Андрей Булычев

Егерь императрицы. Виват Россия!

Часть I. Опала

Глава 1. На степном тракте

– Подмогните, братцы, сило́в уж нет! – Пожилой обозный помахал подходившей ротной колонне. – Ваше благородие, маненько бы только нас подтолкнуть, лошадки уж больно утомились, никак не вывозят.

– Эка же вас занесло-то, – укоризненно произнёс капитан Бегов. – Чего же в сугроб-то залезли?

– Да со встречной курьерской каретой разъезжались, ваше благородие, – стянув с потной головы егерскую каску и выдыхая, пояснил ветеран. – У них-то лошади о-го-го какие резвые, на кажном яме самых лучших, самых свежих себе в упряжку цепляют, вот и прут как оголтелые, не глядя, по дороге. Попробуй курьерским не уступи, государева служба ведь, вона как они спешат всё время. Я чуть было вбок свернул, им уступая, а тут вон правый полоз за набитую дорожную кромку ушёл, ну и потянуло туда весь воз. Мы уж и так и эдак с Микиткой тужились, да куды уж нам вдвоём его вытянуть, в него и снега с горкой набилось. Ехали ведь самыми задними, обоз на горку поднялся – и всё, скатился, и нет его, не докричишься отсель.

– Рота, стой! – скомандовал капитан. – Первый плутонг, вперёд, навались! А ну-ка, толкнули сани, братцы, подмогнём обозным!

– Подмогнём, подмогнём, – послышалось от окруживших повозку егерей. – Взяли, робяты! Горшковские, правый полоз поднимай! Хоро-ош! Толкай помалу! А ну поднажми!

– Заводи коней на дорогу! – Капитан Бегов махнул рукой, указывая обозному. – Давай-давай, тяни-и!

– И раз, и раз, и ра-а-аз! – покрикивали, поднатужившись, служивые. – Э-эх! Пошё-ёл! – И облепленный снегом воз со скрипом и скрежетом наконец выкатился на набитый ногами и полозьями тракт.

– Ох, спасибо, братцы! Благодарствую, господин капитан! – причитал обозный. – Так бы ведь и стояли себе дальше, ждали бы фуражные повозки Ускова, а они-то когда ещё появятся! Ох, спасибо вам, благодетели, выручили!

– Ладно, дальше сами уж, небось, оправитесь? – отмахнувшись, спросил Бегов. – А то ведь нам ход сбивать никак нельзя, совсем скоро рота капитана Тарасова нагонит.

– Сами-сами мы дальше, ваше благородие, – уверил офицера ветеран. – Сейчас только вот снег выгребем, внутри мешки поправим и дальше покатим.

– Ну ладно, бывайте тогда. Рота! – обернувшись к колонне, крикнул он громогласно. – Скорым ходом ма-арш! Пошевеливаемся, а то нам вторая уже в спину дышит!

– Ох ты ж ё-моё! – выругался, ударив ногой о боковую жердину, проходивший в колонне мимо саней Капишников. – Не напирай, ребята, тут узко!

– А ты проскакивай быстрей, Спирка, чего телишься?! – Лыков подтолкнул его в спину. – Ну дядька, всю дорогу перегородил, обходи теперь тебя!

Ряд за рядом колонна протопала по дороге дальше. Ещё полверсты – и она взошла на покатый холм, с которого открывался вид на окрестности.

– Степь да степь кругом, никакого края ей нет, когда уже к лесам выйдем, – проворчал, оглядываясь по сторонам с вершины холма, Дуров. – И как только тут калмыки живут? Летом здесь жар нестерпимый, ещё и суховей вечно пылью с песком глаза порошит, а уж зимой лютая стужа с бураном, укрыться негде.

– Ничего, немного нам уже до Дона осталось, Михаил Алексеевич, – ответил шагавший рядом со штабс-капитаном командир роты. – Сегодня, Бог даст, к вечеру Маныч минуем, а там два дневных перехода – и уже у Цимлянской станицы будем. Утром, на командирском сборе, Сергей Владимирович карту показывал, два дня нам по ней в степных оврагах осталось ночевать, а уж дальше, за Доном, населённая земля начинается. По всему тракту казачьи станицы вёрст через десять, самое большее через двадцать будут стоять, так что потерпим.

– Потерпим, чего уж там, – вздохнув, проговорил штабс-капитан. – А в Цимлянской-то, я слышал, обещали два дня отдыха для приведения в порядок полку дать?

– Квартирмейстер говорит, что да, целых два, – подтвердил Бегов. – Потом только лишь в Богучарах большой отдых будет, а после него в Воронеже. Вот уж где отдохнём как следует, как-никак, а ведь губернский всё ж таки город.

Натруженные ноги сами несли егерей под уклон.

– Эх, вот бы и всегда так бежалось, – произнёс, топая сапогами, Капишников. – А то к вечеру уже никакой прыти нет. Топать-то нам ещё три месяца, ох и умаемся.

– Так ты просился бы в эскадрон, Спирка, чего теперь жалишься? – проворчал шедший рядом Южаков. – В пехоте завсегда только лишь на свои ноги уповаешь, а уж тем паче в егерях. А может, тебе лучше в обозные податься?

– Не-е, ну чего я, Степаныч, совсем, что ли, немощный или калечный, чтобы в обозные уходить? – фыркнул егерь. – Это уже тебе али вон Тихону с Нестором можно в нестроевые, небось, послужили и побегали своё вволю, а я-то ещё молодой.

– Тьфу на тебя, дурень, – буркнул Южаков, поправив на плече фузею. – В обозные он нас хочет упечь. Чего сказал-то сейчас, сам подумал? Да мы тебя сто раз уделаем в ходьбе.

– Да ты не обижайся, Степаныч, я же это так, шутошно сказал, – произнёс Капишников. – Вы-то ещё о-го-го какие, куда уж мне до вас, до тёртых калачей! А в эскадронные – да, хотел я было попасть вслед за Чирковым с Ведуновым, ребятами из нашего учебного отделения. Дык не взяли меня ихние господа командиры. Не знай уж, чего им не понравилось. А может, оно это и к лучшему, Прошке-то Ведунову татарин ножом горло перерезал летом, а я-то вот с вами своими ножками сейчас иду. Так что ничего. Я сейчас из артели, коли предложат мне в конные перейти, ни за что не переметнусь. Чего я, дурной, что ли, с места на место скакать? Ну его, тут уж всё своё, родное, небось свыкся.

– Это да-а, – протянул Южаков. – Человек, он к своей общине, к миру привычен, не зря же толкуют: ты за мир, а мир за тебя, с ним и беда не в убыток.

– Посторонись, православные! Дорогу, братцы! – донеслось сзади.

– Вправо принять! – раздалась команда старшего унтер-офицера роты сержанта Милушкина. – Правее к обочине, а то стопчут!

С левой стороны, объезжая ротную колонну, прокатились те самые сани, которые только недавно вытаскивали из снега.

– Смотри не застрянь, дядька! Более вытягивать не будем! – напутствуя ездового, прокричал вслед штабс-капитан Дуров.

– Выровняли ряды! – скомандовал егерям командир роты. – Скорым ходом марш! Поспешим, братцы, до яма вёрст пять осталось. Вот около него и будет сегодня ночёвка. Вечереет уже. Шире шаг!

Цимлянская была большой, располагавшейся на возвышенном, правом берегу Дона станицей. В давние времена тут высились стены старинной хазарской крепости Саркел, взятой приступом князем Святославом и переименованной после этого в Белую Вежу. Позже, в начале тринадцатого века, она была оставлена из-за натиска степняков, но уже в шестнадцатом веке эти места вновь были заселены казаками, которые и основали тут укреплённое поселение, получившее своё название из-за впадающей поблизости в Дон реки Цимлы. Место было удобное, с него контролировался большой соляной шлях от Маныча, реки изобиловали рыбой, в степи разводили скот, а плодородные земли давали богатые урожаи. По всему югу России за Цимлянской ходила слава как за местом, где выращивают виноград и умеют делать из него прекрасные вина. Ещё Пётр Первый, проезжая по этим местам, пережидал в станице непогоду и, собрав стариков, рассказал им о виноградниках, которые видел за границей, а также какой хороший доход можно извлечь, занимаясь выращиванием лозы. Несколько кустов, по местному преданию, он собственноручно после своего рассказа тут же и посадил. Казаки – народ предприимчивый, уходя в походы, они везли черенки из Османской империи, из Персии, Венгрии и даже с далёких берегов Рейна. Уже к концу восемнадцатого века в окрестностях Цимлянской росло около 30 тысяч кустов винограда. А вина, производимые в станице, знали даже в столице.

– Господа, за личным составом глаз да глаз, – наставлял офицеров при подходе к месту квартирования Егоров. – Чтобы двухдневный отдых в пьянку и дурь не превратился. Нам вот только ещё жалоб на непотребство при постое не хватало в Военную коллегию. Так что в каждой роте один офицер и три унтера состоят всё время в дежурных. Места квартирования каждому подразделению при заходе укажет Александр Павлович, он уже целые сутки готовит нам постой.

Как ни смотрели командиры за своими людьми, однако полностью избежать нарушений не удалось. Оно и понятно: почитай, у каждой хаты здесь был свой приличный садик, а у многих хозяев было вкопано или стояло в особых погребах по несколько винных бочек. У служивых водилось серебро, у местных был товар, да и люди шли с войны усталые, а впереди у них была дальняя дорога.

– Два плутонга в полном составе, ваше превосходительство, под арестом, – докладывал уже перед выходом полка Хлебников. – Те, что в первую ночь меж собой передрались. И ещё дюжина человек из других в нарушителях. Всего пятьдесят семь рядовых, ну и унтеры.

– Построй их отдельно, Вячеслав Николаевич, – попросил Егоров. – Сейчас мы с квартирмейстерскими и интендантскими офицерами закончим, и я выйду. Продолжайте, Сергей Владимирович, – обратился он к Гусеву.

– Как я уже только что докладывал, ваше превосходительство, до Воронежа нам ещё около шести сотен вёрст пути. – Главный полковой квартирмейстер, расправив карту, указал на отметку. – А если точнее, то пять с половиной сотен. Причём пути непростого, Алексей Петрович, месяц март начинается, вы и сами видите – с крыш начинает капать. А совсем скоро весеннее солнышко так хорошо пригреет, что и дорога наша поплывёт. Значит, и скорость марша начнёт резко падать.

– До Воронежа нам кровь из носа на санном ходу нужно проскочить, – перебил докладывающего Рогозин. – На колёсный ход нам именно там при запланированном долгом постое нужно будет вставать. Город большой, каретные и тележные мастерские в нём есть, на них мы быстро с этим делом справимся. А если где-то в степи застрянем, у какой-нибудь малой станицы, вот там уж долго будем ковыряться.

– Можем не успеть до схода снега дойти, Алексей Петрович, – заметил, вглядываясь в карту, Гусев. – На пути ещё около десятка больших и малых речек, а сколько ручьёв! Если бы просто по прямому тракту топать, а тут ведь ещё и переправы.

– Неужто вскроются реки, рано ведь? – недоверчиво проговорил Живан. – Ты же, Сергей Владимирович, сам в Кизляре говорил, что только в апреле будет ледоход.

– В апреле, – подтвердил Гусев. – А уже в конце марта сам лёд истончится. Или мы хотим людей и казённое имущество на переправе утопить?

– Так никто и никого утопить не хочет. – Командир полка хлопнул ладонью по столу. – У всех у нас одно только желание – это осилить дорогу без всяких потерь. Как и планировали, к двадцать восьмому, самое позднее к тридцатому марта наш полк, господа, должен зайти в Воронеж. Чтобы поддержать хороший темп движения, предлагаю создать особую рабочую партию из тех егерей, кто будет готовить дорогу для колонн. Где-то им придётся накидать фашинника в низинах или даже настелить брёвна, где-то поставить шесты, указывая удобное место для переезда на реке, чтобы сани не провалились на тонком льду. Где-то расчистить перемёт после последнего бурана перед проходом обоза и рот. Работы для этой партии будет с избытком. Старшим я предлагаю назначить в ней Радована Милорадовича, командир он деятельный, живой, в помощь ему дадим ещё пару офицеров из рот и несколько унтеров, ну и опытных пионеров с обозными при санях.

– Это нужно тогда полную роту туда определять, – заявил Рогозин. – Своих-то я за ней тоже, конечно, закреплю, и саней пять освободим. Потом, если что, как устанут, другой ротой их поменяем.

– Ну да, не меньше роты нужно, – согласился с ним Гусев. – Только ей ведь впереди нужно следовать, дня за два до прохода основной колонны, значит, и саней нужно больше, чтобы работных развозить по участкам дороги, а как поработали, так и опять вперёд потом ехать. Какую роту первой определять, Алексей Петрович? – поинтересовался он у Егорова.

– Никакую, – покачав головой, произнёс Алексей. – У нас уже есть сборная команда. Пойдёмте на улицу.

Глава 2. Штрафная команда

– Равня-яйсь! Сми-ирно! – гаркнул подполковник. – Равнение на середину! – И, подойдя строевым к генералу, вскинул ладонь к каске. – Ваше превосходительство, нарушители внутреннего полкового порядка и армейского устава в количестве шестидесяти двух человек построены! Докладывает подполковник Хлебников.

– Хороши-и, – оглядывая замерших в строю егерей, проговорил Алексей. – Гвардейцы, особые егеря, гордость армии. Турок били, ляхов били, персов и их прихвостней тоже, а теперь, стало быть, и другу дружку начали лупить? Совсем недавно под Дербентом и Алпанами друг за друга насмерть стояли, спину прикрывали товарищу из другой роты, а теперь ему же морду в кровь кулаком?! Так?!

Егеря стояли молча, понурив голову.

– То, что вы дисциплину нарушили, – плохо. То, что не послушали, что вам командиры при заходе на постой говорили, – худо, но вот то, что, как позорные псы, здесь, в этой станице, друг с дружкой сцепились, перепившись, – совсем отвратительно. Как вас теперь держать таких в полку?! Как вам доверять в бою?! Вы же потом и на войне так же подвести сможете! А может, вас лучше вообще из полка погнать? Отправить вон в мушкетёры или в крепостную команду, попробуйте-ка там побезобразничать. Пару раз через строй прогонят под шпицрутенами, и загнётесь в гнилом сарае от горячки. Ну что, списываем из егерей?! Чего хмуришься там, Лыков? В каком пехотном полку служить желаешь? – Генерал выхватил взглядом во второй шеренге знакомое рябое лицо. – Не слышу тебя! Отвечай!

– Никак нет, виноват, ваше превосходительство, не надо бы ребяток из полка гнать! – выкрикнул тот, вытянувшись и задрав вверх подбородок. – Не виноваты они, из-за меня всё случилось, меня наказывайте, хоть до самой смерти, всё по делам! Я их в свару вовлёк, моя вся вина!

– Это уж, братец, моё дело как полкового командира решать, кто виноват и кого как наказывать, – сощурив глаза, проговорил Егоров. – Все в пьяной драке участвовали, значит, всем и отвечать. А уж кто более другого виноват и кто зачинщик, это вы сами потом определите и отмерите ему по заслугам. Моё же слово будет такое: даю всем стоящим штрафное испытание на весь оставшийся до столицы путь. Будете своим горбом и потом рассчитываться за дурь. Искупите честной работой свою вину, значит, останетесь в полку, ну а будете лодырничать, значит, вылетите из него пулей! Унтер-офицерам выйти из строя!

Четверо стоявших на фланге капралов и фурьер вышли на два шага и застыли перед общим строем.

– Напра-аво! Встали отдельно от рядовых! – рявкнул Егоров. – О вашем дальнейшем командирстве тоже потом решим, будете отдельной группой покамест работать. Общая команда для всех: волчьи хвосты с касок и правый погон с плеч – долой!

Медленно, словно бы не веря происходящему, руки егерей потянулись к гордости всех служащих в этом полку – знаку принадлежности к особой касте отборных, особых, гвардейских стрелков – волчьим хвостам, нашитым с левой стороны касок. Послышался треск.

– Подпрапорщик Иванов, собрать у штрафников знаки особой доблести и погоны! – рявкнул генерал.

Командир комендантского плутонга подошёл к проштрафившимся унтерам. Фурьер Балакин протянул ему волчий хвост, затем вложил в протянутую ладонь жёлтый погон, следом за ним то же самое медленно проделал капрал Горшков и все остальные командиры. Подпрапорщик сделал два приставных шага вправо, и сорванное начали передавать рядовые егеря.

– Ваше превосходительство, дозвольте помощь испросить, не умещаются у меня, а ронять в грязь не хочу? – обернувшись к командиру полка, попросил Иванов.

– Дозволяю.

– Метелин, Сухоткин, ко мне! – скомандовал командир плутонга, и два комендантских капрала бросились к нему.

Прошло минут пять, и всё было закончено. Егеря, отсвечивая ссадинами и синяками на лицах, понуро стояли в строю, словно битые рекруты, только что пригнанные в полк из депо.

