный, даже кожа серая как гранит, лицо жестокое, глаза — две льдины. Проклятый чёрный Лорд…

Но нет, из портала выскочил суровый смуглый гигант, прикрывая юную стройную красотку широченной обнаженной грудью. Густые чёрные волосы струились на массивные плечи. Всё его тело состояло из горы мышц и шрамов. Молах сразу подумал, что такому гиганту доспех не нужен, он не допустит врага к себе на расстояние с которого можно нанести смертельный урон. Он держал огромный двусторонний топор одной рукой, топор весивший по меньшей мере сто фунтов. То, что он угодил прямо в разгар битвы пришельца не удивило, скорее развеселило и вызвало интерес.

— Вот дьявол, — сказал он. — А я хотел найти здесь уединение с этой девицей.

Девушка высвободилась от защиты гиганта, всем своим недовольным видом показала, что может за себя постоять и обнажила клинки. Затем Молах увидел фиолетовый росчерк, это цвет её одежды линией пронёсся в воздухе. Вот девушка стояла возле портала и уже рядом с Молахом кромсает направо и налево врагов.

Вульф достигнул катапульты и уничтожил управляющих ею механиков, а затем поджег.

— Во имя Крома, — порычал варвар. — Собаки, вы вторглись не в тот день!

Первый же удар незнакомца разрубил атаковавшего его гашиша пополам. Под конец дошло до того, что варвар воткнул в борт стоявшей рядом повозки топор и погнался за парой вражеских воинов с голыми руками. Не смотря на огромный рост и вес, тело варвара двигалось быстро и проворно, словно у грациозной пантеры. Он столкнул беглецов лбами с такой силой, что расколол обеим черепа.

Перед входом в священный Храм, где когда-то поклонялись Митре, после бойни Молах долго переводил дыхание, упёршись руками в колени полусогнутых ног. Всё тело дрожало от напряжения, по грязному лицу катились струйки пота. Длинные но уже давно не такие густые как раньше чёрные волосы слиплись волнистыми прядями с проседью. Дышал он крайне тяжело…

Когда он наконец-то расправился, к нему подошел незнакомец. Девушки ассассинки он не видел. Девушка перемещалась так быстро, что могла появиться внезапно в любой момент.

— Спасибо за помощь, отважный воин! Кто ты?

— Киммериец, — гордо ответил незнакомец.

— Что это значит?

— Там мой дом. Я родился прямо на киммерийском поле боя в семье кузнеца и участвовал в битвах с тех пор, как смог держать в руках меч. А затем ушел в странствия и только недавно нашел пристанище. Был вором, воином-наёмником, вождём, корсаром, гетьманом казаков с реки Запорожка. Я Конан. И сейчас я король Аквилонии.

Конан спокойно осмотрелся, упёршись руками в широкий пояс кожаных штанов. Получасовая бойня его совершенно не вымотала. Такой гигант видимо мог рубится полдня и не знать усталости.

— Я Молах из Реген-таль. А здесь лагерь друидов.

— Я вижу.

Конана и Молаха окружали уцелевшие воины с вплетёнными в волосы и одежду ветками и листьями. Многие в одежде из звериных шкур.

— Эти собаки опоенные опиумом смогут напасть снова на вас?

— Ближайший период нет.

— Н`Лонга открыл мне портал, чтобы спрятать его племянницу Цай Эр, принцессу ассассинов из Кхитая. За ней охотится противник Н`Лонга, который хочет насильно взять её в жены. Он сказал, что только перемещение в другой мир может спасти её, пока он не найдёт способ остановить проклятого некроманта. А сейчас я отведал бы вашего вина, перед тем, как вернуться охранять его башню.

Осушив целый кубок Конан спросил:

— Так кто эти напавшие на лагерь собаки?

— Ненормальные наркоманы. И варвары, — Молах хотел что-то добавить, но Конан перебил его и положил массивную ручище на плечо при этом искренне улыбаясь.

— Варварство это естественное состояние человека, а цивилизация искусственна. Она всего лишь прихоть обстоятельств. Варварство будет торжествовать всегда. Я тоже варвар.

— Но ты ведь… спас принцессу и лагерь «Тиргестальтов».

— А разве у меня был выбор? Я знаю, эта девка может за себя постоять, клянусь Кромом, но мне нужен тот, кто за ней здесь присмотрит.

— Останься. Подожди минутку, Конан…

Прийти в себя после изнурительной бойни было сложно. Прихрамывая и растирая ушибленный локоть, Молах двинул в сторону готического Храма. Вместе с Катриной там скрывался последний истинный оборотень клана, полоумный старик, давно утративший способность к перевоплощению. Их охранял Швайсен Рабен. Не менее старый чем полоумный оборотень Молчаливый Ворон знал, что «Тиргестальты» справятся с этой тучей саранчи в виде гашишей, не смотря на то, что они притянули с собой катапульту. А ещё он видел, что с Молахом не всё в порядке и когда хотел проникнуть в его сознание, то вместо отчётливых мыслей, услышал только какой-то шум и скрежет.

До подъёма в северные скалы он чувствовал себя избранным спасителем, а затем потерял веру в знамения и значение собственной судьбы. Он хотел стать лучом света, но его подвиги только расшевелили монстров в этой кромешной тьме и нанесли вред. А сейчас он смотрел на молниеносные грациозные точные и отточенные движения Цай Эр, кем бы она не была и понимал, что по сравнению с ней он всего лишь второсортный наёмник. А Конану и вовсе в подмётки не годится. Куда ему до Конана, вот человек в котором точно течёт кровь Бога Крома или как он там его величает.

Когда Молах вошел в готический Храм, то сначала увидел дюжину трупов гашишей. Швайсен Рабен к сожалению тоже погиб в этом бою. Рядом с Молахом словно материализовавшись из воздуха, появилась принцесса ассассинов. Не смотря на жестокий натиск преобладающего численностью противника, который она помогла сдержать, выглядела девушка свежо и пахла словно нежнейший сладкий цветок.

А от Молаха несло словно от лошади. Цай Эр стала перед телом Молчаливого Ворона на колено и положив ему руки на грудь, произнесла молитву исцеления на Кхитайском. Её ладони буквально начали излучать сияние, божественный свет, но он обволакивая то с одной то с другой стороны тело Швайсен Рабена, обтекал и уже не мог проникнуть внутрь него.

В готический Храм вошел Конан с ещё одним кубком вина и обнимая красивую друидку, сказал, что старому индейцу уже не помочь. Он и так обхитрил время и саму смерть.

— А вот тебе Амра не помешает исцеление, — добавил киммериец твёрдо и уверенно.

Молах сначала хотел сказать, что его зовут не Амра, затем, что он в порядке и всё с ним отлично, только он реально с трудом стоял на ногах.

Цай Эр обняла его, шепнула что-то на ухо, а затем положила руки ему на грудь и снова произнесла молитву на Кхитайском. Молах утешал себя тем, что таким образом принцесса ассассинов передаёт ему часть Ворона, хотя его часть и так останется с ним. Тело Молаха наполняла энергия, но вместе с ней появилось также ощущение новой усталости.

Завтра ему наверное станет лучше, а сейчас надо отдохнуть, в уединённой палатке заснуть в объятиях Катрины. Но эти фиолетовые глаза Цай Эр, её непокорная улыбка. А затем он на мгновение провалился астрально на поля Иалу — так их назвал ржавый аист в кожаном шлеме сшитом из кусков соединённых широким швом шнурком. Ржавый аист.

Молах уничтожил двух дьяволов, ну последние обитатели проклятого Серединного мира так и остались бесплодными. А затем в зеркале над аистом он увидел другой мир с многомерной лестницей ведущей в центр, который нигде, а окружность повсюду.

В готическом Храме ставшим в этот вечер госпиталем, Цай Эр исчерпала все свои магические силы, чтобы исцелить раненых. Конан сказал Вульфу, что пусть эта стройная и стойкая принцесса ассассинов не подаёт виду, тоже изрядно устала и чтобы снова овладеть даром, ей понадобится на восстановление несколько недель.

— Чёрт, не знаю кто этот Н`Лонга, но я благодарен ему за то, что он послал вас.

— Благодарности мне ни к чему. Вы присмотрите за принцессой, пока я поддержу колдуна. Молаху можно доверять? Он вроде нормальный, но странный.

— Я знаю Молаха уже…, — Вульф мысленно отправился в лагерь «Дум», вспоминая, когда встретил там впервые дикого юнца, — наверное где-то двадцать лет. Ему можно доверять. И знаешь, эта Цай Эр, когда понадобится, сама за себя постоит!

Конан рассмеялся.

— Точно!

III. Кремация Швайсен Рабена после битвы с армией гашишей

— Мне так жаль Ворона, — произнёс Молах.

— Ей, брат! Мне тоже жаль. Ну он был старше нас двоих вместе взятых в несколько раз и за свою жизнь выковал много воинов, он всегда являлся для братства «Тиргестальтов» надёжной опорой.

— Их напало так много. Если бы не Конан…

— Ты сражался на пределе возможностей, как и все мы! У тебя до сих пор руки дрожат от напряжения. Мы сделали всё, что могли.

Катрина принесла Молаху большую кружку крепкого чёрного чая и сказала, чтобы он привёл себя в порядок.

После кремации Молчаливого Ворона вместе со всеми теми, кто погиб от нашествия гашишей, старый оборотень похожий на мумию сказал, где найти неиспользованный заряженный кристалл. Новый Локус может вернуть разум Кор-Драммонду, а с возвращением в сознание магистра у болотного лагеря появится шанс сплотиться вокруг новой идеи.

Молах не смог присутствовать на кремации Швайсен Рабена и Вульф знал почему. Молах не хотел видеть превращение Ворона в пепел, который затем развеет ветер, не хотел видеть подтверждение того, что наставника больше нет. Ранее брутальный и свирепый дикарь стал каким-то сентиментальным.

Он достал грязный свёрток с Vinum Sabbati и нюхнул остатки порошка, что когда-то дала ему ведьма Нохема. Сначала в галлюцинациях он увидел её многоликую сексуальною бестию, но эти придуманные ею персонажи являлись всего лишь иллюзорными образами, они являлись привлекательной маской, за которой скрывалась древняя уродливая зелёная рептилия. Его первая любовь… Он трахнул чешуйчатую ящерицу под хвост, представляя, что под ним извивается горячая и влажная красотка. Чёрт эта змея обхитрила затем даже самого чёрного Лорда.

«Ты решил, что она меня обхитрила?!» — холодный механический голос ответил стрекотом. Левитируя над землёй в чёрном длинном кожаном плаще с руками соединёнными за спиной, приближался Демогоргон и всё пространство за ним замерзало и покрывалось льдом. — «Там у Зеркального Замка я устроил вам очередное иллюзорное шоу».

Затем Лорд остановился, замёрз и его образ из льда треснул и рассыпался множеством осколков.

Трансцендентный ортодоксализм

Когда Молах вынырнул из галлюцинаций, то перед тем как его накрыло очередной волной подумал: чёрный Лорд исчез действительной очень странно. Пусть Молах владел магической силой заряженного Локуса, Демогоргон не дал бы себя так просто заколоть. Нет, он создал иллюзию а сам телепортировался куда-то дальше, чтобы когда о нём забудут, навалится на Серединный мир с новым масштабным террором. В новом облике он посеет прежнее зло. «Он ставил так много иллюзий на моём пути и под конец превзошел сам себя, сделал это особенно искусно».

— Я так хотел его уничтожить, что сразу поверил в долгожданную победу. Ох, чёрт.

Там на вершине северных скал он использовал силу Локуса понапрасну. И эта осада лагеря «Тиргестальтов»…, разве не чёрный Лорд собрал и направил гашишей? Интересно, кто у них предводитель, вряд ли он погиб вчера в битве. Да, остатки гашишей надо добить, но сначала кристалл! Завтра же он отправится в Пиктские пустоши, к нашим дням превращённые в пустыню, искать пещеру…

Новая волна галлюцинаций занесла его на кладбище Реген-фрост. Не смотря на сумерки Молах узнал старика у часовни.

— Я долген найти выход, — бормотал тот. — Я долген найти выход. Мне надо открыть портал. Ей ты, там.

Скрывшийся на кладбище Реген-фрост от Киноцефалов, Тревер неотображаемый терял остатки разума, пытаясь разобраться в манускриптных записях алхимических трансформаций.

— Здесь чегтовски холодно! Они убили Элвина. Я слушал, как он кричал. Я больше не вернусь в Серединный мир. Он проклят. Хватит с меня. Я хочу курить. Ей ты тот с длинными волосами, как тебя. Это ты выпустил тьму? Ты орудие в руках дьявол. Изиды прочь!

Словно раскаты грома в ночном небе над кладбищем прозвучал жуткий леденящий рокот. Словно огромный кукловод, закрывая звёзды и луну, закрывая весь горизонт над ним навис чёрный Лорд.

— Бой продолжается…, — прошептал Молах сквозь очередной трип, а затем повторил громче. — Мой бой продолжается!

В реальность его вернули мягкие объятия податливой и страстной Катеньки.

Пусть остаётся в лагере и присматривает за Фёрструсом, верного мустанга в Пиктские пустоши Молах тоже не возьмёт. Там намного опаснее чем в пустыни Азунитов. Он отправится вместе с принцессой ассассинов на верблюдах.

V. Путешественники в Пиктской пустоши

Сложно ответить откуда взялась Катрина. Она застряла между мирами в Грот-н-Гроуз — так называлось ранчо Гермафродита Хогана где-то на стыке полярностей. Где-то в безвремёнье он застыл там, одержимый извращённым безумием.

Молах с детства собирал оккультную колоду карт, Древние называли их Таро. Молах думал, что Гермафродит даст ему несколько таких редкостных карт, когда провалился в его измерение, чтобы пополнить колоду, если удастся Хогана развеселить. Ну поразить каннибала некрофила, который насиловал а затем ел мясо своих дочерей оказалось сложно. И эти его дочери… словно куклы зачарованные казались такими отстранёнными. Только Катрина чем-то отличалась. От неё веяло могильным холодом и запахом сырой земли. Её забросило на ранчо Хогана и она не помнила свою прежнюю жизнь.

— Ох, чёрт, брат! Мироздание трещит по швам, миры сталкиваются, накладываются друг на друга. Даже без жестоких тиранов и узурпаторов Серединный мир катится в пропасть. Только мы не станем ждать конца времён а бросим всепоглощающему хаосу ещё раз вызов.

Цай Эр развесило то удивление на суровом лице потрёпанного воина, которое отразилось на нём, когда он узнал что здесь нет даже бес-травы для костра.

— Ничего страшного, — сказала принцесса ассассинов. В Пиктской пустоши ночью не холодно, а чтобы осветить немного местность у меня есть кристалл. Не такой сильный как тот за которым мы идём, тем не менее.

Принцесса ассассинов постелила на песок персидский коврик и села элегантно подобрав длинные ноги под себя.

— Хорошие магические камни не всегда решают. Нужен тот, кто может активировать их потенциал. Не каждый способный заставить заточённую магию в предметы, которые мы называем артефактами, резонировать с человеком.

— У тебя отлично получается!

— Скорость и скрытность вот моя настоящая сила. — Не успел Молах опомниться, как Цай Эр уже стояла у него за спиной и обнимая сзади, держала вместо клинка указательный палец у его горла. А затем виляя роскошными бёдрами, тугой походкой она медленно вернулась на коврик. В уголках её губ играла довольная улыбка.

— Даже в лучшие годы я бы не сумел так…, — Молах закурил косячок.

— У тебя другие достоинства. Ты сколько лет охотился за Демогоргоном. Другого человека на твоём месте он давно бы свёл с ума.

— Сейчас я думаю, что так и не убил его. Наверняка он знал о предательстве Нохемы и то, что рептилия перетащит Драктона Картера на свою сторону. А отомстил им он моими руками. Изыскано. В его стиле.

— Эта ваша Нохема дикая женщина.

— Да. Оно могла вызвать бурю и даже разрядить в противника молнию, но толком не контролировала свою разрушительную силу. Зато перевоплощения у неё хорошо получались.

Молах вспомнил Сюзанну, свою первую любовь, которая якобы спасла его, а затем завела в дебри и дала оттрахать.

Перед тем как лечь поспать пару часов, Цай Эр сделала себе массаж миниатюрных ступней с изящными изгибами и попросила, чтобы Молах её охранял. Молах сразу влюбился в эти длинные стройные ноги и хотел добраться до цветочка между них и слизать его сладкий нектар языком, отлизать ей так, чтобы куколка взорвалась фонтаном брызг от удовольствия. Только принцессу ассассинов похоже особо не интересовал секс. Её настоящая страсть проявлялась в битве. Наверняка она течёт от перевозбуждения, когда крошит врагов целыми пачками.

Охранять её? Чёрт! Да она за милю даже сквозь сон услышит приближение противника.

Молах соорудил для себя что-то вроде шалаша, рядом с которым мирно бормотали верблюды в полудрёме. Из глубины пустыни надвигалась буря и к ним уже долетали первые волны песка, гонимые сильным ветром. За пару часов верблюдов прилично припорошило, но бурю пронесло стороной и они как ни в чём не бывало, встали, чтобы немного пожевать корм и двигаться дальше.

VI. Друзья из старой компании

Цай Эр первой поднялась на высокую пологую дюну, пока Молах складывал обратно свой шатёр. Ветер замёл уже следы её верблюда на песке, но ветер дул в его сторону и он старый извращенец словно хищник отыщет её по запаху.

…позвал её, она готовая помочь; сияние звезды Этта-Карины озарит нам ночь.

Дорвавшись до библиотеки Тревера неотображаемого в Башне, Готфрид и думать забыл о Молахе, воскрешая навыки чёрной магии, которые позабыл за время проведённое с сектантами.

Зато Блеки думал про Молаха каждый день. Он соскучился за другом и брёл в окружении своих верных гигантских гиен, брёл в Дождливую долину, чтобы поговорить с Минако о нём.

Он видел как Молах хотел сделать из Катрины утешение, суть и смысл всех своих путешествий, но не смотря на искреннюю любовь и привязанность извлечённой девушки, она не могла дать ему равновесие и душевный покой.

Быть обычным человеком совсем не весело, после того как тридцать лет тебя считали избранным. А ещё Молаха тяготило чувство вины за тьму накрывшую Серединный мир. И если раньше Блеки не сомневался в том, что на вершине северных скал они сделали всё возможное, то спустя годы размышлений тоже засомневался в истинности ликвидации чёрного Лорда. Скорее всего Демогоргона даже не было в Зеркальном Замке, мастер иллюзий просто имитировал своё поражение.

Тем временем в лесу дриад древний сатир Алмост Фамоус взывал к духу Белиры лесной феи освобождённой Молахом. Именно Молах его беспокоил, потому, что он видел его в кошмаре с длинными седыми волосами и глазами словно лёд. Глазами бесчувственного мертвеца. Алмост Фамоус видел его в образе чёрного Лорда. Минако следила за сатиром, бормотавшем в козлиную бородку мантру и вдыхавшем дым шалфея, покачиваясь в ритм молитвы. Наблюдала она за ним, протирая арбалет, который теперь всегда носила с собой. Минако часто тренировалась и хотела помочь Молаху. Её побег от Спасителя во имя глупого желания произвести впечатление и сосредоточить внимание на себе, мучил совесть. Отношений с этим девиантом не поостришь, но она ощущала вину за то, что допустила обман, она могла распознать очередную ловушку вечного противника Молаха и предостеречь. У неё ведь раньше бывали даже пророческие видения. Минако нравилось в Реген-таль, но она тоже соскучилась…

— Сейчас он ведёт внутреннюю борьбу с противоречиями и пробует сбросить свой прежний облик, из-за которого запутался в призвании. Он хочет попробовать начать сначала обычным человеком, — сказал Алмост Фамоус.

— Вот кажется, что у тебя всё в руках и ты на вершине, а затем тебя сбрасывают вниз куда-то в грязь и пыль на обочину. Остаётся только барахтаться, цепляясь за осколки прежнего величия.

…это он назвал условным «до», плюнул сквозь пару отсутствующих зубов, насупился, прищурился и нарисовал ещё фигуру на песке — «после».

Молах понял, что чёрный Лорд просто больной одинокий ублюдок. Молах мог бы помочь Серединному миру отвлечением его внимания своей компанией в Зеркальном Замке. Но Молах раньше тоже жаждал внимания, ему нравилось, когда его называли избранным и считали спасителем мира.

Молах с Цай Эр углублялись в Пиктские пустоши, подвергая себя опасности, поскольку там исчезали не то что одинокие странники скитальцы, а целые отряды отважнейший воинов.

— Серединный мир не спасти, — сказал он безучастно.

— Да, — согласилась принцесса ассассинов. — Но пока он катится в пропасть, ты ещё можешь кому-нибудь помочь.

VII. Возвращение Конана

Путь им преградил лагерь бандитов. Они поспешно тушили костёр, несколько разбойников натянули луки. Все с закрытыми лицами. Вперёд лучников вышла компания воинов с изогнутыми мечами из крепкой аккадской стали. Однако, они бросили мечи на песок и стали на одно колено увидев, кто перед ними. Они не знали Цай Эр, но чтобы понять, что в принцессе ассассинов есть нечто божественное, это было не обязательно.

— Мы отреклись от Нер-Зула! — сказал предводитель дезертиров.

— Нер-Зула?

— Так он себя называет. Древний бог великого Севера, пусть и много раз перевоплощённый, однако злому существу, которое оккупировало наш замок тысячи лет. Наш правитель словно под гипнозом чёрного тирана.

— Как будто погрузился в мир иллюзий? — уточнил Молах.

— Да! И Нер-Зул сейчас управляет армией. Он организовал осаду лагеря друидов.

Когда Молах и Цай Эр вечером следующего дня нашли ту пещеру, где по словам оборотня остались магические кристаллы, они узнали её по указанным на рисунке отметинам. Только перед пещерой стоял лагерь… чёрных людей. Такого Молах ещё не видел. Целая дюжина высоких диких негров охраняла пещеру вместе с двумя дюжинами антропоморфных жаб с копьями.

— Копать-хоронить! — выругался он. — Кто все эти черти?

— Эфиопы и троглодиты, — ответила Цай Эр. — Думаю в пещере их сколько же.

— Попытаемся ночью отвлечь часть отряда?

Цай Эр не ответила. Она закрыла глаза и сосредоточено прислушалась. К ним кто-то приближался с противоположной стороны.

— Я не знаю никого настолько безумного, кто бы мог последовать за нами.

— Помощь нам не помешает.

— Думаешь это Конан?

Цай Эр снова не ответила. А спустя несколько минут издали прозвучал грубый голос, ругавший верблюда:

— Клянусь Ассурой, скотина, если ты не ускоришься, я спешусь и оторву тебе голову. Ни за что больше не поменяю лошадь на это недоразумение.

— Конан! Что ты здесь делаешь? — Цай Эр аж засияла при виде короля Аквилонии.

— Колдун открыл телепорт и попросил переместить тебя в этот мир и я решил, что должен узнать его получше. — Конан спрыгнул с верблюда, отчего переутомлённая скотина вздохнула с облегчением и свалилась с копыт. Киммериец всмотрелся вдаль, увидел вражеский лагерь. — К тому же здесь намечается занятная битва. Не могу такое пропустить.

«Конан на острове сирен» — Вячеслав Куринной и Артур Коури

Лёгкая лодка, сделанная из пропитанного акульим жиром дерева, скользнула в море. Она с тремя полуобнаженными чёрнокожими мужчинами быстро удалялась от берега, на котором собралось много людей. Среди зрителей выделялся человек в белоснежной рубахе до пят, с покрытой белым платком головой — правитель побережья Куш.

Когда лодка приблизилась к месту, где поверхность моря меняет свой цвет с бирюзового на темно-синий, двое гребцов остановились. А третий мужчина, местный палач, сверлил их хищным взглядом, а затем оскалился.

— А ну-ка подымайся, детка. — Он взял на плечо извивавшуюся, связанную по рукам и ногам женщину, которая лежала на дне лодки. Женщина, брыкалась, но сопротивление оказалось совершенно напрасным. Палач поднял её словно куклу и бросил в море.

Разговоры и крики, нарушавшие тишину залитого солнцем берега, смолкли, но через несколько секунд послышались вновь: жертве, видимо, удалось ослабить веревки на руках, и захлебывающаяся женщина, отчаянно барахтаясь, появилась на поверхности.

Далеко уплыть несчастной не удалось. Палач втащил женщину обратно на лодку и её доставили к правителю на берег. Хозяин побережья подошел к местному знахарю:

— Ведьмы не тонут. Ты прав. Эта женщина колдунья.

Знахарь удовлетворенно кивнул.

* * *

Когда у кого-либо из жителей поселка начинался падёж скота, вызванный естественным способом, человек шел за помощью к местному знахарю. А знахарь, вместо того, чтобы разобраться, указывал на какую-нибудь женщину…

Владелец пострадавших животных тогда подстерегал в безлюдном месте и убивал невиновную, принёсшую ему якобы несчастье, но чаще жаловался правителю, который устраивал публичное судилище.

Если связанная женщина тонула, её признавали невиновной, если же она всплывала и барахталась на поверхности воды, её ждало сожжение, повешение, или публичное унизительное изгнание.

Знахарю надоела его жена старуха. Он давно заглядывался на молоденьких девушек и уже выбрал себе новую спутницу. Поэтому, когда к нему пришел Салем с жалобами на поголовный падёж в стаде, знахарь решил обвинить в колдовстве свою жену.

Он снова лично хотел связать её особым узлом, так чтобы жертва имела возможность высвободиться. Он не хотел, чтобы женщины, которых он обвинил в колдовстве постоянно тонули и их признавали невиновными. Пара таких промахов ему может бы простили, а на третий раз и его вполне могла ожидать кара подобная той, что он подвергал дев.

Конечно, молоденькая Амаль могла не согласиться стать его новой женой. Но это маловероятно. Она из бедной семьи и родители только обрадуются его предложению. Знахарь надеялся на её благоразумие. Ведь в случае отказа он тоже может обвинить её в колдовстве…

Девушка оказалась на редкость неблагоразумной. Она не стала дожидаться, пока её насильно выдадут замуж. Убегать и прятаться Амаль тоже не желала, поэтому решила будь что будет и поплыла на остров проклятых, где по легендам обитали древние мифические существа.

* * *

— Что ты здесь делаешь? — спросили девушку сирены.

— Ищу спасения от мерзкого старика. Лучше стать разорванной сиренами, чем рабыней этого шакала. — Амаль упала на колени и разорвав глубокий вырез платья, демонстративно выставила грудь.

Сирены удовлетворённо заворковали.

— Мы не тронем тебя, сестра, — сказала Телксиепия, старшая из сирен с длинным чёрным роскошным волосом и сияющей драгоценными камнями диадемой.

— Мы разрываем только грубых неотесанных мужланов, ищущих на нашем острове сокровища, — добавила Пейсиноя, блондинка и сложила элегантно крылья за изящной спиной.

— Ещё топим этих мерзких пиратов, — рыженькая Аглаофа наморщила вздёрнутый носик.

А затем сирены искусили Амаль бессмертием и властью над всем родом мужским. Девушка согласилась, чтобы с помощью магических камней Мориона над ней провели обряд перевоплощения.

* * *

Тем временем близи сирен Конану надоела жизнь среди пиратов-изгоев на Барахских островах. Он на небольшой рыбацкой шнухе вместе с арагосцем Альмариком покинул Тортаж и оправился в плавание по Западному океану. Киммериец наслаждался отдыхом в этом путешествии: ни тебе кровожадных акул, ни дикарей-каннибалов, чёрт даже Кракен не вынырнул, чтобы разнести шнуху в щепки…

Конана насторожило то как всё вокруг в какой-то момент словно погрузилось в монотонное безмолвие: слышался только убаюкивающий плеск воды…, а затем зазвучала очаровательная любовная песня.

— Сладко поёт чертовка! — сказал Альмарик.

А Конан вспомнил свою возлюбленную Белит. Как эта шемитка правила пиратской «Тигрицей»! Ох, на побережье Куша они ободрали дюжину суден стигийцев. Белит…

И тут голос поющей незнакомки стал похожим на его возлюбленную. Конан со своим спутником заслушались. Шнуха напоролась на риф, накренилась и начала тонуть. Одна из мачт со звонким треском сломалась.

— Вот дьявол! — проревел Конан и выпрыгнул за борт. — К острову!

* * *

Арагосец выплыл позже на уцелевшей лодке. Конан уже осматривал дикую местность. То, что прямо на берегу под его тяжелой поступью трещали старые кости и черепа, его не особо обрадовало. Стоило достигнуть суши — заманчивое пение прекратилось. А когда его друг Альмарик вышел на берег, навстречу ему полетела Амаль. Чтобы окончательно стать сиреной, она должна убить человека… Амаль уже заворожила арагосца, тот смотрел на неё сквозь пелену чар под гипнозом.

— Альмарик, очнись собака! — кричал Конан на бегу, с обнаженным мечом в одной руке и клинком в другой.

Молодая сирена отлетела от Альмарика в сторону и взвизгнув, выставила перед собой когти, готовясь броситься на грудь Конану. Он сначала толкнул Альмарика обратно в воду, а затем ловко увернулся от атаки сирены, тем не менее, тварь оставила несколько глубоких порезов на спине.

— Я тебя сейчас обезглавлю, — проревел киммериец.

— Нет, Конан. — Альмарик пришел в себя и заметил, что напавшая на него сирена начала меняться: крылья сворачивались, перья превращалось в прах, а птичьи лапы в длинные стройные ноги с гладкой кожей. Сирена упала на усеянных старыми костями песок, и перед мужчинами лежало не мифическое существо, а голая юная красотка без сознания. Прелести Амаль заметно смутили арагосца, а Конану было не до красотки.

— Беги с девкой в лодку, — приказал варвар, сжимая высоко поднятый меч обеими руками. — И занёс же её нечистый в логово бестий.

— А ты? — Альмарик насторожился.

Конан смотрел на приближающихся Телксиепию, Пейсиною и Аглаофу. В отличии от Амаль они выглядели по настоящему угрожающе.

— Клянусь Кромом, — проревел Конан, — сейчас я их тоже расколдую. — Он хотел броситься на мифических женщин-птиц с мечом, но даже самое смертоносное оружие против них бессильно.

— Ты не сможешь нанести им урон, — крикнул взволнованный Альмарик, отталкивая лодку от берега и вскакивая в неё на ходу. — Отходим!

— Вот дьявол, — выругался и сплюнул варвар, он не привык отступать.

— Конан, они погибнут и превратятся в утёсы, только если мы живыми покинем их проклятый остров.

Конан сжал зубы и тяжело засопел. А затем развернулся и быстро побежал к берегу, не дав сиренам настигнуть себя.

Когда он с Альмариком и Амаль отплывали от острова сирен, те визжали словно гарпии. Их сладкий голос превратился в душераздирающий крик, а затем неведомая древняя сила словно магнит потянула их на морское дно, попутно превращая женщин-птиц в камень.

* * *

У побережья Куша Конана и его новых друзей встретила компания головорезов, посланных правителем.

— Так вот оно что, — сказал один из головорезов c квадратным щетинистым подбородком, размахивая шестопером, — ведьму похитили варвары.

— Сожжем их всех на костре, — сказал второй головорез с длинной алебардой и оскалил щербатые зубы. За ним рассмеялась компания из грязных воров и разбойников. Человек шесть или семь.

— А нам за девку ещё и заплатят, — выскочил вперёд какой-то полуумный с копной спутанных волос, тыча пальцем с документ о розыске Амаль.

— Они ведь несерьёзно? — спросил Конан Альмарика, но Альмарик уже пошел в атаку, со своими широкими палашами. — Вот дьявол, и здесь нет покоя. — Киммериец смертоносным ураганном налетел на толпу разбойников. Через десять минут от жалкого отребья остались только части тел разбросанные по всему берегу Куша.

Альмарика во время битвы задело пару раз и Амаль сильно разволновалась. Девушка успокоилась только когда перевязала ему раны.

— А теперь идём к знахарю, — проревел Конан. — Пришло время этой собаке ответить за всё враньё.

Обычно вызывающая бушующие страсти в шумной толпе казнь в этот раз прошла в полном безмолвии. Ведь казнили не очередную ведьму, а того, кто обвинял невинных женщин в колдовстве. Пока Амаль пропадала на острове сирен, старуха знахаря не дожидалась своей плачевной участи, а нашла дневник лживого мужа и лично передала его в руки Конану. Знахаря повесили прямо на центральной площади.

Никто его не оплакивал, только несколько шлюх презрительно плюнули в его сторону. А через несколько дней про казнь знахаря в Куше забыли, потому что родители Амаль, хоть и не являлись богачами, устроили чудом спасшейся дочери пышную свадьбу на целый квартал.