– Капитан Милорадович! – выкрикнул Егоров. – Назначаетесь старшим над работной командой штрафников. Попрошу быть к ним особенно требовательным! Вам в помощь будет ещё два офицера и пять унтеров. Свою задачу, господин капитан, вы уже знаете, поставите её потом перед всеми в команде. Посчитайте с главным полковым интендантом, какой вам будет нужен инструмент, сколько потребуется саней и вьючных лошадей. Сегодня же в ночь, не дожидаясь выхода полковых колонн из станицы, убываете к месту проведения работ. Всё, занимайтесь! – И, козырнув, пошёл к штабной избе.

– Работная команда, смирно! – послышалось за его спиной. – Вольно! Ну что, злодеи, будем искупать прегрешения? Не слышу!

– Так точно, вашпревосходительство! – разнёсся громкий отклик.

– Во-от, другое дело, теперь услышал!

Алексей потянул на себя дверь и вместе с заместителями зашёл внутрь избы.

– Так, господа, подсаживайтесь. – Он кивнул на стоявшие у стола скамьи. – Давайте посмотрим, что у нас с припасами. Александр Павлович, зачитай, что по провианту и фуражу. Да, и пока я не забыл, пробегите со своими людьми ещё по зажиточным станичникам, выкупите у них с десяток саней, пусть даже и не новых, можно волокуш, на которых они грузы возят, да хоть с тех же соляных промыслов. Без пары десятков саней нашей работной команде делать на дороге нечего, они и отладить её не успеют до прохода полка.

– Сделаю, Алексей Петрович, – пообещал Рогозин. – Сейчас же пойду к чумакам.

– Теперь по провианту. Имеем мы с собой в обозе десятидневный сухарный запас и пятидневный в виде крупы-дроблёнки, – зачитал он с серого исписанного листа. – На три дня у нас ячменного толкана. Тут, в Цимлянской, уже прикупили топлёного масла, свиного сала, разделанных туш баранов, немного квашеной капусты, лука и моркови. По дороге до Воронежа имеется два армейских магазина, заложенных для проходящих на Кавказ войск ещё в прошлом году. Так что пополнить запас той же самой крупы у нас есть чем. Что-то, наверное, будем ещё подкупать в станицах и городках…

Под вечер, когда оранжевый диск солнца зацепился за дальнюю черту горизонта, в дверь избы постучали.

– Заходи, кто там?! – крикнул Алексей.

– Ваше превосходительство, караульный Камышов! – представился заглянувший в дверь егерь. – Тут унтер-офицер до вас просится из первой роты капитана Бегова. Прогнать?

– Отчего же? – хмыкнул Егоров. – Если проштрафившаяся рота, то и сразу гнать служивых можно? Пусть заходит.

– Заходь, – послышалось из-за двери, и в открывшийся проём шагнул немолодой егерь с унтерскими галунами.

– Ваше превосходительство, командир первого плутонга первой роты второго батальона фурьер Кожухов! – громогласно представился он, вытянувшись по струнке. – Дозвольте просьбу, ваше превосходительство?

– Хм, ну говори. За своих ходатайствовать, небось, хочешь, Лука Назарович?

– Никак нет, ваше превосходительство! – рявкнул тот, глядя в потолок. – За себя.

– О-о как интересно. – Егоров отложил в сторону писчее перо. – За себя, значит?

– Так точно, ваше превосходительство, – подтвердил ветеран. – За себя. Прошу вас зачислить меня в штрафную команду к своему плутонгу. Не дело это, все там, только одного лишь командира в штрафных нет. Хочу нести наказание вместе со всеми. Сам виноват, что не углядел за своими людьми.

– Нда-а, – почесав в щеку, протянул Егоров. – Вина командира всегда есть, если его подчинённый набедокурил, с этим я, конечно, согласен, – проговорил он задумчиво. – Опять же, был бы ты, Лука Назарович, при плутонге, уверен, такой бы дури точно бы не произошло. Выяснили, ты к нему от оружейников с ремонтной фузеей Лошкарёва, уже когда драка в самом разгаре была, подошёл. Разнимать было начал, да куда уж там супротив пяти десятков пьяных мужиков, самому вон даже попало. Хмельного в рот не брал, однако в твоём плутонге, в твоём хозяйстве сие непотребство случилось, тут отчасти я с тобой согласен. Так что, коли уж сам испрашиваешь наказание, ну что же, твоё решение уважаю и личную просьбу удовлетворю. Подойди к капитану Милорадовичу Радовану, скажи, что я определяю тебя шестым в унтерскую штрафную команду, будешь в ней за старшего. Да, и хвост с каски, погон с плеча не спарывай. Такое моё решение. Так что ты уж блюди себя, старайся мундир не грязнить.

– Спасибо, ваше превосходительство, – дрогнул голос у ветерана. – А вы уж не серчайте сильно на ребяток, виноваты, конечно, но егеря-то все ведь хорошие, в огонь и в воду за вас всегда, не предадут, не отступят.

– Знаю, Лука Назарович, – проговорил, вздохнув, Алексей. – Ну ты же все турецкие кампании со мной прошёл, помнишь, было как-то такое. У всех старослужащих в мозгу зарубка осталась, только вот немного уже таких. Нельзя никак без наказания, сам пойми. На войне потом беда может быть. Мне ли тебе рассказывать?

– Это да-а, Алексей Петрович, понима-аю, без наказания никак, – протянул ветеран. – Всё правильно, всё верно. Разрешите идти до капитана Милорадовича?

– Ступай, Лука Назарович. Напомни только ему, чтобы он не затягивал с выходом, в полночь работная команда должна выехать из станицы.

Первые две сотни вёрст штрафные разгребали снежные намёты в низинах, застилали переезды через малые речки жердинами и плетёным из лозы фашинником, заготавливали в местах ночёвок для артелей дрова. За станицей Верхне-Ольховой была первая приличная переправа через реку Калитву.

Старший от полковых пионеров сам прошёл с шестом весь переезд, приказал вырубить в пяти местах лунки и промерил в них толщину льда.

– Крепкий пока, – вынес он свой вердикт. – Ваня, вы тут вот очистите от снега переезд, чтобы он поширше был, а тот вот съезд подровняйте, срежьте бугор, видишь, он словно бы косым горбом там стоит. Пентюх какой из наших обозных будет ехать, свой воз может перевернуть, сам ведь знаешь – есть там такие. Лука Назарович, а вы слеги поставьте по бокам из горбыля, глянь, я прутики малые натыкал, и с правого края почаще, там промоина совсем близко, а лёд течением утончает.

– Поняли, сделаем, Ильич, – сказали Южаков с Кожуховым. – Пошли, братцы!

Егеря распределились по переезду. Кто-то железной киркой разбивал смёрзшийся за зиму горб, кто-то деревянными, сделанными по большей части из осины лопатами начал откидывать вбок снег и береговую наледь. Среди поросли вербы застучали топоры унтерской команды, срубая длинные жердины.

Через час место переезда через реку было не узнать, к подскакавшему верхом Милорадовичу подбежал Уфимцев и доложился. Тот слез с коня, сам прошёл весь подготовленный участок, потопал ногой по льду, зашёл за воткнутые вехи и посмотрел на ближайшую промоину.

– Фурьер Кожухов! – Он махнул рукой, подзывая старшего унтерской команды. – Останетесь со своими здесь, встанете с этой стороны с верёвками и длинными шестами. Ежели, не дай Бог, какие сани провалятся, чтобы ездовых можно было быстро вытянуть. А так смотрите, чтобы не подъезжали близко к вам. Шесты у вас есть в руках, вот ими по горбу дурню, чтобы он видел, куда править нужно. Потом, как только полк реку пройдёт, прыгайте в сани и догоняйте нас, мы в сторону Богучар поедем, эскадронные из передового дозора доложились, что там, в низине, прошлым бураном тракт сильно завален, а проезд совсем узкий. Расчистим его – и на ям, на ночёвку будем вставать. Отряд, в сани! – Он махнул рукой, призывая штрафников. – Быстрее-быстрее, скоро колонна покажется! Прохор, два воза для унтерских тут остаются, потом они на них нас нагонят!

– Понял, ваше благородие, слушаюсь – двое саней оставить! – отозвался с правого берега пожилой ездовой. – Ваня, Никифор, слыхали, что господин капитан приказал? Ваши санки полегче, останетесь тут при Назаровиче, чтобы побыстрее нагнать.

Егеря, собрав лопаты и весь инструмент, положили всё в сани, расселись в них и укатили по тракту. На речном переезде осталось только лишь шестеро унтеров-штрафников.

– Говорят, за Богучарами таких вот рек с избытком будет. – Антонов притопнул по льду ногой. – Один Дон чего только стоит. Ох и намаемся мы там. Всё, сухие места по степям ведь прошли, а вот теперяча что ни переход, то переправа.

– Лишь бы жара не встала и дожди не зарядили, – глядя на серое небо, проговорил Горшков. – А не то низины деревом и фашинником устанем обкладывать, гать стелить. Капитан говорит, что позарез нужно через две недели полку в Воронеже быть, а снег-то вон уже и оплывает. Ладно, хоть ночью пока ещё подмораживает и последняя пурга хорошо снега подбросила. А что потом будет?

– Видать, всё, это последний буран был, – поправляя веху, проговорил Кожухов. – Теперь только один дождик с небес будет сыпать. Чу, робяты! Тихо! Слышите, топот с южной стороны? Вроде кони скачут? Ну точно – кони, – стянув с головы каску и вслушиваясь, произнёс он встревоженно. – Похоже, эскадронные в голове колонны подходят. Встаём, братцы. Давайте по всему переезду, по своим местам, расходимся.

Первым на лёд выскочил эскадрон Воронцова, конные егеря спешились и, распределившись, с промежутками между отделениями начали переходить на противоположный берег.

– Здорова, братцы! Как вы, тяжко? – перекрикивались они со штрафниками. – Умаялись, небось?

– Ничего-о, слу́жим – не ту́жим! – отвечали те. – Как вам дорожка-то тут? Хороша?

– Ох и хороша, постарались, порадели, сердешные, благодарствуем, – кивая, высказывались довольные эскадронные. – Сейчас следом за нами и пешие роты подойдут, а там уж обоз. Кучно все держатся, велено было не растягиваться и друг за другом поспевать, так что глядите.

Прошло минут десять, и действительно с берегового обрыва спустилась дозорная рота. Разведчики шли весело, перешучиваясь между собой и штрафными. К Кожухову вынырнул из строя старый знакомец сержант Лужин.

– Здорова, Лука! – Он хлопнул его по плечу. – Извиняй, поручкаться не могу, вишь, как у тебя всё занято, и верёвку с крюком держишь, и жердину. Стережёте?

– Стережём, Федя. Велено было промоину смотреть, вон она, зараза, в пяти саженях за спиной. – Кожухов мотнул назад головой.

– Работы-то много? – поинтересовался разведчик.

– Хватает, – пожав плечами, не стал скрывать штрафник. – Тут-то ещё ладно, не шибко досталось, а вот с утра низинный проход у кривого оврага ох и долго от снега очищали. Намахался до седьмого пота там лопатой.

– Да-а, видал его, проходили, – проговорил со вздохом Лужин. – Кормят-то вас хорошо, не голодаете?

– Не-ет. Ты чего! Капитан, который у нас за главного, младший Милорадович, он двойной приварок для нас вытребовал, так что грех жаловаться.

– Ну вот и верно, это правильно, на пустое брюхо много не наработаешь, – заметил Лужин. – Ладно, на вот ещё держи. – И сунул Кожухову под локоть узелок. – Держи, держи, Лука, это от нас вам гостинец.

– Да не надо! Хватает! – воскликнул тот.

– Ты не ерепенься, говорю же, от общества гостинец! – буркнул Фёдор. – Там шмат сала большой и о́корок запечённый. Ладно, побёг я, мои уже на тот берег все вышли. – И, хлопнув по плечу товарища, поспешил перебежать по льду.

– Благодарствую, Федя! – крикнул ему вслед Лука. Тот, не оборачиваясь, помахал над головой рукой и прибавил ходу.

В Богучарах, небольшом сонном городке, полку дали однодневный отдых. В одном переходе к северу был Дон. Работная команда трудилась на переправе через большую реку двое суток. Места эти изобиловали поросшими лесом балками, в них рубили небольшие деревца, которыми и устлали весь переезд. Беды не случилось, и полк организованно перешёл на правый берег. Впереди была река Осередь и стоящий на ней уездный городок Павловск.

– Шипов лес. – Рогозин кивнул на обступающие дорогу вековые дубы. – В Богучарах правитель уездной канцелярии рассказывал мне об этих местах. Именно здесь по повелению Петра Алексеевича наши первые боевые суда строились, чтобы потом на Азов с войском пойти. Вот тут, в этих самых местах, как раз и зарождался наш русский флот. Заметили, господа, какие названия у сёл, через которые мы проходим? Гвазда, Пузево, Клёповка, Чернавка. Села эти работный люд, переселённый сюда в начале века, основал, и величал он их согласно тому делу, которое в них велось. В Гвазде ковали гвозди, в Клёповке – клёпки для бортов, в Чернавке гнали смолу, ну а в Пузеве делали «пуза», то есть корпуса для кораблей. Дон совсем рядом, с левой стороны верстах в пяти он от нас, вот с Осереди и сплавляли потом корпуса к Павловской верфи, где их далее оснащали.

– Смотри-ка, до моря о-го-го сколько, считай, из глубины земли корабли выходили, – заметил Хлебников. – Неужто у Азова нельзя было их собирать?

– Нельзя, – покачав головой, произнёс Егоров. – Устье Дона турки запирали надёжно. Батареи стояли на всех протоках донской дельты, а степь была под рукой у крымских ханов, вассалов османского султана. Попробуй ты эту верфь у моря заложи, спалили бы её на раз.

Девятнадцатого марта хлынули дожди, и в Павловске полк только лишь сделал ночёвку, а уже затемно с утра следующего дня вышел на тракт. Терять время было нельзя, впереди было ещё сто шестьдесят вёрст сильно разбитого пути до Воронежа. В помощь работной команде дополнительно определили по десять человек из каждой роты. Вывозили людей и распределяли по самым сложным участкам дороги, в том числе конными эскадронами. Работа была привычная, и егеря работали споро. Неприятность произошла только лишь при переправе через реку Икорец. Копыто одной из лошадей, запряжённых в сани фуражного обоза, соскочило с настила, и она резко встала, возничий выматерился и хлестнул её что было сил, понукая. Резко рванув, лошадь вынесла повозку с подготовленной дороги вбок. Раздался треск, и сани вместе с ней скрылись в образовавшейся полынье, а в воде барахтался только лишь один ездовой.

– Хватай верёвку! Держись за шест! – голосили подбежавшие штрафники. – Хватайся скорей, дурень, утонешь!

Перепуганный обозный из последних сил ухватился за верёвку, и его голова ушла в воду.

– Тяни-и! – что есть сил рявкнул Кожухов. – Тонет!

На помощь подбежало ещё несколько человек, поднатужившись, егеря́ подтащили воющего ездового к ледяной кромке.

– Ложись! Ползком только, братцы, а то сами провалимся! – рявкнул фурьер. – Там лёд тонкий! Руку давай, руку нам тяни!

Двое подхватили обозного под локотки, а Кожухов изловчился и схватил его за воротник шинели. С матерком, кряхтя и покрикивая, они выволокли бедолагу по льду к настилу.

– Дурень, вам же говорили верхнюю одёжу на переезде с себя скидывать! – выругался, тяжело дыша, Антонов. – А ты ещё и в валенках даже был! Тяжёлое ведь всё в воде, сковывает, утоп бы, как лошадь!

– Оставь его, Наум, видишь, он не в себе, – вытирая мокрое лицо, произнёс Кожухов. – Чудом вытянули.

– Хапучий, – фыркнул сидевший на льду Горшков. – Вон как схватился за верёвку, до сих пор кулаки не разжимает.

– Видать, привык в обозных всё хватать и к себе тянуть, – хохотнув, предположил Балакин. – А ты ему ещё, Назарович, такой горланишь: «Руку давай, руку давай!» Ага, конечно, как же, даст он тебе руку, когда обеими за ту верёвку ухватился!

И все сидевшие у настила расхохотались.

– Ох, начальство бежит, встали, братцы, – вытирая слёзы, проговорил Кожухов. – Сейчас подполковник ругаться будет, что сани утопли. А нам бы костёр скорее нужно развести, мы сами подмокли, а утопленник наш вообще насквозь. Бедолага, видать, отпускать только начало, вон как его трясёт.

Первого апреля, к вечеру, под моросящим дождиком первым в Воронеж зашёл эскадрон Воронцова, роты и полковой обоз втягивались в него по грязи всю ночь. В этом огромном городе егерям надлежало простоять долго.

Глава 3. Домой

– Ваше превосходительство, разрешите! – Приоткрыв дверь, внутрь заглянул Вьюгов.