«Адские гончие» — Александр Гуляев

В трактир ввалился покрытый пылью дорог мужчина, заросший густой чёрной бородой.

— Пива! — прохрипел он трактирщику, с коротким выдохом опускаясь на лавку. — И побыстрее.

Пока пенный напиток лился в кружку, трактирщик, как и ещё несколько сидящих в трактире посетителей, с большим удивлением узнали в усталом путнике Пэта От-Уха-До-Уха. Патрик заслужил это прозвище своей излюбленной привычкой: перерезать жертвам горло, будто рисуя на шее второй, оскаленный от уха до уха рот. Ухмыляясь при этом, будто совершал что-то донельзя забавное.

Но сегодня Патрик совсем не выглядел весёлым. В глазах его плескался самый настоящий ужас, а лицо было бледным, словно полотно. Лишь приметный старый шрам под левым глазом оставался багровым.

— Выведи меня отсюда, — прохрипел Пэт трактирщику Уильяму, осушив пиво едва ли не одним глотком. — Скорее, пока он не пришёл сюда.

— Кто, Патрик? — спросил удивлённый владелец, а сидящие за ближним столиком верзилы самой бандитской наружности, не сговариваясь, поправили палаши на поясе.

— Этот дьявол Соломон Кейн, будь он проклят! Выводи быстрее!

Уильям вывел От-Уха-До-Уха через заднюю дверь: в таком состоянии с ним бесполезно было спорить. Кем бы ни был упомянутый Кейн, он должен быть настоящим безумцем, если решит заявится сюда, в излюбленное место отдыха отъявленных головорезов, не знавших, что такое честный труд. Но Патрик был слишком испуган.

Проводив старого товарища, Уильям вернулся за стойку. В этот момент в трактир вошёл незнакомец. Высокий и жилистый, он был одет в совершенно не соответствующую месту чёрную одежду пуританина

— Могу чем-то помочь, сэр? — поинтересовался трактирщик.

— Я ищу человека со шрамом под левым глазом. Он здесь не появлялся? — спросил путник.

— Нет, сэр, — ответил Уильям, стараясь говорить очень вежливо. — Никто сегодня не заходил. Вон, парни могут подтвердить, они здесь с самого утра сидят. Верно, парни?

Один из верзил вместо ответа шумно рыгнул и пожал плечами. Второй и вовсе не удостоил путника вниманием.

— Я разве что-то говорил про сегодня? — спросил пуританин, подойдя к стойке почти вплотную, и в его голосе лязгнул металл.

Трактирщик сделал едва заметный жест, и за спиной нежданного гостя взвились со своих мест двое головорезов. Когда это было необходимо, столь грузные тела могли двигаться очень быстро и почти бесшумно.

Но пуританин оказался гораздо, гораздо быстрее. В его движениях не было ничего лишнего. Указательный палец левой руки потянул спусковой крючок в мгновение ока извлеченного из-за пояса пистолета, с грохотом выстрела отправив одного из незадачливых злоумышленников в полёт на крышку стола, за которым он недавно сидел. Из шеи второго высунулся наружу быстрый и тонкий, словно язык змеи, кончик рапиры, которую Соломон Кейн (а это был, без сомнения, он) крепко сжимал правой рукой.

Длилось всё это лишь каких-то пару секунд, и вот уже окровавленное жало рапиры слегка дрожало в опасной близости от единственного глаза Уильяма.

— Человек со шрамом, — произнёс пуританин совершенно спокойно, будто не он только что отправил в преисподнюю двух дюжих молодцов. — Где он?..

* * *

Кейн настиг Патрика в каком-то глухом переулке этого забытого всеми, кроме, должно быть, дьявола, города. Разбойник не просил пощады, он прекрасно знал, что нельзя вымолить её у того, кого называли Бичом Божьим.

Отчаянное желание выжить придало Патрику какие-то новые силы, и он бросился на преследователя с нечеловеческой яростью, одним скачком преодолев расстояние, которое обычно за раз преодолеть невозможно. Но Соломон Кейн не был бы самим собой, если бы не был готов к чему-то подобному. Кинжал рассёк воздух перед бледным лицом пуританина, а в следующую секунду всё было кончено: проскользнув между рёбрами, рапира ударила Патрика точно в сердце, отправив чёрную душу убийцы прямиком в Преисподнюю.

Не убирая рапиру в ножны, Кейн резко развернулся, приняв боевую позицию фехтовальщика, — раздавшийся шум шагов мог говорить о приближении сообщников мёртвого душегуба.

Но в закоулке появилась девушка. Она была молода и когда-то довольно красива, судя по уцелевшей половине лица. Вторая же половина была изодрана в клочья, да так глубоко, что в свете одинокого уличного фонаря в ране белела кость.

Увидев Соломона, девушка испуганно остановилась и попятилась, а потом на спину ей с рычанием прыгнула какая-то тёмная тварь, издалека напоминавшая огромную собаку.

На ходу выхватывая пистолет, Кейн пробежал несколько шагов, чтобы прицелиться наверняка, и выстрелил в исступлённо терзавшее беззащитную спину девушки исчадие тьмы. Тварь отвлеклась от жертвы, которая уже перестала шевелиться, и повернула голову в сторону Соломона.

Точнее, обе головы! На Кейна смотрели сразу четыре пылающих злобой красных глаза. Чудовище напоминало собаку лишь отдалённо, покрытым тёмной короткой шерстью телом и четырьмя мускулистыми лапами с крепкими когтями. Хвост скорее походил на крысиный, длинный, голый и блестящий, с бородавчатыми наростами на конце. А с гибкой раздваивающейся шеи скалились в сторону Соломона две гротескно широкие, будто жабьи, пасти, усыпанные каким-то неимоверным количеством острых зубов.

Кейн спешно перезарядил пистолет и снова выстрелил в тварь. Но, как и в первый раз, дьявольское создание никак не отреагировало, а пуля не причинила ему ни малейшего вреда. А потом все четыре глаза моргнули, и тварь длинным прыжком соскочила с искалеченного тела, чтобы исчезнуть с места трагедии тем же путём, которым она явилась, оставив после себя омерзительный запах серы и гниющей плоти.

Пуританин приблизился к девушке и бережно перевернул её на спину. Та ещё дышала, но едва-едва, было понятно, что жизнь уже покидает это тело.

— Что это за тварь и почему она напала на тебя?

— Адские гончие, — еле слышно прошептала девушка. — Это всё колдун, я ему отказа…

Из уцелевшего глаза скатилась по щеке одинокая слеза, после чего изуродованное хрупкое тело разом обмякло, устав бороться за жизнь.

А Соломон Кейн двинулся вслед за повисшим в воздухе удушливым смрадом. У Бича Божьего появилась новая цель.

След-запах привёл Соломона к странному дому. Нет, на первый взгляд этот дом ничем не отличался от соседних, но было в его стенах, окнах и даже отбрасываемой тени что-то особенное, что так и хотелось назвать «печатью Зла». И ещё: при приближении к зловещему зданию подкатывал изнутри безотчётный липкий страх, что заставило бы обычного человека поскорее уйти прочь, чтобы, отойдя на приличное расстояние, с облегчением выдохнуть.

Но Кейн не был обычным человеком. И на его глазах произошло злодеяние, которое пуританин не мог оставить безнаказанным.

Разумеется, лезть в логово колдуна сейчас, когда тот только что встретил свою выполнившую задание и вкусившую крови тварь, было бы самонадеянной глупостью. Так что Соломон задержался в городишке ещё на день, несмотря на то, что по улицам могли рыскать друзья одноглазого трактирщика и покойного Патрика.

* * *

Мерзкая девка! Она не просто отказала ему, тому, кто овладел секретами древней магии, хозяину перстня с рубином, дававшего его обладателю власть над адскими гончими, она ещё и сделала это в самой дерзкой форме, посмев усомниться в его мужской силе. Что ж, прежде, чем быть изодранной клыками инфернальной твари, девчонка наверняка успела не один раз пожалеть о своих словах.

Погружённый в свои мысли колдун не заметил, как шелохнулась одна из тяжёлых портьер, а потом вдруг возле самого подбородка мага блеснул холодный металл рапиры невесть откуда взявшегося в помещении высокого бледного мужчины.

Брови колдуна удивлённо взлетели вверх.

— Что тебе нужно, незнакомец? — спросил чернокнижник мужчину, одежда которого выдавала в нём пуританина. — Пришёл за моими сокровищами?

— Нет, — ответил чужак. — Я пришёл сюда за твоей жизнью.

На лице колдуна не проскользнуло даже тени страха. Напротив, он вдруг резко и неприятно засмеялся хриплым кашляющим смехом, больше похожим на карканье древнего ворона.

— Жизнью? Моей?

Маг также резко, как и начал, перестал смеяться и совершенно другим тоном сказал ещё одно слово. На каком-то неизвестном наречии.

Соломон сделал короткий выпад, но его рапира вдруг словно наткнулась на невидимую преграду. И не просто наткнулась: Кейна отбросило на несколько шагов, да так, что пуританин еле удержался на ногах.

В неверном свете свечей несколько теней у стены начали сгущаться, обретать плоть и форму, и через пару мгновений в комнате появились две точно такие же твари, как та, что Соломон уже встречал в злосчастном закоулке.

— Глупец! — прошипел колдун, и его и без того неприятное лицо исказила гримаса злобной радости. — Я неуязвим для обычного оружия. А ты сейчас очень близко познакомишься с этими милыми созданиями.

Стуча когтями по полу, адские гончие неспешно двинулись к Кейну, сверкая красными глазами. И, словно откликаясь на это дьявольское свечение, таким же красным засверкал массивный рубин в перстне на указательном пальце чернокнижника.

Соломон поднял пистолет и выстрелил. Кейн уже знал, что пули не ранят тварей тьмы, но он стрелял и не в них. Повинуясь какому-то наитию, Соломон стрелял в светящийся рубин, понимая, что если промахнётся, то второй шанс судьба ему вряд ли предоставит.

И пуританин не промахнулся. Пуля ударила в драгоценный камень, с оглушающим хлопком расколов его на куски.

Адские гончие остановились, как вкопанные. А потом, словно по команде, развернулись в сторону ничего не понимающего мага и единым слаженным прыжком сбили того с ног и повалили на пол. Где все трое обратились в бесформенное тёмное пятно, слившееся с отбрасываемыми обстановкой комнаты тенями.

Бич Божий опустил оружие. Пора было уходить из этого города, впереди ждала дальняя дорога.

«Конан и череп колдуна» — Александр Гуляев

— Тебе некуда бежать, киммериец! — смуглокожий воин с раскосыми, удлинёнными к вискам глазами торжествующе захохотал и, красуясь, крест-накрест рассёк воздух перед собой двумя ударами короткого изогнутого клинка.

Тот, к кому обращался смуглокожий, высокий могучий варвар, состоявший, казалось, из одних лишь мышц, во множестве покрытых старыми и не очень старыми шрамами, недобро усмехнулся в ответ. Капли пота на его бронзовой коже весело блестели в лучах ещё не успевшего достигнуть своего пика на небосводе солнца.

— Бежать стоит разве что тебе, слуга Кхалсы. Твоих людей надолго не хватит, а напоследок мой меч будет совсем не против познакомиться с твоими кишками.

И варвар покрепче стиснул рукоять меча, выглядевшего таким же могучим и блестящим, как и его владелец.

Лицо названного слугой Кхалсы перекосила гримаса ярости, и он отдал своим воинам приказ атаковать дерзкого киммерийца. Смуглокожего воина называли просто Третий, а его настоящее имя давно забылось. И он действительно был одним из приближенных слуг Кхалсы, жреца культа древнего демона, заточённого где-то в мирах по ту сторону зеркальной поверхности, но всё ещё не терявшего надежду поработить этот мир.

Третий не сомневался в победе. Варвар, конечно, впечатлял своей мощью и мечом, судя по всему, пользовался весьма умело. Но он был лишь один против полутора десятка опытных воинов, не считая Третьего, прошедших не одну кровавую сечу. Точнее, уже против тринадцати: двоих нападавших, столь же уверенных в себе, сколь и Третий, киммериец скупыми отточенными движениями превратил в безжизненные груды окровавленного мяса в первые несколько секунд схватки. Но это не умерило прыть нападавших — в конце концов, в любой схватке потери неизбежны.

В какой-то момент противников у варвара осталось всего трое, включая самого предводителя.

Киммериец легко уклонился от выпада, сблизившись с противником, и неожиданно ударил того рукояткой меча в лицо, кроша кости черепа и вбивая зубы глубоко в глотку. И тут же, почти без паузы, ударил мечом в обратном направлении. Клинок вонзился в шею второго противника, почти отделив голову от плеч. И варвар, который был многим известен в первую очередь как искусный вор, оказался лицом к лицу с Третьим.

Пот заливал глаза слуги жреца, но ему удавалось сдерживать яростный натиск варвара и даже оставить на могучем теле киммерийца длинную кровоточащую рану. Всё-таки, Третий был очень опытным воином. Но молодость и сила в итоге взяли вверх. Третий подставил свой клинок под удар, оказавшийся лишь уловкой, и меч варвара наискось разрубил военачальника от шеи до подмышки.

— Прости, с кишками обманул, — сказал Конан, выдёргивая меч из чудовищной раны. Но вряд ли Третий его слышал, отправившись служить своему демону в загробном мире.

Кхалса нашёл его как-то слишком быстро, и киммерийцу это очень не нравилось. Надо было поспешить и отдать заказчику украденный у жреца драгоценный камень, поразительно напоминавший своей причудливой формой человеческий череп. Причём Конан был готов поклясться, что этот камень не трогала человеческая рука и такую форму он имел изначально. Но это не имело какого-то особого значения: плата за заказ была более, чем щедрой.

В условленный час киммериец ждал заказчика за столом в углу харчевни. Купец пришёл вовремя. И золотые в увесистом мешочке были при нём. Золото перешло в руки варвара, а купец получил вожделенный камень. Всё честь по чести, но что-то смущало Конана в этой встрече. Купец был совершенно точно тем же самым, но, в это же время, и каким-то другим.

В их первую встречу торговец выглядел довольно испуганным, говорил еле слышно и заискивающе, а также постоянно оглядывался по сторонам. Сейчас же, когда сделка была завершена и он должен бы был бояться ещё больше, становясь потенциальной мишенью для жреца и его прислужников, купец, напротив, был предельно спокоен. Ни тени эмоций не отражалось в его лице и голосе, словно этот человек с завитой и напомаженной бородой и накрашенными бровями из человека превратился в бездушную куклу. Но никакого подвоха не было, и Конан покинул харчевню со значительно потяжелевшим поясом.

Далеко киммериец уйти не успел. Едва он повернул за угол харчевни, как на него набросились трое типов с замотанными тряпками лицами, вооружённые широкими тесаками. Только звериное чутьё спасло варвара от удара лезвия, метившего Конану в шею.

Киммериец перехватил руку нападавшего, сжав запястье так, что кости предплечья с хрустом переломились, впечатал локоть второй руки в переносицу грабителя и в несколько мгновений разделался с двумя другими нападающими отобранным у их же товарища тесаком. Сам Конан остался цел и невредим, пострадал лишь его пояс: один из нападавших в падении задел его лезвием своего оружия.

Когда киммериец наклонился, чтобы поднять свалившийся пояс и выпавшую из него оплату недавнего заказа, из развязавшегося мешочка, где до этого момента не было ничего, кроме золота, прямо в лицо Конану сиганула какая-то уродливая многолапая безглазая тварь, похожая на помесь паука со скорпионом. При этом мерзкий многосуставчатый хвост твари метил аккурат между слегка приоткрывшихся в удивлении губ варвара.

Но создание встретил мощный кулак киммерийца. Удар отбросил тварь в сторону, но в полёте та каким-то невообразимым кульбитом умудрилась перевернуться, оттолкнуться лапами от стены и повторить попытку. И снова Конан был быстрее. Лезвие разрубило омерзительное тело на две половины, которые упали на землю, чтобы тут же превратиться в чёрный дым и бесследно растаять.

Киммериец стиснул зубы. Беспокоящее его при встрече с заказчиком чувство было не напрасным. Конана самым наглым образом обманули. И не просто обманули, а попытались убить или заколдовать, что, пожалуй, было бы ещё хуже. Это не считая наверняка идущих по следу прислужников Кхалсы.

Поскольку времени с момента встречи прошло совсем немного, варвар бросился в противоположную сторону — туда, куда двинулся из харчевни обманувший его заказчик. И Конан действительно вскоре его догнал. Купец не спешил и не скрывался, словно абсолютно точно знал, что ему ничего не угрожает. Наверняка он думал, что колдовская тварь сделала своё дело и киммериец больше не представляет опасности, так что появление на его пути разозлённого обманом варвара явно стало неожиданностью.

Тем не менее, заказчик, как и раньше, не выказал проявления каких-либо чувств. А стремительно, словно кобра, атаковал Конана удивительно тонким и гибким клинком, который был обёрнут у купца вокруг талии, будто пояс. Кончик клинка просвистел в опасной близости от глаз варвара, и могучий киммериец атаковал в ответ.

Меч пронзил грудную клетку торговца, и купец вдруг разлетелся на сотни зеркальных осколков, оставив на мощных предплечьях Конана, которыми тот едва успел прикрыть лицо, множество мелких сочащихся кровью порезов. Помимо осколков на земле остались лишь необычный клинок купца и кожаный свёрток, в котором варвар передавал заказчику украденный камень. Камень-черепушка был на месте, и Конан прихватил его с собой. Возможно, позже удастся продать его ещё кому-то.

Киммериец предпочёл более не задерживаться в городе, и темнота застала Конана в пути. Варвар устроился на ночлег среди скал, благоразумно решив не разводить костёр. Конан не был избалован удобствами, да и ночь была довольно тёплой. К счастью, никто его не потревожил, лишь один раз варвар проснулся от того, что спрятанная за поясом черепушка больно упёрлась в кость.

Весь следующий день киммериец провёл в пути, остановившись на ночь в этот раз в маленькой комнате на втором этаже придорожной харчевни с выцветшим от времени и потому неразборчивым названием на вывеске.

Конан проснулся от того что проклятый камень больно вдавился на этот раз в живот. Варвар чуть ослабил пояс, но это почему-то не помогло. Конан негромко выругался, достал свёрток из-за пояса и вдруг понял, что сквозь двойной слой кожи словно бы пробивается слабое свечение. Киммериец развернул свёрток. Действительно, черепушка светилась изнутри недобрым багровым светом. И этот мрачный потусторонний свет отражался и словно бы даже усиливался в висящем на стене большом зеркале.

Зеркале?! Не было здесь никакого зеркала, когда Конан по привычке внимательно осмотрел комнату прежде, чем отправиться спать. Да и откуда взяться такому предмету в захудалой комнате безвестной харчевни, затерянной где-то на окольных тропах, которыми пользуются лишь бродяги да авантюристы, подобные киммерийцу?

Варвар, оставив камень на грубо сколоченном столе возле кровати, обнажил меч и подошёл к зеркалу ближе. В тусклом свете колдовской черепушки на гладкой поверхности отражались скудная обстановка комнаты и сам Конан с мечом в руке.

А потом отражение шагнуло из зеркала навстречу киммерийцу.

— Проклятое колдовство! — зарычал Конан, перехватив меч двумя руками, от чего мышцы на его руках вздулись, словно змеи, заглотившие нескольких кроликов разом.

Отражение, как и положено любому отражению, было точной копией киммерийца. И атаковало варвара так же, как атаковал бы и сам Конан в условиях тесной комнатушки. Подобной атаки киммериец и ожидал, поэтому без труда отразил выпад соперника. Но всё же с отражением было что-то не то. Что именно, Конан понял после нескольких разменов ударами: зеркальный двойник был также равнодушен и безэмоционален, как и давешний фальшивый купец.

Но вот победить колдовскую копию было куда сложнее — соперник предугадывал все движения варвара, что и не удивительно, ведь он, в некотором роде, и сам был тем же Конаном. Пока киммериец попросту не лягнул врага пяткой в колено. Двойник вряд ли почувствовал боль, но удар вывел его из равновесия, и этого оказалось достаточно, чтобы Конан коротко ударил своим оружием снизу вверх.

И тут же отвернул голову в сторону, закрываясь сжимающей меч рукой, — повторилось действо из переулка с градом осколком. Зеркальные фонтаны стали становиться повседневностью.

— Кром! — воскликнул варвар, увидев выходящее из зеркала новое отражение себя.

Киммериец развернулся на триста шестьдесят градусов, одновременно размахиваясь мечом, чтобы расколотить дьявольский предмет и не дать очередному сопернику принять окончательную материальную форму. При этом лезвие меча смахнуло со стола злорадно мигавшую черепушку.

Камень пролетел сквозь уже почти полностью вышедшего в комнату лже-Конана, словно тот был лишь сгустком тумана, и исчез где-то в зеркальных недрах. В тот же миг зеркало втянуло внутрь воплотившееся отражение киммерийца, будто поймавшая комара лягушка, а затем сложилось само в себя и сгинуло без следа.

— Проклятый Кхалса! — пробурчал киммериец, оставшись и без золота, и без камня-черепушки. Последнее, впрочем, Конана не сильно расстроило — за последние несколько дней он порядком устал от колдовских штучек.

Спать уже совершенно не хотелось, и варвар спустился на первый этаж. У Конана осталось несколько мелких монет, которых должно было хватить на кусок жареного мяса и кувшин разбавленного вина.

«Мерцающий свет» — Павел Пименов

Ни один луч солнца не проникал в помещение, где вершил дела аргосский торговец Амфидромис. Гонимые током воздуха, тени от светильников метались по сундукам, по шкафам с приходскими книгами. В центре комнаты за столом сидели трое.

Каждый был полной противоположностью двух других. Низкорослый Амфидромис утопал в кресле, потягивая из кубка пряное вино; белоснежный хитон облегал тучное тело. Рядом на деревянном стуле ёрзал долговязый аскет в тёмной хламиде, поигрывая стопкой с зеленоватой жидью. Перед третьим участником совещания стояла кружка с пивом, увы, безнадёжно пустая. Сам он, загорелый до черноты, был одет по пиратской моде. Кожаная куртка еле сходилась на могучей груди; штаны, доходящие до икр, казались пошитыми на другого человека, но вряд ли кто осмелился бы посмеяться над нарядом, глядя в синие глаза, пылающие из-под гривы чёрных волос. Облик здоровяка указывал на его происхождение откуда-то с Севера, а северные варвары не терпят насмешек.

— Кром! Я-то тебе зачем? — прорычал здоровяк, нависая над Амфидромисом.

— Он совершенно не нужен, — подтвердил аскет, тоже обращаясь к торговцу. — Стратегия захвата выверена математически точно.

— Успокойся, Конан, и ты, высокомудрый Зонон, — ответил Амфидромис и отхлебнул из кубка. — Немалые средства вложил я в поимку спрута. И не сомневаясь в таланте нашего стратега, должен подстраховаться.

— То есть я должен подчиняться этому заморышу? — с варварской прямотой уточнил Конан.

Зонон, словно его ткнули в живот, отшатнулся.

— Ни в коем случае, дорогой друг, — откликнулся торговец. — Я никогда не позволил бы унизить тебя таким предложением. Твоя роль… — он задумался, — наблюдательная.

— Согласен за мешок золота, — заявил варвар.

— По рукам, — согласился Амфидромис.

* * *

Флотилия из трёх судов пять дней обшаривала Западный океан, пока по каким-то одному ему понятным приметам Зонон не объявил, что гигантский осьминог найден. Конан скучал на главном судне и лишь мысль о награде примиряла его с путешествием.

По приказу Зонона флотилия устремилась назад, к континенту. С борта одного из кораблей в воду тонкой струйкой лилась бычья кровь. Ни разу Конан не заметил в волнах присутствие головоногого, но роль наблюдателя позволяла варвару не вмешиваться в охоту. Зонон был уверен, что всё идёт правильно. Время от времени из стада, набитого в два вспомогательных судна, выбирался очередной бык, а обескровленная туша предыдущего поступала в распоряжение коков. Команда объедалась говядиной. Так прошло двое суток, пока на горизонте не показался незнакомый Конану островок.

Тотчас флагман устремился к острову, оставив два других корабля приманивать осьминога. Сойдя на берег, Конан удивился грандиозности приготовлений. Повсюду сновали люди. Больше всего крутилось возле скалы, на треть выступающей в море. Одни подносили туши коров и чаны с кипящим варевом, другие развешивали туши на скале и поливали жидкостью из чанов. Стоял деятельный шум, в воздухе остро пахло кровью. Но и в других местах Конан заметил группы людей по пять-десять, которые проверяли ловчие канаты, крепящиеся в могучим деревьям. Лишь одного не увидел воин — вооружения! Ни баллист, ни требушетов, ни других метательных машин. Как же Зонон собирается справиться с осьминогом? Возможно, убийственное оружие хранилось в большом шатре, стоящем поодаль от остальных и охраняемом двумя пикинёрами? Впрочем, как наблюдатель, Конан мог не вникать в стратегию худосочного книжника.

Солнце клонилось к закату, когда два оставшихся судна подплыли к острову. Несмотря на попутный ветер, команды отчаянно гребли. Конан вскочил на повозку, чтобы лучше видеть. Один из кораблей лишился юта, другой выглядел неповреждённым. Внезапно из воды выстрелило щупальце. С торс человека у кончика, оно постепенно утолщалось, достигая у кромки воды диаметра винтовой башни. Розово-серые присоски пульсировали, в самую крупную уместилась бы лошадь. Щупальце взвилось выше мачты, обрушилось на неповреждённый корабль и развалило пополам.

— Кром! — ужаснулся Конан, ища глазами Зонона. Так то выполняется его «математически точная» стратегия!

Однако учёный был совершенно спокоен. Негромким голосом он отдавал распоряжения, ничуть не обеспокоенный гибелью людей. Больше того, окружавшие тоже были хладнокровны.

Тем временем второму судну удалось обогнуть скалу. Шарившие над водой щупальца устремились к приманке. Конан не раз видел головоногих, меньших по размеру, и представлял себе поведение гиганта. Схватив жертву всеми восьмью ногами, спрут подымется из воды и попытается притянуть добычу к центральному мешку. Там под нижней бахромой скрывается клювообразный рот, способный роговыми пластинами разгрызть крепкий крабий панцирь. На что способен гигант? Раскрошит ли он скалу или камень станет ему костью в горле?

Зонон решил не дожидаться исхода. Вперёд выступили облачённые в кольчуги воины с канатами в руках. К концу каждого каната крепились по два камня размером с арбуз. Раскрутив их над головой, воины метали канаты в щупальца. Реакция осьминога была мгновенной. Затронутый отросток начинал стегать по земле, целясь в метнувшего. Иногда воину удавалось увернуться, иногда нет.

Весь берег превратился в бойню. Море и песок покраснели от крови. Куски тел долетали до лагеря на другой стороне острова.

И всё же постепенно щупальца захлёстывали канатами, крепили к деревьям, подтягивали воротом. Вскоре спрут оказался стреножен. Уткнувшись мордой в скалу, он злобно пялился на обуздавших его сухоногих. Центральный мешок осьминога выступал из воды, гладкий, он походил на кита. За вздутием, где располагался мозг головонога, Конан усмотрел необычный вырост размером с бочку. В сумерках, сгладивших цвет осьминога до черноты с красным отливом, этот вырост светил как жёлтый топаз. Отблески ложились на остров, колебались, повторяя движение волн, усыпляли.

Стоны раненных, уносимых с поля боя, замирали в палатках. Опустилась ночь.

Конан недоумевал, что же предпримет Зонон. Спрут не понёс никаких повреждений. Рано или поздно он соберёт силы и вырвет деревья-крепления или лопнут удерживающие гиганта канаты. Самое время для копий, раз уж книжник отказался от баллист.

Полог охраняемого шатра отдёрнулся и оттуда выступили полураздетые женщины. Под охраной пикинёров они медленно, словно в трансе, дошли до берега, где подручные Зонона установили плиту в рост человека. Раздалось монотонное пение.

Нехорошее предчувствие овладело Конаном. Он подошёл к Зонону, схватил за рукав и спросил:

— Что ты задумал?

— Не вмешивайся, — огрызнулся Зонон. — Ты здесь всего лишь зритель.

Но Конан не отставал.

— Если это то, что я думаю, я не позволю этому свершиться.

— Другого выхода нет, — сказал Зонон. — Только жертвоприношение может переместить Камень Боли из тела спрута на землю.

— Так тебе нужна та жёлтая штука, — догадался Конан, — а осьминога ты убивать не собирался.

— Совершенно верно, — усмехнулся Зонон. — На месте прежнего со временем вырастет новый Камень Боли. Кто же убивает курицу, несущие злотые яйца?

Всего мгновение Конан раздумывал.

— Я принесу камень, — сказал он.

Проворно поднялся Конан на скалу, оттуда перебрался на голову осьминога.

Невыразимый смрад окружал варвара. Ноги разъезжались в отвратительной слизи. И всё же Конан, упираясь в шкуру спрута мечом, добрался до выроста. Камень Боли на ощупь оказался скользким как кусок масла. Свет, усыпляющий на расстоянии, вблизи заставлял цепенеть. Неимоверным усилием воли, помня об участи, ожидавших женщин в случае его провала, Конан взрезал шкуру спрута вокруг камня, достал его и, раздевшись, прыгнул в воду.

В этот момент осьминог резким движением освободил одно щупальце и выбросил в море чернильное облако. Вода вокруг Конана превратилась в жгучую нефть. Испарения обжигали горло и ели глаза. Полуослепший, он грёб к берегу, обхватив ногами жёлтый камень. Только неимоверная живучесть поддерживала варвара на плаву.

Свободное щупальце целилось в пловца. Два раза оно промахнулось, но в третий спину Конана взорвало от боли. Вырванный из воды, он успел прикрыть своим телом Камень. Кожа на спине лопнула, огромный лоскут остался на присоске, сам Конан упал на песок. К счастью, Зонон приказал вновь отловить щупальце и несколько канатов уже захлестнулись вокруг него.

* * *

— Ты мог бы заработать мешок золота, не подвергая себя опасности, — сказал Амфидромис Конану, когда оба устроились за столом в хранилище торговца.

— Ты знал, что я не потерплю жертвоприношений.

— Предполагал, — согласился торгаш.

— Поэтому и отправил меня с Зононом. Потому что и сам не готов ради прибыли оправдать тёмные ритуалы.

Амфидромис вздохнул.

— Мешок золота — малая цена, чтобы остаться с чистой совестью.

— Или кусок кожи размером с седло, — вздохнул в ответ Конан.

«В поисках сокровищ» — Павел Пименов

1.

Свистнул, вспарывая воздух, метательный нож. Кузема захлебнулся криком. Из уголка рта толчками выплёскивалась кровь, руки отчаянно шарили по мостовой в поисках оружия.

Из темноты проулка выступили двое.

— Ну что, крысёныш, пришло время расплаты.

На грудь Куземы опустилась нога в кожаном сапоге.

— Думал, так просто обворовать Зарембо Кровавого? Я знаю, кому ты передал карту. Я видел, как Конан со своим отребьем отплыл из Кордавы. Но сокровищ там уже нет. Я переправил их в другое место, а Конану оставил сюрприз.

При этих словах Кузема похолодел. Неужто он не только зря вызнал место, где самый безжалостный барахский пират укрывал награбленное, но и послал верного друга в ловушку?! Кузема не сомневался, что подготовленный сюрприз смертелен для Конана, будь тот хоть трижды непобедимым варваром и самым удачливым киммерийцем на свете. Ах, если бы была возможность предупредить друга!.. Но нет, слишком поздно.

— Да-да, мой неудачный воришка. Не пройдёт и суток, как Конан будет мёртв. Но я тебя утешу. — Зарембо наклонился к умирающему. — Ты его опередишь. Ха-ха.

Пират вытянул нож из тела и ногой столкнул Кузему в сточную канаву.

Полная луна показалась в разрыве тяжёлых туч. Спутник Зарембо, одетый в ниспадающий до пят чёрный балахон с глубоким капюшоном, так и не издал ни звука.

2.

С лёгким скрежетом шлюпка уткнулась в песок. В предрассветных сумерках прибрежная полоса резко выделялась на фоне темнеющей массы джунглей. Первые птицы пробовали голос.

Конан и шестеро его товарищей сложили вёсла и выпрыгнули из лодки. Мирная картина не могла их обмануть. Они знали, что на острове Зарембо непрошеного визитёра на каждом шагу подстерегают опасности.

— Капитан, посмотри! — сказал один из матросов по имени Буч. — Вон тропа.

Действительно, в сплошной стене леса виднелось начало просеки. Но Конан отрицательно покачал головой.