– Заходи, Семён, – подписывая провиантский запрос, пригласил Егоров. – Подожди немного, сейчас вот только с бумагами закончу – и с тобой обсудим. Так что, ты говоришь, Иван Николаевич? – обратился он снова к стоявшему напротив Коллеганову. – Нашли, где разместить наш заказ?

– Так точно, ваше превосходительство, – подтвердил тот. – В пекарнях купцов Лушникова и Черникова обязались хлеб на весь полк, пока в Воронеже будем стоять, выпекать. И в дорогу на три дня тоже обещали его наготовить. У местных гарнизонных узнавал, так-то они хвалили их, говорят, что купцы серьёзные. У Черникова я пекарню сам глядел, большая, и амбары при ней с мукой. Всё чисто, не заветренно, плесени нет. Завтра с утра к Лушникову пойду.

– Сразу обговаривайте по качеству хлеба, Иван Николаевич, – передавая подписанные листы, наставлял провиантмейстера Егоров. – Если будет худо испечён или с недовесом, грози немедленно арестом и судом. Скажи, генерал с самим губернатором разговаривал и тот обещал всяческую поддержку для государевой гвардии.

– Не сомневайтесь, ваше превосходительство, уж я-то найду, как убедить купцов быть серьёзней, – дал обещание Коллеганов. – Да им и самим такой казённый заказ терять не хочется, всё-таки объём здесь приличный. Жду Черникова, обещал с родственником подъехать, говорит, у того большая бойня в восьми верстах на реке Усмани. Заверил, что договорится на поставку нам мяса и сала для приварка с приличной скидкой. Так-то в этих местах много скотины выращивают, я уже посмотрел закупные цены, под казённую вилку мы вполне даже укладываемся, ещё и по самому нижнему пределу.

– Очень хорошо. Занимайся, Иван Николаевич. Можешь идти. Ну что, Семён, начали работы по переобувке обоза? – посмотрел он на стоявшего Вьюгова.

– Так точно, ваше превосходительство. Я как раз к вам с этим. Ещё со строительства петровских кораблей тут много мастерового люда и мануфактур. Верфей сейчас нет, так что кто на что горазд, тот тем и занимается. В трёх каретных мастерских сейчас обозные повозки чиним. Ваша уже готова, господин генерал, и три лёгких. С десяток завтра на колёсный ход встанут.

– Ого, быстро, это, считай, половина суток только прошла, – покачав головой, заметил Алексей. – Так уж большой нужды с ремонтом спешить нет, всё равно раньше десятого апреля полк на дорогу не выйдет, сейчас там самая грязь после обильных дождей. Если выйдем, то первым же эскадроном и ротой совсем её размесим, а всем остальным по колено в жиже придётся брести, ну а телеги вообще вручную вытягивать. Вы, главное, смотрите, чтобы надёжно всё делали. Сам знаешь, до Санкт-Петербурга больше тысячи вёрст пути. Чтобы не развалилось всё.

– Так точно, смотрим, ваше превосходительство. Все мои люди вместе с мастеровыми работают, так что не извольте беспокоиться, всё на совесть сделано будет. Так мы вашу что, подгоняем?

– Нет, Семён, на своей мы с Сергеем Владимировичем не поедем, – покачав головой, ответил генерал. – Ты посмотри-ка те лёгкие, которые уже отладили, и на две сверху кожаные козырьки приладьте, вот на них и отправимся. На моей тяжёлой точно далеко не уедешь, на первой же низине по самые оси сядем.

– Без всяких удобств ведь, ваше превосходительство, – произнёс Вьюгов. – Как ни укрывай их кожей, ветер всё одно с дождём будет продувать. Весна-то ведь только-только начинается.

– Ничего, – отмахнувшись, сказал Егоров. – Не ногами ведь топать или верхом на коне скакать.

Четвёртого апреля, передав дела Милорадовичу, командир лейб-гвардии егерского полка генерал-майор Егоров вместе с квартирмейстером Гусевым выехали на двух лёгких пролётках из Воронежа в сторону Ельца. Здесь с большого Московского тракта было ответвление на Ливны и Орёл, а там открывался прямой путь на Белёв и Козельск. Именно у Белёва и было принято решение переправиться на пароме через только что освободившуюся ото льда Оку.

– Второй день только, как переправа заработала, – пояснял Дубкову пожилой паромщик. – Лёд сошёл, а вода-то, она вона как быстро поднимается. За ночь чуть ли не на аршин её прибыло. Снега в эту зиму ох и много было, хорошие дожди хлынут, и река вообще из берегов выйдет. Не знай, как оно пойдёт, вот немного поработаем, пока можно, а там, небось, опять на пару недель встанем, течение-то страсть какое сильное весной становится, с верховьев чего только им не несёт. Так что, считай, повезло вам – успеете Оку проскочить.

– Мы-то успеем, а сколько очередников на берегу стоят ждут. – Макарович кивнул за спину. – Неужто так и до мая все простоят?

– А чего делать? – налегая на рулевое весло, вопросил паромщик. – Ока – река длинная, попробуй ты её объедь. Всё равно переправляться нужно, а тут вот у Белёва для этого самое удобное место, течение после больших изгибов здесь чуть-чуть потише. За прошлый сезон раза два только лишь канат рвался, не то что у других. И у нас ведь на берегах ворот лошадки тянут, вращают его, натягивая канат на барабан, а кое-где его всё так же по старинке, как и раньше, вручную тягают.

Пристань на левом берегу затопило, и съезжали с парома по накинутым бревенчатым мосткам в воде.

– Тпру-у, не бои-ись, родимые! – успокаивал лошадей шедший впереди Никита.

– В сторону! А ну сдай назад! – кричал на берегу управляющий посадкой мордатый мужик. – Дай людям съехать, коли затор будет, никто не переправится! Смелей, смелей, не боись, служивые! – Он махнул рукой, разглядев погоны у Никиты и Макаровича. – Тут настил хороший, не гляди что в воде, заводи лошадей на подъём!

– Хоть бы ограду какую выставили, – проворчал Никита, выводя из воды лошадей. – Вбок чуть сдашь – и того.

– А ты не зевай, небось, не болван без глаз, сам куды идёшь, глядеть должон! – буркнул мужик и, разглядев сидевшего в пролётке Егорова, зажал рукой рот. – В сторону, в сторону! – гаркнул он, оттесняя приказчика купца. – Дай государевым людям проехать! Наше почтение, господин барин! – Он стянул с головы шапку и поклонился.

Одна за другой обе пролётки поднялись на возвышенный берег и покатили по дороге.

– Генерал, что ли? – посмотрев им вслед, произнёс огорошенный мужик. – В шляпе с перьями, важный, пуговицы золотом блестят, но не в карете. Странно как-то.

– Захар Лукич, пропускай уже, ну чего застыл! – Приказчик тронул его за плечо. – А то сейчас опять кто-нибудь из государевых оттеснит. Чего зря, что ли, тройную цену за переправу дали?

– Наум, слышишь меня?! Запускаю? – Встрепенувшись, тот помахал паромщику.

– Запускай, Лукич! – отозвался тот. – Только две повозки, как и договаривались, не больше!

– Но-о, пошла! – Приказчик запрыгнул в повозку, а его кучер, схватив поводья, повёл коней по подтопленным сходням к парому.

Ехать по плохой дороге в ночь не рискнули и, заночевав в Белёве, отправились в сторону Козельска утром. У усадьбы заляпанные грязью пролётки оказались уже под вечер. Передать словами восторг близких было невозможно!

– А я ведь как чувствовала, – прижавшись к Алексею и утирая слёзы, прошептала Катарина. – Со вчерашнего дня места себе не нахожу. Велела кухаркам побольше наготовить, а зачем – и сама не пойму.

– Ну-у и не говори! То и дело на улицу выскакивала, – подтвердила счастливая Милица. – Ночью спать не пошла, всё при свечах сидела вышивала.

– Вот и мне не спалось, – улыбнувшись, заметил Алексей. – Вроде бы и усталость, во сне бы забыться, да всё никак, чем ближе к дому, тем больше душа мается.

– Папенька, а ты мне гостинцы и подарки привёз? – Четырёхлетний Лёша дёрнул его за полу шинели.

– Конечно, сынок, всем привёз, – подхватив малыша на руки, подтвердил тот. – Пойдёмте в дом, родные, там мы с дядей Серёжей всех вас одарим.

– Сначала мыться, – остановила Йована. – Вы вон какие с дороги грязные, все с головы до ног заляпаны. В баню пока зайдите, она хоть и не топленая, но тёплую воду всегда для малышни и постирушек греем. А мы пока на стол соберём.

После ужина засиделись за чаем дотемна, рассказать было о чём.

– Сами боевые действия, Олег Николаевич, совсем недолгие были, – прихлёбывая из кружки, отвечал на вопрос Кулгунина Алексей. – Едва ли полгода весь поход наш продолжался. Считай, в мае мы под стенами Дербентской крепости были, а уже в декабре обратным маршем из-под Аракса к Кизляру пошли. Если бы не императорский приказ, небось, сейчас бы к Решту или к Тебризу выходили, а уж пла́товская конница под Тегераном бы рейдовала.

– Да-а, странно всё это, – покачав головой, произнёс тот. – Столько войск отправили, припасов, оружия, и так вот одним росчерком пера – «отменить». В правлениях уездов и в наместничестве чиновники мечутся, говорят, переустройство всей власти на земле грядёт, а какое – пока вообще непонятно. Треть наместников уже в опале, остальные по себе высочайшее решение ждут. Январским указом Павел Петрович екатерининскую Жалованную грамоту дворянству[1] отменил, теперь, выходит, нас, так же как и простолюдинов, даже и сечь можно.

– Ну ты уж не сгущай краски, Олег Николаевич, – произнёс Алексей. – Телесные наказания дворянству только лишь за убийство, за разбои, тяжёлые служебные преступления, за разврат и пьянство на службе положены. Неужто сам не видел, какой бардак в армии творится, а уж тем паче в столичных, гвардейских частях и в больших штабах? Вон Сергей Владимирович подтвердит, небось, вдоволь по своей квартирмейстерской линии на это насмотрелся. В войсках злоупотребления, воровство, взяточничество, в строевых полках огромный некомплект личного состава, требования уставов выполняются кое-как, да и уставы-то все старинные, ещё с петровских времён. Дисциплина и боевая подготовка в армии чрезвычайно низкая, артиллерия, передовая при Елизавете Петровне, сейчас вновь уступает иностранной, особенно французской, одних калибров только в ней с десяток можно насчитать. Вся эта дурь у нас, как обычно, геройством солдат и офицеров да гением полководцев только лишь сглаживается. Но порядок-то ведь всё одно нужно наводить. Впереди большие войны, и необходимость реформ в армии для меня совершенно очевидна. Лишь бы перегибов вот только не было, а то у нас, как обычно, любят ломать через колено, и хорошее и плохое – всё под раздачу попадает.

– Вот то-то и оно! – воскликнул Кулгунин. – Нельзя у нас в России сплеча рубить! А уж тем более срубать тот столб, на котором вся власть держится! Тут недавно слух из столицы долетел, что при коронации государь Манифест о трёхдневной барщине издал, и теперь ты крепостного даже не моги больше указанного времени к труду приставлять, а ещё и в воскресенье обязательный выходной ему должен предоставить. Хлебная повинность отменяется, продажа крепостных сильно ограничивается, а за жестокое обращение с ними можно и вовсе под суд загреметь. И самое главное… – И Кулгунин, понизив голос, прошептал: – Крестьян допустили к личной присяге императору. Представляете! – Он обвёл взглядом сидевших за столом. – Этим ведь нас, дворян, на которых вся власть в стране держится, с подлым сословием враз уравняли!

– Тихо-тихо, Олег Николаевич, ну что ты, право слово, так раздухарился. – Алексей поднял руку, успокаивая его. – Барщина у нас с самого начала в поместьях отменена, давно ведь по совету сведущих людей мы на оброк перешли. Землю в аренду рачительным хозяевам даём. Крестьян не продаём, о разлучении семей уж и тем более речи нет. Вспомни вообще, когда у нас тут крестьян секли? Сами же говорите: штраф, порицание, перевод на время на более тяжёлый труд – вот и все наказания. Так-то это у нас что же получается, всё и так давно по этому манифесту выполняется? И чего же тогда волноваться?

– Ну не скажите, Алексей Петрович, личная воля помещика и государев манифест – дело разное, – не согласился тот. – Эдак мы скоро вообще можем до отмены самой крепости докатиться. И как же жить тогда? Как же сама сословность, на которой всё у нас зиждется? Весь государственный уклад ведь тогда сломается? Крестьянам жаловаться на своих помещиков даже разрешили, прошения наверх подавать! Плевать они на нас скоро начнут, эдак мы до пугачёвского бунта докатимся! Снова усадьбы по всей стране запылают!

– Тихо-тихо вам, спорщики! – воскликнула Анна. – Коля, ну успокойся ты уже! Аж покраснел!

– Мужчины, ну что вы, право слово! – вторила ей Катарина. – Неужто нельзя о чём-нибудь добром и нейтральном поговорить? Вечно вас то к политике, то к войне тянет. Уж лучше бы о своих заводах, о плотинах и мастерских беседовали.

– Да наговоримся ещё, – усмехнувшись, заметил Алексей. – По моим подсчётам, полк только-только вот готовится на тракт из Воронежа выходить. Месяца полтора у нас есть с Сергеем погостить, а уж потом вдогонку за егерями припустимся. Подлейте-ка ещё чайку лучше да расскажите, чем нас детки порадовали?

Глава 4. Хозяйские хлопоты

– Половодье пройдёт, большая вода схлынет, и будем затвор закрывать. – Чуканов показал на плотину. – Так-то всё уже готово, Алексей Петрович, посмотрим на половине напора, как колесо будет работать, а потом ещё уровень поднимем, и тогда уж оно в полную мощь заработает.

– А малую плотину на низинной речушке не успели сладить? – поинтересовался Егоров. – Я смотрю, на ней вовсю топорами стучат.

– Да нет, тут другое, – виновато проговорил мастер. – Когда лёд выпускали, чуть-чуть не рассчитали, ну и порушили маненько ворота. Но два дня – и всё поправим, даже не сумлевайтесь. Главное, что колесо с валом не свернуло, повезло, что оно подливное, нижнебойное. Теперь уже на будущее осторожнее станем. Лучше уж побольше в половодье стравливать, чем потом чинить.

– От ветряков-то хоть какой-нибудь толк есть? – решил узнать, как обстоят дела, у главного механика поместья, Бочарова Степана, Алексей.

– А как же, конечно, – подтвердил тот. – С осени оба запустили. На большом цеху семь станков от них сейчас работают. В малом – четыре. В основном пока только лишь одни ружейные стволы обрабатываем, для дальнейшей сборки их готовим. Так что работают у нас сейчас машины для сверления стволов, для шустовки и обтачивания, ещё для нарезки в них каналов и для выделки казённика. Но как только водяное колесо на плотине закрутится, тут же привода и ко всем остальным станкам подключим. Тогда уж в полную силу сможем трудиться. Пока же на ветряках это никак не получится. Пойдёмте, сами поглядите, Алексей Петрович, как оно там внутри, все станы, доставленные к заводу, уже на свои места у нас встали, каждый отладили и вал к нему подвели.

В огромном здании было довольно сумрачно, солнце проникало сюда через верхние, установленные на высоте человека окна. Только у немногих работающих станков было чуть посветлее, два, а то и три установленных рядом с ними масляных фонаря давали хорошее световое пятно.

– Темновато здесь, – проговорил Алексей, оглядываясь. – Я как-то по-другому себе внутри представлял. Может, крышу сделать со съёмной частью, а на зиму застеклить?

– Это вы, Алексей Петрович, на казённом заводе не бывали али на частной железоделательной мануфактуре, – усмехнувшись, произнёс Бочаров. – Вот уж где темно. На стенах всюду пыль и сажа с полпальца толщиной, в оконца еле свет снаружи проникает, только и надёжа на масляные лампы. Стекло-то ведь, оно дорогое, да и шибко хрупкое, рамы от стука и грохота сильно дрожат, вечно трескаются. Здесь-то не пожалели, остеклили хорошо всюду по сторонам, ничего, и подсветка ещё под каждый станок будет. А потолок стеклить, ну не знаю. – Механик неодобрительно покачал головой. – Хрупкая уж больно конструкция получится, а тут снег зимой валит. Да и как ни делай прочным основание под станы, всё одно тряска-то от них на стены будет, а ещё и большой молот заработает. Давайте пока уж всё так, как есть, оставим?

Всюду прикрытые с боков коробами внутри здания шли металлические валы. Некоторые из них и сейчас крутились, передавая своё вращение через ремни шкивов[2] валам работающих станков. Слышался скрежет, скрип и характерный шум металлообработки.

– Шесть цехов задумано тут запустить, так же как и на Тульском казённом заводе, – рассказывал далее Бочаров. – Вот здесь, где мы стоим, будет цех ствольный. Очень важный во всём производстве. В нём, пожалуй, самые опытные мастера будут работать. Вон работает станок для сверления ствола, токарь на нём мой знакомец, я его с Мосоловского частного завода к нам сманил, – пояснял Степан. – Рядом станы для шустовки ствола, обтачивания, отпиливания и ещё станок для образования казённого конца на стволе и для выбуравливания казны. Дальше, вон там, в самом углу, стоит для нарезания казны. – Он показал рукой в глубь здания. – Сзади отгороженный от нас стенкой – замочный цех, там в основном идёт работа со штампом и прессом и сборка. Штамп, если по-простому пояснить, он выбивает разные части для оружейного замка из листовой стали, а вот прессы с его формами нужны для обрезки и для продавливания разных металлических частей. Далее всё у нас обтачивается и подгоняется под единый размер, выделываются пружины, винты и разные мелкие детали курка, а уж опосля всё это собирается инструментом на слесарных верстаках воедино. Рядом с главным зданием, на задах, с той стороны, – продолжил рассказывать Бочаров и показал рукой, – цех белого оружия, там выделывают штыки и оружейные шомпола. Тоже, надо сказать, довольно хлопотная работа. В нём установлены станки для сверления штыковых трубок, для обрезания, для образования концов и для их обтачивания. Есть ещё стан для опиливания лба трубки и для продавливания щели и дыры в ней. Совсем недавно, в конце зимы, на больших дрогах притащили купленную машину для отделывания толстого конца шомпола. Вот только недавно её поставили, даже испытать ещё не успели. Ну и в белом цеху ещё стоят приспособы с кругами для обтачивания и полирования клинков и штыков. Так, с этим цехом у меня всё, идём дальше. Ложевой цех, он у нас в левом пристрое, там ведётся работа в основном с деревом. В нём мы делаем ружейные ложа и приклады, красим их, промасливаем и полируем. Что-то делают столяры вручную, а что-то с помощью машин. Тех же станков для просверливания дыр поставили три штуки, а ещё есть и небольшой пресс для тиснения надписи на ложе. Приборный цех, он вон в той части. – Ильич показал направо. – Там делаем измерительный инструмент и все приспособы, необходимые для точной работы оружейных мастеров. Проводим ремонт и отладку станков и всего оборудования, ну и опытные слесаря в нём выделывают прицельные приспособления для штуцеров. Потом уже производится окончательная сборка и подгонка всех деталей оружия. Так, и последнее, в правом пристрое у нас расположилась стальная и кузнечная артель. С запуском большого молота будем проковывать крупные детали, делать отливку, закаливание и прочие подготовительные работы по металлу. Ну и на малой речке поставили опытный цех, там пока для пистолей производство запущено, станки не сильно отличаются от этих, только их гораздо меньше.

– О-хо-хо. – Егоров покачал головой. – Хлопотное дело, половины перечисленных тобой станков я, Степан Ильич, вообще не запомнил. А нужно ведь ещё и понять, как каждый из них работает и что выпускает, пусть даже это для общего представления. На постройку и запуск завода нам ещё от матушки императрицы Екатерины Алексеевны три года давалось, а это значит, что ровно через год спросят, сколько нами ружей в казну сдано и как мы высочайше одобренную ссуду отрабатываем.

– Ничего, – улыбнувшись, успокоил Бочаров. – У нас уже сейчас четыре десятка фузей и дюжина штуцеров, Алексей Петрович, выработано. Ещё немного подкопим – и с апреля следующего года начнём на военную приёмку их отдавать, а к тому времени ещё задел увеличим.

– Молодец, Степан Ильич, – похвалил поместного оружейника Егоров. – Вот что значит настоящий хозяин своего дела. Завод только-только ещё строится, а у тебя уже готовое оружие на выходе.

– Да это не только моя заслуга, – покраснев от похвалы, произнёс тот. – Архип со своими людьми тоже расстарался, почти половину всех ружей выработали в приусадебной мастерской. Помышлял я его на мирный железный товар поставить, только вот заказов на него пока мало. Да у него там и всё оружейное производство хотя и мелкое, но зато отлаженное. Думаю, ну его, пусть уж пока фузеи со штуцерами ладят, как привыкли. А уж потом вы ему сами скажете, что ещё делать. Я по новому винтовальному ружью, Алексей Петрович, ещё хотел бы уточнить. Когда будем его глядеть? У меня аж руки чешутся, так хочется пощупать.

– У самого такое же, – с улыбкой признался Алексей. – Надеюсь, по прибытии в столицу с этим ружьём что-то решится. Не от меня, Ильич, всё зависит. Может, и хорошо, что его пока нет, будет время на знакомом оружии всю работу цехов наладить, новое-то всегда труднее идёт.

– И то верно, – почесав затылок, произнёс Бочаров. – Да и людей опытных не так уж и много. Едва ли половину смогли к себе сманить. Подсобников, углежогов, грузчиков хоть отбавляй, а нужны ведь люди, понимающие, как на машинах работать, как правильную обработку инструментом или сборку вести. Сейчас с полсотни поместных парней в ученики взяли, за каждым опытным мастером их по трое закрепили, но это же сколько времени нужно, чтобы их научить. Попробовали с Иваном Кузьмичом с казённого Тульского знакомцев ещё набрать, а туда хода теперь нет. Завод по указу государя в Военную коллегию передали, там такие строгости сейчас – не подступишься, только и остаётся у Баташовых, Мосоловых и у мелких частных мануфактур сманивать.

Времени на побывку оставалось мало, и Алексей старался успеть вникнуть во всё. Прошёл своими ногами по отсыпаемой щебёнкой до Лихвинской пристани дороге. Осмотрел новые прессы и жаровню на маслобойном заводике. Проверил возведённую прошлым летом сушильню в крахмальной мануфактуре. Не без трудностей, но производство в поместье росло.

– Этим летом, как только с плотинами работы закончим, за возведение свекловичного завода возьмёмся, – пояснял шедший рядом с Алексеем Чуканов Захар. – С Олегом Николаевичем всё осмотрели в окрестностях усадьбы и место под него нашли. Верстах в трёх выше по течению Малиновки будем завод строить, и река там совсем рядом, и поля поблизости, дорога опять же хорошая недалеко. С неё ответвление щебнем засыпать и мостки через пару ручьёв поставить, вот и будет тогда выход на ту дорогу, что к Лихвинской пристани идёт.

– Игнатов сказал, ещё пара лет – и можно будет свёклу для выделки сахара в больших количествах высаживать, – поделился с Чукановым Алексей. – Пока ещё сахаристости в клубнях недостаточно, и у наших агрономов отбор лучших продолжается. Так что года полтора у вас есть для постройки завода. Туда ведь и механизмы нужно придумать какие ставить, и вообще весь ход работ по выделыванию сахара продумать. А посоветоваться даже не с кем, никто ещё таким делом в промышленных величинах вообще не занимался, одни лишь учёные на своих малых кухнях свёклу измельчали, в чанах вываривали и пытались сахар выделывать. А тут сотни и даже тысячи пудов корнеплода будет.

– Это да, новое и большое, его завсегда сложно начинать, – согласился главный поместный строитель. – Ну ничего, люди у нас уже опытные, вон сколько всего за эти годы наворотили, и с этим, глядишь, справятся.

– Дай-то Бог, – выразил надежду Егоров. – Ага, вот мы и до сада дошли. Так где ты, Захар, предлагал винокурню ставить?

– Вон там, ближе к ручью, за пасекой. – Чуканов протянул руку, показывая. – От воды далеко строить её нельзя, там вся работа на огне и на воде будет. Пару больших печей с котлами поставим, бродильные и кисловарочные чаны, ну и перегонную с холодильной машины. Тут же и амбары для солода и хлебного зерна возведём, бондарные мастерские и дровяные сараи. Всё-таки решились винным промыслом заняться, Алексей Петрович? – полюбопытствовал он у Егорова. – Слышал, несколько лет вам уже предлагали, а вы всё отказывались.

– Отказывался, – не стал тот отрицать. – И сейчас продолжаю. Не для винного промысла, Захар, это, вернее не для питейного, а для выработки хорошо очищенного делового спирта.

– Как это? – не понял Чуканов. – А для чего же тогда ещё хлебное вино нужно, как не для пития? Я-то сам, конечно, это дело не жалую, мне просто самому интересно.

– Ну во-первых, давай начнём с того, что вино, если так называть то, что будет получаться после перегонки, будет не только хлебным, а по большей части картофельным или кукурузным, – усмехнувшись, ответил Алексей. – Да, а чего ты на меня так смотришь? Пшеница у нас и так хорошо на мельницах в муку перерабатывается, после чего выкупается, а вот излишки от картофеля или кукурузы в поместье очень даже приличные остаются. Что-то, конечно, на крахмал из урожая перерабатывается, что-то в пищу людям или скотине идёт, и всё равно ведь излишек остаётся. Так вот этот самый излишек, он-то и пойдёт на спиртовую переработку. Во-вторых, этот самый спирт, или, как ты говоришь, крепкое хлебное вино, он ведь не только для пития нужен. У нас в полку давно его для обработки ран, чтобы они не загноились, применяют. Если спирт крепкий, то он горит хорошо, в тех же самых лампах его можно использовать, смешивая со скипидаром, или для создания горючих зажигательных смесей в снарядах. А ещё для разведения красителей в текстильном, печатном или кожевенном деле. Да мало ли где? Тебе что-нибудь такие слова, как «Кёльнская вода», «парфюм» или «одеколон», говорят?

– Неа.

– Ну вот, а за границей – во Франции, Испании и во многих германских государствах – такое название давно на слуху, – продолжил просвещать собеседника Егоров. – Названий-то у этого товара много, а на русский лад всё это есть душистая вода. Сейчас в Европах модно, ну-у, по-нашему – популярно, тьфу ты, в общем – в ходу, душиться этой самой водой, а вот делается она как раз на основе хорошо очищенного спирта и пряностей. Я уже попросил Ивана Кузьмича присматриваться, где можно апельсиновое, лимонное и бергамотное масло в больших количествах закупить, ну и листья розмарина с мелиссой и прочими пахучими растениями. Как только вы винокурню построите, начнём свой российский одеколон здесь делать.

– А на кой он нам, Алексей Петрович? – Чуканов непонимающе потряс головой. – Декалон этот душистый. Чего с него хорошего-то человеку? Пить ты его не пьёшь, получается, хоть он даже и с хлебного вина. Так чего же – для вонючести?

– Для вонючести, – рассмеявшись, произнёс Егоров. – В самую точку, Захар! Нравится, понимаешь ли, за границей состоятельным людям красиво пахнуть, а у нас любят то, что там за этой самой заграницей в моде, то есть в ходу. Этот самый одеколон только-только начали было из Парижа в Россию завозить, в модные столичные салоны важные господа сильно надушенные приходили, а тут бац – и революция, большой бунт у французов случился. Ну и прекратились все поставки. А почему бы нам своим отечественным модникам не помочь? Пусть духарятся, коли им нравится, а мы будем с того прибыль получать.

– Да пусть, жалко, что ли, – отмахнулся Захар. – Мне вот больше нравится, как после бани чистое тело пахнет. Марфа, жена моя, полевые травы кипятком заваривает, та вода отстоится, умоешься ей, и тоже хорошо. У них там в Европах, небось, и бань-то добрых нет, вот они и перебивают свой грязный дух всякой декалонной вонью.

– Ну, можно и так сказать, – усмехнувшись, согласился Алексей. – Ладно, вот и до конюшен дошли.

На конном дворе хозяина встретил главный конюх поместья с пятью выстроенными в линию работниками.

– Здорова, Харитон! Здравствуйте, братцы! – поздоровался со всеми стоявшими генерал.

– Здравжелаем, хозяин! – рявкнул строй.

– Ого, вот у тебя порядок! Прямо как будто опять в полк вернулся.

– Ильюха научил. – Харитон кивнул на стоявшего в шеренге мужика. – Не узнаёте его, Алексей Петрович?

«Светлые кудри, задранный вверх небольшой нос, лукавый прищур светло-голубых глаз, шрам на выскобленном подбородке», – отметил про себя Алексей.

– Пономарёв, ты?!

– Так точно, ваше превосходительство! – рявкнул работник. – Отставленный от службы по случаю инвалидности егерь Пономарёв!

– Ну здорова, Ильюха! – Алексей подошёл к шеренге и, не стесняясь остальных, обнял за плечи отставного солдата. – Рад видеть тебя при деле. Ну как, нравится?

– Так точно, ваше превосходительство, – покраснев, просипел тот. – Я-то коней с детства, ещё с деревни своей люблю.

– Он у нас всю канцелярию, всю бумажную работу, помимо обычной, конюшенной, ведёт, – доложил Харитон. – Вы же сказали в прошлый приезд – грамотного из отставных инвалидов присмотреть, вот я его и присмотрел.

– Ну, показывай своё хозяйство. – Алексей кивнул в сторону строений и загонов. – У тебя, я смотрю, тут раздельно кони содержатся?

– А ка-ак же, – протянул важно Харитон. – У кажной породы и стойло, и загон свой имеется. Правда, казацких коней мы всё больше на свободном выпасе держим, только лишь на ночь их к себе загоняем, а так-то табунщики за ними приглядывают, чтобы потравы не было. А уж рысаков и битюгов, тех – да, тех холим и лелеем. От каждой кобылы приплод на эту весну есть, только вот пара лет пройдёт – и обновлять кровь надобно будет. Нехорошо это, ежели со своим же потомством будут скрещиваться.

– Это само собой, – согласился с ним Алексей. – Такое, конечно, никак недопустимо. Ну, давай посмотрим, как у нас к осени со средствами будет. Если Кузьмич раздобрится, опять попрошу Олега Николаевича в орловское имение скататься, глядишь, и выторгует племенного жеребца или кобылку. У тебя мест-то для содержания на всех хватает?

– Да с избытком! Не, ну я бы ещё от пристроя не отказался. Мечта у меня есть, Алексей Петрович, да уже и неудобно как-то говорить.

– Да говори уже, чего ты. – Егоров толкнул его локтем. – Ну!

– Вятских бы нам ещё развести?

– Кого-о? – не понял Алексей.

– Ну нашу, русскую старинную породу из Вятки, из самых северных лесов, – пояснил тот. – Она, может, и не такая рослая и статная, как орловская, нет в ней мощи, как у тех же битюгов, и для верхового боя, пожалуй, не очень, зато вот в тройке самая удалая. И красивая! – Он покрутил головой. – Ни у одной другой такого антиресного окраса, как у неё, нет. Вдоль всей спины – ремень, тёмная полоса ото лба и до кончика хвоста идёт, шерсть густая, длинная. Лошадка никаких морозов не боится, неприхотливая, а нрав какой у неё добрый, никакая другая порода с ней в этом не сравнится.

– Хорошая лошадка, – согласился Алексей. – Только ведь для кавалерии, Харитон, не подойдёт она. Казне такая порода вовсе без надобности.

– Ну да-а, а для себя, для души, для извоза можно ведь? – жалобно промолвил, посмотрев на него, конюх. – У нас ведь не только одна лишь война на уме, но и мирское дело? Можно и башкирских лошадок немного взять, чуток кровь ей свежую дать, те тоже ох и хороши-и. И стоить больших денег такие лошадки не будут.

– Ладно, пиши запрос в управление на пару десятков голов. – Алексей махнул рукой. – Думаю, найдём на твою вятскую деньги. Только ведь придётся ещё одну конюшню с загоном ставить. Как, Захар, сумеете к зиме её построить?

– Да чего, построим, – проговорил тот, усмехнувшись. – У меня как раз в октябре плотницкая артель из Сухиничей подойдёт, как только урожай у себя в полях приберёт. Главное, весь материал сюда завезти. Это уж давайте, Харитон, за вами дело будет.

– Да-да, всё завезём, всё тут подготовим, – заверил конюх. – А за конями я сам с Ильюхой скатаюсь. Он медалии на свой зипун поверху нацепит, умные слова будет говорить и бумагами шуршать, а я щёки стану надувать, глядишь, и сторгуемся с вятскими подешевше. Там как раз после уборочной большая ярмарка будет, небось, уж не станут большую цену ломить. – На том и порешили.

В полях шли посевные работы, крестьяне спешили положить зерно в тёплую и пока ещё сырую землю. Помотавшись, Алексей чаще всего приезжал в усадьбу уже к ужину. Как и раньше, собирались за большим круглым столом все близкие. Детвора, поев быстрее всех, неслась играть дальше, а взрослые засиживались за чаем затемно. Поговорить всегда было о чём.

– Ты уж там, Лёша, поспрашивай про Ильюшку, – наставляла мужа Катарина. – Скоро ведь год, как должен был из кадетского корпуса выпуститься, так ведь и нет от него никакой весточки. Лишь бы в горячее место не попал, молодой ведь совсем, ретивый.