— Нет, Буч. Мы не пойдём той тропой, — ответил он. — Наверняка Зарембо расставил нам ловушки. Воровской опыт говорит мне, что лучше влезть в окно, чем стучаться в парадную дверь. Мы прорубим новую дорогу. Но сперва нужно пересечь песок.

— А что тут опасного? — удивился Буч.

— Увидим… — Конан скинул с плеча мешок. — Разбирайте сапоги.

Моряки не носят обуви, голые подошвы ног крепче держат на мокрой палубе, но возражать никто не стал. Молча обулись, насторожённо поглядывая в сторону леса.

В опустевший мешок Конан набрал прибрежного песка и завязал горловину длинной верёвкой. Обычный человек не смог бы поднять такую массу — мокрый песок весил больше, чем двое взрослых людей, — но для варвара это не составило труда. Могучие мышцы взбугрились, синие глаза нашли цель. Бросок — и мешок упал точно в центр неприметной вогнутости в десяти шагах от прибывших.

Немного выждав, Конан махнул рукой и первым шагнул к своему снаряду. Остальные выстроились в цепочку, стараясь ступать след в след. Долгими скучными вахтами, когда на горизонте не мелькал ни один торговый парус, они слушали рассказы Конана о его приключениях и многое переняли.

Следующий бросок — и вновь всё спокойно. Джунгли приближались. Край солнца прочертил дорожку на спокойной воде. Казалось, обойдётся без происшествий.

Но в третий раз, не успел мешок коснуться поверхности, ровный песок взорвался и из него выстрелили десятки чешуйчатых стеблей. В мгновение ока холщовый мешок был располосован на тонкие ленты. По извивающимся стеблям из недр ринулись наружу тысячи мелких жучков. Как камень, брошенный в пруд, снаряд Конана вызвал круговую волну чёрных спинок и мохнатых ножек.

— Мечи наголо! — приказал Конан. — Вперёд!

Ярость овладела киммерийцем. Видя врага, он сразу кидался в бой и не мог остановиться, пока не победит.

Невероятные скорость и ловкость помогали Конану уворачиваться от захватов стеблей. Он рубил их направо и налево, подныривал под свистящие жгуты, крушил обратным замахом и тут же подпрыгивал, пропуская под собой очередную плеть, чтобы обрушить на врага неотвратимый удар. Как неистовый бог Кром, носился киммериец внутри выросшей засады. Пару раз рубашка варвара окрасилась кровью, но порезы лишь увеличивали ярость воина.

Его товарищам не так везло. Моряки привыкли к абордажным боям с противниками-людьми и не были готовы к нечеловеческим манёврам как стеблей, так и жуков. Последние, не в силах прокусить толстые сапоги, карабкались друг на друга и с вершины пирамиды прыгали на матросов. Укусы тварей были ничтожны, но даже малые дозы яда постепенно ослабляли сражающихся. К счастью, в мешке одного из матросов оказались факелы и огниво, а сок, вытекающий из поверженных стеблей, — достаточно горюч, и вскоре жуки отступили, спасаясь от бушующего пламени.

Наконец, задыхаясь от дыма, люди добрались до первых деревьев. Занялись перевязкой раненых. У одного матроса было рассечено бедро, почти до кости, так что пришлось уложить беднягу на землю. Остальные пострадали меньше: одно сломанное ребро, две раны головы, несчётные порезы рук и ног. Солнце резко карабкалось вверх, джунгли просыпались. Конан понимал, что тяжелораненый будет задерживать остальных, и ведь неизвестно, какие опасности впереди.

Углубившись в лес на двадцать шагов, Конан понадеялся, что этого расстояния будет достаточно, чтобы избежать новой атаки жуков, обитающих на песчаном пляже. Нарубили жердей, веток, лиан и из них для раненого смастерили полунавес-полушалаш. Другой матрос, тоже не в лучшей форме, вызвался ухаживать за больным до возвращения товарищей. Так, оставив двух человек, Конан с четвёркой отважных матросов продолжил поиски тайника Зарембо.

3.

Солнечный луч плясал по кровати со спящей Бригите. Прерываемый то пролетающей птицей, то развешенным за окном бельём, он добрался до белоснежной шейки девушки, пробежался по светлым кудряшкам, задел край ушка и обосновался на левом веке. Бригите сонно отмахнулась от наглеца раз, другой, но вскоре сдалась и выбралась из постели.

Вчерашний вечер выдался тревожным. Куда-то пропали Конан и половина его команды. Бригите хотела расспросить Кузему, но и он исчез. Бритунка, спасённая Конаном из рабства, не знала никого в Кордаве, кроме друзей киммерийца или его сослуживцев. Конан обещал отправить Бригите на родину, как только раздобудет немного денег и надёжных провожатых. И хоть девушке не хотелось расставаться с полюбившимся варваром, тоска по дому с каждым днём становилась сильнее. И вот теперь Конана нет. В городе головорезов и работорговцев одинокая женщина не могла чувствовать себя в безопасности.

И всё же Бригите решилась продолжить поиски. Чтобы не привлекать к себе внимание, она оделась в чёрное длинное платье, закутала волосы в поношенный платок, слегка перепачкала лицо сажей и с объёмным заплечным мешком вышла на улицу. От постоялого двора бритунка направилась в порт.

Кордава поражала новоприбывших широкими площадями, чистыми проспектами, журчащими фонтанами и богатой архитектурой фасадов. Но стоило свернуть в переулок, как на приезжего обрушивалась неприглядная действительность: узкие проходы, заставленные кривыми навесами; вонь от выплеснутых ночных горшков; оборванцы всех мастей, выпрашивающих монетку, и толпы простого люда, которым было запрещено появляться на центральных улицах. Бакалейщики, горшечники, торговцы снедью выкладывали свой товар прямо под ноги прохожим. Которым приходилось ещё и к стенам прижиматься, если по улочке проползала повозка.

Как свободная гостья столицы, Бригите могла бы пойти по другой, чистой, улице, но не в этом наряде. И не в те места, где она собиралась спрашивать о Конане. Так что нет ничего удивительного, что отшатнувшись от очередной громыхающей колымаги, Бригите наткнулась на тело Куземы.

Сандалия девушки упёрлась в спину воришки, отчего тот застонал.

— Ой, извините, — произнесла Бригите, отступая.

Нищие, бродяги и пьяницы не в первый раз попадались на пути бритунки, и в других обстоятельствах она, как и все остальные люди, прошла бы мимо, но желание загладить причинённую боль подвигло девушку нагнуться и перевернуть тело. Обильная грязь не могла скрыть заморийские черты воришки. Бригите узнала Кузему.

Ей удалось дотащить раненого до лавки знахарки. Всю дорогу Кузема повторял только одно:

— Конан в ловушке. Зарембо. Конан в ловушке.

Почти все деньги из кошелька Бригите ушли на устройство Куземы и оплату лечения. Как только девушка убедилась, что заморийцу окажут должный уход, она поспешила обратно в гостиницу. Теперь она знала, что в её руках жизнь Конана. Вот только чтобы спасти её, Бригите придётся немало потрудиться.

4.

Хоть солнечные лучи лишь изредка пробивались сквозь плотную крону деревьев, наступил полдень. Конан с товарищами так и не вышли к указанному на карте месту. Обволакивающая жара царила под сенью лесных великанов. Непроходимые переплетения лиан и гниющего кустарника тупили лезвия раз за разом. Конан неутомимо рубил с двух рук, а за его спиной двое матросов на ходу точили запасные мечи. Природное чувство направления подсказывало Конану, что цель близка, — киммериец с закрытыми глазами ориентировался на местности — но сколь бы яростно он не атаковал растительную преграду, цель не приближалась.

— Остановись, капитан! — раздался позади голос Буча.

Конан обернулся. Верный соратник устало опустился на одно колено, умоляюще глядя на предводителя.

— Я больше не выдержу.

Конан внимательно посмотрел на других матросов. Все выглядели крайне уставшими.

— Хорошо, сделаем привал.

Развели небольшой костерок. Нужды в этом не было, перекусили сушёным мясом и тёплой водой из бурдюка, но живой огонь дарил уют и успокоение. Конан обвёл взглядом товарищей. Не всякий решился бы выступить против Зарембо. Для этого надо было ненавидеть пирата всей душой. И у каждого сидящего у костра была такая причина. Проданные в рабство жёны и сёстры, замученные до смерти ради пары медяков или из прихоти отцы и братья, сожжённые дотла дома и отнятые земельные наделы — многим причинил горе Зарембо. Была причина и у Конана. Зарембо не гнушался продавать белокожих девушек дикарям Куша и Чёрных королевств, где над северянками издевались, а потом приносили в жертву идолам и съедали. Именно с одного из кораблей Зарембо Конан спас Бригите. И киммериец дал зарок покончить с барахским пиратом. Не раз варвар вызывал на бой Зарембо, но тот уклонялся или выставлял вместо себя другого. И Конан понял, что одним махом с Зарембо не справиться. Нужно подорвать его преступную империю изнутри, лишить пирата влияния, низвести до капитана одного судна, к тому же не способного заплатить матросам. Вот почему Конан так обрадовался, когда Кузема принёс карту сокровищ.

— Не хочу прерывать твои раздумья, капитан, но прорубленной тобой дороги хватило бы, чтобы пересечь островок трижды, — заметил Буч. — И думается мне, что если продолжим, то будем блуждать в лесу до ночи, но так и не выберемся на открытое место.

— Ты прав, Буч, — ответил Конан. — Кажется, тут не обошлось без какого-то колдовства. Но что нам остаётся? Вернуться ни с чем?

Буч задумчиво поскрёб макушку.

— Нет, капитан, возвращаться не стоит. Но как моряк скажу так: лучший обзор — из гнезда на мачте.

— А ведь верно! — заголосили другие матросы. — Надо послать кого-то наверх. Пусть разглядит, куда нам идти.

— Хорошо, — согласился Конан. — Но поднимутся двое. Обвяжутся верёвкой и будут страховать друг друга.

Скинули сапоги и поклажу, двое матросов полезли на высоченное дерево. Вскоре они скрылись из вида. Оставшиеся напряжённо вслушивались. Прошло немного времени и вдруг гомон птиц стих. Наступила зловещая тишина. Конан хотел крикнуть, предупредить смельчаков, но не успел. Раздался полный ужаса крик, затем второй. Лязгнул меч. Где-то там наверху завязалась невидимая снизу битва.

— Я полезу к ним, — не выдержал Конан. В крови его бушевала ярость.

Буч и остальные тесно обступили варвара.

— Не глупи, — произнёс Буч. — Ты не можешь ввязываться в каждую драку. Мы все знали, на что идём и чем рискуем.

Удерживаемый товарищами, Конан не находил себе места. Сверху падали листья, ветки, древесная труха. Частью обломанные, часть срезанные холодным железом, они не давали представления о том, что за неведомый враг напал на верхолазов.

Наконец послышался торжествующий рёв и под ноги ожидающим упал извивающийся кусок какого-то толстого каната. Но нет, это был не канат. Присмотревшись, моряки ужаснулись. Под зеленовато-коричневой кожей твари пробегали предсмертные спазмы, а по бокам бились сотни маленьких перепончатых крылышек. Это была невиданная ранее разновидность небесного змея — жителя экваториальных морей. Известные морякам змеи имели голубой окрас, охотились на мелкую рыбу и обитали в лагунах коралловых рифов далеко на юге. Какое чудовищное колдовство лишило невинную тварь привычного рациона и поселило в лесных кронах острова? Не имея возможности окунуться в прохладную воду, страдая от голода и без восходящих потоков воздуха для полёта, змей, безусловно, испытывал немыслимые страдания.

Зарембо мог такое задумать, но не осуществить. Нет, тут действовал какой-то безумный экспериментатор, корёжа создания природы ради своего извращённого любопытства. И подвижные стебли на пляже, и вот теперь этот несчастный воздушный танцор наводили на мысль о любителе чего-то длинного и ползучего — колдуна-жреца культа Сета. Ядовитые жучки тоже вписывались в картину. Так вот кто противостоит Конану и его соратникам! Не первый раз дорогу киммерийцу переходили эти отвратительные тёмные маги. Но всякий раз, побитые, отступали. Если было на чём отступать.

Сверху послышался шум и на землю спустились оба разведчика. В разорванной одежде, в порезах, но довольные. Нога одного моряка распухла от укуса змея. Другой, не мешкая, вытянул руку вперёд и держал до тех пор, пока на земле не провели черту, зафиксировав направление.

Раздув угли костра, накалили железо. Вскрыли нарыв, спустили кровь, прижгли и перевязали укушенное место. Буч достал из сумки корешки лотоса и дал раненому. Ничего большего сделать было невозможно. Теперь оставалось только ждать, справится ли организм моряка с попавшей в кровь порцией яда.

Ещё дважды взбирались матросы на верхушки деревьев, корректируя направление, пока наконец впереди не показался просвет. Помня о возможных ловушках, Конан приказал остановиться. Укушенного матроса лихорадило.

5.

Каждый в Кордаве знал, где живёт Зарембо. Его дворец располагался в ряду подобных на главной улице и фасадом выходил на королевскую площадь. Полгода назад пират женился на дочери одного запутавшегося в долгах графа. Старый граф не выдержал обрушившейся радости и утопился. Дочка с горя повесилась. Благодаря взяткам и угрозам никаких следов насилия не обнаружили. И остался Зарембо вдовцом с титулом графа и домом в столице.

Свободным слугам, которым надо ещё и зарплату платить, прижимистый пират предпочитал рабов. Бригите, спасённая с одного из работорговых судов Зарембо, не раз видела в городе свою бывшую попутчицу, которой так и не удалось сбежать. Будто случайно она встретилась с рабыней сегодня.

— Подожди, Кларисса, — остановила Бригите рабыню и потянула её в переулок. — Ты хочешь вернуться в Бритунию?

— Конечно хочу!

— Тогда пошли со мной.

Бригите привела девушку в гостиницу, где в общей зале сидели трое матросов из команды Конана. По знаку Бригите они все вместе поднялись в комнату.

— Ты останешься здесь, в безопасности, пока не вернётся капитан Конан, — объяснила план Бригите. — Потом он отвезет нас на своей каракке на север, проводит через пиктские пустоши и через Аквилонию и Немедию мы вернёмся домой.

— Где же он сам? — спросила рабыня. — И разве Зарембо не будет меня искать?

— Конан сейчас в одной важной поездке, а Зарембо никогда тебя не найдёт, если будешь меня слушаться.

Наконец Клариссу удалось уговорить. Она обменялась одеждой с Бригите, а один из матросов помог снять не повредив рабский ошейник. Когда рабыня разделась, Бригите с горечью заметила рубцы от плетей на бёдрах и спине девушки. Как же ей самой повезло, что Конан освободил её до прибытия судна в порт! И теперь она должна отплатить своему спасителю, вызволив его из ловушки.

В сопровождении двух матросов Бригите, одетая как рабыня, направилась во дворец Зарембо. По дороге один из матросов юркнул в какой-то полуразвалившийся дом, второй довёл девушку почти до дворца и спрятался снаружи среди кустов.

Для стражи у входа все светловолосые рабыни были на одно лицо. Да и кто мог бы заподозрить, что свободный человек по своей воле наденет на себя рабский ошейник? Бригите миновала стражу и только внутри дворца вздрогнула, на мгновение представив, что её разоблачат и оставят рабыней на долгие годы. Она слышала, что не только Зарембо и его гости, но и обычные стражники могли остановить проходящую мимо рабыню и жестоко изнасиловать, причём девушка не только не смела пожаловаться, но и должна была наверстать пропущенное время, чтобы не быть наказанной.

Стараясь не попадаться на глаза другим слугам, Бригите проникла в личный кабинет Зарембо. Где-то здесь должны быть бумаги, объясняющие, что за ловушку устроил пират Конану. Бригите, как и многие девушки в Бритунии, умела читать, но медленно. К тому же у Зарембо был отвратительный почерк.

Вдруг раздались шаги. Девушка спряталась за портьерой.

Хлопнула дверь, скрипнула кожа кресел. Раздались голоса.

— Он ещё жив? — спросил первый.

— К сожалению, — ответил второй.

При звуке первого голоса Бригите задрожала. Она узнала голос Зарембо, своего поработителя. От ужаса мысли девушки помутились. Она представила, что какой-то незначительный шорох выдаёт её присутствие, тонкая ткань, отделяющая свободу от беспросветного рабства, падает и чужие руки сжимают её железной хваткой. Ошейник сдавил горло, ноги отказывались держать Бригите, но тут откуда-то из глубины памяти возник образ загорелого гиганта с чёрной гривой волос и пронзительно синими глазами. И сразу девушка успокоилась. Нет, сейчас не время паниковать! Она прислушалась к разговору.

— Ты можешь сам посмотреть в магический шар, — произнёс второй голос. Этого мужчину Бригите не знала, но голос был таким свистяще-шипящим, что вызывал отвращение.

— Они ещё не сразились с чёрными пчёлами, — разочарованно сказал Зарембо. — Как долго ждать!..

— Терпение, мой друг, терпение.

— Но ты уверен, Ток-Амон, что Конан погибнет? — спросил Зарембо.

— Несомненно. Конан может избежать яда пчёл, но никто ещё не смог победить самого себя! — гость Зарембо рассмеялся. И смех его тоже был противным, похожим на предсмертное сипение человека с перерезанным горлом.

— Надеюсь, твоё… создание безопасно для других? — поинтересовался пират.

Бригите вся обратилась в слух. Вот оно, средство для Конана избежать смерти!

— После насыщения тхонг'амону требуется время, что-то около четверти суток, так что лучше возьми с собой раба, которым не дорожишь. — Вновь гость рассмеялся.

— Понимаю… — ответил Зарембо. Скрипнуло кресло. — Что ж, не пойти ли нам выпить?

— Ты же знаешь, вера запрещает мне употреблять спиртное.

— Тогда помолишься за пьющих грешников, Ток-Амон.

Тут оба засмеялись и покинули комнату.

Пробираясь по коридорам дворца, Бригите пыталась не забыть главное: спастись Конан может, только подставив вместо себя другого. Чудовищное решение, но другого нет.

На выходе девушка так погрузилась в себя, что не сразу услышала окрик стражника. Обернулась. И тут крепкая мужская рука схватила её за локоть.

— Пошли вон туда, — заявил стражник, кивнув в сторону кустов у стены.

Бригите хотела было закричать, но вовремя вспомнила, что играет роль рабыни, и поняла, что собирается сделать стражник с беззащитной девушкой. Было немыслимо трудно усмирить свою гордость, но ради Конана Бригите пожертвовала бы всем, поэтому покорно последовала за стражником, лишь бы выбраться за ворота.

За густой завесой кустарника она опустилась на колени, наклонилась, касаясь головой земли, задрала платье выше пояса и расставила ноги. Позади стражник засопел, спуская штаны. Бригите приготовилась вытерпеть предстоящее изнасилование.

Внезапно сопение сменилось приглушённым вскриком и на ногу Бригите упало что-то тяжёлое. Она обернулась. Стражник лежал ничком бездыханный, а над ним стоял… тот самый матрос, что провожал Бригите во дворец.

Девушка вскочила на ноги.

— Спасибо, — прошептала она.

6.

Солнце спускалось к горизонту.

— Кринос, выпей, — уговаривал раненого Буч.

Матрос повернул голову, подставляя приоткрытый рот под струйку воды.

Последнюю сотню шагов Криносу отказали ноги, пришлось соорудить носилки. Конан не мог оставить умирающего одного в лесу, но и не мог сидеть на одном месте и дожидаться кончины товарища. Пусть обуза, но Кринос заслужил достойные похороны.

В просвет между деревьями виднелась широкая поляна, сплошь заросшая подозрительными растениями.

— Ну-ка, Буч, погляди-ка, — позвал товарища Конан. — Скажи мне, что это не то, что я думаю.

Буч раздвинул кусты.

— Нет, капитан, ты прав. Это чёрный лотос. Самый ядовитый дурман на свете.

— А что это вьётся над цветками?

Буч всмотрелся.

— Похоже на… о боги! Это чёрные пчёлы! — Он в ужасе обернулся к киммерийцу. — Одного укуса такой пчелы достаточно, чтобы убить слона! Мы погибли!

Но Конан не был готов отступить. «Думай! — приказал он себе. — Как-то же добирается Зарембо до своих богатств». Чуть в стороне на поляну выходила просека, та самая, которой предположительно пользовался хозяин сокровищ. От просеки через всю поляну в дальний конец, где за кустарником обрисовывался холм, вела тропинка. Кто-то часто и вполне успешно пользовался обеими.

— Не кажется ли тебе, Буч, что кусты около просеки какие-то обглоданные? Я думаю, самое время перебраться на проложенный за нас путь. Мы всё равно не сможем пересечь заросли лотоса иначе, как по тропе. Ведь от малейшего толчка лотос испускает облако пыльцы.

— Именно так, капитан. Пыльца чёрного лотоса погружает вдохнувшего в беспробудный сон, — подтвердил Буч.

Оказавшись на просеке, Конан внимательно изучил растения. Понюхал, растёр на ладони листок, сломал ветку. Было похоже, что кто-то специально высадил здесь папоротникоподобные кусты, а затем прореживал посадки.

— Ну и воняет от тебя, капитан, — сказал, подходя ближе, Буч.

Конан вскинул голову.

— Надеюсь, пчёлы будут того же мнения. А ну-ка, парни, раздевайтесь.

Вымазавшись с ног до головы соком вонючих растений, Конан первым ступил на поляну. Запах действовал и ещё как! Сердитые пчёлы отлетали подальше от дурнопахнущего животного. Следом за Конаном двигались носилки. Раненого Криноса тоже намазали соком и теперь он метался в бреду, то ли под действием яда небесного змея, то ли стараясь увернуться от собственного запаха. Тропа хоть и не была чересчур узкой для носилок, но рывки больного грозили раскачать носилки и задеть цветки лотоса. И тогда всем грозила мгновенная смерть. Двое матросов, несущих Криноса, обливались холодным потом. Идущий позади Буч придерживал руку у носа.

Но всё обошлось. Охотники за пиратским золотом без потерь добрались до дальнего конца поляны, где росли такие же похожие на папоротник растения. Это вселяло надежду, что и обратный путь пройдёт без происшествий.

Раздвинув кусты, Конан взглянул на холм. На склоне зияло отверстие. Темнота скрывала ширину туннеля, но Конан беспокоился не об этом. На каменистой площадке перед входом высилась расплывчатая фигура. И, судя по всему, пропускать кого-либо она не намеревалась.

Выставив меч, Конан шагнул ей навстречу.

7.

В комнате гостиницы Бригите ждали. Моряк, свернувший на полпути, привёл с собой худощавого незнакомца средних лет в неприметной серой одежде. Бригите поклонилась.

— Приветствую Харуда, жреца Асуры.

Незнакомец ответил кивком.

Остальные в комнате с недоверием взирали на жреца. Культ Асуры был под запретом во всех хайборийских землях, о почитателях ходили ужасные слухи, включая человеческие жертвоприношения и кровь невинных младенцев. Нигде в обитаемых землях не возвышался храм чёрных колдунов, нигде открыто не совершались культовые обряды. И вот перед ними стоит человек, не отрицающий связь с этой чудовищной сектой.

Но Бригите знала чуть больше других. Будучи на невольничьем судне, она познакомилась с девушкой, которая развеяла её предубеждения. Самое главное, по словам этой девушки, что почитатели Асуры ненавидят магов-сторонников Сета, а более отвратительного колдовства, чем у жрецов змеебога, нет на свете. Ведь жрецы Сета напрямую пользуются силами преисподней и вызывают для своих нужд демонов.

Бригите рассудила, что враг моего врага — это лучше, чем ничего, и попросила матроса разыскать Харуда.

Бритунка рассказала жрецу всё. Тот молча выслушал, лишь дважды его глаза полыхнули огнём: при упоминании имени Ток-Амона и после слов «никто не может победить самого себя». Теперь оставалось только ждать, поможет жрец Конану или нет.

— Тхонг'амон — это низший демон, не имеющий формы, — промолвил наконец Харуд. — Сам по себе он безвреден, так как постоянно копирует ближайшие предметы, будь то капля росы или комочек почвы. Избавиться от него можно простым совком или веником. Но если наложить на демона заклятье, запрещающее откликаться на что-либо, кроме человека…

Харуд задумался.

— Я не смогу уничтожить демона отсюда, и смерть его хозяина не отправит тхонг'амона обратно в ад, но я в силах помочь передать Конану предупреждение. Возможно, он найдёт другой выход или… воспользуется подсказкой Ток-Амона.

Бригите была в отчаянии. Весь план спасения Конана рушился у неё на глазах. Она знала, что киммериец ни за что не отправит товарища на смерть ради собственного выживания. Но может, узнав, что сокровищ нет, Конан повернёт назад?

— Хорошо, жрец. Я готова. Что мне делать?

8.

За два шага до столкновения фигура преобразилась. Мгновенье назад это была бесформенная тень, и вот перед Конаном стоит могучий воин в набедренной повязке и сапогах, с мечом в крепкой руке, откинув назад гриву аспидно-чёрных волос. Широкие плечи бугрились мускулами, грудь вздымалась, втягивая воздух, длинные загорелые ноги встали в стойку.

Конан не заметил, что и сам принял зеркальное положение. Вид противника пробудил в варваре первобытную ярость. Сейчас не капитан пиратского судна стоял перед входом в туннель, а дикарь, готовый рвать и терзать соперника ради добычи. Будто утратив дар речи, Конан зарычал и бросился на врага.

— Ты знаешь, где находится остров? — спросил Харуд.

— Приблизительно, — сказала Бригите.

— Этого недостаточно. Тогда сосредоточься на образе того, кого хочешь вызвать.

Бригите зажмурилась.

Противник оказался умелым бойцом. Он парировал все удары Конана и тут же атаковал сам. Мечи со звоном скрещивались и высекали искры. Краем глаза Конан заметил, что его товарищи замерли от удивления. Ещё бы! Такой бой не каждый день увидишь.

В голове Бригите всё перепуталось. Он силилась сосредоточиться на лице Конана, а образ перетекал то в хохочущую рожу Зарембо, то в бледное лицо Куземы. Время шло, а девушка безуспешно пыталась справиться с собственной памятью.

Внезапно перед мысленным взором Бригите предстал Буч, смешной подвижный человечек, вечно подначивающий Конана.

— Получилось, — выдохнула она.

Конан не испытывал усталости. Хоть позади был тяжёлый день, меч неутомимо вращался в руке варвара. Но и противник не снижал темп. Наоборот, Конану показалось, что движения врага стали изящнее и точнее. И где киммериец рассчитывал на сокрушающую мощь своих ударов, там сталкивался с уворотами и ответными уколами. Дважды меч защитника туннеля касался Конана и пускал кровь. Конан не поразил врага ни разу.

— Как это нет сокровищ?! — послышался вопль Буча. И сразу же: — Эй, куда ты пропала?

— Я не сказала самое главное! — гневно заявила Бригите.

Жрец Асуры развёл руки.

— Слишком эмоциональный контакт. Отнял все мои силы.

Расстроенная Бригите дёрнула себя за локон.

— Неужели ничего нельзя сделать?!

Харуд помолчал.

— Теперь я знаю точное место. Можно… попробовать видение, — неуверенно произнёс он. — Но я совсем обессилел. Потребуется… жертва.

— Человеческая? — уточнила Бригите.

Жрец виновато кивнул.

— Ничто не даётся бесплатно.

Конану удалось подловить противника и взрезать кожу на плече врага. Из раны закапала кровь. Значит, враг смертен! Но насколько же силён и неутомим!

Позади что-то кричал Буч, но Конан не стал прислушиваться. Нет сокровищ? Неважно. Из этой схватки живым выйдет только один.

— Я пожертвую собой, — вскочила Кларисса. — Лучше погибнуть с пользой, чем таиться в вечном страхе. Без Конана мне всё равно не жить.

— Нет! — закричала Бригите. — Это буду я!

— Ты не можешь, — сказал жрец. — Нельзя быть и жертвой, и передатчиком.

И тут послышался голос того, кто ходил на поиски жреца.

— Нас тут четверо, из кого можно черпать силы. Разве нельзя взять от каждого понемногу?

Харуд задумался.

— Попробуем…

Перед Бучем и другими матросами в мерцающем воздухе появилась Бригите. Скороговоркой она досказала главное. Неожиданно Кринос приподнялся на локтях и посмотрел на товарищей. Они благодарно кивнули.

С десяток ран украшали тело варвара, на бедре — самая глубокая, а у противника прибавился всего лишь ещё один мелкий порез. Конан терял силы. Чья-то рука опустилась на плечо киммерийца и буквально оттолкнула его от стража сокровищ. И тут же метко брошенная верёвка с камнем на конце обвила ноги Конана. Он упал, его потащили назад.

Кринос, опираясь на палку, почти вплотную подошёл к стражу. Тот на миг размылся и вновь уплотнился, но уже в виде измученного болезнью человека.

— Меня забери, — прохрипел Кринос.

— Что вы творите? — набросился Конан на тащивших его матросов.

— Это демон. Таган что-то там мон. Он превращается в противника и всегда побеждает, — объяснил Буч. — Кринос жертвует собой ради нас всех.

— Всегда, говоришь? — Конан извернулся, освобождаясь от пут. — Сейчас проверим.

И перехватив меч как копьё, метнул прямо в грудь демона.

В гостиничной комнате на полу валялись матросы. Они стонали, ругались, но были живы. С кровати им вторила Кларисса. Жрец Харуд, привалившись к стене, счастливо улыбался.

— Конан победил, — сказал он Бригите.

И та улыбнулась тоже.

«Кровавая невеста» — Марк Каллас

Под крики чаек он шагал по мокрому песку,

А море за его спиной готовилось к броску.

Как призрак в Девон он вошёл, и кто встречался с ним,

Не мог пришельца отнести ни к мёртвым, ни к живым.

Роберт Ирвин Говард, «Возвращение Соломона Кейна»

(Перевод: М. Калинина)

1.

Год 1583-й от Рождества Христова выдался для Англии на редкость суровым и богатым на испытания. Нехорошие слухи и скверные вести приходили из разных уголков королевства. Поговаривали, что в Лондоне разразилась моровая язва, что в Ирландии вспыхнуло очередное и как никогда кровавое восстание графа Десмонда, а в высших аристократических кругах раскрыт политический заговор католиков под предводительством сэра Фрэнсиса Трокмортона, направленный против самой королевы. Для многих особо впечатлительных подданных Её Величества мрачные события эти являлись вящим доказательством происков тёмных сил и чуть ли не предзнаменованиями Апокалипсиса.

Но всё же в этих бурях трон Тюдоров устоял — и не в последнюю очередь благодаря верным клинкам королевы Елизаветы I, о которых скромно умолчат страницы истории. Одним из этих верных клинков был пуританин Соломон Кейн, истово верующий угрюмый фанатик, странствующий по свету в жажде борьбы с происками зла, побывавший на руинах Ниневии и в Средиземноморье, в Индостане и Катае, в Новом Свете и Африке. Вернувшись из заморских путешествий, Кейн несколько лет провёл на родном острове. Здесь у него были важные дела: он свёл счёты с пиратским капитаном Джонасом Хардрейкером, изловил и казнил колдуна, повинного в Лондонском моровом поветрии, послужил солдатом в заварушках, раздиравших в ту пору Британию, и поучаствовал ещё в нескольких небольших приключениях, где были замешанными мистические тёмные силы.

К осени того же 1583-го Кейн счёл свои дела на родине завершёнными и решил продолжить странствия за морем, дабы нести слово Божье и бороться с дьявольскими силами вдали от цивилизации. Однако он не ведал, что ещё одно приключение на Туманном Альбионе поджидало его в пути.

Сентябрьской ночью по дороге из Торкертауна в Плимут пуританина застигла на редкость сильная гроза. Дождь хлестал как из ведра. Чёрную ночь рассекали всполохи молний. Деревья гнулись под мощным северным ветром.

Соломон Кейн вслушивался в раскаты грома. Гроза обещала стать лютою бурей, а ливень — превратиться в сплошной поток из разверстых хлябей небесных. На размытой ночной дороге конь пуританина то и дело оскальзывался и оступался. Ветер нещадно свистел в ветвях, грозя сорвать с головы шляпу, и всаднику приходилось одной рукой постоянно придерживать её за поля, обвисшие от воды. Другой рукой он держал уздечку, правя конём, шлёпавшим копытами по бездорожью. Не было видно ни зги, и когда сверкнула очередная молния, Кейн вознёс молитву Всевышнему: кажется, он разглядел частокол и открытые ворота невдалеке. Постоялый двор или гостиница? Насколько Соломон знал, в этой местности ничего такого не располагалось. Но сейчас он счёл за благо поехать именно туда, надеясь переждать бурю под крышей.