– Не переживай, ну ты чего? – успокаивал её Алексей. – Сейчас и горячих мест никаких нет. Персидский поход закончился, ещё толком и не начавшись, на Кавказе Ильюхи не было, я узнавал. В Польше всё давно успокоилось, всех бунтарей Суворов по домам разогнал, а самых рьяных в Сибирь отправил. Российская империя нынче никаких войн не ведёт. А то, что он весточку нам не прислал, так почта сама знаешь как работает. Все бы письма передавали через неё, кто хотел, никаких почтовых карет бы не хватило на перевозку. Наверное, в каком-нибудь полку сейчас в строю стоит, твои и бабушкины пироги вспоминает.

– Эх, увидеть бы его ещё хоть разок, – утирая платочком слезу, проговорила, расчувствовавшись, Йована. – Самый первенький ведь, беленький весь такой, шустрый и ласковый. А как на Буге чуть не утонул, с причала упав, помните? Ты, Алёша, как раз в Крыму с егерями тогда был. Казацкий старшина Тарас его спас, из воды вытащил, у него уже и глаза были закрыты. Я думала, помру вместе с ним прямо там на берегу. Слава Богу, ожил мальчишечка.

– Господи, мама, ну ты зачем такое вспоминаешь? – Катарина, подойдя, обняла старушку. – Опять ведь спать не сможешь, всю ночь голова будет болеть. У каждого из наших сорванцов чего-нибудь да было такое, дети ведь, попробуй за ними уследи. Вон даже позавчера Колька бок разодрал. Ух, пострел! – Она погрозила сыну пальцем. – Что вот нужно было только в этом овраге?!

– Да мы там кошку с дерева снимали, – ответил за него Егорка. – Ну чего она сидит наверху и орёт? А Коля полез, ветка и обломилась. Да он не плакал совсем. Ну, почти, – проговорил он, шмыгнув носом. – Самую малость если только.

– Так, вы мне обещали по деревьям не лазить, пока на перекладине подтягиваться не научитесь?! – нахмурившись, произнёс Алексей. – Всё, дядя Захар перекладину-турник вам поставил, значит, с завтрашнего дня начинаете каждый час к ней подходить и подтягиваться. Утром покажу вам, какие упражнения бывают, потом и вы их научитесь делать. Не будете лениться – руки, как у обезьян, будут цепкие и крепкие, ни за что с дерева больше не упадёте.

– Папенька, а можно сейчас? – спросил Коля. – Мы не хотим до утра ждать, мы хотим уже сейчас начать заниматься.

– Да отстаньте вы уже от отца, – попросила Катарина. – Дайте, он с нами посидит, весь день ведь его не видели. И вам нечего носиться, садитесь ближе к лампе, книгу вместе почитайте. Перед сном это самое лучшее дело, никуда ваша перекладина от вас не денется.

Глава 5. В путь

Отшумели первым громом весенние майские ливни, на деревьях вот только проклюнулись листочки, прошла всего лишь неделя, и все они стояли уже зелёные.

– Старики в деревнях говорят, что хороший год будет, – оглядывая дружные всходы озимых, заметил Лазарев. – Лишь бы только затяжные заморозки не ударили. Может, через недельку тронешься, Алексей Петрович? Как раз дороги после дождей к тому времени совсем просохнут.

– Надо ехать, Кузьмич, – покачав головой, ответил Егоров. – По моим расчётам, полк уже к Москве выходит, а там-то по Главной Государевой дороге он гораздо быстрее двинется. Вот будет дело, если егеря без своего полкового командира в столицу зайдут.

– Ну да, без хозяина оно, конечно, неправильно будет, – покачав головой, промолвил Лазарев. – Понимаю, войско-то государю представлять самому надо. А дела́ что? Дела, они завсегда здесь будут.

– Ну ладно, хоть и полтора месяца, а всё равно ведь выгадал, – пожав плечами, проговорил Алексей. – Вон даже большое колесо на плотине при мне закрутилось, станки в главном цеху почти все заработали, отсеялись почти вчистую на глазах. Ещё бы, конечно, на пару недель тут задержаться, Чуканов сказал, что вот-вот – и малый пруд начнут набирать, а там уж неделя – и опытный цех заработает. Но нет, никак нельзя более тут оставаться. Посмотрим, если государь будет милостив, может, и даст хотя бы на полгодика отлучиться в поместье, как раз ведь его-то и не догулял – отозвали в поход.

– Было бы хорошо, если бы приехал, – вздохнув, заметил Лазарев. – Тревожусь я, Алексей Петрович, траты уж больно у нас большие идут. Станки и машины ужасть сколько стоят, да и работный люд, мастера, за копейку ведь работать не будет. Вся денежная подушка наша, что в банке лежала, за этот год поистратилась. И ведь с последней осенней выработки от масла и крахмала ничего почти не осталось, а до нового прихода о-го-го сколько ещё ждать.

– Понимаю твою тревогу, Кузьмич. Самые большие траты сейчас на запуск завода у нас были. Ничего, теперь-то уж полегче пойдёт. Подсолнечника на четверть больше к прошлому году высадили, картофеля чуть ли не на треть. На следующий год и сахарный завод с винокурней, глядишь, заработают, вот и ещё товар для сбыта у тебя прибавится. А там, думаю, и оружейный, опытный заводики начнут свою продукцию выпускать.

– Да ладно – оружейный. С казны ведь, Алексей Петрович, всё одно первую тройку лет особого прибытка не будет. Посчитали уже, с фузеи едва ли рубь с полтиной прибыли наберётся, со штуцера – два, а мороки-то с ними сколько? И отпускную цену ведь не поднять, государева закупка – это вам не шутки.

– Не переживай, скоро мирную продукцию начнём делать, – успокоил купца Егоров. – Дай только срок, пусть наши заводские казённую пока освоят, примерятся, приработаются в цехах, а в следующий мой приезд уже и за неё возьмёмся. Есть у меня на примете то, что хороший прибыток даст.

– Ну-у, дай-то Бог, – примирился Лазарев. – По стекольным мануфактурам я в эту осень после Нижегородской ярмарки сам проскочу. Коли смогу найти то, что ты наказал, значит, сразу закуплю, а нет, так, значит, целевой заказ сделаю.

– Добро. И по масла́м, по отдушке расстарайся, лучше без лишних посредников у персидских купцов в Астрахани или у турок прямо из Стамбула или Варны брать.

– Понял, понял, сам об этом уже думал, – сказал Лазарев. – На Нижней уже с хорошей наценкой всё это продаётся. Хоть самому в иноземщину едь. По Егорке хотел я поговорить. – Он посмотрел пристально на Алексея. – И так и эдак с бабкой кумекали, с ним самим говорили. Мал он, конечно, ещё для серьёзного разговора, но задатки-то отцовские, они видны. Вона как глаза горят, когда в мастерской около Архипа крутится и Николашка с ним же. В прошлый раз в каретную по делу захожу, они там на верстаке чегой-то ладят. Макар им, как правильнее надо, показывает, а они уж такие счастливые. Макарка говорит, что руки на месте у наших мальцов, по два раза объяснять им не нужно, как многим подмастерьям. Вот я и думаю, может, оно и правильно, пусть и Егорка вместе с Николашкой в эту самую Артиллерийскую, «жинерную» школу[3] идёт. Там как раз по душе им учиться будет. Опять же вместе держаться всегда легче, чем поодиночке.

– Согласен, Иван Кузьмич, – произнёс Алексей. – Мы вот точно так же с Катариной думаем, обсуждали уже не раз. Рад, что мысли с вашими совпали. Но заметь, никого в этом решении не принуждали. Если всё так само собой сходится, давай уж мальчишек начнём к поступлению готовить, в этой школе особый упор на математические науки делается, так что пусть постигают их, а уж на следующий год повезу их в столицу.

– Эх-х, растут птенчики, вылетают из гнезда, – вздохнув, проговорил Лазарев. – Вроде и маленькие ещё, скакать бы да бегать, а вот же во взрослую жизнь уже надобно отдавать. И ничего тут не поделаешь.

– Ну-у, не плачь, солнце моё, – прижав голову Катарины к груди, проворковал ей на ухо Алексей. – Не в военный ведь поход собираюсь, а в столицу. Или сам скоро обратно прикачу, или вас к себе туда выпишу, а скорее всего, за вами приеду. Жаль, государыни матушки нет, сейчас бы тебя ей в твоём новом шёлковом платье уже представлял. Ну не плачь.

– На душе у меня тревожно, Лёшенька, – прошептала Катарина. – Даже когда на войну уходил, и то не так тревожно было. Обещай быть осторожнее, там в этих дворцах опасней, чем в походе. А про нового государя ведь какие только слухи не долетают.

– Тише-тише. – Алексей приложил к губам супруги палец. – Всё будет хорошо, я ни в каких дворцовых интригах не замешан, служил державе всегда честно, так что всё будет ладно, не переживай. И ты не хнычь, Настя, невеста на выданье уже, а всё туда же, следом за мамкой сырость разводишь. – Он обнял взрослую, семнадцатилетнюю дочь. – Скоро в столице на бал с ней вместе выйдете, все женихи от красоты такой неописуемой обомлеют. Так что не скучайте и шейте тут пока платья. Ребята, ко мне! – Алексей махнул рукой, и стоявшая с влажными глазами троица ринулась к отцу.

– А-а-а! Папенька-а! – не выдержав, заревел самый младший, Лёшка.

– Отставить сопли! – шуточно рявкнул тот, обнимая сыновей. – Сейчас, глядючи на вас, девчонки ещё сильнее заревут. Держаться, нюни не распускать! За главных мужчин остаётесь!

Рядом были такие же мокрые проводы у семьи Гусевых, а вокруг на усадебном дворе стояли самые близкие их люди, отставные инвалиды-егеря, дворня и вся поместная, работная старшина́. Хозяйские проводы, они такие.

Как ни тяжело было прощаться, но вскоре сопровождаемые стайкой поместной детворы две лёгкие, крытые кожей пролётки выскочили на ведущую к Козельску дорогу.

– Но-о, родимые! – прикрикнул Макарыч, подгоняя лошадок. – Застоялись уже, пошли, пошли-и!

Дорога была известная, через Козельск можно было проскочить прямо на Сухиничи и уже там сворачивать на большой Московский тракт, но Алексей выбрал внутренний губернский просёлок, и, переправившись через Оку, уже к обеду следующего дня егеря были в Калуге. Проехав немного по растянутым городским предместьям, вскоре пролётки были у расположения Ингерманландского полка. Командир его барон фон Эльмпт был у себя в штабе.

– Нет-нет-нет, ваше превосходительство, уж на этот раз вам не удастся отказаться от моего приглашения отобедать в моём доме, тем паче его не стыдно и показать сейчас, только недавно ведь ремонт в нём закончили, – пресёк он попытки Алексея увильнуть от приглашения. – А уж как Машенька будет вам рада! Так мало знакомых лиц вокруг, а жизнь в провинции сера и безотрадна.

Делать было нечего, и Алексей с Гусевым Сергеем были вынуждены поехать с бароном.

– Только на час, Филипп Иванович, никак не больше, – предупредил полковника Егоров. – Нам нужно успеть ещё до ночи в Малоярославец заехать, иначе потемну до постоялого двора придётся добираться, а с нашими разбитыми дорогами это, сами знаете, очень рискованное дело.

– Так у нас лучше переночуете, ну куда же вы так спешите?! – Барон всплеснул руками. – Шесть десятков вёрст ведь ещё до него? Эдак и правда нам не поговорить даже как следует, а ведь есть о чём.

– Потому и заехал к вам, Филипп Иванович, – признался Алексей. – Чтобы с глазу на глаз. Я-то из Персидского похода и сразу в поместье заскочил, не знаю вовсе, что сейчас в большом мире делается. А вы всё же при исполнении тут, небось, много всяких новостей до вас из столицы долетает?

– Да уж, изрядно, – хмыкнул тот. – А давайте-ка вы ко мне, Алексей Петрович, в карету пересядете? – предложил он. – Вот там мы и поговорим, а то за обеденным столом уж и не посекретничать нам будет.

Отказываться было грех, и весь путь до дома, занявший минут пятнадцать, Алексей проехал в карете барона за приватной беседой.

– Совсем недавно, в первый день Пасхи, в московском Успенском соборе Павел Петрович короновался, – приглушённо рассказывал Егорову Филипп Иванович. – И тут же публично, при стечении огромных толп народа, самолично зачитал новый закон о престолонаследии. Так что теперь мы опять вернулись к принципу наследования престола самым старшим сыном монарха, отменённому Петром Первым ещё в двадцать втором году. Более, как это было раньше, наследник назначаться теперь уже не сможет. Про Манифест о трёхдневной барщине вы, Алексей Петрович, сказали, что уже слышали. Недавно через курьера поступило «Установление для орденов кавалерских российских», с ним же подробное расписание проведения церемонии вахтпарадов, а до этого в войска прислали списанные с гатчинских новые уставы: «Воинский устав о полевой и пехотной службе», «Воинский устав о полевой кавалерийской службе», «Правила о службе кавалерийской». Проштудировал я их все, и знаете, сказать ничего плохого, в общем-то, не могу, довольно всё чётко и подробно в них расписано. Надо признаться, что петровский устав давно уже устарел и ждал своих изменений. Единственное, с чем я никак не могу согласиться, так это с принижением статуса офицера. Нижним чинам теперь позволено на них жаловаться. Строго наказывать солдат можно сейчас лишь в исключительных случаях, а вот для господ офицеров нынче введена уголовная ответственность за жизнь и здоровье подчинённых. Ещё введён запрет и на привлечение солдат к работам в личных имениях или к тем работам, которые не имеют отношения к службе, со строгим наказанием за его нарушение, вплоть до разжалования и отправки на каторгу. Представляете?! В офицерский состав отныне позволительно лишь входить выпускникам военно-учебных учреждений, которые успешно сдали экзамены на грамотность и знание уставов. А вот отпуска господам позволительно теперь брать не более 30 дней в год, притом как нижним чинам они установлены только лишь на два дня меньше. Поговаривают, что даже награды хотят для солдат придумать, что-то такое вроде Аннинской медали или знака, что ли, не понял пока сам.

– Ну-у, пока ничего такого плохого я в этом всём, Филипп Иванович, не вижу, – пожав плечами, произнёс Алексей. – Если офицер храбрый, умный и умеющий вести за собой подчинённых, думаю, ему не составит большого труда завоевать у них авторитет и наладить правильно службу.

– Так уже всеми этими нововведениями, ваше превосходительство, этот самый авторитет-то ведь и роняется! – воскликнул в сердцах фон Эльмпт. – Ну никак нельзя в нашей армии воли солдатам давать, попробуй потом их в бой на картечь повести! Уговорами и просьбами убеждать? А то, что всех польских повстанцев во главе с их предводителем Костюшко велено было на волю отпустить, не слыхали? А его ещё и огромной суммой к тому же ведь наградили, на приём ко двору позвали. А вот его победитель генерал-фельдмаршал Суворов, напротив, в опалу нынче угодил. Вместе со своими ближними штаб-офицерами в Кобринские имения сослан.

– А вот это очень плохо, – помрачнев, проговорил Алексей. – Такие гении полководцы, как Александр Васильевич, рождаются крайне редко. Потерять его для отечества – беда. Вы, я вижу, что-то слышали об этом, Филипп Иванович, расскажите, пожалуйста, поподробнее.

Карета остановилась у большого двухэтажного дома с колоннами у парадного входа, а двое сидевших в ней всё продолжали приглушённо беседовать.

– Слышать-то я слышал, ваше превосходительство, может, конечно, и не всё, – пожав плечами, произнёс полковник. – Но вот что до меня дошло, то я и вам расскажу, и всё это для того, чтобы и вы аккуратнее, Алексей Петрович, были. Потому как время-то нынче непростое, а вам, почитай, прямо ведь на глазах у государя в столице придётся находиться. Так вот, Павел Петрович затеял в государстве большие реформы, и армию он, само собой, стороной обойти никак не мог. Какие-то нововведения его, я согласен, полезные, а какие-то весьма и весьма спорны. Многое в делах преобразований у нового нашего императора отличается большой резкостью, непродуманностью и тягой к формализму. Я ведь сам, несмотря на свою фамилию, считаю себе природным русским, и вот это вот насаждение прусских порядков, муштра и всевозможные вахтпарады, тесный прусский мундир, букли и косы с пудрой – это всё не по мне. А вы же знаете Александра Васильевича, неужели он смолчать сможет? Одни только его прилюдные высказывания чего стоят: «Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять?» или вот «Пудра не порох, букля не пушка, коса не тесак, и я не немец, а природный русак». Каково? Это ещё Павел держался как-то до поры, терпел, но после большого февральского смотра войск и проведённых ревизий грянул гром! Суворов вместе с пятью другими фельдмаршалами был уволен в отставку без права ношения мундира. По Александру же Васильевичу и ныне ещё идёт следствие, а вы же знаете, как оно у нас – будет команда, чего даже и нет и не было никогда, ретивые людишки всё одно накопают. Нужна растрата? Будет вам растрата. Нужен заговор? Не извольте беспокоиться – будет вам ещё и заговор.