При ближайшем рассмотрении над воротами и впрямь покачивалась какая-то вывеска, а за частоколом виднелось нечто вроде постоялого двора. На вывеске не было никаких надписей, лишь изображение: венок из цветов, белая перчатка и на ней алая капля — не то вина, не то крови, в темноте не разобрать. Въехав в открытые ворота, пуританин увидел распряжённую карету, подле которой деловито хлопотали над лошадьми и вещами люди в ливреях. Двое из них потешно бранились по поводу захромавшей лошади, не обращая никакого внимания на новоприбывшего.

Соломон хмыкнул, покосившись на богатое убранство кареты. Похоже, придорожное заведение посетили знатные гости, а значит здесь можно было попытать счастье и простому английскому страннику.

Спешившись у коновязи, Кейн оставил коня под навесом и, миновав подозрительно косящихся на него гвардейцев с алебардами, вошёл внутрь.

2.

Епифан Васильев-Ховралев по прозванию Неудача, подьячий Посольского приказа, задумчиво смотрел в пламя камина, отражённое в серебряном кубке, стоявшем на столе в трапезном зале постоялого двора. Настроение у царского посла было хуже некуда.

Возвращались они с первым послом Фёдор Андреичем из Лондона несолоно хлебавши. Как ни посмотри, а государевы наказы были провалены. На все торговые ультиматумы царя Иоанна королева Лизавета отвечала настойчивыми требованиями возобновить Беломорскому английскому обществу все прежние привилегии, от царского сватовства хитрейшим образом уклонилась, а на запрос тайного визита государя Московского в Англию и вовсе не дала никакого определённого ответа. Изворотливая лиса эта английская королева, даром что незамужняя, думал Епифан. И министры её те ещё хитрецы. А уж придворный шут Тарльтон на язык так остёр, что царь Иоанн его за эдакие шуточки давно бы в кипящем масле сварил. Придворный же толмач, Джильс Кроу, как пить дать вёл скрытую игру в пользу своей торговой компании.

Вот и вышло так, что после многомесячного пребывания при дворе Её Величества посольство возвращалось лишь с портретом княжны Хантинской, то бишь девицы Мэри Гастингс, которую Лизавета предложила царю в жёны вместо себя, да в компании с Еремеем Боусом, то бишь лордом Джеромом Баусом — новым английским послом в Москву.

Вдобавок, на пути из Лондона в портовый город Плимут случилась у них досадная задержка: захромал коренник, так что пришлось распрягать карету и становиться на ночлег в придорожном заведении, для посольской особы не вполне подходящем.

И вот за окном шумит ночной дождь, во дворе перебраниваются из-за лошадей кучер с форейтором, в камине трещат дрова, а царские послы воевода Фёдор Писемский и подьячий Епифан Ховралев со своей свитой сидят в харчевне при постоялом дворе как обычные странники, попивая грог да закусывая нехитрой снедью, что накрыл на стол мистер Эбботт, здешний хозяин.

Епифан бросил взгляд на хозяина. В ремесленном чепце и фартуке, услужливый, средних лет, с густой раздвоенной бородой, закрывающей пол-лица, внешне неприметный человек этот вызывал в московском после смутные подозрения. Имея опыт в делах опричных, Ховралев как будто чуял в Эбботте второе дно. За неприметной наружностью тот явно скрывал что-то тайное. Эх, жаль, не прибегнуть здесь к дыбе и калёному железу, чтобы разговорить этого молчуна. Но, как все заснут, можно будет прошерстить тайники английского корчмаря; глядишь, что занятное и отыщется.

Епифан покосился на воеводу. Тот оживлённо беседовал с Баусом, по обыкновению помогая себе руками из-за скверного знания местного языка, и хорошенько налегал на грог. Ховралев мысленно усмехнулся. Воевода Писемский с англичанином Баусом были похожи как разлучённые в младенчестве братья: те же вытянутые лица, те же русые бороды — у англичанина подстриженная клинышком, у русского отпущенная до пояса — и та же заносчивость и брезгливость, присущая знатным вельможам при любом дворе и во все времена. Даже платье на них было хоть и разного кроя, а по цвету сочетающееся: золочёный кафтан — на воеводе; стёганый золотой нитью колет светлой кожи — на подданном королевы. Оба были уже навеселе, и толмач им для общения не требовался. Епифан хмыкнул и стал дальше рассматривать блики огней на своём кубке, в котором остывал грог.

В этот самый час за дверью послышались шаги. Дверь заскрипела, отворяясь настежь, и на пороге возникла чья-то высокая фигура. Все разговоры за столами тут же смолкли, все взгляды обратились в ту сторону. Человек, стоявший на пороге, был укутан в чёрный дорожный плащ. Лицо его скрывалось под широкополой фетровой шляпой без перьев, надвинутой до глаз. Рукою в кожаной перчатке незнакомец снял шляпу, шагнул внутрь, и пляшущий огонь свечей озарил его суровый облик.

Пользуясь моментом, Епифан окинул пришельца изучающим взглядом. Это был крепкий мужчина чуть старше тридцати. Росту в нём было не меньше дюжины вершков сверх двух аршин, то есть примерно шесть футов пять дюймов, считая на английский манер. Неулыбчивое бледное лицо гладко выбрито. Из-под налипших на лоб чёрных волос смотрели холодные светлые глаза. Мужчина был при оружии: кончик ножен длинной рапиры чуть оттопыривал полу плаща слева, а из-за пояса торчали рукоятки двух пистолей.

— Хозяин, ужин и кружку грога! — сказал вошедший и, позвякивая шпорами на ботфортах, прошагал к камину. Скинув с плеч намокший плащ, тихо сел у огня.

Камзол и бриджи на вошедшем были тоже чёрные, как и весь остальной костюм, и лишь жилистую шею обрамлял белый ворот льняной рубахи. Поджарая волчья стать, широкие плечи и, несмотря на худобу, наверняка недюжинная сила — этот человек явно был умелым бойцом, фехтовальщиком. Рапиру в ножнах он положил на колени, а пистоли — на стол перед собой. Оружие было безо всяких украшений, но превосходного качества — опасные инструменты прирождённого воина.

Мистер Эбботт вскоре подошёл к нему с горячей кружкой и деревянным блюдом, на котором дымилось жаркое. Поставил всё это на стол незнакомца, и тот дал хозяину два медяка.

— Как ваше имя, сэр? — обратился к высокому Баус.

— Соломон Кейн, пуританин и безземельный скиталец, враг злу и друг любому попавшему в беду, — представился мрачный тип, окидывая послов холодным взглядом.

— Соломон Кейн? Я, кажется, кое-что о вас слышал, — заметил Баус. — Могу ли узнать, куда вы держите путь?

— Следую из Торкертауна в Плимут, на корабль, отплывающий в южные колонии.

— Вот как? Стало быть, в порт нам будет по пути. Не согласитесь ли составить нам компанию? Мы выезжаем завтра.

— С кем имею честь?

— Лорд Джером Баус, — приосанился английский вельможа и, понизив голос, добавил: — Следую послом в Московию с миссией от Её Величества королевы Англии, а эти господа — подданные московского царя Джона, мои спутники. Был бы весьма признателен, если бы вы согласились сопроводить нас до Плимутского порта. Как известно, в здешних местах неспокойно, и нам пригодился бы ваш клинок.

— Раз уж нам по пути, то почему бы и нет, — пожал плечами Кейн, нисколько не поменяв тона, когда услышал, сколь знатен его собеседник. — Эй, хозяин! Есть ли свободная комната?

— Лучшие покои заняты для господ послов, — отозвался Эбботт. — Если доброго сэра устроит чердак…

— Чердак вполне сойдёт, — кивнул Кейн и вытянул ноги в сторону камина, пытаясь согреться.

— Что за ночка сегодня! В такую пору, верно, нечистая сила выбирается из своих нор.

— Пожалуй, вы правы, сэр, и даже не подозреваете, насколько.— Оставив лорда Бауса размышлять над этими словами, пуританин принялся за жаркое. Потом, отложив столовые приборы, достал из поясного подсумка короткий шомпол, маслёнку, паклю и занялся обработкой пистолей.

Подьячий Посольского приказа во все глаза наблюдал за бледным гостем. Но тот никаких подозрительных фокусов не выкидывал. Поел скромно, будто и не голоден вовсе, хотя был явно измождён долгой дорогой. О личном оружии заботился больше, чем о собственном животе. Да и грог пригубил всего пару раз — для согрева, не для опьянения. Немного погодя лорд Баус сам подошёл к нему, и они о чём-то пошептались. Епифан пожалел, что не мог их услышать. Впрочем, бледный явно не был расположен к беседе, отвечал кратко, да один раз изобразил на физиономии нечто вроде улыбки — вот и весь разговор.

Когда лорд, покачиваясь от выпитого, вернулся за посольский стол, они с воеводой Писемским подняли очередную чарку за добрый путь.

Как только вечер стал клониться к полуночи, гости решили отправиться на покой, и мистер Эбботт сопроводил благородных постояльцев в лучшие комнаты на втором этаже, оставив за пуританином, как и было уговорено, чердак. Затем хозяин понёс ужин кучеру и дежурившим во дворе солдатам, а послы, навеселе от выпитого грога, ещё долго спорили полушутя, кто в каком крыле будет почивать.

Немного погодя все, наконец, улеглись и под шум неутихающей грозы забылись богатырским сном.

3.

Расположившись в каморке на чердаке постоялого двора, Соломон заснул далеко не сразу. Положив под подушку заряженные пистоли, а в изголовье — рапиру в ножнах, он принялся обдумывать недавние события.

Оказаться в такой глуши под одной крышей со столь важными особами — Кейн всегда был чуток к знакам судьбы. Наверняка не что иное как Божий промысел свёл их пути вместе. И в этом была загадка: неужели где-то рядом ждало дело для веры и клинка пуританина?

Кейн был в недоумении. Внешний вид и обычаи русских послов были ему в диковинку. Эти непомерно длинные бороды, из-за которых не определить ни лиц, ни возраста их носителей. Эти высокие шапки и расшитые золотом кафтаны, подбитые соболями, которые они носят даже в натопленном помещении… Ему невольно вспомнилось одно давнее приключение на континенте в немецком Шварцвальде, в таверне «У расколотого черепа». Тот жуткий скелет русского колдуна, прикованным там в подземелье. Знатные московиты, разумеется, никакими колдунами не были, но странным образом Соломон почувствовал и в их компании некие тёмные чародейские нотки…

Он попытался вспомнить, что знал об их далёкой, почти сказочной стране. Знал, что леса там дремучие, а зимы — снежные и морозные, отчего земля богата пушным зверем. Доводилось ему слышать и о диких нравах царя Джона, с которым в жестокости сравнился бы разве что Влад Цепеш, валашский господарь прошлого века, или самые кровавые и безумные императоры Древнего Рима. Перекинувшись несколькими фразами с лордом Джеромом Баусом, Кейн узнал, что миссией их посольства, в числе прочего, было сватовство московского царя к английской королеве, и что Её Величество искусно отклонила предложение о замужестве. Вместо себя королева Елизавета предложила в жёны заморскому государю свою дальнюю родственницу, Мэри Гастингс, и устроила для послов смотрины кандидатки в царские невесты. Когда же встал вопрос об отправке девицы к московскому двору, та сказалась больной, и послы только заказали для своего царя её портрет, с коим и отбыли. И это к лучшему, решил Соломон: отправься эта девица в Москву, и её судьбе не позавидуешь, ведь царь Джон был женат не раз, и многих супруг своих свёл в могилу, затмевая в этом славу самого герцога Синей Бороды или короля Генриха VIII, отца королевы Елизаветы… Да, всё же правители мира сего во многом схожи друг с другом…

Блуждая в этих мыслях, пуританини заснул под шум грозы.

…От природы обладая чутким сном, Соломон Кейн пробудился от постороннего шума. Нет, то была не гроза. Какие-то отдалённые крики, вопли, жуткий смех, девичий плач… Ничего не понимая, Кейн стряхнул с себя оковы сна, вскочил с постели и, схватив оружие, выбежал на лестницу.

К этому времени пробудившие его голоса стихли; лишь где-то в отдалении заскрипели половицы и послышался чей-то сдавленный хрип.

Соломон навострил слух и обратил взор туда, откуда доносились эти звуки. Комната в левом крыле второго этажа!

Перепрыгивая в темноте через две ступени, Кейн ринулся к двери в гостевую спальню. Та оказалась заперта изнутри. Но это не остановило верного заступника всех попавших в беду. Сжав зубы, Кейн взял разбег и плечом высадил массивную дверь. С нещадным треском дверь сорвалась, повисла на одной покорёженной петле, и Соломон ввалился внутрь.

В комнате творилась сущая дьявольщина.

Над ложем благородного постояльца возвышалась гротескная полутуманная фигура, клубящаяся, растущая, достигающая гигантских размеров. Её чёрные лапы тянулись к горлу знатного гостя, смыкаясь на нём плотной хваткой. Несчастный (в нём пуританин узнал воеводу Писемского — первого русского посла) полузадушенно хрипел, тщетно пытаясь разжать смертельный захват.

Мгновенно оценив обстановку, Соломон Кейн достал и один за другим разрядил в тёмную тварь оба своих пистоля. Прогремели выстрелы, пороховой дым заполнил комнату.

Но едва дым рассеялся, пуританин увидел, что тень продолжает сгущаться, а её жертва всё так же сдавленно хрипит. Поняв, что выстрелы, попав в цель, не причинили существу никакого вреда, пуританин выхватил рапиру и ринулся в атаку.

Тварь, завидев нового противника, тут же потянула к нему свои чёрные когти: густая тень — материя, из которой сотканы все создания Зла.

Завязалась жестокая схватка.

Кейн почувствовал, как лапы зловещей тени вспарывают его кожу, оставляя глубокие кровавые отметины, как полупрозрачные холодные пальцы тянутся к его горлу, готовые придушить. Но и пуританин не оставался в долгу: освящённый молитвой, клинок Кейна рассекал потустороннюю тварь, как свет рассекает тьму. Борьба двух извечно враждующих сил — и неведомо, какая из них одержит верх на этот раз.

Внезапно Кейн услышал рядом чей-то голос, кричащий на незнакомом языке. А следом возник искривлённый клинок, который принялся рубить клубящееся нечто точно так же, как рапира Кейна вонзалась в потустороннюю сущность с другого фланга. Под натиском двух стальных клинков порождение Зла наконец отступило, истаяв в клубах сизого сернистого дыма.

— Слава Христу и Его апостолам! — Соломон вложил клинок в ножны. — Благодарю вас, сэр!

Последнюю фразу Кейн обратил к своему неожиданному союзнику — второму русскому послу, Епифану Ховралеву, сабля которого пришла ему на помощь в самый решающий момент. Русский, кажется, его понял, но ответил лишь кивком и заговорил со своим соплеменником, который тяжело дышал, растирая помятое горло.

В дверях стояли лорд Баус, хозяин постоялого двора мистер Эбботт и солдаты из посольской свиты — у всех от удивления глаза в полпенни. И было с чего удивляться, если они тоже видели демоническую тень.

— Соломон Кейн, вы наш спаситель! — кинулся к нему ликующий Джером Баус. — Вы настоящий герой, и о вашем подвиге непременно будет доложено Её Величеству. Ну а ты, пёс, ответишь за всё перед законом! — лорд Баус свирепо надвинулся на Эбботта.

— Смилуйтесь, милорд, — залепетал хозяин постоялого двора. — Мы люди простые, неграмотные. Места тут тёмные, ничего уж с этим не поделать. Но доселе у нас на постоялом дворе всё было тихо-мирно. Откуда нам ведомо, где какую пакость нечистая сила учинит?

— Пакость?! — Баус был готов рвать и метать. — Под крышей твоего дома, негодяй, совершено покушение на особу посла заморской державы, да ещё и при участии колдовских сил. Солдаты, взять его! И пошлите гонца в Торкертаун за сквайром, чтобы провёл здесь основательное расследование. Ты под стражей, каналья, до тех пор, пока суд не решит, что с тобой делать.

Препоручив дрожащего арестованного солдатам, вельможа вновь повернулся к Соломону Кейну:

— Но мы не должны терять ни минуты. Нам надлежит отбыть как можно скорее, ведь есть опасность, что ещё какая-нибудь нечисть может явиться сюда. Сэр, я прошу сопроводить нас ввиду того, что наши гвардейцы остаются здесь охранять этого ублюдка.

— Я готов, — коротко ответил Кейн.

4.

Экипаж, запряжённый четвёркой коней, ехал в сопровождении Соломона Кейна уже около часа. Посол из Московии, на которого ночью напала демоническая тварь, за это время успел прийти в себя и сидел в карете молодцом, разве что несколько бледнее обычного. Бинты на его шее скрывали следы, оставленные лапами неведомого существа, но в целом он был бодр и почти здоров. Его спутник — тот, что накануне с саблей наголо пришёл на выручку пуританину, — сейчас был задумчив и молчалив, очевидно, вспоминая недавнее происшествие с не самыми тёплыми мыслями. Лорд Баус сидел с русскими послами в карете, пытаясь вести светскую беседу, а Соломон Кейн следовал за экипажем верхом.

Мглистое утро в графстве Девоншир встречало путешественников холодным туманом. Свет нового дня ещё едва пробивался сквозь расступающиеся тучи, а вдалеке уже слышались чаячьи крики: экипаж приближался к морскому побережью.

Обогнав карету, Кейн взъехал на холм и вгляделся вдаль. Путь был свободен. Заканчивались тёмные леса с топями, сменяясь поросшими вереском холмами, а дальше начинались зелёные поля и пастбища предместий Плимута. Соломон выдохнул, спокойный теперь за судьбу путешественников. Однако что-то в этой истории по-прежнему не отпускало его. Какое-то смутное сомнение копошилось в душе. Вдруг, осенённый неким наитием, из тех, которым он беспрекословно доверял, Кейн развернул коня и поскакал обратно. Поравнявшись с посольской каретой, он прокричал:

— Путь до Плимута свободен, господа! Ну а я вынужден ненадолго вернуться: обнаружилось одно незаконченное дельце. Если успею разобраться с ним быстро, то мы ещё увидимся в порту. Если же задержусь дольше — прощайте. Господь свидетель, это была удивительная встреча!

Дав коню шпоры, пуританин галопом направился обратно в лес, оставляя за спиной карету с недоумевающими вельможами, которые продолжили путь к морю.

Кейн и сам не мог объяснить, что повело его обратно: чутьё ли охотника, управлявшее ещё его далёкими предками, или то, что он считал провидением Господним. Однако таким чувствам он привык доверять.

Совсем скоро он убедился, что не прогадал: когда его конь въехал под сень тёмного леса, на Плимутский тракт из чащи выбралось кошмарное нечто, стремительно движущееся наперерез всаднику.

Соломон успел разглядеть, что это было какое-то большущее гибридное существо с перепончатыми лапами и крыльями — ни нетопырь, ни птица, ни зверь. Тварь из нечестивого Эреба, каких не видел и даже не воображал ни один обычный человек. Она прихрамывая бежала по земле, но в один миг вспорхнула, ловя поток воздуха своими мерзкими крыльями и бросилась на всадника, выбивая его из седла.

Кейн упал на лопатки. Удар о землю выбил воздух у него из лёгких. На лице он ощутил дыхание зловещей твари, придавившей его всем весом. Существо имело круглую голову с заострёнными ушами и лицом, похожим на что-то среднее между обезьяньей харей и мордой собаки. В налитых кровью глазах горело подобие разума пополам с яростью прирождённого хищника. Это сочетание сулило человеку верную смерть.

Кейн понимал, что имеет дело с чем-то, выходящим за пределы его понимания, и это что-то намеревалось укокошить его прямо сейчас. Но девонширский король клинка не сдавался. Пусть ни рапиры, ни пистолей пуританин достать не мог, но, продолжая бороться с существом во всю силу своих стальных мускулов, он одной рукой стискивал жилистую шею врага, а другой старался нащупать рукоять стилета. Когти твари сквозь камзол и рубаху вонзались ему в грудь, оставляя длинные шрамы, клыкастая пасть тянулась к его шее. В воздухе потянуло острым запахом крови.

Изловчившись, пуританин сумел наконец отпихнуть чудовищную голову и достать правой рукой стилет из ножен под мышкой. Монстр, хищно зарычав, обрушил на человека свои огромные кулаки. Движением головы уйдя от первого удара, Кейн защитился от второго левой рукой, а правой вонзил стилет в грудь чудовища по самую рукоять.

Слух Соломона пронзил оглушительный вой. На пределе сил, Кейн сбросил с себя тело гигантской твари и довершил дело рапирой. Длинный клинок пустил чёрную кровь, и агонизирующая громадина осталась лежать на размытой вчерашним ливнем дороге.

Двумя свистящими взмахами Кейн стряхнул с лезвия чёрные капли и вложил рапиру в ножны. Перевернув тушу, извлёк и вытер стилет, вернул его на прежнее место на скрытой перевязи под мышкой. С омерзением в последний раз взглянул на убитого врага.

Это был жуткий гибрид большой прямоходящей обезьяны, гигантской летучей мыши и волка, взявший от каждого вида всё самое хищное и устрашающее. Идеальный демонический убийца. Такие особи уж точно не водятся в английских лесах, рассудил пуританин. Значит, этот демон был призван из темнейших адских глубин. Но зачем? Убить Соломона? Или пуститься по следу за оставшимся в живых вельможей? Вопросов возникало много, и Кейн был намерен получить на них ответы как можно скорее. Он догадывался, где надлежало их искать.

Отряхнувшись и надев потерявшую форму шляпу, пуританин подошёл к коню и вскочил в седло. Он пустил скакуна галопом к придорожному заведению Эбботта.

5.

Соломон Кейн ворвался в ворота постоялого двора на всём скаку, натянул удила, вздыбив коня, и резко спешился. Вороны, сидевшие на ограде и воротах, раскаркавшись, вспорхнули на древесные ветви.

С рапирой в правой руке и пистолем в левой Соломон стремительно прошагал к зданию, пинком открыл дверь и без промедлений вошёл в таверну.

В зале не было ни души. Ночные свечи были погашены, но в камине по-прежнему трещали дрова, да сквозь ставни в окна сочился утренний свет. Кейн неслышно перемахнул через стойку, осторожно заглянул в приоткрытую дверь на кухню. От увиденного холод пробежал вдоль спины.

Солдаты, которых оставили сторожить пленника, теперь лежали бездыханными, со свёрнутыми шеями и страшными рваными ранами на телах. У Кейна не было сомнений, руками какой твари это было сделано.

За кухонным столом стоял не кто иной, как сам хозяин постоялого двора, мистер Эбботт, склонившийся над неким фолиантом. Водя по страницам указательным пальцем, он нараспев читал строки на неведомом языке. Слова из каких-то необозримо древних, Начальных Эпох соскальзывали с его губ. Голос чтеца не был похож на тот, которым не так давно говорил услужливый хозяин постоялого двора, но был глубок и страшен. Черты лица были искажены экстатическим исступлением. На столе среди сковородок и котлов находился хрустальный шар, в котором что-то мерцало…

Соломон Кейн вдруг понял: произносимые звуки — имена! Имена жутких тварей из невообразимых адовых глубин, которых Эбботт пытался призвать в мир через хрустальный шар! Пуританин вспомнил существо, напавшее на посла ночью, и того монстра, которого сразил в лесу по дороге. Тот, лесной, кажется, и свернул шеи тюремщикам Эбботта, явившись на зов колдуна.

Вглядевшись в лицо чернокнижника, самозабвенно погружённого в чтение богомерзкого гримуара, Кейн сдвинул брови: он узнал этого человека. Раньше их пути уже пересекались.

Пуританин шагнул за дверь и наставил дуло пистоля прямо на чтеца.

— Нед из Вустера, алхимик, чернокнижник и колдун, собственной персоной. Вот так встреча!

Тот с трудом оторвал взгляд от страниц, выходя из транса. Наконец, поднял красные от бессонницы глаза на пуританина и, вздрогнув, не своим голосом возопил:

— Ты вернулся, каратель! Выходит, мой бес не сумел справиться с тобой… Что ж, ты угадал, я тот самый Нед из Вустера, мастер оккультных наук, алхимик и чародей.

— Я долго разыскивал тебя после событий в Ланкастере, Нед Тальбот. Уж было отчаялся найти, но, похоже, сегодня удача на моей стороне. Ты весьма искусно сменил личину, и узнал я тебя не сразу. Только вот чутьё на тёмные дела заставило меня вернуться. Постоялый двор в девонширской глуши — неплохой маскарад для колдовского логова. Скажи-ка, сколько душ было загублено под этой крышей? Сколько жертв ты скормил этим тварям из иных миров, Нед?

— Твари из иных миров взирают на людей как на букашек, каратель, и лишь Посвящённые способны проникнуть в суть замыслов высших существ. Примкни ко мне, Соломон! Стань моим учеником, моей карающей десницей, и ты приблизишься к тайнам мироздания, к магии этого и иных миров!

— Опомнись, колдун! — Глаза Соломона полыхнули холодным огнём, и он осенил себя крестным знамением. — Ты предлагаешь это истовому христианину. Я ни за какие посулы не пойду на сделку с демонопоклонником.

— Жаль, — недобро усмехнулся Тальбот. — Ты всё такой же упорный фанатик… Но не переживай, у меня припасено ещё немало сюрпризов.

Длань чародея простёрлась к шару, но рука пуританина оказалась быстрее. Раздался выстрел, и во все стороны разлетелись хрустальные осколки. Тальбот, схватившись за грудь, повалился на пол.

Соломон Кейн прошёл вперёд и встал над умирающим, держа в руке дымящийся пистоль.

— Именем Господа нашего… — зашептал Соломон, провожая Тальбота в последний путь. Но вдруг смолк: взгляд его упал на книгу, что осталась лежать раскрытой на столе. Страницы были исписаны строками латинского алфавита. Тайные, богомерзкие имена перемежались в них с вполне понятными английскими словами. Текст сопровождался чёрно-белыми гравюрами, живописующими сюжеты, о которых лучше не знать никому из людей. Запретные знания, подробные описания тёмных ритуалов: пособие по магии — той, которая была древнее не только человеческой истории, но и известных миру языческих мифов. Стряхнув хрустальные осколки со страниц, Кейн перелистнул в начало. На титульном листе значилось название:

«Китаб-Аль-Азиф, или Некрономикон, записанный арабом Абдуллой Аль-Хазраджи, переложенный на английский язык Джоном Ди, лондонским учёным мужем».

Кейн поморщился. Он был наслышан об этой книге. «Некрономикон» безумного араба Аль-Хазреда, предмет вожделения любого чёрного мага. Знал он и её переводчика, учёного-мистика, известного при дворе Елизаветы Английской. Не знал только того, что перевод, оказывается, уже готов и разошёлся по библиотекам чернокнижников. Руки его невольно тянулись полистать ещё, углубиться в чтение запретной книги… Одёрнув себя, Соломон преодолел искушение и захлопнул гримуар. На переплёте из чёрной кожи был золотом вытеснен магический иероглиф с символами Луны и Солнца. Соломон Кейн перекрестился.

С пола послышался хрип, и пуританин перевёл взгляд на колдуна.

Уже на последнем издыхании, Тальбот, держась за грудь одной рукой, второй указывал на напольный коврик в дальнем углу кухни. В угасающем взгляде читалась немая мольба.

Имея скверное предчувствие, пуританин всё же двинулся туда. Отдёрнув коврик, Кейн обнаружил люк в погреб. Он взял настольный канделябр, который зажёг от головни из кухонной печи, открыл люк и спустился по скрипучим деревянным ступеням в холодную полутьму.

Светя себе канделябром, Соломон внимательно разглядывал подземелье. Вдоль каменных стен, образовывавших фундамент, тянулись стеллажи и полки с бутылями, кувшинами и бочонками. Ароматы солонины, сыра, пряностей и вина щекотали обоняние, но строгий аскетизм пуританина не позволял ему отвлекаться на пустяки.

Его внимание привлекли камни, из которых был сложен фундамент. Это были массивные мегалиты с полустёртыми временем символами, когда-то вырубленными на их поверхности чьей-то неведомой рукой, — следы тёмных культов неописуемо далёкого прошлого. Глядя на них, Кейн сообразил, что таверна была построена на руинах древнего святилища, на дохристианском месте силы — и без сомнения, силы тёмной. Вероятно, ещё до падения Рима здесь отправляли свои ритуалы друиды бриттов, или, быть может, пиктские жрецы, орудуя примитивными кремневыми ножами, приносили здесь человеческие жертвы на алтарь Бога Тьмы. Но подземное святилище могло принадлежать и иной, дочеловеческой расе из Начальных Эпох, которая одинаково наводила ужас на кельтов, пиктов и римлян, и о которой сохранились лишь смутные предания, передаваемые из уст в уста…

Вдруг Кейн услышал плач и стал на месте как вкопанный. Он готов был поклясться, что рыдала девушка, хотя в погребе уж точно никого не было.

Осторожно двинувшись на звук, Соломон дошёл до занавеси у дальней стены погреба. Плач доносился из-за неё. Нехорошее предчувствие в груди усилилось, когда Кейн, поставив канделябр на соседнюю полку, обнажил рапиру и кончиком клинка отдёрнул занавесь.

Ткань легко отошла в сторону, открыв взору пуританина комод красного дерева, украшенный изразцами и золочёными ручками на ящиках. На комоде находился предмет, в полутьме показавшийся Кейну чем-то вроде головы сыра, прикрытой тряпицей. Но лишь он пригляделся лучше, посветив себе свечой, как леденящий холод пробежал по его спине.

На комоде лежала ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ГОЛОВА!

То была голова девушки, отделённая от тела. Но она не была мёртвой в полном смысле этого слова. Она лила слёзы и причитала.

Привалившись плечом к стене, Соломон Кейн ошеломлённо смотрел на это жуткое зрелище. Ему вспомнились смех, плач и стоны, слышанные им перед ночным происшествием.

— Ты явился, Чёрный странник, — заговорила сквозь слёзы живая голова, обращаясь к Соломону Кейну. — Я знала, что однажды ты придёшь. Время моё подходит к концу, и потому, прошу, выслушай исповедь Кровавой невесты.

Соломон почувствовал, что находится на грани помешательства. Подумать только, с ним говорила отрубленная голова! Повидав на своём веку немало ужасов, он не мог припомнить картины более безумной и жуткой. И всё же, повинуясь скорее чувству, чем разуму, он решил выслушать эту девушку.

— При жизни меня звали Джейн Тальбот, — начала рассказ девичья голова, — и я приходилась дочерью учёному-философу Неду Тальботу, в доме которого росла на протяжении шестнадцати вёсен. История моя началась в Вустершире, когда один заезжий дворянин восхитился моей красотой. Он пытался ухаживать за мной, делал скабрезные намёки, но получил решительный отказ… Во гневе он покинул Вустер, но затем вернулся в безлунную ночь и похитил меня из отчего дома, увёз в охотничий замок, где жестоко взял силой… а наутро привёз обратно и прилюдно обвинил в ведьмовстве, с подложными доказательствами и купленными лжесвидетелями. Меня взяли под стражу, собираясь днём позже сжечь на костре… Но я не доставила им такого удовольствия, ибо успела наложить на себя руки ещё в темнице. Люди решили похоронить меня в неосвящённой земле, как ведьму: перед погребением вогнали осиновый кол в сердце, а голову отрубили… Но Нед Тальбот, мой отец, под покровом ночи тайком выкопал голову из могилы. С помощью потусторонних сил он призвал мой дух из мёртвых — и вселил в эту голову. Затем с этой страшной ношей Нед покинул Вустершир навсегда. С тех пор он странствовал по землям королевства, отчаявшись найти справедливость, и в поисках мести уповая лишь на искусство чёрной магии. Повсюду искал он сильнейшие колдовские амулеты и запретные гримуары. Он ожесточился на весь род людской, для достижения своих целей более не брезгуя прибегать к человеческим жертвам. Здесь, в лесной глуши, построил он магическую лабораторию под видом постоялого двора, вычислив день и час, когда его враг явится сюда, чтобы свершилась месть… Как ты, верно, догадываешься, Чёрный странник, история Кровавой невесты — моя история — подходит к концу. Моё скорбное пребывание в этом мире — тоже. Добавлю лишь, что дворянина, повинного в моих несчастьях и смерти во цвете лет, зовут Джером Баус. Всесильный лорд Джером Баус! Это его хотел убить мой отец нынче ночью, и преуспел бы, если б тот не поменялся комнатами с заморскими гостями… и если бы не твоё здесь появление.