– Скверно, – тяжело вздохнув, произнёс Алексей. – В Европе большая война разгорается, вот-вот и нас в неё втянут, а мы без лучших своих полководцев остаёмся.

– Вот и я о том же, – подтвердил фон Эльмпт. – Так что и вы, Алексей Петрович, осторожнее. Ну что, а мы уже приехали, вон у входа Емелька мнётся. Пока тут стоим и беседуем, небось, давно к Машеньке мальчишку с известием послал. Как вам домик? – Выйдя из кареты, он кивнул на огромное строение.

– Хоро-ош. А вы скромник, Филипп Иванович, такую красоту домиком называть, у меня в Санкт-Петербурге мой раза в три меньше.

– Ох, Алексей Петрович, скажете тоже, там-то ведь столица, – вздохнув, заметил полковник. – А в ней и малый флигелёк за провинциальный дворец, как вот здесь, сойдёт. Пойдёмте, господа. – И, опираясь на лакированную трость, зашагал к мраморной лестнице. – Сергей Владимирович, ну что же вы отстаёте, пойдёмте, пойдёмте, сейчас нас горячим накормят. Емеля, солдат на кухню отведи! – приказал он открывшему настежь массивные двери приспешнику. – Пусть Аглая там накормит их и в дорогу побольше даст.

– Понял, барин, будет исполнено. – Тот преклонил голову, пропуская гостей.

На площадке между этажами широкой парадной лестницы, застеленной снизу доверху малинового цвета ковровой дорожкой, стояла сама хозяйка дома баронесса фон Эльмпт.

– Филипп, ну что же ты не предупредил меня?! – воскликнула она, краснея на глазах. – Если бы я знала, что у нас сегодня гости, да ещё и такие!

– Не извольте беспокоиться, Мария Ивановна. – Алексей глухо стукнул каблуками о ковёр и поцеловал поданную одетую в шёлковую перчатку руку. – Мы с Владимиром Сергеевичем к вам буквально на полчаса. Филипп Иванович так настаивал, что было бы верхом неприличия ему отказать.

– Разрешите представиться, подполковник лейб-гвардии егерского полка Гусев! – Сергей, так же как и командир, стукнул каблуками сапог и приложился к поданной ему дамской ручке.

– Никаких полчаса, уговор, господа, был, что вы не менее часа у нас будете! – воскликнул барон. – Машенька, дорогая, у нас ведь найдётся, чем накормить голодных офицеров? Они с дороги. Да, признаться, и я сам порядком проголодался.

– Я уже распорядилась, дорогой. Вы так долго сидели в своих каретах у входа, что я успела до полусмерти заскучать, – обиженно сложив губки, проворчала баронесса. – Ну и о чём можно было там беседовать, зная, что жена умирает со скуки?

– Политика и война, дорогая. – Полковник развёл руками. – О чём ещё могут говорить господа офицеры?

– Фи, как это банально! – Мария Ивановна покачала неодобрительно головой и сама взяла под руку Егорова. – Алексей, я надеюсь, у тебя для меня есть что-нибудь интересное, то, что можно рассказать заскучавшей в провинции молодой женщине, а не это вот всё? Учти, проказник, ты мне должен за то, что убежал мальчишкой тогда в юности на войну с этим своим штуцером.

– Хорошо, Мария Ивановна, но я даже представить не могу, что же вас может заинтересовать, – пролепетал Алексей, шагая под руку с хозяйкой дома.

– И перестань называть меня Марией Ивановной! – воскликнула баронесса. – Неужели я так старо выгляжу?! Для тебя я прежняя подружка детства Машенька Троекурова, а ты мой герой-мальчишка! А рассказывать ты мне будешь… – И она закатила глаза, задумавшись. – А расскажи-ка ты мне о Зимнем дворце и о приёме у императрицы Екатерины?! Тебе ведь туда, я знаю, посчастливилось быть приглашённым? Какое на ней было тогда платье? А в какое были одеты другие присутствующие дамы? А фрейлин видел? Во-от! Ну же, и о них тоже расскажи! Каков сам дворец? А стены внутри расписаны или покрыты бархатом?

Вопросы так и сыпались на Алексея как из рога изобилия, и целый час, сидя за обеденным столом, он вынужден был рассказывать обо всём увиденном в деталях и подробностях.

– Дорогая, ну дай ты уже нашему гостю ложку ко рту поднести, – в который раз пытался остановить поток вопросов барон. – Их превосходительство ведь так и уедет от нас голодным.

– Он прекрасно со всем справляется, в отличие от некоторых. – Супруга обожгла его негодующим взглядом. – Вон как усердно пережёвывает разварную говядину! Именно такую, кстати, господа, и готовили повара для государыни, шпиговали её салом, мариновали три дня, а потом в этом же маринаде томили в духовом шкафу и подавали с отварным картофелем. Правда ведь вкусно?

– Изумительно! Превосходно! – воскликнули одновременно егеря.

– Ну да, мои повара получше многих княжеских готовят, а уж тем паче лучше всех в этой провинции, – согласилась хозяйка. – Знала бы, что у нас гости будут, и больше бы блюд наготовили. Не представляю даже, что теперь подавать на столичных обедах станут. Новый-то государь, как я слышала, французскую кухню не очень-то жалует. Требует самую простую еду подавать. Особые, большие обеды при дворе и вовсе даже запретил. Все сервизы на монеты переплавил. Ефросинья! – подозвала она прислуживавшую горничную. – Подай гостям мясо ягнёнка с овощным гарниром.

После чая с десертом начали собираться.

– Уговаривал я их уже остаться, – пояснял опечаленной супруге полковник. – Как только ни убеждал, не соглашаются, потому как спешат очень.

– Значит, так уговаривал, что не остались, – проворчала та. – Ладно, Алексей, в следующий раз просто так не отвертишься. – Она хлопнула его веером по плечу. – Про долг передо мной ты, надеюсь, не забыл?

– Как можно, Маша, – проговорил тот с улыбкой. – Буду в Калуге, всенепременнейше заеду к вам с Филиппом Ивановичем. Нарочно теперь всё время буду думать, что же ещё интересного тебе рассказать.

– Обманщик. – Баронесса покачала недоверчиво головой. – Ну ладно, жду, и навести, пожалуйста, как только приедешь в столицу, Сашеньку. Истосковалась я уже по своему малышу. Передать бы ему кушанье из дома, так ведь не довезёте, пропадёт всё в дороге.

– Не волнуйся, я ему и так гостинцы занесу, – успокоил баронессу Алексей. – А вот письмо для него от самых близких будет весьма кстати. Непременно его передам. И если вы сами в Санкт-Петербурге будете, останавливайтесь у меня в доме и живите сколько душе угодно, всё равно он по большей части пустует, семья в поместье предпочитает жить.

– И правильно, – отозвался барон. – Там воздух здоровый, нет такой сырости и гари от тысяч печных труб.

– Ну что ты говоришь, Филипп! Какая сырость, какая гарь?! – Маша закатила глаза. – Господи-и, и это мой муж!

До пролёток офицеров провожал полковник, баронесса вышла на балкон и грустно смотрела на отъезжающих.

– Не обращайте внимания на ворчанье супруги, Алексей Петрович, – проговорил приглушённо фон Эльмпт. – С утра жаловалась, что голова у неё сильно болит. Как это по-модному нынче называется? Мигрень? По сыну она сильно скучает, подруг здесь не приобрела, общества, почитай, что никакого приличного нет. Если бы раньше судьбу друг с другом связали, глядишь, и господь бы детишек побольше послал, было бы чем заняться, а сейчас-то на старости лет куда.

– Ну уж, какая там старость, Филипп Иванович? – Алексей покачал головой. – У вас ещё всё впереди, может, и правда решитесь?

– Нет, что вы, Алексей Петрович?! – воскликнул тот. – Я ведь вас на два года старше, сорок пять мне уже этой зимой стукнуло. Карьеру надобно делать и встречать старость в генеральском чине. Но для этого хорошая война нужна, а то и правда засосёт провинциальная трясина.

Глава 6. Ну вот и всё…

Две лёгкие пролётки резво катили по большой дороге, как ни смягчали усиленные в каретной мастерской рессоры, а на ямах и ухабах пассажиров изрядно мотало и подкидывало. В дождь старались ночевать на почтовых станциях, при хорошей погоде выбирали просёлок и, отъехав, располагались на живописном берегу какой-нибудь небольшой речушки, которыми так изобиловала Русская равнина. В Москву не заезжали, объехав её стороной через Рузу и Клин. Переправившись через Волгу в Твери, в большом путевом дворце получили сведения о полку.

– Две недели назад через наплывной мост гвардейские егеря, ваше превосходительство, проходили, – доложился дворцовый смотритель. – Думал, может, начальство его захочет у нас остановиться, даже десять комнат приличных на втором этаже освободили. Так ведь нет, они у лагерных костров, как и солдаты, в устье Межурки два дня пребывали. Так вот, два дня этот полк постоял, а потом опять по дороге пошёл.

– Две недели, минус два дня, да на тридцать вёрст в сутки, это наш полк уже за Вышний Волочёк, скорее всего, заходит, – подсчитывал Алексей. – Нужно поспешать.

Торжок, Вышний Волочёк, Валдай – проскакивали знакомые, такие русские названия малых городков Большой Государевой дороги.

– Позавчерась с утреца егеря от нас, барин, вышли, – пояснил Гусеву пожилой, но крепкий с виду ямщик в Яжелбицах. – Так-то в Крестцах они должны заночевать, а уж потом к Зайцеву выходить. Вот ежели поспешите, то как раз за ними, Бог даст, и нагоните служивых.

Как и предположил многоопытный ямщик, в двадцати верстах за Зайцевом при переправе через малую речушку нагнали полуэскадрон Травкина.

– Ваше превосходительство, идём арьергардным отрядом! – частил с докладом улыбавшийся поручик. – Никаких происшествий и отстающих нет! Головной дозор уже к переправе через Мсту вышел! С прибытием в полк, ваше превосходительство!

– Спасибо, Кузьма, – поблагодарил Алексей. – Как в полку дела? Как с провиантом и фуражом? Говоришь, без происшествий у вас?

– Так точно, ваше превосходительство, – подтвердил поручик. – Во время перехода три лошади охромели, списать их пришлось, а ремонтом новых выкупили. У Лузгина на карабине шомпол из цевья вылетел, потерялся. Получил он за это уже. За Валдаем Булякин в горячке свалился, сейчас на лазаретной фуре едет, вся спина и седалище у него чирьями покрылись. А так всё в порядке, всего хватает, нужды никакой не имеем. Осталось два дня нам в арьергарде идти, потом полуэскадрон Луковкина сменит.

– Понятно. Ладно, поехали мы догонять полк.

Две пролётки медленно переехали через реку и уже на противоположном берегу, набрав скорость, понеслись по тракту. Через полчаса показался хвост длинной войсковой колонны.

– Их превосходительству генерал-майору Егорову Алексею Петровичу ура! – прокричал, салютуя саблей, шедший во главе роты капитан Крыжановский.

– Ура-а-а! – дружно грянули егеря, и сопровождаемая этим криком генеральская пролётка катила далее вдоль всех шедших подразделений к голове колонны.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! С прибытием, господин генерал! – приветствовал его полковой штаб.

– Да мы уж поняли, что это вы нас догнали, – обнявшись с друзьями, проговорил довольный Живан. – Кому ещё так громко реветь-то наши будут? Только командиру.

Бежала к Ильмень-озеру полноводная Мста, на её левом берегу у переправы разбил лагерь полк егерей. Дымили артельные костры, по округе разносился запах солдатской каши, слышался шум множества людских голосов, ржание коней, от выставленных в ряд повозок долетал стук молотка или обуха топора о металл. Всё было привычно, сотни и сотни раз Алексей уже слышал эти звуки и вдыхал запах полевого лагеря. Как будто и не отъезжал он из своего полка, как будто бы и не было этой короткой побывки в поместье.

– Думаю, нет смысла нам в Новгород заходить, сами посмотрите, – вывел его из задумчивости голос Хлебникова. – Эдак мы напрямую можем к деревне Подберезье выйти и чуть ли не сорок вёрст пути срежем. Провианта и фуража пока достаточно, а если в город заходить, то дня три там точно придётся пробыть. Я не знаю, может, у Александра Павловича, конечно, другие мысли? – Он вопросительно посмотрел на главного интенданта. – Но егеря у нас не вымотанные, только вот недавно хороший длительный отдых был, важно то, что июнь уже наступает, все сроки на прибытие в столицу выходят. А ещё прибавьте сюда два полных дня, которые уйдут на переправу через Мсту и Волхов. Сами понимаете, господа, через такие большие реки за пару часов никак не перескочишь.

– Согласен с Вячеславом Николаевичем, – кивнув, проговорил Милорадович. – До Санкт-Петербурга меньше двух сотен вёрст осталось, за неделю вполне их можем пробежать и около столицы днёвку сделать. Оправимся, в порядок себя приведём и достойно через весь город сможем пройти.

– Я как бы тоже согласен, – задумчиво произнёс Рогозин. – Для закупки приварка в Новгород можно и пяток подвод отправить. Там хорошие армейские магазины, не грех заехать. А уж за Тосной они смогут полк нагнать. Так что да, можем в Новгород не заходить.

– Согласен, господа. Тогда именно так и сделаем, идём сразу к столице и уже там, у пригорода, делаем однодневную остановку, – выслушав заместителей, принял решение Алексей. – Таким образом, в Санкт-Петербург мы зайдём в первую декаду июня, как и было предписано Военной коллегией.

Первой через Мсту переправилась работная команда во главе с Радованом. Паром был огромный, и в него уместились вместе с людьми полдюжины повозок. Далее на правый берег начали перевозить эскадроны, роты и полковой обоз, уже затемно работавшие в поте лица паромщики переправили полуэскадрон Травкина. Двадцать вёрст перехода севернее Великого Новгорода – и точно такой же паромной переправой полк пересёк широкий Волхов. Всё, теперь до самого Санкт-Петербурга больших водных преград не было, и роты пошли самым скорым маршем по тракту. Седьмого июня под вечер колонна достигла Шушар, и егерям велено было вставать на днёвку у речки Кузьминки.

– Неужто дошли, братцы? – удивлённо спросил, подбивая подмётку на сапоге, Южаков. – Считай, ведь четыре месяца от самых персиян сюда топали. Их благородие говорит, более двух с половиной тысяч вёрст пути за спиной. Даже из Туретчины, от самого Дуная столько не шли, а там ведь в Николаеве долгая передышка у нас была.

– Да уж, и Польский поход никак с этим не сравнится, – поддакнул Калюкин. – А ведь думали тогда: «Ох как далеко мы бежим!»

– Да чего уж там Польский, тыш-ша вёрст только и бежали там, – отмахнулся Лыков. – А вы сюда, в эту нашу дорогу, и дорогу от Аракса до Кизляра ещё прибавьте, небось, опять не меньше тыш-ши в ней будет, да ещё и по горам. Я вон которую по счёту подмётку на сапогах, как наш Ваня, меняю. – Он указал на пристукивавшего молоточком Южакова. – Уже и прибивать-то, почитай, не к чему, всё поизносилось, теперяча только лишь всю пару менять нужно.

– Небось, поменя-яют в столицах, – помешивая в котле навязанной на палку ложкой, пробасил Дорофеев. – И мундиры на новые тоже сменят, не будет же государева гвардия в ошмётках ходить.

– Это само собой, – согласились с готовщиком все сидевшие. – Латка на латку налезает после этого похода.

– А ещё бы медалию на грудь, – проговорил мечтательно Капишников. – А чего смеётесь? У самих-то и не по одной, а у меня только вот за польскую Прагу.

– Медалия – не знаю, а вот премиальные бы точно не помешали, – заметил, откладывая в сторону свой сапог, Южаков. – Вон как после турецкой и польской войны матушка императрица войска одаривала, небось, сынок уж не хуже её.

– В воскресенье пропускную бумагу с печатью получу, медалию начищу получше и на торг с теми премиальными пойду, – заявил, продолжая мечтать, Капишников. – Чего только не накуплю на нём, всё, на что глаз только упадёт. А может, и молодке какой при параде приглянусь. Смейтесь, смейтесь, – отмахнулся он. – Так и просидите со своим серебром в казарме как сычи.

– Ты сначала получи эти премиальные, Спирка, – дуя на ложку с варевом, произнёс Дорофеев. – А уж потом похваляйся. Не знай, как там нас в столицах ещё встретят. Вспомните, братцы, после Польского похода тоже ведь, пока государыня матушка из Москвы не приехала, не больно-то жаловали. Это уж потом, как она обласкала нас на параде, так и все бла́га как из рога изобилия посыпались. Кажись, сварилось? – глубокомысленно произнёс он, пробуя кашу. – Ванюш, ты с сапогом закончил, попробуй, а?

Южаков зачерпнул в котле, также подул на ложку и положил варево в рот.