Соломон Кейн стал бледнее скелета. Речи обезглавленной девы начинали обретать смысл. Он начинал понимать: лорд Баус и русский воевода были внешне похожи, а перед сном во хмелю долго спорили, кто какую спальню займёт, и в итоге поменялись комнатами, о чём не ведал покинувший их хозяин постоялого двора…

— Но пусть сегодня я не отомщена, — живая голова говорила всё тише, — пусть сегодня он спасся. Проклятие Кровавой невесты всё равно настигнет его в свой черёд, на этом или том свете! А теперь — прощай, Чёрный странник. Ты убил моего отца-колдуна, и наведённые им чары тают как туман… Моё время истекло.

Закрыв глаза, девичья голова испустила дух. Словно почив во сне, прекрасная в этом покое, осталась лежать она в древнем подземелье, замолкнув навеки.

Мрачнее тучи, Соломон Кейн вышел из погреба, взглядом холодных глаз осмотрел дом, полный бесовщины и скверны, и широким шагом направился к камину, в котором по-прежнему плясал огонь…

* * *

Где-то в дороге на Плимут, сидя в покачивающейся карете рядом с воеводой Писемским и напротив лорда Бауса, Епифан Васильев-Ховралев по прозванию Неудача незаметно сунул руку во внутренний карман кафтана, проверяя, на месте ли его находка: пара выдранных страниц из книги, найденной у хозяина постоялого двора. Успокаиваясь, выдохнул: на месте. Не зря прошлой ночью, пока Эбботт ходил кормить кучера и часовых, Епифан прошёлся по хозяйским тайникам. Нашёл он в них книгу цены немалой, всяческой тайнописью да гравюрами чародейскими наполненную: «Necronomicon»!

Дабы не хватился хозяин своей книжицы, Епифан выдрал из неё всего два листа с гравюрами позамысловатее и забрал их с собой, для образца в царскую Либерею. Охоч был царь Иоанн до книжиц редких и древних, и даже целую библиотеку собрал у себя в кремле: сочинения греков и латинян, списки старинные, душеполезные труды мудрецов. Средь них достойное место займут листы из заморского «Некрономикона». А что книга эта о науке чёрной — так Епифан своими глазами видел, как она въяве работает. Шепнёт слово государю, какую силу можно через эти письмена обрести, и глядишь, вознесётся Епифан при дворе, и отклеится от него дурацкое прозвище Неудача. Ведь эдакая находка будет посерьёзнее какого-то портрета предполагаемой невесты для царя…

Так думая, подьячий невольно заулыбался, в сладких грёзах покидая опостылевшие берега Англии.

* * *

Покинув постоялый двор, Соломон Кейн пустил коня неспешным шагом к Плимутскому тракту. Обдумав всё, что приключилось за последние сутки, он пришёл к выводу, что, выручив лорда Бауса единожды, не станет делать этого во второй раз. Пожалуй, он даже оставит тайну проклятия Джейн Тальбот при себе. Как подсказывал его богатый опыт, такие дела стоит оставить на милость Провидения.

Отъехав на некоторое расстояние, Соломон обернулся в седле, дабы в последний раз бросить взгляд на постоялый двор «Кровавая невеста». Крыша таверны и все подсобные строения трещали и стреляли искрами, объятые пожаром, который устроил пуританин перед уходом. В этом пожаре вместе с мёртвыми телами сгорали тёмные тайны, запретные знания и мощные средства чёрной магии. В пламени плясали жёлтые, рыжие, алые и колдовские синие язычки.

Взирая на это зрелище, Кейн мрачно произнёс:

— Смерть — это синее пламя, пляшущее над мертвецами.

«Тени в ночи» — Анна Иванова

Лесные тени удлинялись, простираясь к горизонту, когда закатное солнце окрасило небеса в пурпурные и золотые тона. Холодный осенний ветер, словно дыхание древних богов, гулял меж высоких сосен, заставляя их вершины качаться в ритме его песен. На лесной поляне, укрытой вековыми деревьями, горел маленький костёр, источающий уютное тепло и свет, разгоняющий темноту.

У огня сидела женщина, облачённая в меховую куртку. Её светлые волосы, собранные в тугую косу, лежали вдоль спины, а серые глаза, глубокие и ясные, словно отражение зимней реки, внимательно наблюдали за окружающей тишиной.

Вдруг из чащи раздались шаги — медленные, но уверенные. Звук шагов становился громче, и вскоре из тени деревьев вышел высокий воин с широкими плечами и длинными чёрными волосами. На нём блестела кольчуга, а за плечом висел массивный меч. Лицо его было суровым, с резкими чертами, но взгляд синих глаз излучал спокойствие.

— Приветствую, — сказал он низким голосом, останавливаясь в нескольких шагах от костра. — Могу я присоединиться к тебе на ночь?

Женщина подняла глаза, оценив незнакомца. Она посмотрела в его измождённое строгое лицо. В её взгляде мелькнуло сомнение, но голос остался ровным:

— Если ты не враг, то добро пожаловать.

Воин кивнул. Он снял с плеча меч и аккуратно положил его на землю, подальше от огня, показывая, что не имеет враждебных намерений. Затем сел напротив женщины, протянув руки к теплу.

— Меня зовут Конан, я путешествую, — произнёс он, бросив взгляд на её лицо. — А тебя?

Женщина колебалась лишь миг, прежде чем ответить:

— Сигрун.

Они замолчали, наблюдая друг за другом. Ветер шевелил ветки, и языки пламени танцевали, создавая причудливые тени на лицах. Конан почувствовал, что эта женщина не из тех, кто боится лесных опасностей. Она казалась сильной и уверенной, хотя и старалась держать дистанцию.

— Что привело тебя сюда? — спросил он, ломая тишину.

Сигрун чуть нахмурилась, но решила ответить честно:

— Я целительница. Помогала разродиться жене вождя соседнего племени. Теперь возвращаюсь домой. Путь долгий.

Конан одобрительно кивнул.

— В ваших местах говорят, что целители произошли от Богов.

Сигрун многозначительно улыбнулась, но ответила:

— Все мы дети Богов.

— Ты не боишься странствовать в одиночестве?

Сигрун усмехнулась, но в её смехе не было радости:

— Бояться? Нет. Но остерегаться — всегда. Особенно в этих краях.

Их разговор продолжал течь, становясь всё более естественным. Конан, сдержанный, но открытый, делился своими странствиями: о жестоких битвах и о том, как судьба вела его по этим землям. Сигрун слушала внимательно, иногда задавая вопросы, но больше всего наблюдала за ним, впитывая каждое слово. Она понимала, что этот воин не из тех, кто тратит время на пустые сказки ради похвалы. Его рассказы были прямыми и искренними, отражая его суть — такую же простую и честную, как он сам. Постепенно между ними возникало доверие, как если бы они уже давно знали друг друга.

Тем временем день успокоился, уступая место новым звукам: шёпоту листьев, скрипу ветвей, тихому уханью совы. Костёр потрескивал, бросая тёплое сияние на лица собеседников. Но в какой-то момент оба ощутили, как воздух вокруг них изменился. Лес словно замолчал, и даже огонь, казалось, притих, будто ожидая чего-то.

— Здесь кто-то есть, — прошептала Сигрун, поднимаясь на ноги.

Конан мгновенно вскочил, хватаясь за рукоять меча. Его глаза сверкнули, готовые встретить любую угрозу. Но лес молчал, и лишь холодный ветер продолжал шелестеть листьями, словно смеясь над их беспокойством.

Лес вокруг поляны казался живым, полным невидимых глаз, которые следили за каждым их движением. Конан и Сигрун стояли неподвижно, их взгляды устремлены в темноту леса. Они чувствовали, что кто-то наблюдает за ними, но не могли определить источник угрозы.

— Покажись, если не желаешь зла, — произнесла Сигрун, её голос звучал уверенно, но в нём слышалась лёгкая нотка тревоги.

Слова Сигрун остались без ответа.

Конан тоже попытался вызвать того, кто прятался:

— Кто бы ты ни был, выходи! — прорычал он, сжимая рукоять меча. — Или я сам найду тебя, клянусь Кромом!

Но лес оставался молчаливым, и лишь слабый шорох листьев нарушал тишину. Голос Конана становился всё громче и резче:

— Если ты трус, прячущийся в тени, то лучше уходи! Но если ты мужчина, покажись!

Вдруг из глубины леса раздались шаги — неспешные и тяжёлые. Шаги становились громче, и вскоре из тени деревьев вышел мужчина среднего роста, с рыжеватой бородой и грубоватыми чертами лица. На нём была кожаная куртка и широкий пояс украшенный рунами. В руках он держал длинное копьё, наконечник которого блестел в свете костра.

Конан и Сигрун расслабились лишь немного, но всё ещё оставались настороженными.

Конан не скрывал своего недовольства. Его кулаки сжимались и разжимались, а взгляд был направлен на незнакомца, стоящего с копьём в руках. Мужчина, напротив, казался удивительно спокойным, что лишь усиливало опасение Сигрун и раздражение Конана.

— Кто ты такой? — прорычал Конан, делая шаг вперёд.

Мужчина сохранял невозмутимое выражение лица, его глаза внимательно изучали Конана. Казалось, он оценивает ситуацию, выбирая наилучший момент для ответа. Этот спокойный взгляд только подливал масла в огонь ярости Конана.

— Меня зовут Ульрик, — наконец произнёс мужчина, его голос был ровным и уверенным. — Я прошу разрешения провести ночь у вашего костра.

Конан обернулся к Сигрун, ожидая её решения. Он видел, что она тоже не доверяет этому человеку, но понимает, что отвергать его просьбу может быть опасно. После короткой паузы Сигрун кивнула, хотя напряжение в её голосе было очевидным:

— Ладно, оставайся. Но держи своё копьё подальше от нас.

Все трое разместились у костра, и на поляне воцарилось тягостное молчание. Казалось, что Ульрик абсолютно спокоен, несмотря на явное недоверие со стороны Конана и Сигрун. Его глаза были прикованы к огню, но время от времени он бросал быстрые взгляды на своих новых спутников, особенно на Конана.

Наконец, Сигрун прервала тишину, задав вопрос, который беспокоил её:

— Скажи, Ульрик, кто ты и что делаешь в этом лесу ночью один?

Ульрик поднял голову и посмотрел на неё. Его взгляд был открытым, но глаза непроницаемы. Он рассказал, что охотился на кабана со своими товарищами, но на них напал медведь. В суматохе они разбежались в разные стороны, и он потерялся в лесу.

Конан, слушая его рассказ, не мог удержаться от вопросов. Он внимательно изучал Ульрика, отмечая каждую деталь его поведения. Ульрик говорил спокойно, но его рассказ не вязался с его внешним видом. Конан решил проверить его:

— Какого размера был медведь? — спросил он, делая вид, что интересуется историей.

Ульрик ответил без колебаний:

— Большой. Почти вдвое больше обычного.

— И сколько вас было в группе? — продолжил допрос Конан, не отводя взгляда.

— Четверо, включая меня.

Каждое слово Ульрика звучало убедительно, но Конан не мог избавиться от ощущения, что что-то здесь не так. Он задавал вопросы, стараясь поймать Ульрика на противоречиях, но тот отвечал чётко и уверенно. Сигрун едва заметно вдохнула воздух, который ветер принёс со стороны Ульрика, и её брови нахмурились. Она посмотрела на Конана и заметила, как он напряжённо сжимает рукоять меча.

Тем временем Ульрик продолжал рассказывать, добавляя детали, которые, казалось, делали его историю ещё более достоверной. Но каждый его жест, каждая пауза лишь укрепляли подозрения Сигрун и Конана.

Ульрик, почувствовав нарастающее напряжение, решил взять инициативу в свои руки. Он выпрямился и заговорил, стараясь звучать уверенно и открыто:

— Должен признать, что и я испытывал сомнения, когда услышал ваши голоса. Поэтому решил сначала понаблюдать издалека, чтобы убедиться, что вы не бандиты или кто похуже.

Конан, услышав это прищурился:

— Значит, ты прятался в тени, как трусливый заяц?

Ульрик задумался на мгновение, словно подбирая слова. Затем ответил:

— Просто предпочитаю быть осторожным.

Конан резко сказал:

— Осторожность — это хорошо, но трусость может сыграть с тобой злую шутку. Если бы ты вышел сразу, возможно, мы бы уже были друзьями.

Ульрик поморщился и перевёл взгляд на Сигрун, надеясь найти в ней союзницу. Однако её лицо оставалось таким же замкнутым и настороженным, как и у Конана. Поняв, что и она ему не доверяет, Ульрик вздохнул и сел обратно, не отрывая взгляда от огня, и что-то тихо пробормотал.

На короткий миг Конан заметил небольшое мерцание из-под одежды Ульрика в области груди, которое прекратилось в тот момент, как только Ульрик положил руку на эту область.

Вдруг тишину леса прорезал странный звук — нечто среднее между рыком и стоном. Все трое замерли, их взгляды обратились к краю поляны, откуда исходил звук.

И тут на поляну выскочило нечто, напоминающее человека, но явно не являющееся таковым. Оно было высоким, с вытянутыми конечностями и деформированным телом, покрытым серой кожей. Его глаза светились в темноте, а рот был полон острых зубов. Существо остановилось, глядя на троих путников, и издавало низкое, утробное рычание.

Конан мгновенно вскочил на ноги, выхватывая меч из ножен. Ульрик тоже поднялся, держа копьё наготове. Сигрун осталась сидеть, но её рука инстинктивно потянулась к поясу, где висел кинжал.

Существо, оказавшись на поляне, остановилось, словно оценив обстановку. Оно сделало шаг вперёд, медленно поворачивая голову, чтобы рассмотреть каждого из путников. Затем, сделав резкий прыжок, существо бросилось прямо на Ульрика.

Ульрик, не растерявшись, резко взмахнул копьём, стараясь оттолкнуть нападающего. Металлический наконечник скользнул по серой коже существа, оставив глубокий порез. Существо взвизгнуло, но не отступило. Оно развернулось и нацелилось на Конана, прыгнув в его сторону с широко раскрытыми когтистыми лапами, пытаясь вцепиться ему в горло.

Конан, реагируя молниеносно, отмахнулся мечом, разрезая воздух с гулким звуком стали. Существо, избежав удара, приземлилось на четвереньки и снова приготовилось к нападению. В этот момент Сигрун, стоящая позади, начала бормотать заклинания, размахивая своим кинжалом, пытаясь зацепить существо. Её голос звучал уверенно, несмотря на страх, который она испытывала.

Существо, заметив новое движение, решило сменить цель. Оно бросилось на Сигрун, пытаясь вцепиться ей в плечо своими когтями. Сигрун, ловко уклоняясь, сделала шаг назад, но всё же один из когтей задел рукав её куртки, оставив глубокий порез. Ткань была разорвана, но сама Сигрун осталась невредимой.

Конан, увидев, что существо напало на женщину, с ревом бросился вперёд, нанося удар мечом. Его клинок врезался в спину существа, заставив его завизжать от боли. Существо развернулось, намереваясь снова напасть на Конана, но в этот момент Ульрик, стоящий неподалёку, воткнул своё копьё. Наконечник вонзился в бок чудовища, и оно, издав последний жуткий вопль, скрылось в лесной чаще.

Все трое замерли, тяжело дыша. Они стояли спина к спине, нацелив оружие в сторону леса, ожидая возможного возвращения чудовища. Минуты тянулись бесконечно, но существо не возвращалось. Постепенно их дыхание выровнялось, и они чуть расслабились.

Конан взглянул на Сигрун. Несмотря на испуг, она сохранила самообладание. Ульрик, наблюдавший за ними, смотрел с уважением и опаской.

Наступившая тишина принесла временное облегчение, и путники вернулись к костру, чтобы восстановить силы. Конан, всё ещё взволнованный произошедшим, подошёл к Сигрун и мягко спросил:

— Ты в порядке?

Внутри Сигрун всё бурлило от пережитого страха, но она не хотела показывать слабость. Её глаза были полны решимости, а голос звучал ровно:

— Со мной всё хорошо.

Конан взглянул на Ульрика, который, как и раньше, выглядел удивительно спокойным. Его глаза были холодными, а на лице играла натянутая улыбка. Конан принёс свою благодарность коротким кивком головы, но Ульрик равнодушно пожал плечами, будто подобная схватка была для него обычным делом.

Сигрун, заметив напряжение между мужчинами, предложила:

— Нам нужно установить стражу. Усталость может стать нашим врагом, если это существо решит вернуться.

Конан кивнул.

Ульрик поспешно заявил:

— Я буду первым. Вы двое отдохните.

Конан бросил на него подозрительный взгляд, но, видя, что Ульрик уже занял позицию решил не возражать. Сигрун легла на сухие ветки, застеленные корой и куском ткани, и закрыла глаза. Её дыхание вскоре стало ровным и спокойным, как будто она действительно смогла заснуть.

Конан же, опершись спиной о старую корягу, пытался спать, но сон не шёл. Лес вокруг казался слишком тихим, и каждая мелочь — шорох листьев, пение птиц — воспринималась как потенциальная угроза. Одна из птиц, особенно громкая, привлекла его внимание. Её песня была протяжной и грустной, словно она плакала.

Ульрик, наблюдая за Конаном, заметил, как тот постоянно открывает глаза, глядя в сторону леса. Это раздражало его, и вскоре он не выдержал:

— Ты собираешься спать? — спросил он шёпотом, в голосе звучала откровенная досада.

— Эта птица воет, словно потеряла свою душу! — произнес Конан, погруженный в раздумья.

Ульрик, сидящий у костра, поднял голову и посмотрел на Конана. В его глазах вспыхнул интерес, и он сказал:

— Возможно, она оплакивает убитого птенца, — его голос был спокоен, и он слегка наклонился вперёд. — Тебе неведомо чувство потери?

Эти слова задели Конана, но он спокойно ответил:

— Потеря — это бремя, которое я ношу, как меч на своём плече. Но я не позволяю ей сломить меня. Каждый, кто сражается, знает, что жизнь и смерть — это лишь две стороны одной монеты.

Ульрик встал, и его голос стал громче:

— И что тогда? — воскликнул он, сдерживая гнев. — Смириться и забыть?

— Смириться не значит забыть, Ульрик. Это значит принять, что жизнь полна утрат. Каждый удар судьбы может закалить наш дух.

Ульрик сделал шаг вперед, и его лицо покраснело от злости:

— Легко сказать, когда твоя жизнь полна удачи и побед! Но не все могут так легко забывать…

Конан, не отводя взгляда от леса, ответил с холодной решимостью:

— Удача — это лишь иллюзия, которая обманом затмевает истинную суть борьбы. Каждый из нас проходит через тьму, но только сильнейшие возвышаются.

Ульрик, чувствуя, как гнев накаляется, шагнул еще ближе:

— А ты не можешь понять, что за каждым ударом судьбы стоит боль? Ты говоришь о силе, но что, если я предпочитаю быть честным со своими чувствами? Не все из нас могут быть бездушными!

Конан обернулся, его глаза блеснули от ярости:

— Бездушными? Я не бездушен, я просто не позволяю чувствам управлять мной! Ты хочешь сражаться с призраками прошлого, но это лишь отвлекает тебя от настоящего. Ты сам становишься своей слабостью!

Ульрик, не в силах сдержать эмоции, выхватил меч из ножен:

— Если ты считаешь, что я слаб, тогда докажи это! Я не буду сидеть и слушать твои пустые слова, Конан!

Конан, почувствовав, как гнев переполняет его, также обнажил свой меч:

— Тогда сразимся, Ульрик! Если ты хочешь испытать свою силу, я не отступлю!

Ульрик и Конан одновременно схватились за своё оружие, их тела напряглись, как натянутые тетивы луков. Оба замерли, ожидая, кто сделает первый шаг. В воздухе повисла тяжесть, и казалось, что любой неверный жест может заставить их обратить смертоносный металл друг против друга.

В этот момент раздался голос Сигрун, который звучал строго и решительно:

— Вы что, хотите привлечь всю нечисть своими криками? Тихо!

Конан промолчал.

Ульрик пытаясь успокоиться сквозь зубы прорычал:

— Извини…

Но Сигрун перебила его, и её голос зазвучал твёрдо:

— Не надо извинений. Я не спала. Я просто наблюдала и слушала. Теперь мне многое ясно.

Ульрик напрягся, чувствуя, что его тайна может раскрыться. Он бросил быстрый взгляд на Конана, который стоял с непроницаемым выражением лица, но глаза его блестели любопытством.

Сигрун встала и направилась к костру, её движения были плавными и уверенными. Она смотрела прямо на Ульрика, и слегка прищурилась:

— Кто ты на самом деле? И зачем ты здесь?

Ульрик промолчал, его лицо стало каменным, но Сигрун не отступала:

— Я чувствую… твой запах выдаёт тебя: ты не пахнешь охотой. Ты лжец, и ты пришёл сюда не случайно.

Конан, всё ещё держа меч наготове, добавил:

— Следовало придумать легенду правдоподобнее.

Ульрик молча стоял перед ними, его руки дрожали от напряжения. Наконец, он решился признаться:

— Хорошо… Вы правы. Я не охотник. Я пришел за тобой, Конан.

Конан слегка приподнял бровь, а челюсть его сжалась от недовольства, словно он сдерживал гнев. Но Конан всё же решил уточнить:

— И что же такого я сделал, что ты решил последовать за мной?

Ульрик тяжело вздохнул, его голос дрогнул:

— Возможно, ты даже не помнишь того сражения. Ты убил моего сына.

Услышав признание Ульрика, лицо Конана приняло холодное выражение. Держа меч наготове, он ответил с вызовом:

— Я убил многих, кто поднимал на меня оружие. Таков закон битвы: либо побеждаешь, либо умираешь. Твой сын выбрал путь войны и пал в сражении. Что ж, это его судьба. Я не жалею о содеянном, ибо каждый из нас несёт ответственность за свои поступки.

Ульрик, услышав эти слова, вспыхнул от гнева. Его лицо исказилось, а глаза заблестели от ненависти. Он шагнул вперёд, сжимая копьё:

— Тогда готовься к бою! Кровь за кровь, жизнь за жизнь! Пусть Боги решат, кто из нас достоин остаться в живых!

Конан принял вызов, его глаза загорелись азартом. Он медленно поднял меч, принимая боевую стойку:

— Месть — достойная причина для схватки. Но помни, ты сам выбрал свою судьбу.

Сигрун, наблюдая за происходящим, попыталась вмешаться. Её голос прозвучал тревожно:

— Остановитесь! Это не вернёт твоего сына, Ульрик.

Ульрик замер, его взгляд метнулся к Сигрун. В его глазах мелькнуло сомнение, но затем он вновь сосредоточился на Конане:

— Моя душа принадлежит мне, а не тебе! Если я погибну, то встречу сына после смерти. Но если останусь жив, то буду искать возмездия до конца дней!

Конан резко сказал:

— Значит, ты готов к последствиям.

Сигрун, видя, что её слова не достигают цели, продолжала настаивать:

— Вы забыли о чудовище? Если вы начнёте драться, то привлечёте его внимание! Нам всем грозит гибель!

Ульрик, игнорируя её предупреждения, обратился к Конану:

— Довольно разговоров! Готовься к бою!

Конан сделал шаг навстречу Ульрику:

— Если хочешь умереть, то пусть так и будет! Но знай, я защищаю свою жизнь, а не ищу ссоры.

Сигрун, осознавая, что её попытки предотвратить схватку тщетны, с тяжёлым сердцем отошла в сторону. Она встала поодаль и наблюдала за происходящим.

Мужчины заняли позиции друг напротив друга. Ульрик держал копьё, готовый нанести смертельный удар, а Конан крепко сжимал рукоять меча. Их взгляды встретились, и в этот момент между ними возникла невидимая нить напряжения.

— Начинаем, — процедил Ульрик сквозь зубы, делая выпад копьём.

Конан легко отразил атаку, его меч со свистом рассёк воздух. Схватка началась, и теперь их судьбы зависели от мастерства и воли к победе.

Когда два воина сошлись лицом к лицу, воздух на поляне словно закрутился вихрем, предвкушая неизбежное столкновение. Ульрик, сжимая копье обеими руками, первым сделал шаг вперед, его глаза пылали жаждой мести. Конан, крепко держащий меч, ждал, оценивая соперника. Он чувствовал, что перед ним опытный боец.

Первый удар Ульрика был быстрым и неожиданным. Копье, как молния, метнулось к груди Конана, но тот успел среагировать, блокировав атаку мечом. Металл звякнул о металл, и вибрация прошла по телам обоих воинов. Ульрик, воспользовавшись моментом, попытался нанести второй удар, целясь в бедро Конана, но тот снова отразил нападение, сделав шаг в сторону.

— Ты быстр, старик, — прорычал Конан, уважительно кивнув сопернику. — Но я быстрее.

Слова Конана вызвали вспышку гнева в глазах Ульрика. Он сделал несколько обманных движений, пытаясь запутать противника, а затем стремительно атаковал, целясь в шею. Конан, однако, был готов к такому маневру. Он пригнулся, пропустив копье мимо уха, и контратаковал, нанося удар мечом в живот Ульрика. Лезвие оставило глубокий порез, но не смертельный.

Ульрик, вскрикнув от боли, отступил на шаг, прижимая руку к ране. Кровь текла по его одежде, окрашивая её в алый цвет. Глаза его наполнились яростью, смешанной с отчаянием. Он знал, что Конан сильнее, но гордость и желание отомстить за сына не давали ему сдаться.

— Это всего лишь царапина, — прошипел Ульрик, сжимая копье крепче. — Я не уйду отсюда, пока не добьюсь справедливости.

Конан, наблюдая за Ульриком, увидел, как тот пытается скрыть усталость и боль от старых травм. Он понимал, что этот бой может закончиться трагедией для обоих, и предложил:

— Уходи с миром, пока можешь.

Ульрик рассмеялся горьким смехом:

— Мир? После того, что ты сделал? Никогда!

Сигрун, наблюдавшая за происходящим, не могла оставаться в стороне. Она подошла ближе, умоляюще глядя на Ульрика:

— Пожалуйста, подумай. Лучше смириться и сохранить свою жизнь.

Ульрик взглянул на нее с болью в глазах, но его решимость оставалась непоколебимой. Он повернулся к Конану:

— Я не отступлю. Или ты умрешь, или я.

Конан, видя, что слова не помогают, приготовился к новой атаке. Он сделал обманное движение, заставив Ульрика пошатнуться, и нанес сильный удар мечом. Ульрик, несмотря на боль и усталость, сумел блокировать удар, но потерял равновесие. Конан воспользовался этим, нанеся еще один удар, который оставил глубокий порез на плече Ульрика.

Теперь Ульрик был серьезно ранен, но его глаза продолжали гореть ненавистью. Он понял, что сил для открытой борьбы больше нет, и, извиваясь от боли, полез рукой за пазуху. Там, среди складок одежды, он нашел то, что искал — небольшой черный амулет, украшенный давно забытыми угловатыми символами.

— Ты думаешь, что победил? — прохрипел Ульрик, держа амулет в руке. — Но у меня есть кое-что, что изменит ход этой схватки.

Сигрун, увидев амулет, ахнула:

— Нет! Это древний артефакт! Ты не знаешь, что призываешь!

Ульрик проигнорировал ее предупреждение. Он начал читать заклинание, и воздух вокруг него стал густым и тяжелым. Амулет замерцал красным светом. Чёрный туман с яркими алыми огоньками, словно глазами сотен демонов, окружил его. Черная дымка окутала его тело, проникая внутрь, питаемая его собственной яростью и желанием мести.

Сигрун, осознавшая опасность, закричала:

— Остановись! Эта магия разрушит твою душу! Даже после смерти ты не сможешь встретиться с сыном!

Но Ульрик был глух к ее словам. Его глаза заволокло чернотой, и он продолжал читать заклинание, не замечая, как его тело меняется. Дымка, окружавшая его, становилась все плотнее, словно броня, и вскоре Ульрик превратился в нечто иное — страшное чудовище, которое напоминало то, что они уже видели ранее.

— Кром. — прошипел Конан с презрением, крепче перехватывая меч.

Однако Сигрун, видя, что ситуация выходит из-под контроля, решила вмешаться. Она бросилась к Ульрику, пытаясь сорвать амулет с его груди. Но тот отмахнулся от неё копьём, не дав приблизиться.

Ульрик, одержимый демонической силой, с дикой яростью бросился на Сигрун. Конан, сжав зубы от злости, молнией метнулся вперед, преграждая путь чудовищному существу. Меч воина с треском столкнулся с копьем Ульрика, отводя смертельный удар от женщины. Отдача от столкновения сотрясла воздух, но Конан устоял, словно гора, непоколебимо противостоящая шторму.

— Уходи, Сигрун! — прорычал он, не сводя глаз с Ульрика. — Спасайся!

Сигрун, уворачиваясь от нового нападения, отскочила подальше, прижимая руку к раненому плечу. Боль пульсировала в каждой клеточке ее тела, но она не могла позволить себе остановиться. Злобный блеск в глазах Ульрика предупреждал: он не оставит их в покое, пока не завершит начатое.

Сознавая, что амулет — ключ к прекращению этого кошмара, Сигрун не могла оставаться в стороне. Собрав волю в кулак, она бросилась к Ульрику, пытаясь сорвать проклятый артефакт с его шеи. Но каждый ее удар встречал лишь неукротимую мощь, подкрепленную демонической энергией. Ульрик, отбивая ее атаки, с каждым разом наносил новые раны — легкие, благодаря её ловкости, но болезненные.

Конан, наблюдая за происходящим, почувствовал, как гнев превращается в настоящую ярость. Его мышцы напряглись, плечи вздымались от тяжелого дыхания. С каждым ударом, который он наносил, его злость только росла. Но Ульрик, поддерживаемый демонической силой, не сдавался. Их поединок превратился в танец смерти, где каждый шаг мог стать последним.

Сигрун, уставшая и израненная, продолжала попытки добраться до амулета. Ее пальцы скользили по шершавой поверхности демонической брони Ульрика, но всякий раз амулет ускользал из рук. Ситуация становилась безнадежной, и отчаяние охватывало женщину.

— Нужно сломать амулет! — крикнула она, пытаясь отдышаться. — Это наш единственный шанс!

Конан, поняв, что они проигрывают, со всей силой и злостью обрушился на Ульрика. Он теснил его, заставлял отступать, но каждый удар приносил лишь временный эффект. Ульрик, несмотря на раны, стойко сопротивлялся, подпитываемый неведомой силой. И всё же Конан продолжал удерживать свои позиции.

Сигрун почти удалось сорвать амулет, пока Конан удерживал Ульрика недвижимым. Но одержимый всё же сумел увернуться от её руки, и её пальцы лишь слегка задели цепочку. Сигрун и Конан решительно двинулись на Ульрика вновь, чтобы попробовать эту стратегию ещё раз.

Вдруг Ульрик издал нечеловеческий крик. В этот момент воздух вокруг них сжался, словно сама природа свернулась в клубок. На поляну из тела одержимого отделились ещё два чудовища, и оба они были похожи на то, которое Ульрик ранее прогнал, ударив копьём.

Тела чудовищ, покрытые грубой, сероватой кожей, казались крепкими и ловкими. Глаза, горящие адским огнем, искали жертву, а острые когти оставляли глубокие борозды на земле. Одно из существ бросилось на Конана, другое — на Сигрун, которая едва успела увернуться от первого удара.

Конан, сражаясь с чудовищем, ощущал, как силы покидают его, но в его сердце горел огонь. Каждая атака требовала все большего напряжения, а раны, полученные ранее, начинали давать о себе знать. Сигрун, пытаясь избежать нападения второго существа, знала, что долго не продержится.

Ульрик, потерявший контроль над ситуацией, стоял в центре поляны, окруженный демонической дымкой. Его тело тряслось, а глаза смотрели в никуда. Он больше не управлял происходящим, став лишь инструментом в руках древнего зла. Однако один из его глаз освободился от чёрной пелены. Казалось, Ульрик пытается сдержать злую силу, прилагая остатки воли и стараясь вернуть контроль.

Ночь сгущалась, и тьма, словно, пожирала все вокруг. Чудовища наступали, их крики эхом разносились по лесу, предвещая скорую гибель.

Конан, ощущая, как последние капли силы покидают его тело, с диким ревом обрушил меч на одно из чудовищ. Его удары были мощными, но неуклюжими, словно пьяница, пытающийся удержать равновесие. Тем не менее, каждое движение было наполнено отчаянной решимостью выжить.

Сигрун, истощённая и измотанная, боролась с другой тварью, которая неумолимо преследовала её. Её движения стали медленными, почти механическими, но она всё равно находила силы уклоняться от когтей монстра. Когда чудовищу наконец удалось схватить её, оно притянуло её лицо к своей морде, открыв пасть, полную острых зубов. Из глаз Сигрун в пасть чудовища потянулись туманные нити, переливающиеся в лунном свете всеми цветами радуги, словно сама душа показала себя. Женщина ощутила, как жизнь утекает из её тела.

На краю поляны, Ульрик, всё ещё охваченный тёмной магией, наблюдал за происходящим с безумным блеском в глазах. Его тело дрожало, словно кукла, управляемая невидимыми нитями. Он выкрикивал бессмысленные фразы, но никто не понимал его слов — звуки сражения заглушали невнятное бормотание.

Краем глаза Конан заметил, что Сигрун в опасности. Сердце его сжалось от ужаса, когда он понял, что не сможет вовремя прийти ей на помощь. Однако инстинкты взяли верх, и он, оставив своих противников, бросился к женщине.

Внезапно Сигрун, собрав последние остатки сил, плюнула в морду чудовища. Её слюна, смешанная с кровью, попала прямо в глаз монстра. Тот издал пронзительный визг и отпустил женщину, чтобы прикрыть поражённое место своими конечностями. Из-под его лап начал струиться чёрный дым, словно плевок Сигрун оказался кислотой, разъедающей его плоть.

Конан, подскочив к женщине, схватил её и оттащил в безопасное место. Они оба с тревогой смотрели на существо, которое, обезумев от боли, металось по поляне. С громким криком оно бросилось к Ульрику и, словно черный туман, проникло в его тело, как будто сливаясь с ним.

Визг создания стих, уступая место тишине. Конан и Сигрун, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

Второе чудовище зарычало, обнажая ряды острых зубов, и бросилось на Конана с невероятной скоростью. Воин, уже ослабленный предыдущими боями, едва успел поднять меч, чтобы парировать удар. Металл звякнул о когти, и Конан почувствовал, как вибрация пробежала по его рукам. Он резанул зверя, но тот, казалось, не чувствовал боли.

Сигрун, понимая, что обычный клинок не справится с этим существом, решила рискнуть. Она быстро обагрила лезвие кинжала кровью из своих ран. Красная жидкость покрывала острую сталь, придавая ей зловещий оттенок. Женщина сделала шаг вперед, собираясь с духом.

— Держи его, Конан! — крикнула она, бросаясь в атаку.

Конан перехватил очередную атаку чудовища, удерживая его недвижимым, пока Сигрун делала выпад. Кинжал, пропитанный её кровью, вонзился в бок монстра. Тот взревел от боли, но не остановил свой натиск. Вместо этого он попытался схватить Конана своими массивными лапами, разрывая его одежду и оставляя глубокие царапины на коже.

Сигрун, не теряя времени, снова и снова наносила удары, стараясь попасть в уязвимые места. Каждый удар сопровождался глухим звуком, и раны шипели, источая жуткую вонь. Постепенно чудовище начало терять силу. Его движения становились медленнее, а рычание сменялось жалобным скулением. Наконец, оно рухнуло на землю, издав последний хриплый вздох. Его тело стремительно превратилось в черный дым, который, словно тень, вернулся к Ульрику.

Но радость победы была короткой. Пока герои боролись с монстром, одержимый Ульрик наблюдал за ними с жуткой ухмылкой. Теперь, когда зверь исчез, он решил взять дело в свои руки. Подняв копьё, он с решимостью направился к Сигрун, намереваясь избавиться от неё первой.

Конан, мгновенно оценив ситуацию, встал между Ульриком и женщиной. Он отвёл копьё в сторону, которое едва не пронзило грудь Сигрун. Она, понимая, что сейчас не время для колебаний, провела рукой по лезвию меча Конана, оставив на нём следы своей крови, и отползла подальше.

Теперь оба мужчины стояли лицом к лицу, готовые к последнему поединку. Ульрик, хотя и был физически слабее, обладал мощью древнего артефакта. Конан полагался на своё мастерство и опыт, зная, что его меч должен быть смертоносным благодаря крови Сигрун.

Они начали медленно и осторожно двигаться друг другу навстречу.

Конан и Ульрик столкнулись в смертельной схватке, где каждый удар был наполнен яростью и отчаянием. Одержимый древним артефактом, Ульрик двигался с нечеловеческой скоростью, его движения были резкими и непредсказуемыми. Копье, которым он владел, казалось продолжением его руки, и каждый раз, когда оно устремлялось вперед, воздух свистел от его скорости.

Конан, напротив, действовал размеренно и точно. Его меч, окропленный кровью Сигрун, в свете костра светился зловещим красным оттенком, напоминающим раскаленное железо. Каждый удар, который он наносил, оставлял глубокие раны на теле Ульрика, вызывая жуткий запах и черный дым, поднимающийся от его кожи. Ульрик издавал такие крики, какие не могли бы исторгнуть даже самые ужасные звери.

Однако Ульрик не собирался сдаваться. Копье, которое он держал в руках, казалось живым существом, жаждущим крови. Каждый раз, когда оно касалось Конана, кровь начинала сочиться, пропитывая его одежду, словно он попал под алый ливень. Ткань прилипала к телу, создавая ощущение липкости и тяжести, но Конан продолжал бороться, его голос превратился в грозный рык, стремясь подавить боевой дух одержимого.

— Кром! — прорычал Конан, его голос звучал как раскаты грома, когда он вонзил меч в плечо Ульрика. Рана шипела, как вода на раскалённой сковороде, и черный дым, поднимающийся из изуродованной кожи, вонял, словно гниющие останки.

— Ты не сможешь меня остановить! — ответил Ульрик, его глаза горели адским огнем. Он вонзил копье в бок Конана, и тот почувствовал, как холодная сталь пробивает плоть. Конан стиснул зубы от боли, но не позволил себе упасть. Вместо этого он яростно зарычал.

В какой-то момент, когда Конан вонзил меч в бок Ульрика, тот издал такой крик, что даже самые свирепые хищники леса, услышав его, могли бы задрожать от страха. Громкий и пронзительный, этот звук отражал всю боль и невыносимую ярость, разрывающие его душу.

И вдруг перед глазами Ульрика возник образ его сына. Это видение оказалось неожиданным, накладываясь на образ его убийцы — того, кого он преследовал последние несколько месяцев. Упрямство и стойкость, с которыми враг защищал свою жизнь, были ему знакомы, ведь именно эти качества он воспитал в своём сыне. Сын, ставший достойным воином, пал благородно, как подобает, на поле брани. Это осознание на мгновение разорвало завесу безумия, и в его сердце вспыхнула искра сожаления.

— Нет! — закричал он дрожащим голосом и замотал головой.

Конан, почувствовав, что момент настал, собрал всю свою силу и с яростью, подобной буре, обрушил меч на Ульрика. Лезвие рассекло грудь врага и, амулет, который был источником всей этой тьмы. В тот же миг, когда меч разрубил артефакт, яркая алая вспышка ослепила обоих. Ульрик, освобожденный от власти артефакта, рухнул на землю, истекая кровью. Рядом с ним на колени упал Конан, и только его меч, на который он облокотился, не позволял ему развалиться рядом с поверженным врагом.

Свет утреннего солнца пробивался сквозь деревья, освещая окровавленное лицо победителя. Сигрун закрыла глаза наслаждаясь звуками просыпающегося мира. Ульрик, лежа на земле, смотрел в светлеющее небо, и в его стекленеющих глазах отражались парящие птицы.

Лучи полуденного солнца пробивались сквозь густую листву. Птицы мирно пели трели в кронах деревьев вокруг поляны, на которой всё ещё полыхал костёр. Вдоль тропы, чуть поодаль, осторожно выглядывал олень, но, услышав резкий треск поленьев, быстро сорвался с места и исчез за деревьями.

Сигрун и Конан смотрели на погребальный огонь, пламя которого постепенно поглощало тело Ульрика. Сигрун стояла, сложив руки в молитвенном жесте, тихо напевая, как заботливая мать, убаюкивающая своего ребенка. Когда она закончила, её голос прозвучал с глубокой печалью:

— Стремясь к возмездию, Ульрик потерял душу, выбрав путь тьмы. И теперь вместо любви осталась только зола.

Конан промолчал.

«Последний обряд» — Роман Незнаю

1.

Из туманного болота доносилось языческое песнопение ведьмовского обряда и крик о помощи похищенной девушки. Шлюхи Сатаны похитили несчастную, а он пообещал спасти её. Он обещал это её матери. Пуританин одетый во всё чёрное. На суровом худощавом лице двумя льдинками светились холодные глаза. Он вынул рапиру из ножен, достал мушкет и побежал на звуки.

Ведьмы на коленях зачитывали заклятье. Чуть дальше стояла голая предводительница этого шабаша с дряблым костлявым телом. Длинные седые волосы растрёпаны. Морщинистое старушечье лицо оскалено в жуткой ухмылке.

Похищенная девушка, привязанная к дереву, просила пощады. Но ведьму лишь забавляли её мольбы. Она проводила клинком ритуального кинжала по телу девушки, оставляя кровавые надрезы. И вдруг раздался выстрел. Мужчина в чёрном выстрелил из мушкета в одну из ведьм, разнеся той голову на кровавые куски.

Ведьмы зашипели, как дикие кошки на незваного постороннего. Старшая ведьма улыбнулась мужчине и, указав пальцем своим сёстрам, приказала убить его. Мужчина подбежал к самой ближней к нему ведьме и разрубил её на две части. Другой ведьме он воткнул клинок в брюхо и наблюдал, как она корчится, умирая в луже собственной крови и пытаясь засунуть свои кишки обратно в живот.

Двум другим ведьмам мужчина отрубил головы с плеч взмахом рапиры. Когда он приблизился к старшей ведьме, та была уже явно испугана. В её глазах застыл ужас. Она хотела что-то сказать, но мужчина в чёрном выстрелил из мушкета ей в лицо, уничтожив её.

Убрав оружие, мужчина дотронулся до девушки, проверив пульс. Убедившись, что она жива, он разрезал верёвку, которой похищенную привязали к дереву. Девушка упала мужчине на грудь. Она была очень слаба. Мужчина взял её на руки и понёс подальше от этого проклятого места.

2.

Девушка открыла глаза, придя в себя уже вечером. Она лежала посреди леса у костра. Мужчина в чёрном сидел рядом с огнём, смотря на танцующее пламя. Затем он повернулся к девушке, почувствовав, что она смотрит на него.

— Не бойся меня, я друг, — сказал мужчина, подкинув веток в огонь.

— Ты убил их всех? — спросила девушка.

— Да, они все мертвы и больше не причинят тебе зла. Завтра утром мы будем уже в твоей деревне и я передам тебя твоей матери.

— Спасибо, а как зовут тебя? Я думаю, должна знать имя своего спасителя. Мужчина опустил глаза и задумался, стоит ли говорить. Затем он вновь поднял глаза, смотря на девушку.

— Соломон Кейн моё имя.

— Неужели тот самый? Я, кажется, слышала о тебе.

— Увы, но моя слава всегда опережает меня. Но это ещё одно из моих проклятий. Я никогда не смогу сбежать от прошлого, — сказал Кейн, достав буханку хлеба и флягу с водой и передав её девушке. — Ешь и пей, тебе нужны силы, завтра у нас долгая дорога.

Девушка тут же начала есть. Кейн подумал, что ещё никогда не видел таких больших голубых глаз, как у этой девушки, а затем он решил, что ему пора немного поспать. Он облокотился спиной к стволу дерева и опустив полы чёрной шляпы на глаза, погрузился в сон.

3.

Во сне он стоял в кромешной тьме, и голос дьявола говорил ему, что его странствию пришёл конец. Что он больше не проснётся. Кейн закричал, что это враньё и он не поверит словам лжеца. А затем он начал гореть. Его охватило пламя. Кейн открыл глаза и увидел звёздное небо и большую полную луну, он хотел встать, но не мог пошевелиться. Девушка, которую он спас, полностью разделась и сидела на нём. Её красивые голубые глаза стали полностью чёрными как ночь.

Её улыбка была похожа на оскал той старшей ведьмы. Раны на её теле, которые были ведьмовскими символами, снова закровоточили и светились, а затем за секунду они зажили и исчезли, словно их никогда и не было.

— Великий Соломон Кейн в моём плену, как же это волнительно! — сказала девушка.

— Ты ведь та самая ведьма, я прав? — спросил Кейн, уже зная ответ.

— Ты опоздал, и я обменялась с ней телами, теперь её молодое сильное тело принадлежит мне, как сосуд, в котором я буду жить, — сказала ведьма и начала душить Соломона. — Ты не доживёшь до рассвета, и твоя душа отправится к моему хозяину. Он давно уже заждался тебя.

— Ну, тогда сообщи своему хозяину, что пусть ещё ждёт, — прохрипел Кейн, избавляясь от ведьминой хватки. Та начала шипеть и визжать, а Соломон крепко сцепившись в её запястья, ломал ведьме руки. А затем бросил её в костёр и разрядил в обожженное тело кремниевый пистолет.

Тело какое-то время ещё корчилось, а затем обмякло. Ведьма снова умерла. Но и девушка тоже. Он сам убил её, когда она переместилась в тело старшей ведьмы…

Кейн понял, что на этот раз не сможет сдержать обещание и вернуть изувеченное тело несчастной матери.

— Чтоб тебя, — выругался он, сплюнул и принялся копать могилу прямо там у костра.

«Серебряная амфисбена»[10] — Алексей Григоров

Duobus certantibus tertius gaudet.

(Когда двое дерутся — третий радуется)

Латинская поговорка

Хрящеватая почва едва заметно дрогнула. Охотники ощутили слабые толчки, отдалённо подобные тем, что бывают при землетрясении, сперва одиночные, затем повторяющиеся. Становясь всё заметнее, они понемногу сливались в равномерный ритм, напоминающий дробные узоры звуков Охотничьего Танца.

Коренастый Хорг с ворчанием указал рукой на закат. Вождь скупо кивнул: там, в тенях уходящей ночи, зашевелился горизонт. Бурые холмы двинулись, изменяя привычный облик степи… Мамонты идут! Идут по привычному пути, как шли из года в год — от зимних пастбищ к границе льдов. Там нет докучливого гнуса, там после таяния снегов вдоволь сочной осоки, ветвей тальника и прочей лакомой зелени. Но люди знают их тропы!

Потянуло дымом — в узких оврагах невидимые загонщики сделали своё дело, разведя небольшие костры. Стадо косматых гигантов прибавило шаг, уходя от пугающего запаха. Совсем скоро мамонты начнут спускаться к Большой Реке по тропе между меловых обрывов. Здесь-то их и встретят острые копья!

Оглядев застывших в нетерпеливом ожидании охотников, вождь одобрительно фыркнул: самые сильные, самые опытные — такие не подведут! Рядом с каждым надёжные копья, тяжёлые для ближнего боя и лёгкие дротики для метания. Одежда сброшена в ложбине, прикрыта ветвями — нельзя спугнуть добычу запахом! Тела натёрты пучками гусиного лука и полыни, раскрашены цветной глиной… Весь десяток уже занял свои места. Поправив священный браслет, вождь тоже опустился ничком в пожухлую, чуть тронутую утренним инеем траву. Теперь ему помогут только чуткий слух, тонкое обоняние и охотничий опыт.

Глухой звук шагов от земли, короткие повизгивания детёнышей, трубный зов вожака. Всем телом каждый охотник ощущает движение стада. Знают точно: мамонтов столько, сколько пальцев на руках и ногах у двух людей. Уже могут сказать, сколько среди животных молодняка, кто из стариков хромает и как долго стадо в пути. Уже чувствуют запах свалявшейся шерсти… Ощущают тепло огромных тел… Пора!

Медленно и плавно вождь поднялся, окинул взглядом проходящих под обрывом мамонтов. Ещё миг…

— Уа-а-а-ах!

Дрогнув, стадо замерло. Вскочившие охотники подхватили пугающий кличь, заглушая вопль-визг вожака мамонтов. Совсем краткое время животные неуверенно топчутся на месте — достаточно, чтобы люди выбрали общую цель…

Свист дротиков, пущенных из копьеметалок. Слабые звуки ударов — и громкие, пронзительные вскрики, болезненные стоны раненных и придавленных в тесноте. Запах пролившейся крови… Он пьянит охотников, лишает воли беспомощную добычу. Сумятица. Ужас! Наконец, испуганное стадо вырывается из теснины на песчаный берег.

Не оглядываясь, мамонты устремляются за вожаком, а тот, призывно трубя, бежит, уводя их от опасности. И только старый самец, отягощённый грузом лет и весом исполинских бивней, истекая кровью оседает на тропе.

Приближаются загонщики — подростки и женщины с горящими факелами. Спускаются с обрыва охотники. Окружённый мамонт ещё стонет, ещё шевелится, пытаясь подняться. Но хобот бессильно падает в грязь из крови и мела, ноги подгибаются. Мутнеющие глаза едва различают приближающегося человека. Что блестит на его руке?

Резким ударом копья вождь пробил звериное горло.

Ликующие вопли подстегнули стадо. Похоже, оно не остановится до полудня, а люди… Люди принялись разделывать добычу. Теперь у племени есть мясо и жир в пищу, кости — строить жилище, выделывать оружие, а то и попросту жечь, как дрова. Полезны кишки, шерсть, сухожилия. Шкура — покрышка жилья или подошва обуви… А бивни?! Совсем недавно, на памяти дедов, они могли стать частью хижины, из них искусники вырезали копья и украшения. Но теперь!.. Скоро время торга, где Железные Люди с радостью выменяют у охотников добытые бивни на острые ножи, наконечники копий и, конечно же, весёлую Воду Духов!

* * *

В Султанапуре не без основания считали Лысого Бузурга ловкачом. Он первым среди туранских — да вообще всех! — купцов завёл меновую торговлю с племенами, кочевавшими в холодных степях. Кто бы мог подумать: бивни северных мамонтов оказались крупнее, а главное, обходились дешевле слоновой кости из Вендии тем более — далёкого Куша и Зембабве. И, что удивительно, никакой контрабанды!

Именно поэтому «рыбаки» и власти Султанапура до времени закрывали глаза на рейсы скоробогача. Вовремя оплаченная «защита» Братства, бакшиш портовой страже — никаких проблем! Но аппетиты понемногу разгорались и у бандитов, и властей, поэтому Бузург задумался о высоком покровителе. Светлейший Оздемир казался самым подходящим: родственник одной из жён султана Илдиза, наместник приграничных земель был, по слухам, не чужд как учёных занятий, так и тёмных делишек с главарями Братства. Пришедшего с письмом Оздемира то ли наёмника, то ли соглядатая Лысый принял со всем уважением, невзирая на молодость и варварскую наружность.

Высокий, весьма мускулистый, со шрамами на лице, освещённом дикими синими глазами — нет, посланник Светлейшего никак не располагал к себе пожилого купца с мешковатой фигурой. Подозрительные следы на запястьях рук, чёрная грива волос, да ещё этот меч с весьма потёртой кожей рукояти! Впрочем, Бузург тут же напустил на лицо улыбку, хлопком ладоней подзывая слугу с кувшином вина.

— Похоже, Светлейший чувствует к вам полное доверие, господин…, — он заглянул в письма, пожевал губами, — господин Конан?

Кивнув, посланник Оздемира выпил вино и сдержанно поблагодарил купца. Огляделся как бывалый моряк. Ещё раз кивнул — видимо, в ответ на собственные мысли — и, уверенно взойдя на борт, устроился рядом с кормчим.

Весь следующий путь молодой варвар проводил, лениво наблюдая за действиями команды корабля и вяло уклоняясь от расспросов Лысого Бузурга. Оживился только после того, как судно, оставив за кормой Шандарат, где он успел побывать лет пять назад, вошло в устье могучей реки. Плыть против течения было не просто; Конан с интересом следил за распоряжениями кормчего и умелой, слаженной работой корабельщиков.

Глядя на низкие берега под неприветливым небом, Конан вновь и вновь дивился прихотливой воле Богов. Всего месяц, как он изнывал от зноя в пустыне между Вендией и Тураном — и вот, пожалуйста! Северное побережье Вилайета такая же пустошь, как и южная, однако весну в этих краях нельзя назвать тёплой. Бескрайняя степь, побуревшая за зиму, едва-едва освободилась от снега. Впрочем, погода напоминала привычную с детства киммерийскую.

«Если похожи берега, будут ли отличаться люди?» — что-то подобное Конан слыхал от книжных мудрецов, но то же говорили и опытные мореходы. Впрочем, и сам он не раз убеждался в сходстве законов и порядков «культурных» народов Юга, не в пример варварским обычаям Севера. В этом суровом краю следовало ожидать встречи с крепкими людьми. Нет, здесь не выйдет лёгкой прогулки! Видно, поручение Светлейшего было с подвохом… Как он тогда сказал? «Привезите мне Серебряную Амфисбену, мой друг, и вы станете единственным „рыбаком“ Султанапура! Вместе мы приведём торговлю в порядок, даю слово…»

Тогда контрабандист и правитель пожали руки, но сомнения росли с каждым днём пути. Что же это за Амфисбена, пропавшая из кельи знаменитого алхимика Рамиля? Существо? Магический талисман, амулет? Связано ли с ним проклятие, или это только символ власти, как утверждал Оздемир? Как оно оказалось у северных дикарей? Ответов не было. Единственное, что удалось понять из обмолвок Лысого Бузурга — предводитель охотников на мамонтов всегда носит на левой руке серебряный браслет, украшенный головами змей.

— Что ж, если за эту штуку можно получить власть над ночным и дневным Султанапуром, надо её добыть!

* * *

Место для ежегодного торга с дикими Бузург выбрал давно, ещё во второе плавание. С тех пор стрелка в среднем течении Большой реки стала настоящей факторией: поперёк узкого полуострова корабельщики выкопали ров, невысокий вал утыкали рёбрами и осколками трубчатых костей шерстистых великанов. Осталось место для склада-навеса над товарами, и невысокого помоста на сваях, где немедленно установили шатёр.

— Частокол и башня, конечно, лучше, — купец усмехнулся в ответ на вопрос Конана, — да где же здесь дерево взять? Ни леса, ни камней. Огородились чем смогли.

Он спохватился:

— Так-то дикари нас не обижают. Построили на всякий случай. Уж очень они до вина падкие, а пьяным, понятно, и воробей на орла кинется! Что уж говорить про таких молодцов… — Бузург почесал нос, и закончил неожиданно: — Жалко будет, если сюда работорговцы доберутся!

Через два дня Конан осмотрелся, и признал правоту купца. Высокие, крепкие охотники вели себя дружелюбно. Торг, а точнее, обмен пушнины и бивней на металлические изделия, даже немного напоминал ритуал неизвестного культа. Праздничные наряды из лучших мехов и тонко выделанных шкур, украшенные привозными бусами и яркими лоскутами; утреннее приветствие солнцу и его вечерние проводы — с песнями и танцами; заведённый порядок представления товаров и обход гостевых палаток; ночные угощения со славословиями в честь собравшихся… Это было красиво!

Совершившие обмен охотники уходили не сразу. Видимо, кроме железных копий, топоров и бронзовых стрел — или даже выпивки! — их привлекала само скопище возбуждённых людей, общение и удовольствия, такие редкие в их обыденной жизни. Понемногу торгующие входили в раж. Появилась палатка для азартных игр, вроде костей или «козырной палочки». В другой обосновались доступные женщины… Бузург ругался, но ничего не мог поделать с корабельщиками, то и дело бегавшими к «друзьям по прошлогоднему торгу» с вином и безделушками. К счастью, до драк дело не доходило, и всё больше отборных бивней и ценных шкурок обретали место в обширном трюме.

Носитель Серебра прибыл на пятый день к вечеру.

К этому времени Конан уже понял, с кем ему придётся иметь дело. Завёл приятелей среди охотников, присмотрелся к их обычаям. Общий язык всегда найдётся у тех, кто одинаково относится к жизни. Сила, ловкость, мудрость, безжалостность к врагам и снисходительность к сторонникам — любой вожак должен иметь эти качества. Разве что «цивилизованные» подменяют силу коварством, как тот же Бузург, при виде огромных бивней выкативший самое лучшее вино!

Однако вождь охотников сумел удивить даже тёртого купца. Неожиданно для всех, Носитель Серебра объявил, что просто-напросто дарит Лысому добычу «по дружбе». Поперхнувшийся Бузург жалобно посмотрел на Конана:

— Надул, отрыжка Бела!

Киммериец ехидно оскалился: от корабельщиков он уже слыхал про обычай северных дикарей делить всё имущество между близкими друзьями. Предполагалось, что ответный дар должен быть никак не дешевле, чем полученное достояние. И теперь Лысый Бузург обязан отдать вождю свои товары.

— Ра-зо-рил! — купец наигранно всплеснул руками. Засмеялся и полез с объятиями к дикарю. — Да, мой друг! Да, я понимаю — ты не оставил мне выбора. Бивни хороши, чего уж! И на следующий год будет новый торг, а пока… Бери всё, что осталось, Имирово отродье!

Вся фактория загудела голосами: торг закончился! Время праздновать — и расходиться по своим охотничьим угодьям. Сегодня будет весело!

* * *

В самый разгар гуляний, когда участники уже немало выпили, но ещё не валились с ног, Конан подошёл к герою дня. Носитель Серебра сидел рядом с изрядно раскисшим купцом. Турьи рога с вином в каждой руке, могучая грудь забрызгана, на лице играет чуть хитроватая улыбка — нет, вождь охотников не производил впечатления одержимого демоном. Уж таких-то киммерийцу довелось повидать! И теперь он колебался: ограбить человека, так похожего на него самого, было как-то неловко. Обмен? Может быть, игра?.. Но что поставить против вещи, которую вождь скорее всего считает знаком покровительства духов своего народа? Только одно! И лучше всего сказать об этом прямо в лицо…

— Переводи, лысый ишак! — Конан намеренно заговорил вызывающе, привлекая внимание. Обиженный купец шмыгнул носом, зачастил на ухо вождю, то и дело кивая и сглатывая слюну.

— Я, Конан из Киммерии, пришёл сюда, чтобы испытать свою удачу. Мне нужна серебряная змея с твоей руки! Если дашь её по дружбе — я стану твоим братом, и отдам свой меч. Если откажешь — я убью тебя, и заберу браслет в память о великом воине. Что скажешь?!

К концу перевода Бузурга побагровел и не успевал вытирать лысину от обильно выступившего пота. Против ожидания, Носитель Серебра остался спокойным. Допил вино из одного рога, передал другой ближайшему соплеменнику, не торопясь поднялся.

Двое рослых людей с могучими телами стояли друг напротив друга. Оба синеглазые, они и в самом деле могли сойти за братьев, если бы не золотые волосы и борода охотника на мамонтов. Да ещё в глазах киммерийца играл огонёк жестокого азарта, тогда как вождь всего лишь внимательно изучал человека, бросившего ему вызов. Шагнув вперёд, он вытянул руку, обвитую серебряной змеёй, словно приглашая всех полюбоваться толстой спиралью, увенчанной змеиными головами на противоположных концах. Чуть повернулся, призывая Бузурга. Тот перевёл дух и громко повторил короткую речь вождя на туранском:

— Приветствую храбреца из чужих земель. Змея сама выбирает, с кем будет её сила. Я, Носящий Серебро, вождь охотников, готов стать на скользкую шкуру с киммерийцем Конаном, вышедшим на единоборство по велению духов. Кровь одного из нас станет благословением этого места. Да будет так!

Улюлюканье под ритм бубнов и свист костяных флейт длилось без перерыва до тех пор, пока старейшины не приготовили место состязания. Увидев его, Конан нахмурился. Если в бою с оружием он был уверен в своём умении, то предстоящее испытание настораживало неопределённостью. Положим, щедро смазанная жиром шкура как поле боя вполне понятна. Толстая, длиной и шириной в два человеческих роста, надёжно закреплённая колышками на выровненной площадке… скользкая даже на первый взгляд! Обильно набитые вокруг неё острые осколки костей и рогов тоже легко объяснить: участь упавшего на них — смерть. Но как именно, во имя Крома, разрешено драться? Ведь предстоит не схватка гладиаторов, а состязание перед Богами!

— Станете на шкуру, начнёте по сигналу бубна. Нельзя бить сжатым кулаком, нельзя кусаться, бить в глаза, пах, хватать за волосы. Других правил нет! — протараторил Бузург. Отвёл взгляд, опять шмыгнул носом. — Удачи, киммериец… Благослови тебя Бел!

* * *

После дыма северных костров и запаха солёного ветра над Вилайетом тяжёлые ароматы покоев Оздемира раздражали обоняние варвара. Мускус, сандал, лаванда — да сколько здесь намешано?! — киммериец чихнул:

— Прости, Светлейший.

Развалившийся на низком диване, наместник Северных провинций Турана весело засмеялся:

— Да, Конан! Не стесняйся, мой варварский друг, — он небрежно уронил на инкрустированный столик серебряную спираль с головами змей. — Ты справился лучше всех, и достоин не только моего прощения.

Что-то в его тоне настораживало, и киммериец не преминул уточнить:

— «Лучше всех» означает, что ты послал кого-то ещё. С обещанием той же награды, я полагаю?

Оздемир трижды хлопнул в ладоши. С шелестом раздвинулись ширмы — дюжина стрелков целилась в Конана из арбалетов. Он сжал кулаки, с яростью повернулся к нанимателю:

— Так ты держишь слово, Светлейший?!

Тот притворно вздохнул:

— Нарушать договор бесчестно… а вот обмануть врага не только справедливо и достойно, но вдобавок приятно и выгодно! — он делано зевнул. — Кстати, я ничего не нарушил. Суди сам: пока тебя не было, прочие предводители Братства сгинули на задворках мира, не справившись с похожими заданиями… либо сгинули в пучине и пыточных подвалах. Потоплены моими капитанами, казнены моими палачами! Вот так-то, Конан!

Оздемир вдохнул аромат розы, подвёл итог:

— Теперь ты на самом деле единственный вожак «рыбаков» Султанапура. Точнее, последний! И… я дарю тебе самое дорогое: твою жизнь. Можешь исчезнуть из моего города.

Признавать поражение Конан не любил, но выбора не было — Светлейший переиграл его, использовав как охотничьего пса. Оставалось сожаление о напрасно погибшем вожде охотников, а более всего угнетало раздражение обманутого простофили. Видимо, затею с контрабандой придётся начинать с самого сначала, и где-то в другом месте. Однако напоследок Конану хотелось унять давний зуд любопытства:

— Твоя взяла… Но в чём смысл этой штуки? Магией от неё, вроде, не воняет — не то, что помадой в твоих покоях, Светлейший!

На призывный звон колокольчика в покои, кланяясь, вошёл тощий старик в одеянии то ли астролога, то ли алхимика — варвар так и не научился различать эти искусства. Завидев пустотелый браслет, старец бесцеремонно ринулся к нему с радостным воплем:

— О! Мой господин, ты сделал мне бесценный подарок! Это она, она! Серебряная Амфисбена великого Рамиля возвращена… я могу спокойно умереть… если даже не успею завершить опыт предка!

По щелчку пальцев хозяина потомок Рамиля торопливо утащил змееголовую спираль. Взрыв смеха не понравился киммерийцу ещё больше, чем поражение. Заметив гневную складку между бровей Конана, Светлейший с трудом прервался:

— Старый болван не видит дальше своего носа! Слушай, друг-варвар, это же замечательно — столько лет ждать то, что может сделать любой кузнец или стеклодув!

Горький смех варвара присоединился к хохоту Оздемира — до Конана, наконец, дошла насмешка Богов, заставившая рисковать своей жизнью и отнять чужую за деталь перегонного куба…

«Последний поцелуй Бесс» — Элли Флорес

Пожар отражался в его глазах

И океана зыбь.

А по запястьям — рубцы на рубцах:

Память испанских дыб.

«А как, — он спросил, — поживает Бесс?

Я скверно расстался с ней…» —

«На могиле ее воздвигнули крест

Тому уж немало дней».

«Прах к праху!.. — он молвил. — Конец земной —

Могильная тишина…»

А ветер стонал и бился в окно,

И восходила луна.

Р. Говард «Возвращение Соломона Кейна»

(Перевод: М. Семеновой)

1.

Запах ночи был неописуем. Соломон Кейн ощущал его всем своим существом, не просто носом: соленый ветер с моря, полынный аромат пустошей рядом с городком, копчено-дымный аромат из лавчонки рядом с таверной, откуда он только что вышел — должно быть, какой-то трудолюбивый рыбак разбогател и завел себе наконец дело, чтобы оставить его детям и внукам.

А у него не было ни детей, ни внуков, насколько он мог знать… Даже жены — и той не было.

Нерадостным получилось возвращение домой, что и говорить. Дом — это ведь не четыре стены, а люди, которые ждут тебя и верят, любят, надеются, по Писанию и по сердцу. Острая жалость к себе резнула внутри, но Кейн мгновенно задушил ее, не дав даже шанса. Довольно. Он сам выбрал такую жизнь — жизнь бродяги, перекати-поле, у которого нет четкой цели впереди, а лишь зов, побуждающий идти все дальше, испытывать себя все жестче.