– Снимай, готово, – вынес он свой вердикт. – Расстилайте полог, братцы, трапезничать будем.

Девятого июня ротные барабаны забили побудку на рассвете. Вот только-только погасли звёзды, небо на востоке начало сереть, а от реки поднимались хлопья тумана.

– Час на то, чтобы свернуть лагерь, перекусить и оправиться! – отдал команду Егоров.

На горизонте едва начало всходить солнце, а полковая колонна уже топала по Государевой дороге. Вот показалась такая знакомая застава у Обводного канала. У преграждающего путь шлагбаума стоял спешенный эскадрон Воронцова.

– Не пропускают, ваше превосходительство. – Капитан кивнул на стоявших за полосатой жердью семёновцев. – Я уж и так и эдак, ни в какую не открывают. Поручик гонца в город послал, говорит, пропуск от столичного коменданта нужен.

– Господин поручик, а вы разве не извещены о проходе нашего полка? – поинтересовался у подходившего от караульной избы офицера Алексей.

– Ваше превосходительство, поручик Авдеев! – представился тот, вскинув ладонь к шляпе. – О подходе лейб-гвардии егерского полка предупреждены, соответствующая запись в караульном журнале имеется, но согласно Уставу гарнизонной службы ждём команду вышестоящего начальника. Вестовой мной в ордонансгауз[4] послан, ждём решения.

– Смотри как строго, – заметил Егоров. – Ну ладно, тогда будем ждать, порядок есть порядок.

– Ваше превосходительство, – понизив голос, проговорил офицер. – Если вы пожелаете, так можете ехать, вам мы никаких препятствий чинить не будем, а уж потом, как всё образуется, на Семёновскую площадь следом и полк ваш подойдёт.

– Нет уж. С егерями подожду, потом вместе и пойдём. По-олк, слушай мою команду! – крикнул он, обернувшись. – Вправо, на обочину принять. Вещевые мешки с плеч снять, стоять вольно по подразделениям!

Послышались окрики командиров, и роты сошли с дороги, освободив проезд. Мимо начали проезжать телеги и повозки. Каждый въезжавший в город или выезжавший из него был обязан пройти контроль. У представителей «подлого сословия» требовали «пропускное письмо» (крестьянину разрешалось наниматься на работу «для прокормления» в своём уезде). Но для этого помещик (а если его не было, то приказчик или приходской священник) должен был выдать ему «письменный отпуск». Для отхода в более отдалённые места необходимо было получить «пропускное письмо» в уездной канцелярии. В «пропускных письмах» описывалась внешность владельца: «рост, лицо, непременные приметы», чтобы «кто другой, воровски получая оное, не мог им воспользоваться». Выдавались «письма» не более чем на три года. После губернской реформы 1775 года дворянин должен был предъявить паспорт, пройти регистрацию на заставе и пояснить причину въезда-выезда. В течение суток он обязан был представиться лично столичному коменданту.

Застава занималась своим делом, а от растянутой полковой колонны слышался гул тысячи голосов. Егеря переговаривались, шутили, кто-то подтягивал ослабший ремень на мешке, кто-то сбивал пыль с сапог и отряхивал мундир, кто-то просто грыз сухарь, думая о своём. Наконец с северной стороны через мост проскакал всадник, спешившись, он подбежал к поручику и подал ему свёрнутый лист бумаги.

– Ваше превосходительство! – подойдя к Егорову, воскликнул командир дорожной заставы. – Приказ от коменданта для командира лейб-гвардии полка егерей – следовать к Семёновской площади и ждать в парадном строю государя императора!

– Благодарю, поручик. Эко же быстро всё решилось, я уж думал, до обеда как минимум придётся ждать, а тут даже заскучать не успели.

– Это да-а, – протянул тот. – Порядок. Ныне все как ошпаренные носятся. – И, обернувшись на своих солдат, понизил голос: – Чуть что не так – на гауптвахту или вовсе из армии долой.

– По-олк, становись! – скомандовал Егоров. – Оправились, разобрались в строю. За мной шаго-ом марш!

Рота за ротой, топая сапогами, шли егеря по городу. На плечах фузеи и штуцера, обветренные лица, штопаные мундиры и этот размеренный шаг. Два года назад они выходили из столицы в дальний поход и вот теперь возвращаются обратно. Позади тысячи и тысячи вёрст пути, жара, холод и вьюги, переправы через бурные реки и война в горах. И вот они наконец дома, они дошли.

– Твёрже шаг! – воскликнул, обернувшись, Егоров. – На Семёновскую выходим!

Огромная площадь была пуста, только у казарм Московского и Семёновского полков стояли караулы. Странно, всегда кто-нибудь на ней да занимался строевыми экзерцициями, плутонгом, поротно или даже целым батальоном. А сейчас на ней было пусто.

– Становись! Разобрались в шеренгах! – скомандовал, пройдясь перед подразделениями, Алексей. – Ровненько, в линию стоим! Приветствуем государя дружно и радостно!

Ждать долго не пришлось, сначала со стороны Семёновского моста с грохотом выехали на площадь два эскадрона лейб-гвардии Конного полка. Развернувшись фронтом к егерям, они замерли, блестя на солнце медными элементами кирас.

– Что-то они слишком яро держатся, – проворчал, поглаживая ствол фузеи, Лошкарёв. – Как будто стоптать нас хотят.

– Не выдумывай, Нестор, и не болтай, – оборвал его Кожухов. – Мало в штрафных ходил? Личный конвой амператора, вот и кичатся, показывают, что не чета нам, стрелкам, а что ближние государевы охранители.

Вот с северной стороны раздался ещё цокот копыт, и сопровождаемые третьим эскадроном конных гвардейцев на площадь выкатились три лёгкие кареты.

– Гляди-ка, у тебя, небось, не хуже. – Стоявший сбоку Живан, ухмыльнувшись, толкнул Алексея. – Ещё бы только коней статных подобрать…

– Тихо! – прошипел Егоров. – Выходят.

Резко распахнулась дверца на передней карете, из неё выскочил офицер с длинной косой и навитыми сбоку буклями и, подбежав к той, что ехала в середине, распахнул дверцу. Из неё на плотно утрамбованную землю площади выскочил он, Божьей милостью государь император Павел Первый.

– Полк, смирно! – громогласно скомандовал Алексей. – Равнение на середину! – И пошёл строевым к невысокому, худощавому человеку с лицом бледно-жёлтого цвета под широкой треуголкой. – Ваше императорское величество, лейб-гвардии егерский полк прибыл к месту постоянного квартирования из военного похода! Докладывает командир полка генерал-майор Егоров!

– «Военного похода», – сделав паузу, выделил из доклада только что произнесённую фразу император. – Слишком громко сказано про совершенно никчёмное и даже вредное предприятие!

Он сделал два шага и, остановившись прямо напротив Алексея, пристально вгляделся в его лицо.

– Вы считаете, генерал, что гвардии пристало лазать по каким-то дальним вершинам и гоняться за шайками горцев?

– Гвардии пристало выполнять приказы государя, ваше императорское величество, – твёрдо произнёс Алексей, не отводя глаз от Павла. – Гвардия – это элита армии, готовая разделить с ней все тягости и лишения войны. В последнем же боевом походе их было предостаточно.

– За словом в карман не лезешь, – сощурив глаза, хмыкнул император. – Но не умён, мог бы и промолчать, и не повторять про поход. Что ж, пошли, покажешь своих егерей.

Павел порывисто, не ожидая свиту, резко направился в сторону замершего строя, Алексей, держась на шаг позади, еле за ним поспевал. Молча, ничего не говоря, император прошёл мимо роты Максимова, Тарасова и остановился напротив старшего унтер-офицера первого батальона третьей роты Прошина.

– Кто таков?! Почему на боку сабля вместо тесака?!

Ермолай выпучил глаза и застыл не в силах ответить гневающемуся государю.

– Ну-у! Отвечай! – крикнул нетерпеливо Павел. – Понял вопрос?!

– Так точно, ваше императорское величество! – наконец собравшись с духом, рявкнул егерь. – Старший сержант Прошин, первый батальон, третья рота! Удобственней в бою ей сражаться, ваше императорское величество! Тесак больше для параду!

– А ты кто таков, чтобы решать, что удобней?! – Павел, разъярившись, притопнул ногой. – Десять суток ареста!

– Ваше императорское величество, старший ротный унтер-офицер часто подменяет в бою командира, ведёт за собой рядовых в схватки, – попробовал было пояснить Алексей. – Ему действительно удобней для боя сабля, пусть и самая простая, драгунская. Сержант четыре кампании прошёл…

– Я тебя не спрашивал, Егоров! – багровея, оборвал его император. – Двадцать суток ареста! Алексей Андреевич!

– Слушаюсь, Павел Петрович! Есть двадцать суток ареста для сержанта, – подшагнул державшийся позади высокий мордастый офицер с генеральским шарфом на поясе. – Караул!

Четверо подбежавших конногвардейцев выхватили у унтер-офицера зажатый в руке штуцер, сноровисто отстегнули поясной патронташ с саблей и пистолями и, сняв подсумки, подхватили Прошина под руки. Прошло несколько секунд, и пятёрка зашла за строй сидевших верхом конногвардейцев, а император в это время уже направился дальше вдоль замерших шеренг егерей.

– Это ещё что такое?! – рявкнул он, глядя на стоявшего в шеренге дозорной роты Лужина. – Это что за банда у вас, генерал?! У того сабля, а у этого ещё и нож на ремне?! Каким уставом прописано наличие такого оружия?! Так они у всех тут стоящих?! – Он пробежал глазами первую шеренгу.

– Дозорная рота, ваше императорское величество, – глухо проговорил Алексей. – Приучены действовать скрытно в засадах и против караулов неприятеля, для того нужно короткое клинковое оружие.

– Этот тоже в четырёх кампаниях был? – Павел кивнул на Цыгана. – Медалей нацепил, а глаз волчий! Все оборванные, сапоги хуже, чем у деревенского кучера! Кто командир роты?! – Он обернулся к стоявшим с левого фланга офицерам.

– Капитан Осокин, ваше императорское величество! – рявкнул командир разведчиков.

– Всю роту после построения отведёшь на гарнизонную гауптвахту, капитан! – приказал император. – Двадцать суток ареста им, Андрей Алексеевич, за нарушение в ношении мундиров, амуниции и не предусмотренного уставом оружия! Почему второй погон у всех на плече?!

– Придерживает от сползания перевязь гренадной сумки, ваше императорское величество, – пояснил Алексей.

– А они что, у вас гренадеры?! Мне доложились, что это лейб-гвардии егерский полк, или я ошибся генерал? – Обернувшись, он вперил взгляд в Егорова.

– Так точно, ваше императорское величество, егеря, – ответил тот. – Но разрешение использовать и носить гренады было получено от князя Потёмкина, а второй погон от императрицы Екатерины…

– Более полгода в стране государь Павел, и утверждены новые уставы, вы этого не знаете, сударь?! – перебил тот Алексея.

– Государя знаю, новые уставы не читал, в походе был, – ответил тот, бледнея.

– Ну хоть на этом спасибо, государя он знает, – хмыкнул Павел. – А хвост почему нацепили все на бо́шки? Опять разрешение князя и покойной императрицы?

– Так точно, ваше императорское величество, – стараясь отвечать как можно спокойнее и чётче, подтвердил Егоров. – Разрешено ношение волчьих хвостов как знак особой воинской доблести…

– Бардак! – рявкнул, снова притопнув ногой, император. – Это не гвардейский полк, а не знаю что! Вооружены и обмундированы как пугачёвская банда, грязные, в каких-то хвостах, уставных буклей и кос вообще не вижу! Я крайне недоволен вами, генерал Егоров! – Император, развернувшись к Алексею, пристально на него посмотрел. – Крайне недоволен! Пойдёмте, господа! – Он махнул рукой и зашагал к каретам.

Сопровождаемые конногвардейцами кареты резко взяли с места и укатили в ту сторону, откуда только недавно появились, полк же продолжал стоять молча.

– Ну вот и всё, – проговорил в полной тишине Живан.

– Полк, вольно! – глухим голосом отдал команду Алексей. – Командирам подразделений развести личный состав по казармам. Всем оправиться и обедать. Интендантству организовать помывку егерей и выдачу им чистого нательного белья.

Послышались окрики командиров, и роты пошли в свои барачного типа двухэтажные здания, на плацу осталась стоять одна лишь дозорная.

– Ваше превосходительство, разрешите убыть с ротой на гарнизонную гауптвахту? – козырнув, спросил генерала Осокин.

– Позже, Тимофей Захарович. Исполняйте пока мой приказ: обедать и мыться, до вечернего развода караулов время есть, успеете.

Глава 7. «Ваше оружие, генерал!»

– Словно гнётом каким-то придавило, – пробормотал разбиравший бумаги Гусев. – Читаю, а в голове ничего не откладывается.

– Ну так и отложи всё до завтра, – посоветовал Милорадович. – Успеется, всё одно за сегодня ничего не поправишь.

– Нет, Живан, надо бы сегодня, – покачав головой, ответил ему Сергей. – Видишь, как оно, вдруг фискалы сейчас набегут, а у меня ничего не подбито. Под белы рученьки – и в крепость. Лучше уж сейчас поделаю, что можно.

Алексей уже час сидел за столом и всё никак не мог закончить донесение, разговор друзей долетал до него как будто со стороны, из другой комнаты. «Как же так?! Почему?! В чём провинился перед государем я сам и мои егеря?! – не давали ему покоя тревожные мысли. – В фаворитах не пребывал, дружбы с влиятельными людьми государства не искал, старался служить честно. Егеря дрались храбро, заслужив славу отчаянных и верных престолу воинов, став гвардейцами по праву. Особое благоволение у Суворова, милость покойной государыни, приязнь к нему Потёмкина или Платоши? Что послужило причиной гнева только недавно коронованного императора? Не отсутствие же буклей и кос на головах егерей?»

– Ваше превосходительство, прощения прошу, вам бы, может, в самом начале лучше в баньку со штабом? – приоткрыв дверь, спросил Усков. – Пока первый самый чистый пар, потом-то уже дальше роты пойдут. Александр Павлович ажно три ближайшие бани на целые сутки выкупил, и для помывки, и для постирушек всем хватит.

– Нет, Степан, я если только к ночи, – покачав головой, ответил Егоров. – Мне ещё к начальству ехать. Господа, может, и правда пойдёте? – обратился он к старшим офицерам.

– Позже, позже. – У всех были срочные дела.

– Ну, смотрите. К вечеру, Стёпа, мы пойдём, заводите пока роты. – Он махнул рукой и снова взял перо.

…Тем самым уложились в определённый нам срок прибытия, не превысив прогонных, путевых сумм, – вывел он новую строчку на листе. – Без происшествий и неприятных событий во время марша…

– Что ещё писать? – прочитал он заново весь текст.

…Отчёты по закупным суммам, расписки и квитанции будут представлены в интендантском отчёте…

Довольно, роспись, число в самом низу. Промокнув о чернильную бархатку личную печать, он приложил её к реляции, посыпал мелким песком и, немного подождав, сдул.

– Ладно, господа. Бог не выдаст, свинья не съест, поеду я с отчётом к начальству, – вкладывая исписанный лист в обтянутую малиновым бархатом папку, произнёс Алексей. – Если вдруг того, ну, сами понимаете, – хмыкнул он, криво улыбнувшись. – Порядок в полку приказываю сохранять железный. Чтобы не дай Бог никакой дури вдруг не случилось. Мы служили державе и престолу верно, верно и дальше служить будем.

– Алексей, да ты что, даже и думать о плохом не моги! – воскликнул, вскочив, Милорадович.

– Подожди, Живан. – Егоров досадливо поморщился. – Я что думаю, то и говорю, не перебивай. В любом случае рано или поздно всё образуется, нам ведь ещё француза в большой войне бить, братцы, помяните моё слово, столько ещё славных дел впереди. Порядок, все особые начинания и весь наш богатый опыт стараемся сохранить, но и монаршую волю исполняем беспрекословно – это есть самое главное условие существования нашего полка. Ну а может, и правда пронесёт. – Он ухмыльнулся и пожал плечами. – Государь, как я знаю, вспыльчив, да отходчив. Всё, не провожайте, пошёл я. – И, надев треуголку, вышел из штабной комнаты.

А ведь на душе было маятно, как когда-то давно перед тем безнадёжным и рискованным тайным проникновением в турецкую Журжу.

– Тьфу ты, – сплюнул Егоров. – Сравнил же Военную коллегию и вражескую крепость. – Сама мысль эта показалась ему забавной, и он уже с лёгким сердцем заскочил в ожидавшую его пролётку.

Пройдя коридором до приёмной генерал-поручика Берхмана, Алексей толкнул знакомую, обитую кожей дверь.

– Пётр Фёдорович у себя? – поинтересовался он у привставшего при его виде адъютанта.