Зов. Звук донесся до него теперь отчетливо, значит, там, в таверне, между пьяных земляков, ему не почудилось.

Пуританин расправил широкие, не сгорбившиеся, несмотря на возраст, плечи, и ощутил привычный вес испанской рапиры в ножнах, а также зачехленного кортика и двух надежных пистолетов за поясом. Посох африканского колдуна был в правой руке, и его верхушка слабо светилась. Внезапно зов усилился, и, словно отвечая, посох вспыхнул, свет протек сквозь пальцы Кейна, и тот инстинктивно ослабил хватку. Этого хватило, чтобы посох вырвался из руки и, накренившись под острым углом, самостоятельно полетел куда-то влево.

Выругавшись про себя, Соломон последовал за ним, ибо уже давно понял — посох не терпит от владельца непослушания. За спиной раздались охи и ахи выскочивших следом пьянчуг, но ему было все равно, пусть дальше сидят да солят усы в кружках эля.

Широкая дорога сменилась на узкий проулочек, а потом, сам не заметив как, Кейн очутился на тропинке, ведущей к морю вдоль гранитных валунов.

И вот перед ним раскинулось старинное кладбище с рядами крестов и надгробных плит. Посох вел дальше, в самую глубь, к тому участку, что смыкался с обрывом, под которым шумело бурное темное море.

Пуританин достиг неприметной могилы у самой стены и увидел, как сверкающий посох встал рядом с крестом, не приближаясь к нему, однако, слишком, и освещая надпись на табличке.

Холодея, Соломон склонился и прочел «Элизабет…» и годы жизни.

— Любовь моя.

Голос прошелестел откуда-то с обрыва, и он упал на колени. Плакать Кейн разучился давным-давно, но душа его рыдала сейчас кровавыми слезами.

— Бесс, — его губы с трудом разомкнулись, хриплый голос был неузнаваем. — Зачем позвала меня, любимая? Я знаю, что виноват, что бросил тебя, поддавшись жажде славы, но ах, если бы ты знала… Если бы ты только могла знать…

— Я все знаю, любовь моя, — теперь он не только слышал, но и видел ее. Белый призрачный силуэт парил за крестом, и свет от посоха будто бы обтекал его, окутывая голубоватым мерцанием. — Мои очи открылись, я вижу прошлое, настоящее и даже грядущее… Но звала тебя не потому, что хотела обвинить — то прошло, как вода через песок, и мои страсти земные отныне покоятся на весах Судного дня. Прошу тебя о милости, Соломон, только ты можешь ее оказать.

— Проси о чем хочешь, — Кейн устало опустил голову, его руки вцепились в холодную, едва покрывшуюся молодой весенней травкой почву. — Я твой.

— Когда ты уплыл, я плакала, глядя на пенный след твоего корабля, и не утешалась еще много месяцев, но отец мой считал это блажью. Он спешно выдал меня замуж за богатого торговца-судовладельца Родрика Харгрейва из Эксетера, и насколько он был милым до нашего бракосочетания, настолько ужасен оказался после него. О, Соломон, если бы ты видел, каким унижениям Родрик подвергал меня, невинную, ничего не знавшую о коварстве мужчин! Что бы я не сказала, что бы не сделала, все было худо; он контролировал каждый мой шаг, не давая даже ездить в гости к родителям и сестрам. А потом, после рождения Маргарет, все обернулось сущим кошмаром — он поднимал на меня руку во хмелю, и не раз, и не два… Муки мои длились недолго, начался кашель, и менее чем за год я стала тенью, а потом отдала душу Богу, молясь только о том, чтобы доченька моя не страдала так же, как я.

Однако Всевышний не сжалился — когда Маргарет подросла, Родрик снова проявил себя подло и бесчеловечно. Правда, он не бил ее, но унижал так же, как меня. И вот сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, он желает выдать ее замуж за старого Монфорда, поверенного и главного помощника лорда Бернарда Гренвилла из Бидефорда…

— Сына Ричарда? — вырвалось у Кейна. Он весь дрожал: бешенство и желание отомстить мучителю Бесс захватили его целиком. Но вновь пришла на помощь стальная воля, и пуританин спросил уже более сдержанно: — Этот Монфорд хорош или плох, как человек?

— Плох, гораздо хуже Родрика, — прошелестел в ответ призрак. — Он схоронил уже трех жен — и все были юные красавицы, светлокудрые, синеглазые, как моя доченька… О, Соломон! Я предвижу и ее смерть, и ужас терзает меня, не давая спокойно пребывать на том свете, пока не грянет труба архангела и Христос не призовет всех в ответу! Помоги же ей, молю, не дай свершиться этому нечестивому браку!

— Клянусь спасением души, Бесс, что помогу твоей дочери и не допущу такого злодеяния, — и Кейн встал и осенил себя крестным знамением. — Ибо жизнь ничто без подвига во имя добра, а я, увы, свершал зло чаще, чем творил добро. Пришла пора кинуть горсть милосердия на весы небесного правосудия.

Кивнув, призрак безмолвно растаял во тьме, посох погас, и только шум волн внизу и ветер, воющий между надгробий, достигали слуха пуританина. Тучи на миг разошлись. Луна заливала серебристым светом пространство вокруг, и покой мертвых вливался в измученное сердце, подобно живительному бальзаму.

С первыми лучами рассвета Кейн отправился на купленной у знакомого владельца конюшни буланой кобыле в Эксетер.

Стены особняка Харгрейва были выстроены на совесть — даже нитку никто не просунул бы между серых, грубо тесаных камней; забор, также из крупных осколков черно-фиолетового камня, венчали острые шипы, обвитые колючей проволокой, а за ними слышались лай псов и грубые окрики слуг.

Постучав в ворота, Соломон представился странствующим наемником, ищущим доброго хозяина. Дюжий пожилой слуга, хмуро осмотрев его, жестом указал, куда идти.

Ждать в прихожей пришлось недолго, Харгрейв как раз занимался счетами и велел пригласить бродягу в кабинет. Это был почти уже седой, приятный на вид мужчина в одежде хоть и дорогой, но не кричащей. Когда он поднял глаза на Кейна, стали заметны набрякшие мешки под темными острыми глазками хорька, и сразу же игравшая на его тонких губах полуулыбка сменилась неприязненной гримасой.

— Меня зовут Соломон Кейн, я хочу поговорить, — бросил пуританин, мельком оглядывая комнату и ее обстановку — такую же роскошную, но не вычурную. Торговец если и был когда-то неотесанным простолюдином, то давно уже воспитал вкус и сменил стиль жизни на более подходящий новому кругу — кругу богачей, уступавших разве что аристократам да священникам. — Это важное дело. Личное, я бы сказал.

— Личное, да неужто? — Харгрейв приподнял бровь и оскалился, став еще более похожим на хорька. — Что тебе нужно — деньги? А что умеешь, кроме как махать клинком да бахвалиться перед дружками в тавернах по всему побережью? Видывал я таких, как ты, Кейн, от вас одни неприятности. Или ты попросту нищий фанатик, коему хочется пристанища в старости? Так мой дом — не богадельня, и охраны у меня хватает!

— Я здесь ради вашей дочери Маргарет, — голос Кейна был холоднее льда, что намерзает в январе в городских колодцах. — Монфорд богат и пользуется доверием Гренвилла, но он монстр, и четвертую жену сгубит так же, как и предыдущих. Разве вам не жаль родной крови и плоти?

Лицо торговца исказилось, и в нем едва ли можно было теперь разглядеть цивильного горожанина и почтенного члена городского совета.

— Ты смеешь указывать мне, как поступать с дочкой? Тогда ты полный дурак, Кейн, а дуракам отсюда путь один — в пасть Кривой гончей! Эй, сюда, Чарли!

Соломон шагнул вперед, оценивая расстояние до стола и стула, где находился враг. Дверь сзади распахнулась, ударив о стену, и в кабинет ворвались трое молодцов с обнаженными клинками.

— Взять его и сбросить туда же, куда и остальных! — и, вскочив со стула, Харгрейв ловко нажал какую-то выпуклую деталь на книжной полке рядом. В стене что-то щелкнуло, и появился потайной вход, куда торговец и ринулся на немыслимой скорости.

Кейн бросился за ним, но тот самый Чарли, здоровяк с растрепанной каштановой гривой и такими же усами, догнал его у самого входа и обхватил мощной рукой за шею, одновременно потянув назад.

Одним змеиным движением Кейн вывернулся и провел один из коронных ударов правой под подбородок напавшего, уложив на пол. Левой вытащил рапиру из ножен.

— Подходи, кто ищет смерти, — хищно усмехнулся он, а оставшиеся на ногах противники попятились, не желая попасть под удар блестящего грозного клинка. — Ну!

Он сдвинулся к потайному входу, куда юркнул проклятый Харгрейв. Тем временем слуги пришли в себя и начали атаковать. Легко парируя, Соломон все больше злился — уходило драгоценное время. Он погнал их к двери в коридор, и совсем уж было вышвырнул вон, когда шорох снизу заставил опустить взгляд.

Очнувшийся после нокаута Чарли вонзил в левую икру Кейна тонкую длинную иглу. Еще шаг — и комната поплыла, мир закружился в адском вихре. Падая, он успел подумать: «Отрава… Бесс, моя дорогая…» — а после все исчезло в небытии.

2.

Темнота царила тут вечно. Тьма, сырость, холод — втроем они схватили его бренное тело в тиски и зажимали все крепче, стремясь лишить жизни. Веки Кейна затрепетали, и могучим волевым усилием он заставил себя открыть глаза и вглядеться в чистилище, куда его кинули враги.

Он закашлялся и попробовал сесть. Острая боль в икре привела в чувство окончательно, он протянул руку к ранке и потрогал сквозь ткань штанов образовавшуюся там опухоль.

Из оружия с ним остался лишь посох шамана. Видимо, слуги Харгрейва посчитали его безвредным. Ну что ж.

Сосредоточившись, Кейн провел пальцами по шершавой поверхности. Он не владел богомерзкой магией, но посох всегда ощущал его настроение и временами откликался — как в тот раз, приведя к могиле Бесс.

Свет рассеял тьму, и Соломон смог рассмотреть все подробно: потолок нависал низко, стены, покрытые плесенью, давили. Сам он сидел на каком-то уродливом плоском камне, а рядом лежали кости.

Человеческие кости. Черепа, и много. Приблизив к ним посох, он смог разглядеть следы укусов, а приложив палец, понял — зубы хищников не принадлежали к известным ему видам.

Здесь, в подземной пещере, водились страшные чудовища, и вскоре они придут за ним, чтобы вкусить его крови и плоти. Следовало убираться, и побыстрее.

Он встал и понял, что чертов Чарли сильно повредил левую ногу — идти можно было, но прихрамывая и медленно. Что ж, и так лучше, чем сидеть и ждать смерти…

Узкий проход вел его в анфиладу пещер разной величины, и бредя по ним, Кейн молился, чтобы Маргарет дождалась его возвращения в целости. Иначе клятва пропадет втуне, а душа его сгинет в аду навеки.

Выйдя в огромную пещеру, он с облегчением увидел вверху пятнышко дневного света. Посох замерцал и налился оранжевым блеском, будто предупреждая об опасности. И сразу же справа раздался чудовищный низкий рык.

И он увидел их, обитателей Кривой гончей, системы пещер, существовавшей в незапамятные времена. То были двуногие существа выше него ростом, покрытые короткой бурой шерстью, с уродливыми головами и звериными мордами то ли волков, то ли гиен. Но самым ужасным были их глаза — узкие длинные щели, наполненные алым светом абсолютного зла.

— Назад! — Кейн возвысил голос и встал так, чтобы не тревожить больную ногу, перехватив поудобнее посох. — Прочь, твари бездны, или я перебью вас всех, клянусь всеми ранами Христовыми!

Самая крупная тварь вновь угрожающе зарычала и прыгнула вперед, явно целясь в горло. Кейн ткнул ее посохом, тот коротко вспыхнул, и тварь с визгом упала и заскребла когтями мелкий черный песок. Но другие не растерялись, а также кинулись в атаку, и Кейну пришлось тяжко — он едва успевал отмахиваться, а раненая нога ныла все сильнее, и от нее по всему телу уже распространялся жар.

«Гнусный яд вскоре убьет меня, если не прикончат твари, смерть со всех сторон…» Думая так, пуританин все же отважно дрался, ибо сдаваться было не в его характере.

И вот уже руки стали слабеть, твари подбирались все ближе, а лихорадка охватила голову. Кейн облизнул губы, снова сделал выпад, но в этот раз промахнулся, и клыки щелкнули буквально в дюйме от его запястья.

«А вот и конец».

Но это был не конец. Кто-то черный и громадный мягко спрыгнул сверху на поле боя, и твари заверещали жалобно, как котята, которых решила наказать разъяренная мать. Гостья и впрямь была похожа на кошку, одну из тех, что Соломон встречал в Африке — блестящая, гибкая и всесокрушающая хищница с изумрудными глазами и длинным хвостом.

Она в мгновение ока точными ударами лап свалила двух тварей и раздробила им головы, остальные с визгом стали разбегаться, но кошка преследовала их и убивала играючи, а потом, нагнав последнего монстра, оторвала ему половину туловища.

Потрясенный Кейн почувствовал дурноту и упал, вновь провалившись в беспамятство. Он не осознал, как спасительница подошла к нему, мягко ткнула носом и затем обнюхала посох и довольно заурчала, как старому другу.

И не ощутил, как кошка зубами ухватила его за шиворот и потащила куда-то в боковой коридор, прочь от луж крови.

3.

Возвращение в этот раз было удивительно приятным. Чьи-то руки мягко баюкали его голову, чей-то голос напевал песенку, старую и потешную, из тех колыбельных, что слагали еще прабабушки. Он позволил себе уплыть в сон и не видеть в нем ни битв, ни смертей, ни отчаяния.

Прошли часы, а может, дни. Шевельнувшись и открыв глаза, Соломон понял две вещи. Первая — он в чистой пещерке, где горит костер, и дым поднимается вверх и уплывает в отверстие. Вторая — он обнажен и лежит на меховом покрывале, а нога уже не болит, и жар спал.

А еще он понял, что сил прибавилось, да и в общем состояние почти как в молодости, когда он мог не спать двое суток подряд и после еще сражаться сутки без перерыва. Удивительная и пьянящая бодрость!

Он сел и поискал одежду. Она оказалась совсем рядом, чистая и аккуратно сложенная стопочкой. Посох стоял в углу, не подавая признаков опасности.

Итак, его спасла кошка, и кто-то принес сюда, вылечил и… Что же дальше?

Облачившись в привычные вещи и взяв посох, Кейн шагнул к выходу, но там стояла девушка. Высокая, отметил он сразу, красивая. Но красота эта была дикой, непривычной: под высоким лбом сверкали зеленые глаза, на смуглых щеках красовались синие татуированные линии, а вместо платья на ней были даже не скроенные, а сшитые как попало шкуры.. Кажется, принадлежавшие тем самым погибшим тварям.

— Я Вирра, — низким голосом сказала она и улыбнулась, показав ямочки и белые острые зубки. — Ты здоров, это хорошо, воин. Хочешь наружу?

— Хочу, — ответил он. Ее грудь виднелась между распахнувшихся шкур, и, ощутив давно забытый жар влечения, он отвел глаза. — Ты меня вылечила? Благодарю за доброту, Вирра, кто бы ты ни была.

— Я хозяйка здесь, а те твари — жалкие побирушки, которые решили, что им можно устроиться без спросу и жрать кого угодно. Я и показала, что это далеко не так, — ямочки стали еще соблазнительнее, и Вирра протянула руку и потрогала его обросшие щетиной щеки и подбородок. — Ты сильный воин, ты мог бы остаться тут, если хочешь. Я как раз ищу отца своим будущим котятам.

Кейн отступил на шаг от соблазна, которым так и веяло от спасительницы.

— Щедрое предложение, Вирра, но я спешу. Мне нужно помочь одной девушке — ее хотят выдать замуж за злодея, и скорее всего это вот-вот произойдет, если уже не произошло.

— Вы, смертные, до того гадкие, — фыркнула она, глядя уже без улыбки и хмурясь, — в моем роду никого никогда не принуждали к браку, это всегда добровольно… Что же, я провожу тебя, но знай — если передумаешь, я буду тут.

Пуританин кивнул и вежливо предложил ей идти первой.

Они добрались до поверхности через полчаса, и свет больно ударил его по глазам. Приложив руку козырьком ко лбу, Кейн осмотрел окрестности — холм, валуны и вдали отара овец без пастуха и собак. День клонился к вечеру, но еще можно было успеть обратно в Эксетер, чьи стены виднелись на юго-западе.

— Дам совет на дорожку, — промолвила Вирра, когда он ступил на тропинку. — Когда встретишь того, за кого выдают ту деву, произнеси три слова. Эххшер абиат онул. Запомнил?

— Я не пользуюсь магией, это противно Богу.

— Глупенький, это не магия, а имя моего предка, того, кто привел в эти места когда-то первых смертных — и сделал ошибку, между прочим. Они тут же его предали и вынудили бежать в наш родной мир… Впрочем, это долгая история. Ну, ступай!

4.

Чтобы снова попасть в дом Харгрейва, Соломон спрятался в повозке одного из доставщиков свадебных букетов. Глядя сквозь неплотно сбитые доски на суетню во внутреннем дворике, он приметил вполне уверенного Чарли и тех двоих, что осилили его и чуть не погубили, бросив на пожирание монстрам. Отлично. Значит, удастся сквитаться. Но только после того, как Маргарет освободится.

Он уловил нужный миг и, выскочив из повозки в уже сгустившиеся сумерки, проник в открытую кладовую, а из нее скользнул по лестнице для слуг наверх, на второй этаж, и почти сразу же услышал тихие женские рыдания.

Войдя в незапертую дверь, Кейн увидел ее — и замер, потому что внешне Маргарет Харгрейв была копией умершей матери. Светлые кудри рассыпались по плечам, а синие глаза, увлажненные слезами, глядели так горестно, что его сердце сжалось от тоски. При виде незнакомца она вскрикнула и обвила себя руками.

— Кто вы? — ее шепот был едва слышен, а лицо побледнело, сравнявшись по оттенку с роскошным свадебным платьем, видимо, только что доставленным для примерки портнихой.

— Друг твоей матери, Соломон, — так же тихо ответил он. — Я здесь, чтобы спасти тебя. Быстро переодевайся в простое платье, и прикрой волосы любым чепцом, они слишком бросаются в глаза в темноте.

Он отвернулся, пока она поспешно выполняла его приказ за ширмой. Вскоре они уже очутились в кабинете, где Кейн забрал свое оружие, и открыли потайной ход, а через него попали к реке.

Там никого не было, но Маргарет в страхе ухватила Кейна за руку и вскрикнула:

— Отец найдет нас! Он сейчас с Монфордом, они подписывают брачный договор, и как только они обнаружат побег…

— Тогда поспешим. Я нашел корабельщика, не связанного с твоим отцом, он отвезет тебя в Новый свет к моей хорошей знакомой, ее зовут матушка Терезия. У нее тебе будет спокойно и хорошо. Только доберемся до порта, и все.

Но в порт они не успели. Харгрейв и Монфорд со слугами настигли Кейна и его спутницу на скалах, у обрыва. Порт сиял внизу, до него было рукой подать — а судьба смеялась, и оскал смерти вновь дразнил пуританина.

— Слушай, — шепнул он дрожащей Маргарет на ухо, видя кавалькаду, мчащуюся к ним под лунным светом. — Беги вниз по тропе и не оглядывайся, вот кошель, это тебе на дорогу и на первое время… И молись за грешника Соломона Кейна, если можешь. Ты чиста, тебя услышат.

Она рванулась было, но остановилась и, обхватив руками его шею, поцеловала в лоб.

— Прощайте!

Это поцелуй озарил Кейна, как восход солнца, ибо то был последний поцелуй его Бесс. И единственная скупая слеза скатилась по его худой небритой щеке.

Девушка исчезла из вида, а подъехавшие мстители осадили лошадей — прямо на пути у них стоял, глядя ледяными глазами ангела смерти, пуританин Соломон Кейн. И в каждой его руке было по заряженному пистолету.

Первым же выстрелом он спешил и убил Чарли, вторым — Харгрейва. Монфорд и подручные Чарли спрыгнули и, обнажив клинки, кинулись в бой.

Кейн дрался так, как не дрался никогда в жизни — за его спиной бежала дочь Бесс, и сейчас каждая капля ее крови была для него ценнее собственной. Удар — и один из слуг вскрикнул и рухнул, нелепо разбросав руки. Второй — и следующий слуга с хриплым ревом упал на колени, хватаясь за пронзенное насквозь горло и захлебываясь кровью.

Монфорд был немолод, но его бойцовские навыки почти что равнялись навыкам Кейна. Они сошлись вплотную, клинки сверкали под луной, скрещиваясь и вновь размыкаясь, и лица врагов были сосредоточены и полны ненависти.

Кейн начал уставать. То ли кончилось действие зелий, которые давала ему в пещере Вирра, то ли просто возраст дал о себе знать в неподходящий момент… Следующий выпад был точным, но рука вдруг дрогнула — и Монфорд, воспользовавшись этим промахом, провел контрудар и пронзил правое плечо Кейна.

Боль обожгла огнем, Соломон пошатнулся, но рапиры не выронил, вот только рука не слушалась и сама упала вниз.

— Все, стервец, — зашипел Монфорд, отдуваясь. Его жирное желтое лицо было покрыто потом, а усы приподнялись, открыв почерневшие зубы. — Тебе конец. Хочешь что-то сказать на прощанье или просто скинуть твою тушу со скал?

Соломон Кейн бросил клинок и посмотрел в глаза врагу. А потом медленно и четко вымолвил три заветных слова.

— Эххшер абиат онул.

Смеясь, Монфорд поднял свою рапиру, чтобы нанести последний смертельный удар…

Посох взлетел и засверкал ослепительным белым светом, двигаясь посолонь. Гигантская черная кошка упала на Монфорда из образовавшегося в воздухе светового круга, свернула шею и уволокла уже бездыханный труп обратно в никуда.

— Что-то сегодня событий многовато, — вслух подумал Кейн и охнул, схватившись за раненое плечо. Посох приземлился и гордо встал рядом. — Вирра, хитрая ты шельма, придется снова идти к тебе на поклон. Но котят ты точно не дождешься.

Он поднял клинок и услышал откуда-то из-под земли женский смех, переходящий в длинное довольное мурлыканье. Весенней порой, смутно припомнил Кейн, у кошек, кажется, брачный сезон… М-да.

Море шумело внизу, и его голос баюкал всех — живых и мертвых, молодых и старых, добрых и злых. А луна купалась в волнах, легко и свободно соединяясь с текучими струями и зовя вечность.

«Восьмая ступень» — Дмитрий Квашнин

Роберту Ирвину Говарду и его герою Куллу — с благодарностью о первых ярких впечатлениях в жанре фэнтези.

Солнце изрядно ушло к западу, когда за очередным холмом показалось странное сооружение, похороненное среди песков. Больше всего это походило на развалины, обнесённые по периметру каменной стеной. С первого взгляда казалось, что в таком удивительном, будто зачарованном месте совершенно никого нет. Вокруг была лишь пустыня, в которой неустанно шептал над бескрайними песками ветер…

— Смотри, — проговорил Гаор, — возможно, там мы сможем скрыться от них!

Спутница воителя посмотрела на видневшиеся впереди каменные развалины с подозрением, а потом перевела взгляд на своего защитника.

— Но что нам делать, если это не так?..

Гаор и Танна любили друг друга, но не могли жениться — королевский закон Онварии запрещал варварам брать в жёны девушек благородного происхождения. Однако чувства их друг к другу были крепки, и потому молодые влюблённые решили бежать. И тут подвернулся случай, которым они решили воспользоваться: на правителя Онварии было совершено покушение. Себним, начальник дворцовой стражи и отец Танны, был очень сильно занят, когда искали и наказывали виновных и всех причастных. Поэтому он даже не сразу заметил, куда его дочь улизнула под покровом ночи.

И вот уже четвёртый день двое стремились уйти от погони, которую снарядил за ними Себним. Сначала Гаор и Танна пытались скрыться на территории Онварии, но довольно быстро поняли: затея эта опасна. Варвар не единожды проклял себя, что ринулся в такую авантюру, не продумав как следует план… Или если не как следует, то хотя бы не наметив его основные контуры.

Бежать в соседние страны Гаору и Танне было также довольно опасно: Онвария мало с кем из близлежащих государств поддерживала добрые отношения. И всё же был один вариант, который устроил обоих молодых людей: расположенная к юго-востоку небольшая Никкона. Идти туда можно было через горы, через один из двух перевалов. Однако Гаор и Танна выбрали третью дорогу — ведь на перевалах, совершенно ясно, их могли уже поджидать.

Вот так вчерашним утром они и оказались здесь, в восточной пустыне… Влюблённые с трудом представляли, что их здесь ждёт, но зато могли вздохнуть свободнее. Им казалось, что, покинув наконец пределы Онварии, они могли позабыть и о Себниме. И правда, отец девушки с небольшим отрядом, который раньше всё время висел на хвосте, больше вроде как не показывался. Но вдруг появилась новая напасть — уже к полудню Гаор и Танна, свернувшие на юг и решившие как можно скорее преодолеть пустыню и обогнуть отроги гор, наткнулись на местных кочевников…

— Делать нечего, — сказал варвар, оглядываясь на пустынников, что скакали вслед за ними, поднимая клубы пыли. — Они нагоняют: похоже, скакуны у них свежие. А если мы не дадим нашим лошадям отдохнуть, то они просто падут.

Так что это было лишь вопросом времени — когда пустынные варвары настигнут беглецов. В итоге влюблённым пришлось столкнуться с преследователями, которых было много больше, и, хотя Гаор и пытался стоять как скала, принимая удары на себя, отбиваясь от вражеских мечей и копий, но его оглушили. Танну случайно тоже оглушили — для неё, возможно, это было и лучше, чтобы не переживать лишний раз о своём спутнике.

Оба они очнулись уже в селении пустынников, не зная, как туда добрались. Они были в одном шатре, — правда, в разных его частях. Таким образом, почти весь вчерашний день они провели там, и неугомонный Гаор начал задумываться о плане освобождения почти сразу после того, как оклемался. Варвар, пришедший издалека в селение пустынных варваров, смотрел внимательно и запоминал, насколько это было возможно. Он пришёл к выводу, что шатёр, в котором расположили их в Танной, охраняют не слишком строго. Это давало хоть какую-то надежду на то, чтобы попробовать сбежать…

— Танна, Танна… — тихо позвал девушку Гаор. — Просыпайся!..

Та открыла глаза и сначала не поверила тому, что увидела. На неё смотрел её любимый, но он был свободен.

— Тихо! — приложив палец к губам, он предупредил, чтобы она не вскрикнула от неожиданности.

— Как… как тебе удалось освободиться?

Гаор самодовольно усмехнулся.

— Эти, — он мотнул головой в сторону выхода из шатра, — не умеют вязать узлы.

Танна нахмурилась. Она-то чувствовала, как её запястья за спиной охватывает крепкая верёвка, надёжно привязанная к столбу, вбитому в землю. Но, когда Гаор освободил её руки, тут же улыбка осветила лицо девушки.

И вот, ближе к рассвету двое осторожно выскользнули из шатра, не потревожив дремавшего стража, и направились прочь от селения кочевников. Им удалось оседлать двоих коней, а других разогнать, и пуститься в пустыню куда глаза глядят. Опьянённый этими успехами, Гаор ещё не понимал, почему так легко всё выходит.

Сейчас же они, целый день промотавшиеся по пустыне и совершенно не ведающие, где находятся, добрались до странных развалин. В течение всего этого времени варвару не давала покоя мысль, что очень уж гладко им удалось бежать из селения пленивших их людей. Да и погоня: она всё время была где-то там; несколько раз в течение дня они видели на горизонте клубы пыли, но на более близкое расстояние пустынники отчего-то не подходили. Всё это казалось очень странным. Почему так? — ответа не было.

И тут-то, едва они с Танной стали приближаться к холму, за которым, как выяснилось, высилась стена, окружающая руины, погоня очень резво приблизилась. Неужели варвары гнали их именно туда? Вслед беглецам полетели стрелы, и думать о зловещих планах пустынников стало как-то недосуг. Влюблённые видели, что в стене, ограждающей разрушенные сооружения, есть проём, и когда-то, видимо, в нём были ворота. Но сейчас сквозь него спокойно гулял ветер. Внутри было всё спокойно — или так казалось…

— Гаор, — сказала Танна, — как-то странно это всё. Что это такое? Руины посреди пустыни… Там кто-то есть?

Воитель хмыкнул, поведя плечом.

— Не знаю. Кажется, если там кто-то когда-то и был, то давным-давно ушёл. Но нам надо поторопиться. Мы должны быть там, пока солнце не сядет: хочу оглядеться.

Они соскочили с коней перед проёмом в стене и еле затащили вдруг заупрямившихся животных внутрь. По первым прикидкам, стена была овальной, высотой примерно в два человеческих роста. Она вся была из камня и сохранилась неплохо. Ну, а на площадке, что она охватывала, располагались три строения: одно в самом центре и два по бокам. Кажется, все уже превратившиеся в развалины, но на самом деле — нет, не совсем так. Два невысоких храма слева и справа от центрального сооружения в действительности представляли собой печальное зрелище: судя по всему, когда-то это были прямоугольные ряды колонн с крышами. Сейчас же на левом кровли не было вовсе, на правом сохранилась лишь часть. А ряды колонн явственно поредели в обоих случаях, и видно было, что пески наползали на упавшие и разваливающиеся камни, из которых эти самые колонны когда-то состояли.

Но центральное сооружение — ступенчатая пирамида — выглядело значительно лучше, чем два храма, располагавшихся по сторонам. Несмотря на то, что некоторые крупные каменные блоки покосились или вовсе отсутствовали, в целом сооружение выглядело монолитно, устойчиво. Пески обнимали только первый уровень пирамиды, а всего от низу до верху было восемь больших ступеней. И в самом центре массивных каменных блоков беглецы увидели лестницу, ведущую на вершину!

Гаор и Танна вглядывались во всё представшее им, окутанное лучами заходящего солнца, напрочь позабыв о погоне, пока пустынные варвары сами не напомнили о себе. Две стрелы перелетели через стену и легли в песок между влюблёнными, застывшими в созерцании, и ступенчатой пирамидой. Только сейчас двое в полной мере осознали, в какой ситуации оказались. Танна от неожиданности даже выпустила поводья, и её лошадь, едва почувствовав свободу, тут же бросилась прочь, миновав проём в стене. Скакун Гаора тоже всполошился, встав на дыбы, и тут уж даже варвар не сумел его усмирить. И ещё одна лошадь с диким ржанием проскакала через проём в стене, покидая странное место.

— Да что же такое?! — воскликнул Гаор. — Проклятье! Они сейчас будут здесь, и нам, похоже, совсем некуда деваться, кроме как…

Мысли, не дававшие ему покоя в течение целого дня, но беспорядочным роем крутившиеся где-то на задворках сознания, теперь оформились очень чётко. Им позволили прийти именно сюда! И сейчас остались вопросы: зачем? Что это за место? Какая участь уготована двум беглецам?

— Гаор! — воскликнула Танна, выводя спутника из задумчивости. Тот посмотрел на девушку, затем перевёл взгляд на пирамиду, а после того — на проём, где, по-видимому, когда-то были ворота.

— Так, спокойно, — сказал он, — мы пока не знаем, что они будут делать. Давай держаться стены, здесь стрелы не страшны. И понаблюдаем за их передвижениями отсюда. Чем ближе к этому проёму, тем лучше.

Гаор затеял довольно опасную игру, но, в общем, ничего иного ему не оставалось, ведь оружия у них не было.

Кочевники быстро подъехали к стене, окружавшей развалины, и спешились. Двое из преследователей стали осторожно подбираться к проёму, выставив вперёд копья. Гаор решил, что пора действовать, и выскочил, перехватив древко одного из оружий, а второе отбив ногой. Его манёвр сработал, и он сумел вырвать копьё из рук пустынника. Теперь воитель, укрытый стенами, представлял для наседавших не такую уж простую цель. Его боевой опыт превосходил опыт кочевников, и хотя в обращении с копьём он был не так уж хорош, однако Гаор находился в более выигрышной позиции.

Танна наблюдала за стычками, разворачивающимися перед бывшими воротами: вот её защитник ранил одного пустынного варвара, затем другого… Потом третий насел — да так, что Гаор чуть не отступил вглубь, под защиту стены, но всё же выстоял и нанёс-таки решающий удар. Танна кусала губы, хмурила брови, сжимала кулаки, переживая за возлюбленного… И вот всё завершилось — неожиданно.

Гаор, увлечённый боем, не заметил, как справа налетел человек с мечом и перерубил его копьё почти пополам. От неожиданности он пропустил удар слева, правда, сумев хотя бы немного уйти в сторону от вражеского копья. Левое плечо Гаора тут же окрасилось красным, но думать об этом было совершенно некогда. Варвар в мгновение ока развернулся и бросился назад.

— Танна, — позвал Гаор возлюбленную, — сюда!

Схватив девушку за руку, он бросился вместе с ней к ступенчатой пирамиде. Они добежали от бывших ворот до подножия лестницы, ведущей к вершине, как раз в тот момент, когда варвары преодолели примерно половину того же расстояния.

— Ах, Гаор! — вскрикнула Танна, глядя на струящуюся по руке возлюбленного кровь. — Твоя рука!

— Пустяк, — ответил тот, поведя плечом, как бы подтверждая, что рана его вовсе не беспокоит.

Они начали подъём, прыгая сразу через две-три ступеньки, подгоняемые раздававшимися сзади криками. Никто из кочевников не стрелял из луков, не пытался метать копья. Однако погоня продолжалась: пустынники тоже начали взбираться по лестнице.

Ступеньки казались бесконечными, однако вершина всё же приближалась. Гаор то и дело оглядывался, чтобы оценить, насколько далеко преследователи. Складывалось такое ощущение, что они только наращивают темп.

Когда наконец Гаор и Танна поднялись на вершину, на восьмой и последний уровень пирамиды, закатное солнце светило им прямо в глаза. Потому-то варвар не сразу понял, что же находится в центре этой каменной площадки. Сначала беглецы посмотрели, чем озабочены преследователи: те, понимая, что двое влюблённых уже никуда не денутся, спокойно достигли седьмой ступени и разошлись по ней, чтобы Гаор и Танна не спрыгнули на уровень ниже. На лестнице врагов тоже было немало, но отчего-то никто из них не спешил выступать прямо наверх — только выставляли копья, если Гаор или Танна приближались.

В конце концов, оценив перспективы бегства с верхней площадки пирамиды, влюблённые подошли к предмету в центре восьмой ступени. Это было крупное — примерно с человека, даже чуть больше — серебристое зеркало овальной формы, вделанное в чёрную оправу. Хотя никаких узоров и украшений на нём не было, однако от одного взгляда на этот предмет становилось как-то не по себе. И Гаор, и Танна почувствовали это. Но варвара оно очень заинтересовало, и он несколько раз обошёл его со всех сторон. Постепенно странный предмет перестал казаться Гаору пугающим.

Когда воитель решил изучить зеркало поближе и подошёл к нему почти вплотную, заглядывая в самую глубину, девушка тут же потянула его назад.

— Гаор, нет! Не знаю, что именно, но что-то мне в нём не нравится.

— Брось, Танна, — улыбнулся варвар, на миг отрываясь от созерцания отполированной поверхности. — Смотри, какие прекрасные глубины скрываются в этом зеркале. — Он снова упёрся глазами в серебро, возвращающее только его быстро стекленеющий взгляд. — Я вижу… вижу здесь манящие земли, новые миры и бесподобные лёгкие облака. Прозрачные озёра и быстрые реки, весёлые деревни и шумные города…

Его голос постепенно становился всё тише и тише…

Гаор вглядывался и вглядывался в чудесное зеркало, забыв обо всём на свете. Он и не знал, что существуют миры за пределами миров, вселенные как внутри вселенных, так и снаружи вселенных. Новое знание радовало его, как ребёнка. Однако всё-таки что-то не давало ему покоя в этой картинке: чёрная кайма. Она была видна, куда бы он ни посмотрел. В этой чёрной кайме концентрировалась вся злоба, ненависть, жестокость, на которую было способно мироздание…

И он вспомнил, что эта чёрная кайма — оправа серебряного зеркала.

Сосредоточив всю силу воли, Гаор отпрянул и вернулся назад, в объятия Танны.

— Ах! — всхлипнула она. — Я уж думала, всё! Потеряла тебя!

— Нет! — вскрикнул Гаор, вскакивая на ноги и вздымая руки. Он был вооружён мечом и кинжалом, вытянутыми из глубин зеркала. — Давайте же, отродья, подходите: угощу!

Тут на восьмую ступень полезли пустынные кочевники, и Гаор вступил в битву. Он от души размахивал обоими клинками, и варвары падали под его ударами как колосья под серпом. А когда всё было кончено, они с Танной спустились с вершины пирамиды и вышли за пределы овальной стены, поймали пару лошадей пустынников и продолжили путь в Никкону. Перед ними сияло закатное солнце, вот только… он увидел чёрную кайму…

И он вспомнил, что эта чёрная кайма — оправа серебряного зеркала.

Его голос постепенно становился всё тише и тише…

Когда лицо её защитника коснулось зеркала, Танна вздрогнула. Гаор на миг застыл, а затем отшатнулся. Он больше не был похож на себя: взгляд был будто покрыт пеленой тумана, а движения — заторможены. Сколько она его ни звала, он не откликался.

И тогда случилось то, чего девушка никак не ожидала. Из зеркала появилось чудовище! Вроде и похожее на человека, одновременно оно смахивало на зверя. Из горла его раздавался угрожающий рык. Тело суховатое, поджарое, а глаза так и пылали яростным огнём. Чудовище выглядело так, словно ему уже было много лет, и двигалось оно медленно и осторожно, припадало на правую ногу.

Танна медленно отступала, пока не почувствовала, что приблизилась к краю площадки и дальше идти некуда. А Гаор тоже отступал: всё так же механически, с остекленевшим взглядом, ещё медленнее, чем приближался к нему зверь-человек из зеркала. Девушка ждала, чем закончится эта сцена; даже зажмурила глаза, когда вдруг услышала звон металла слева от себя.

Она быстро обернулась и увидела: пустынники бросили ей под ноги меч! Что делать?..

Времени размышлять у Танны не было. Она схватила оружие и, выставив его ровно перед собой, бросилась на чудовище. Но существо, как оказалось, было не так-то неповоротливо и медлительно, как казалось. Монстр отскочил и руками выбил меч из слабого хвата Танны. Металл зазвенел о камень, когда оружие покатилось по площадке, но чудовище подхватило меч за рукоять и стремительно нанесло удар. Клинок вошёл девушке в живот.

Только сейчас Гаор, казалось, освободился от наваждения, его глаза снова приняли обычный тёплый оттенок.

— Танна! — закричал он, увидев, что его любимая лежит, пронзённая мечом, а над ней склонилась ужасная фигура.

Встряхнувшись, варвар пошёл на чудовище, однако то было готово к новой атаке и, освободив клинок, противостояло натиску воителя. И они закружились в вихре. У Гаора не было никакого оружия, а монстр явно проигрывал живому человеку в мастерстве боя, так что силы были относительно равны. Поэтому схватку можно было считать равной. Танна наблюдала за кружащими в безумном танце противниками, шепча беззвучные молитвы, чтобы Гаор одолел монстра.

И вот, улучив момент, чудовище нанесло удар, когда варвар оставил открытым бок — тот же самый бок, куда пришёлся чуть раньше удар и в тело Танны. Меч вошёл под рёбра с левой стороны, и Гаор, обхватив лезвие рукой, повалился навзничь.

— Гаор! — сумела крикнуть девушка, хотя далось ей это нелегко.

Она стала подползать к возлюбленному, но остановилась на полпути.

Потому что одновременно случилось несколько невероятных событий. Чудовище издало совершенно странный, но, казалось, изумительно радостный крик и рассеялось в воздухе прахом. Частицы его стало разносить ветром. Гаор, вытянув из раны меч, бросил его рядом с собой, медленно поднялся и побрёл к зеркалу. Танна узнала его взгляд: такой же стеклянный, какой она видела у него и раньше! И движения были механические, словно куклу дёргают за ниточки!

Последний шаг — и Гаор вошёл в зеркало, исчезнув по ту сторону серебряной поверхности…

И только увидев всё это, Танна испустила дух… Она бесплотным призраком вылетела из собственного тела, глядя, как на восьмую ступень выбираются пустынные варвары. Наконец-то их работа была завершена: они дождались перерождения. Хранитель Зеркала сменился, значит, до следующего раза беспокоиться совершенно не о чем. А сколько лет до тех пор пройдёт? — пока неизвестно…

Да, теперь, в новом своём состоянии Танна знала всё. И она здесь была не одна такая. Оглядевшись вокруг, она увидела призраки других девушек, женщин: они были грустны, кричали, плакали, что-то бормотали, но все как одна смотрели на зеркало. Наверное, каждая видела что-то своё — это Танне было неведомо; но сама она, когда тоже обратила своё внимание на отполированную поверхность, увидела его — Гаора. Он ходил по мрачным землям, под дождём и снегом, сражался с демонами, получал раны и увечья, и не было ему продыху от неустанных подвигов.

Танна заплакала от жалости и зашептала молитвы, надеясь, что её любимый убережётся от нечистой силы во время хождений по мирам за пределами миров и вселенных как внутри, так и снаружи вселенных. Она наблюдала и наблюдала, не отрывая глаз, и не видела уже, как кочевники утащили её бренное тело с восьмой ступени.

Солнце зашло. Было холодного и безнадёжно.

«Короли ночи: явь и сон» — Дмитрий Квашнин

На остров Британию Рим посягает,

Над вереском кружит стремительный вран.

Но наглым захватчикам смерть предрекает

Вождь пиктов великий по имени Бран!

Он смотрит с холмов, как идут легионы,

Он в ярости, крепко сжимает кулак.

Всё дальше от Рима спешат каледоны:

Нельзя, чтобы дело продолжилось так!

Вот время пришло, Бран союз созывает —

Все те племена, кто бы с пиктами встал.

Однако лишь викинги — так уж бывает —

Упрямились: верно, их вождь в битве пал.

А выступить без короля не хотели,

Никто не пошёл бы на эту им роль.

Чтоб викинги прочь поспешить не успели,

Решил колдун Брана: вам будет король!

Сквозь время-пространство вопрос устремился:

— Ты слышишь меня, брат мой мудрый Гонар?

— Я слышу тебя, брат мой мудрый Гонар! —

Колдун к колдуну так в ответ обратился.

Могучий король величайшей страны

Лёг вечером спать; было всё, как обычно.

Но вдруг видит он — что за дивные сны! —

Земля, небеса — всё вокруг непривычно!

Нет, то не Валузия — верно, как днём,

И люди вокруг очень выглядят странно,

И просят его снова быть королём

Лишь воинства части… Он рад — несказанно.

И битва расширилась, римлян разил

Направо-налево мечом он нещадно.

Так только один Кулл-атлант сократил

Изрядно врагов — и вернулся обратно.

— Ах, видел бы ты то сражение, Брул! —

Король говорил утром, вспомнить стараясь.

— То сон был, а может, ты спятил, друг Кулл? —

Спросил пикт; атлант вдаль смотрел, улыбаясь.

«Последняя охота Соломона Кейна» — Роман Морозов

Священник склонил голову и перекрестился дрожащей рукой, прошептал:

— Иисусе, спаси нас.

Соломон молча смотрел на истерзанное тело епископа, приколоченное длинными гвоздями к дверям храма. Кишки вываливались из распоротого живота на паперть, вырванный язык валялся рядом. Череп изменил свою форму, стал похож на гнилую тыкву.

— Pater noster, qui es in caelis…

Гнилую тыкву, которую кто-то раздавил.

— …Sanctificetur nomen Tuum, adveniat regnum Tuum… — продолжал священник.

— Преподобный, — перебил Соломон. — Это, без сомнения, ужасает. Но отчего Вы не обратились к представителям закона? С этим должен разбираться констебль, а не случайный…

— Никакой случайности быть здесь не может! — затараторил священник. — Я слышал кое-что о Вас, господин Кейн. Меня заверили, что Вы — человек скорых суждений и твердой руки. К тому же с нашим констеблем приключилось… одно неудобство.

Соломон скривился. Ужин подбирался к глотке вместе с едким желудочным соком.

— К тому же речь идет не о простом убийстве. Это… — священник запнулся и спешно перекрестился. — Преступление против Бога! Храм осквернен!

— Да, я вижу.

— Нет, не только снаружи. Идемте.

Они вошли с северной стороны. Священник зажег фонарь. Теплый оранжевый свет разбежался меж скамей к каменным стенам, перепрыгивая через опрокинутое распятие и что-то еще. Соломон замер в дверях и медленно снял шляпу.

Каменный пол храма был залит кровью. На скамьях и меж ними валялись конечности и потроха, багровые брызги разбегались по белым стенам. Священник повел фонарем влево, и Соломон повернулся. У восточной стены, где прежде стояло распятие, лежали оторванные головы, три, все без нижних челюстей и глаз.

— Судья Баркли, констебль Вудворд, доктор Харт, — представил священник бывших прихожан. — Слева направо.

Несколько секунд Соломон молчал. Холодный воздух храма напитался железом, стал кислым и тяжелым.

— Давайте начистоту, преподобный. Вы знаете, что я за человек. И считаете, что эта бойня — дело рук не человека.

— О Вашем возвращении домой говорили…

— Прошу, избавьте, — перебил Соломон. — Это ненадолго. Вы хотите, чтобы я убил чудовище — ничего удивительного. Но мой горький опыт показывает, что дела всегда обстоят сложнее и хуже, чем кажется или может показаться. Поэтому будьте со мной честны. Кровь не проливается просто так. И я не пролью ее впустую.

Священник помолчал. Кровь на полу казалась черной, густая, холодная.

— Мне не в чем перед Вами исповедоваться, — тихо сказал он.

— Тогда мне нечем Вам помочь.

Соломон отвернулся и зашагал прочь.

— Постойте! Вы не можете требовать… Не можете бросить храм Божий в такой беде! Это… — священник замялся, подбирая слово. Он не был уверен до конца, кого стоит бояться больше — чудовища или убийцу чудовищ, — но все же решился. — Это богохульство!

Кейн остановился и повернулся к священнику. Лицо его, бледное, испещренное морщинами не по возрасту, казалось каменным, а глаза блестели, как у волка. В два шага он оказался рядом с преподобным, возвышаясь над ним грозной тенью.

— Богохульство? — процедил тихо. Рука в плотной перчатке легла на плечо священника, длинные пальцы сжались. — Поведайте же мне о богохульстве, преподобный. И о прощении грехов.

Боль прострелила плечо и всю руку, священник захотел выскользнуть, вырваться и убежать, но сдержался, сжал зубы, дыша тяжело. Он плохо переносил боль.

— Зло, преподобный, не возникает на пустом месте, — продолжал Кейн. Каждое слово его сочилось отвращением. — Оно подобно заразе, поразившей человека. И если здесь нет его источника, я ничем не сумею помочь. Понимаете?

Священник медленно кивнул. Соломон отпустил его плечо и направился к выходу.

— Но как же все истории… все те героические истории, что я слышал. Неужели все они — ложь?

— Я вовсе не гнев Божий, преподобный, — сказал Соломон в дверях, надевая шляпу. — Возможно, то, чего Вы ищете, уже перед Вами. Доброй ночи.

Зло пропитало мысли Соломона, мысли и слова. Так, без сомнений, сказал бы сейчас его отец. И сам Соломон был почти того же мнения. Гнев гнал его прочь от храма, заставлял сжимать кулаки. Чудовища заполонили весь мир, и не найдется больше уголка, где кровь не проливалась бы впустую. Соломон хотел пить. Путь его лежал обратно в таверну. Он планировал переночевать здесь и убраться подальше, хотя надеялся совсем на другое.

В одном из переулков по пути промелькнул силуэт, тонкая женская фигура в светлом. Соломон насторожился, но рука не потянулась к эфесу: на таких, как он, чудовища не охотятся.

— Господин, — женский голос из тьмы. — Вы не могли бы проводить меня?

Высокая бледная леди в простом темном платье и черном платке. Большие глаза опущены, на шее простой крестик, в руках старая книга.

— Конечно, — ответил Соломон. — Могу я узнать Ваше имя?

— Конечно. Я Мина Барток. А как зовут Вас?

— Соломон Кейн. Куда Вы направляетесь так поздно?

— В портовый район. У меня там есть… незаконченные дела.

Соломон протянул леди руку, и вместе они направились в сторону порта, прочь от таверны.

Густой туман заливал тесные улицы. Огоньки окон в нем казались крохотными осколками солнца, манили и успокаивали. Птицы, обыкновенно шумевшие у кораблей, этой ночью молчали.

— Не сочтите за дерзость, но какие дела могут быть у леди ночью в порту? — спросил Соломон.

— Прощание. Быть может, Вы видели судно «Аврора»?

— Более того — я прибыл сюда на нем.

— Вот так совпадение! — она мило улыбнулась. — Мой муж тоже.

В следующую секунду улыбка леди сделалась грустной, и глаза вновь опустились к холодной земле.

— Знаете, в каком-то смысле это совпадение судьбоносно.

Соломон хотел было сказать, что не верит в судьбу, но отчего-то промолчал. Леди вдруг подняла к нему глаза и посмотрела умоляюще.

— Если вдруг встретите моего мужа, скажите, я жду его здесь на рассвете. У «Авроры». Хорошо?

— Конечно.

— Спасибо, что проводили. Вы добрый человек. Прощайте.

— Прощайте.

Леди отвернулась и вперила взор в небеса, темные и пустые. Мгла окутывала ее тонкий образ, пожирала безлюдную пристань и корабли. Холодные воды покачивались молча. Все казалось Соломону сном, страшным горячечным сном, из которого хочется сбежать. Голова кружилась, и дышать в густом тумане становилось тяжело, горло скребло, хотелось кашлять.

Через полчаса он, наконец, вернулся в таверну. Посетителей почти не осталось, только пара пьянчуг за дальними столиками уже не в состоянии держать кружки и незнакомец в плоской шляпе миссионера. Стоило Соломону войти, тот бросил на него недобрый взгляд и прошептал что-то старому Аарону, хозяину заведения. Соломон тяжко вздохнул. Только пьяной драки ему не хватало.

Он откашлялся, подошел к стойке и протянул старому Аарону несколько серебряных фартингов.

— Доплата за ночь, — сказал Соломон.

— Доплата? — удивился Аарон.

— Да. Я обещал…

Старик глянул из-под густых бровей на деньги, быстро взвесил их в ладони и нахмурился.

— Это недоплата, уважаемый. Хуже того: настоящий грабеж!

Соломон опешил. Он решил заплатить за постой больше условленного, и старику показалось мало? Куда делась доброжелательность, с которой Соломона приняли здесь утром?

— Три шиллинга сверху, мой дорогой! — прикрикнул старик и хлопнул ладонью по стойке. — Ты, очевидно, болен. А мы тут больных не жалуем!

— Болен?

— Да-да! Посмотри на себя: рожа бледная, щеки впалые, глаза как у вурдалака, еще и кашель этот. Ты заразный, как попользованная портовая девка! А мы тут таких не жалуем! Так что либо доплачивай, либо убирайся ко всем чертям.

Соломон хотел было сказать что-то, но стоило открыть рот, как он закашлялся. Кашлял сильно и долго, до боли в груди, пока не согнулся пополам. Незнакомец в шляпе отошел в сторону. Старый Аарон закричал:

— Ну, все, хватит с меня! Вышвырните эту чахотку отсюда, парни!

Пьянчуги поднялись, как по приказу адмирала, подхватили Соломона под руки и быстро выпихали наружу. Далось это им на удивление легко.

Туман успел добраться и сюда. Соломон рухнул на холодную землю и понял, что не видит ничего дальше вытянутой руки. Ни домов, ни огней, ни даже неба — все затянуло густой, непроглядной мглой.

Соломон поднялся. Голова опять кружилась, словно под ногами его была не твердая земля, а палуба брига, идущего в шторм.

Тень промелькнула позади, совсем рядом, разогнала туман. Тихий голос, кажущийся знакомым:

— Ты болен, Соломон. Страшно болен.

Голос мягкий, похожий на бархат, вливается в разум и застилает сознание. Не оставляет кругом ничего, кроме мглы, холодной мглы, что забивает глотку. Соломон снова закашлялся, сгибаясь.

— Зараза проникла глубоко в твое тело, глубоко в твою душу. Позволь мне помочь.

Тень приблизилась, длинная черная тень. Высокий человек в шляпе миссионера и маске чумного доктора. Соломон стиснул зубы и, сдерживая кашель, распрямился. Правая рука легла на эфес, обнажила клинок.

— Стоять, — прошипел он, направляя на незнакомца оружие. — Кто ты?

Незнакомец замер и опустил руки. Он стоял чуть сгорбившись, и стекла очков в его маске поблескивали странно багровым.

— Я доктор. Доктор Ян Барток.

Соломон сделал шаг в сторону доктора. С каждым коротким вдохом сдерживать кашель становилось все сложнее.

— Что…

Он оборвал себя на полуслове. Лицо Соломона вдруг изменилось: он вспомнил имя незнакомки, что провожал до порта.

— Барток? — с сомнением переспросил он. — Ты знал Мину Барток?

На мгновение доктор замер. Затем руки в кожаных перчатках сняли шляпу и маску, обнажая бледное, давно не бритое лицо со шрамами. Лицо, на котором отразился чистый ужас.

— Да. Но откуда ее знаешь ты?

— Я видел ее сегодня в городе. Она…

Соломон не успел закончить фразу. Доктор бросился на него. Прежде, чем Кейн сумел отреагировать, Барток повалил его на землю. Левой рукой он перехватил правое запястье Соломона и сжал, а правой сдавил горло.

— Не смей лгать мне в лицо! Мина мертва.

Задыхаясь, Соломон мотал головой. Он хотел передать слова леди в темном, но пальцы в черных перчатках сдавливали шею слишком сильно, и в легких, кажется, уже не оставалось воздуха — только густой туман, от которого хотелось кашлять. Перед лицом блеснули глаза, полные гнева — багровые глаза чудовища. Доктор открыл рот, и на правую скулу Соломона капнула слюна с длинных острых клыков.

В последний миг, когда мир вокруг уже начал меркнуть, Соломон сделал рывок. Левой рукой он выхватил длинный кинжал из ножен на поясе и вонзил доктору под ребра. Чудовище отпрянуло, заливая землю черной кровью, и тут же туман стал отступать. Соломон подскочил на ноги, жадно хватая ртом воздух. На мгновение или два он упустил доктора из вида и понял это, только когда услышал звук падающего на землю кинжала. Тень замелькала во мгле.

— Остановись! — прокричал Соломон. — Я видел ее, как тебя сейчас! Твоя жена просила передать…

— Лжец! — прогремел грозный голос во тьме сразу отовсюду.

Тенью чудовище бросилось на Соломона снова, но в этот раз он был готов и нанес удар. Клинок рассек плащ и коснулся кожи под ним, и тень снова исчезла.

— Моя любовь мертва!

Короткой вспышкой он пролетел совсем рядом, ниже, чем Соломон ожидал. Острые когти разорвали левый сапог, вонзились в плоть. Кейн пошатнулся.

— Если ты явился мстить ее убийцам, остановись! Иначе я остановлю тебя.

— Убийцам?

Тень выросла вдруг за спиной Соломона, на расстоянии ладони. Он обернулся резко, но не ударил. Глаза доктора полыхали.

— Никто не убивал ее. Просто не стал лечить.

Доктор сделал шаг навстречу, и Соломон попятился.

— Пока я лечил обреченных арабских детей ниже Нила, пока спасал жизни тем, кого мои соплеменники и за людей не считают, пока безвинные умирали на моих руках, Мина лечила детей здесь. Несла здесь тот же крест.

С каждым шагом доктора туман сгущался снова, и Соломону становилось тяжелее дышать.

— Я знал, что они ненавидят ее, но не мог знать, как сильно. Разве может женщина быть врачом лучшим, чем мужчина?

Доктор стянул с левой руки перчатку, обнажая бледную, усыпанную мелкими шрамами кожу и длинные острые когти.

— Этот дар передал мне один бедный берберский мальчик. Он выгорел изнутри, не смог нести это. Не все могут. И тем не менее… Я спас многих.

— Спас?..

— Этот дар бесценен, — доктор обнажил клыки, по четыре длинных на каждой челюсти. — Даже капля его способна сотворить великое.

— Я видел это величие в церкви.

Доктор опустил глаза и пожал плечами.

— Люди больше не боятся стали или пороха, Соломон. Они боятся чудовищ. Всегда боялись.

— И ты решил стать для них чудовищем?

— Нет. Я стал чудовищем для себя.

Кейн поднял клинок.

— Твоя жена ждет тебя в порту у корабля «Аврора» на рассвете. Я обещал передать тебе это.

Доктор взглянул на Соломона с болью и улыбнулся.

— Я мог бы перевязать твою рану. Тебе к боли не привыкать, а?

— Да. Бывало и хуже.

— Как знать, Соломон, — доктор пожал плечами и надел шляпу. — Прощай.

Тень мелькнула во мгле и растворилась. Туман потихоньку начал таять, впереди показались теплые огни таверны и близлежащих домов. Соломон зашагал вперед, и мир вокруг вдруг закружился. Огоньки замелькали, как крупные светлячки, и Кейн повалился без сознания.

Он не видел, как вампир встретил призрака на рассвете в порту у корабля «Аврора», не слышал, как первые нежные лучи рассвета прожигают бледную кожу и рассеивают перламутром образ Мины Барток. Никто не видел.

Соломон проснулся утром с тугой повязкой на левой ноге. Голова раскалывалась. Он покинул город до завтрака. С того дня его тоже никто не видел.

«Король и дуб» — Роберт Ирвин Говард

(Переводчик: Дмитрий Квашнин)

Пока не село солнце, и плыл ястреб в вышине,

И Кулл-король по лесу пробирался на коне,

Ветра прошелестели: «Едет Кулл к морской волне».

Погасло в море солнце, появился сонм теней;

Взошла луна — в сияньи череп, — будто чародей,

Под светом лунным дерева похожи на чертей.

Как монстры, высились во странном свете дерева;

Казалось: каждый ствол — фигура, что сейчас жива,

На Кулла обращён взор странный злого естества.

Как змеи, извивались ветви, с ночью бой ведя,

И дуб высокий раскачался, ужас наводя,

Он вырвал корни, на тропу пред Куллом выходя.

И вот они сцепились здесь, король и грозный дуб;

Сжимали ветви, но ни звука не срывалось с губ;

Кинжал сломался — тщетно, — хват его был очень груб.

Летел напев из-за стволов и заставлял неметь,

На много лет зло, ненависть и боль давал узреть:

«Мы правили когда-то здесь — и править будем впредь».

Кулл царство древнее почувствовал перед собой,

Что отступало там же, где шёл человечий строй,

Тут ужас взял; и на рассвете он был сам не свой.

Он древо неподвижное рукой в крови швырнул;

Как от кошмара, пробудился; ветр с холма подул,

И к морю дальше, молчалив, поехал снова Кулл.

Список оригинальных произведений про Конана и Соломона

Конан-Киммериец: «Алая цитадель», «Башня Слона», «Бог из чаши», «Гвозди с красными шляпками», «Долина пропавших женщин», «Дочь ледяного гиганта», «И родится ведьма», «Королева чёрного побережья», «Люди чёрного круга», «Омут чёрных дьяволов», «По ту сторону чёрной реки», «Ползущая тень», «Сокровища Гвалура», «Сплошь негодяи в доме», «Стальной демон», «Тени в лунном свете», «Тени Замбулы», «Феникс на мече», «Час дракона», «Чёрный колосс», «Чёрный чужак».

Доработано Лайон Спрэг де Кампом: «Барабаны Томбалку», «В зале мертвецов», «Волки по ту сторону границы», «Дорога орлов», «Кинжалы Джезма», «Окровавленное божество», «Сокровища Траникоса» (переписанная версия «Чёрного чужака»), «Ястребы над Шемом»;

«Рыло во тьме» (соавторы де Камп и Лин Картер), «Рука Нергала» (соавтор Лин Картер).

Соломон Кейн: «Возвращение Соломона Кейна», «Десница судьбы», «Клинки братства», «Крылья в ночи», «Луна черепов», «Одно чёрное пятно», «Перестук костей», «Погибший друг», «Под пологом кровавых теней», «Ужас пирамиды», «Холмы смерти», «Черепа среди звёзд».

Черновики завершенные Рэмси Кэмпбеллом: «Дети Ашшура», «Замок дьявола», «Ястреб Басти».

«Легенда об Акиваше» — Айк Варданян и Андрей Ильиных

Послесловие

Несмотря на то, что публикация антологии героического фэнтези «Конан-Киммериец и Соломон Кейн» задержалась (сначала ждали бонус — комикс, затем возникли технические сложности с вёрсткой), надеемся, в итоге вам понравилась книга. Огромная благодарность всем, кто заказал себе традиционную бумажную копию (от коллекционного тиража по ряду причин мы в этот раз отказались), если же скачали бесплатную электронную версию — всё равно спасибо! Мы рады каждому читателю. И пользуясь, случаем лично хочу отметить ещё несколько человек за поддержку: Евгений из Rideró помог обойти препятствия на пути к публикации, Юлия Лихачёва любезно предоставила рабочий кабинет; а Билли Чизмар с Робертом Фордом хоть и не смогли принять участие в конкурсе, пожелали нашему сборнику удачи и всего наилучшего! :)

Артур Коури

Примечания

1

Здесь и далее по тексту используется имя короля Namedides из оригинала Р. И. Говарда «Час Дракона» (The Hour of the Dragon), в отличие от имени Numedides: Нумедидес из редакционных «правок» Лайона С. де Кампа (примечание переводчика).

2

Цестус — боевая перчатка кулачных бойцов в Древней Греции и Древнем Риме (примечание переводчика).

3

Letter from Robert E. Howard to P. Schuyler Miller.

4

Продолжение моего цикла «Соломон Кейн: На проклятых землях»: «Обитель Дьявола», «Орден Гримуара» и «На краю бездны». События происходят в 1630 году — примерно через 18 лет после того, как в Московии Гримуар ускользнул у Соломона, а его самого едва не убили).

5

Дастар — сержант.

6

Садавр — капитан.

7

Остан — провинция.

8

Сардаст — лейтенант (старшина).

9

Дэкханин — крестьянин.

10

Рассказ опубликованный в авторском оформлении. Художник: Алексей Григоров.

Content

Конан-Киммериец и Соломон Кейн

Вступление и предисловие

Список официальных антологий серии «К западу от октября»

Слова благодарности

Конан-Киммериец и Соломон Кейн. Несколько слов о бессмертных героях Роберта Говарда

Про Роберта Говарда

Роберту Ирвину Говарду

«Феникс на мече» — Роберт Ирвин Говард (Переводчик: Левченко В. Ю.)

I

II

III

IV

V

«Черепа среди звёзд» — Роберт Ирвин Говард (Переводчик: Артур Коури)

I

II

«Королевские амбиции» — Левченко В. Ю.

Пролог

1.

2.

3.

4.

5.

Эпилог

«Заблудшие души» — Левченко В. Ю.

1.

2.

3.

«Оазис Дзул’ах» — Левченко В. Ю.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

«Соломон Кейн и пророчество цыганки» — Левченко В. Ю.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

«Чаша Богов» — Левченко В. Ю.

1.

2.

3.

4.

5.

«Соломон Кейн в долине статуй» — Александр Крынкин

«Конан и Молах» — Артур Коури

I. Погружение в извилистые закоулки тёмного прошлого

II. Конан из Киммерии, король Аквилонии и принцесса ассассинов.

III. Кремация Швайсен Рабена после битвы с армией гашишей

Трансцендентный ортодоксализм

V. Путешественники в Пиктской пустоши

VI. Друзья из старой компании

VII. Возвращение Конана

«Конан на острове сирен» — Вячеслав Куринной и Артур Коури

«Адские гончие» — Александр Гуляев

«Конан и череп колдуна» — Александр Гуляев

«Мерцающий свет» — Павел Пименов

«В поисках сокровищ» — Павел Пименов

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

«Кровавая невеста» — Марк Каллас

1.

2.

3.

4.

5.

«Тени в ночи» — Анна Иванова

«Последний обряд» — Роман Незнаю

1.

2.

3.

«Серебряная амфисбена» — Алексей Григоров

«Последний поцелуй Бесс» — Элли Флорес

1.

2.

3.

4.

«Восьмая ступень» — Дмитрий Квашнин

«Короли ночи: явь и сон» — Дмитрий Квашнин

«Последняя охота Соломона Кейна» — Роман Морозов

«Король и дуб» — Роберт Ирвин Говард (Переводчик: Дмитрий Квашнин)

Список оригинальных произведений про Конана и Соломона

«Легенда об Акиваше» — Айк Варданян и Андрей Ильиных

Послесловие

Примечания