– Никак нет, ваше превосходительство, – покачав головой, ответил тот. – У нас уже давно должность военного губернатора генерал-поручик граф Буксгевден Фёдор Фёдорович занимает. А Пётр Фёдорович по состоянию здоровья от службы был отставлен. Вы, верно, не знаете того, в походе ведь были?

– Не знаю, два года не был тут, – согласился с адъютантом Алексей. – Очень многое, я смотрю, изменилось за это время, Значит, к графу мне Буксгевдену нужно. Он не занят?

– Простите, ваше превосходительство, а что бы вы хотели? – вежливо поинтересовался офицер.

– Доложиться по случаю прибытия из Персидского похода и предоставить реляцию. – Егоров, открыв свою папку, показал исписанный лист.

– Одну минуту, господин генерал, я сейчас доложу о вас. – Адъютант подошёл к двери кабинета, немного постоял, прислушиваясь, и, наконец зайдя внутрь, опять плотно закрыл за собой дверь. Его не было минут десять.

– Буксгевден, Буксгевден, – вспоминал генерала Алексей. – Видеться приходилось, но вот лично он с ним не общался. Остзейский немец[5], лет на пять всего, пожалуй, старше, но уже весь седой. Хороший артиллерист, Георгия получил ещё за первую турецкую войну, потом сражался со шведами и два года назад участвовал в Польской кампании. На штурме Праги вёл свою колонну с севера. Сначала Песчаную гору вместе с Исленьевым взял, а потом через внутренние валы и предместье к мостовым укреплениям Вислы прорвался. Храбрый генерал.

– Ваше превосходительство, – выйдя из кабинета в приёмную, обратился к Алексею адъютант. – Генерал-поручик вас принять не может, очень сильно занят. Он попросил вас пройти к военному коменданту столицы генерал-майору Аракчееву Алексею Андреевичу. Это недалеко, на пересечении Миллионной улицы и Мошкова переулка. До ордонансгауза этот дом был князей Барятинских.

– Благодарю вас, капитан, я найду.

Аракчеев Алексей Андреевич, какие-то смутные воспоминания из прошлой жизни выплывали из памяти: аракчеевщина, военные поселения, муштра и произвол. А ведь это именно тот самый высокий, жилистый и мордастый генерал, к которому на Семёновском плацу обращался император Павел, требуя помещения под арест унтера Прошина и целой роты.

До нужного дома было недалеко, и уже через несколько минут Алексей стоял перед его парадным крыльцом. Два гренадера в мундирах гвардейского Измайловского полка стояли, словно статуи, не шелохнувшись. Не успел Алексей поставить ногу на первую ступеньку, а из распахнувшейся входной двери уже выглядывало усатое лицо унтера.

– Ваше превосходительство, разводящий караула капрал Елисеев! – гаркнул он во всё горло. – К кому и по какому делу изволите?!

– Мне к Алексею Андреевичу, к столичному коменданту, братец, – ответил Егоров и шагнул в открытый дверной проём.

– Ваше превосходительство, вам бы сюда сначала. – Капрал показал на стоящий в нише широкий стол. – К господину поручику.

– Поручик Эртель! – Вскочивший со стула офицер щёлкнул каблуками. – Прошу прощения, ваше превосходительство, велено каждому посетителю обязательную регистрацию проходить. – И показал на лежащую на столе толстую амбарную книгу. – Потом, куда пожелаете, мы вас, господин генерал, сами проводим.

– Если положено, значит, регистрируйте, – пожав плечами, ответил Алексей.

– Не изволите ли присесть, ваше превосходительство? – Поручик кивнул на стоявший у стола табурет. – Я, с вашего позволения, тоже присяду? – И после кивка генерала сам опустился на свой стул.

Офицер старательно вывел пером все продиктованные Алексеем сведения и немного задумался над тем, что писать в графе «цель визита». «По казённой надобности», – наконец сформулировал он в трёх словах пояснение генерала.

– Елисеев! – Он махнул рукой, подзывая унтера. – Проводишь их превосходительство к господину коменданту. Извините, господин генерал, не имею права своё место покидать, – пояснил он. – Вас капрал проводит.

Поднявшись на второй этаж, прошли широким коридором до двери, где стояли такие же караульные, что и на улице.

– Ваше благородие, их превосходительство к господину коменданту, – пояснил поднявшемуся из-за стола адъютанту в приёмной Елисеев.

– Капитан Малютин, – представился тот. – Господин комендант пока занят, у него посетитель. Ваше превосходительство, будьте любезны, назовите себя и цель своего визита. Как только посетитель от Алексея Андреевича выйдет, я сразу же о вас ему доложу.

Записав всё в такой же журнал, как и на первом этаже, адъютант продолжил раскладывать лежавшие перед ним стопки листов по разным папкам. Прошло минут пятнадцать, и из распахнувшейся двери кабинета вышел бледный офицер с золотым горжетом на груди.

– Ох и крут же Алексей Андреевич, – пробормотал он, вытирая пот на лбу. – Велено через час доложить об устранении, так что, Константин, скоро я опять у вас буду.

– Понял, Игорь Борисович, – ответил адъютант. – Старший провиантского ведомства из Кригс-комиссариата[6]. – Он кивнул вслед вышедшему из приёмной. – Ох и хлопотное у него дело, третий день подряд отчёт Алексею Андреевичу даёт. Ваше превосходительство, разрешите? – произнёс он, приоткрыв дверь кабинета коменданта. – К вам генерал-майор Егоров Алексей Петрович, командир лейб-гвардии егерского полка.

– Пусть заходит! – долетело до ушей Алексея. – Проходите, генерал! – крикнул сидевший в глубине кабинета человек. – Я так понимаю, вы ко мне из Военной коллегии?

– Совершенно верно, – подтвердил, заходя, Егоров. – Военный губернатор генерал-поручик Буксгевден Фёдор Фёдорович принять меня ввиду большой своей занятости не смог и через своего адъютанта попросил зайти к вам. Я вас слушаю.

Садиться ему не предложили, и Алексей чувствовал себя неловко, словно бы уже оправдываясь перед сидевшим за столом человеком с таким властным и жёстким взглядом.

– У меня к вам только один вопрос, сударь, – сухо произнёс Аракчеев. – Как так получилось, что вы, будучи генералом и командуя лейб-гвардейским полком, отказались выполнять приказ своего государя о немедленном выходе из Закавказья и занялись охраной отстранённого от службы Зубова Валериана?

– Алексей Андреевич, а вы уполномочены задавать мне этот вопрос? – прямо глядя в глаза коменданта, поинтересовался Егоров. – Я понимаю, если бы меня спросил генерал-поручик Буксгевден, который является моим прямым военным начальником. Но вы…

– Уполномочен! – прерывая, сухо бросил Аракчеев. – Уполномочен и задаю я его вам, сударь, по приказу самого государя императора. Итак, я повторяю: как так получилось, что вы отказались выполнять приказ императора о немедленном выходе из Закавказья и занялись охраной уже отстранённого от командования Зубова?

«Ну вот и всё, – пронеслось в голове у Алексея. – Предчувствия меня не обманули, и нужно было отвечать на такой „неудобный“ вопрос».

Выкручиваться никакого желания не было, и, вздохнув, он сказал, пожав плечами:

– А было бы лучше оставлять целого генерал-аншефа, и пусть даже бывшего, но всё же по факту только что командующего русской армией, персам?

– Вы не ответили на мой вопрос, – процедил Аракчеев. – Мне опять его повторить?

– Не утруждайтесь. По сути, я ведь вам на него уже ответил, но если вам нужно под протокольную бумагу – извольте: выполнять приказ государя не отказывался, полк начал немедленные сборы, когда я убедился в его готовности к переходу через зимние горы, то дал команду к маршу. Зубова Валериана Александровича, да, взял под охрану, потому как считаю, что бросать русских генералов на радость врагу недопустимо. И вас бы, Алексей Андреевич, вывел, если бы в опале были, даже не сомневайтесь.

– Речь сейчас не обо мне, – после долгой паузы проговорил Аракчеев. – Волею императора Павла Первого вы, генерал Егоров, отстраняетесь от военной службы и будете взяты под арест для проведения над вами следственных действий. Прошу принять монаршую волю с пониманием и не делать глупых поступков. Капитан, заводите караул! – крикнул он, и в распахнувшуюся дверь зашли с топотом четверо измайловцев во главе с адъютантом. – Ваше оружие, генерал! – потребовал тот, протянув руку.

Алексей вздохнул и, отстегнув свою саблю, положил её на стол.

– Берегите её, Алексей Андреевич, – проговорил он негромко. – Она мне, я надеюсь, ещё послужит.

Глава 8. Личность номер десять

Копыта упряжных коней глухо стучали по толстым доскам плашкоутного моста. Чёрная карета, подскакивая на неровностях и стыках настила, наконец выкатилась на Петербургский остров. Солнечные лучи пробивались сквозь плотно прикрытые шторки и скупо освещали внутренности. Сидевший справа дюжий измайловец покосился на арестованного и поправил на голове сбившуюся набок гренадерку.

– Подъезжаем, – пробормотал, сдвигая вбок занавесь, сидевший слева поручик. – Иоанновский равелин показался.

Опять зацокали копыта по мосту, и, подпрыгнув на съезде с его настила, повозка остановилась.

– …Один сюда, ко мне, остальные ждут! – донёсся крик с улицы. – Пропуск показывай!

Минут десять было слышно только, как переступают кони и звенит их сбруя. Затем послышался топот, и дверца кареты резко распахнулась. На сидевших внутри смотрел офицер с капитанским горжетом на груди. Рядом с ним стоял адъютант Аракчеева, а за их спинами с примкнутыми к фузеям штыками виднелось четверо солдат.

– Егоров Алексей Петрович! – пробасил капитан, словно бы ощупывая взглядом сидевших.

– Генерал-майор Егоров, – ответил Алексей, вызывающе глядя на капитана.

Тот молча повернулся и, махнув рукой кому-то невидимому из кареты, скомандовал:

– Открывай!

Послышался скрип и скрежет железа. Поручик захлопнул дверцу и поправил шторку так, чтобы ничего не было видно в щели. Впереди послышался цокот копыт отъезжавшей кареты адъютанта Аракчеева. Вот дёрнулась и, медленно проехав в узкие Иоанновские ворота, покатила по внутренней территории Петропавловской крепости и карета с арестованным. Перед Петровскими воротами произошла точно такая же проверка, как и ранее. Офицер с горжетом поручика при усиленном карауле распахнул дверцу и, внимательно осмотрев всех находившихся внутри, дал команду следовать дальше. Пара минут езды – и карета опять остановилась.

– Выходим! – рявкнул открывший дверцу кареты высокий офицер. – Караул, ко мне! – крикнул он, обнажая саблю.

Десять солдат при капрале, взяв фузеи в боевое положение, окружили Алексея.

– В комендантский дом шаго-ом марш! – гаркнул офицер и пошёл впереди конвоя к большому замкнутому каменному четырёхугольнику с белыми наличниками и рельефными полосами рустовки[7] по цокольному этажу. Гулко топая сапогами, отряд прошёл длинным коридором к широкой двери со стоявшими часовыми. Офицер её распахнул, и Алексей вместе с конвоем оказался в большой, заставленной хорошей мебелью комнате.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – обратился стоявший посредине седовласый, немолодой мужчина в генеральском мундире с большим Владимирским крестом[8] на шее, приветливо улыбнувшись. – Генерал-поручик Вязмитинов Сергей Кузьмич.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – Алексей стукнул каблуками сапог по доскам пола. – Отставленный от службы арестант Егоров! Лицо мне ваше знакомое, Астраханский полк славно воевал, не раз бок о бок на турок с ними ходил. А вы ведь его командиром, если я не ошибаюсь, были?

– Ну не зна-аю, вряд ли вы меня упомните, – проговорил с улыбкой Вязмитинов. – Вы-то ведь под началом Генриха Фридриховича всё время служили. В армейском лагере совсем мало пребывали, с полковыми командирами особо не знались, всё где-то со своими егерями по лесам и дунайским плавням бегали. Ну да это и не важно. – Он небрежно махнул рукой. – Сейчас-то вы волей государя здесь, в Петропавловской крепости, а я её комендант. Вот ведь какие перипетии судьбы. Петропавловская крепость – место особое, просто так, без личного приказа монарха, в неё никто и никогда не попадает. Правила содержания узников определены им самим и строго соблюдаются, так что уж не взыщите, если что. А вот вас велено поместить в только что отстроенный каменный Секретный дом Алексеевского равелина, и определена вам там камера под номером десять. С этой самой минуты вы и будете величаться всеми под этим самым номером камеры как личность десятая, потому как имена узников предписано вовсе не упоминать. Не переживайте, камера неплохая, есть в ней и печечка, и кое-какая мебелишка, и окошко. Внутри чисто. Старая-то деревянная тюрьма вся в плесени была, место ведь здесь очень сырое. Так что, считайте, в хоромы попали. Ну а сейчас вам надлежит со старшим смотрителем пройти, он всё дальше и пояснит. Я же к вам раз в две недели буду заходить, проведывать. Прохор Ильич! – крикнул он, и в комнату из коридора зашёл дюжий мужчина в офицерском мундире, но без привычного горжета на груди. – Принимайте личность десятую!

– Все собственные вещи узнику надлежит сдавать, – сухо объяснял старший смотритель в угловой, освещённой сразу несколькими окнами комнате. – Они описываются и потом сдаются на хранение в цейхгауз[9], взамен выдаётся установленная особой инструкцией одёжа. Личность номер десять, передавайтесь. – Он кивком показал на стоявшую у стены скамейку.

– Вы, может, отвернётесь? – спросил его Алексей. – Могу я спокойно в ваше рубище переодеться?

– Никак такое невозможно. – Старший смотритель покачал головой. – Потому как нужен постоянный надзор, чтобы с вещами узника не попало бы что-нибудь запрещённое в камеру. Переодевайтесь и не перечьте, личность номер десять, а то к ужину вселиться в камеру не успеете и натощак останетесь в ночь. А будете упорствовать, так и завтра одной лишь водицей придётся трапезничать, а может, и её даже не будет.

– Исподнее-то оставить при себе разрешается? – поинтересовался, расстёгивая пуговицы мундира, Алексей.

– Исподнее можно. Только поглядеть всё одно его придётся.

Егоров снял с головы треуголку и положил её на скамью, расстегнул и аккуратно сложил стопкой мундир, стянул с ног сапоги. Всё это время за ним внимательно наблюдали старший тюремный смотритель и два надзирателя. Было унизительно стоять в одном исподнем под тремя парами внимательных глаз.

– Никодим, погляди, – сухо бросил старший смотритель, и один из надзирателей подошёл к узнику.

«Не хватало ещё, чтобы лапали», – брезгливо подумал Алексей. Но нет, мордастый дядька буквально ощупал его фигуру взглядом от шеи и до пят и, покачав головой, отступил назад.

– Личность номер десять, можно одеваться, – произнёс старший тюремщиков.

Длинные холщовые серого цвета штаны, такого же материала то ли халат, то ли длиннополый кафтан с тремя деревянными пуговицами. Для ног из грубой ткани обмотки и старые, поношенные солдатские туфли без пряжки. Натягивая обувь, Алексей хмыкнул:

– Ну здравствуйте, может, я ещё и сам, когда в унтерах был, вас носил?

– Разговаривать запрещено, личность номер десять! – рявкнул один из надзирателей. – Позволительно только отвечать на заданные вопросы или когда вам самому разрешат их задавать!

– На выход! – крикнул, открывая дверь, другой.

Алексей бросил прощальный взгляд на треуголку, на гвардейский генеральский мундир и лежавшие отдельной кучкой ордена. Всё это уже не его, а казённое, и он отныне не боевой офицер или даже просто обычный обыватель, а узник Секретного дома под именем «личность номер десять».

«На размер меньше нужно было просить, – хлябая обувью, подумал он, идя по длинному коридору. – Хотя как знать, может, тут так специально делают, чтобы передвигаться было тяжелее».

– Стой! – прокричал, преграждая перед наружной дверью путь, один из часовых. – Старший караула, ко мне!

Из бокового прохода вышел офицер.

– Пропуск! – гаркнул он, и старший смотритель протянул ему серый лист с печатью. – Повязку надеть! – прочитав написанное, опять выкрикнул офицер.

– Как идти-то буду?! – буркнул Алексей, когда ему завязали чёрной тряпкой глаза.

– Молча-ать! – раздался грозный окрик, и его подхватили под руки. – Узникам говорить не полагается!

– Выводной караул, ко мне! – снова послышалась команда, и гулко затопали сапоги нескольких человек.

– Выводи!

Руки подтолкнули Алексея, и он, поддерживаемый с боков надзирателями, медленно пошёл вперёд. Топали сапоги, бряцал ружейный металл, а он брёл туда, куда его вели. «Ступени!» – изредка слышался окрик, и он переступал через очередное препятствие. «Ещё ступени! Ещё!» Скрипели открываемые двери. Грубые голоса требовали пропуск, а он всё продолжал идти куда-то в полной темноте. Гулкий шум шагов известил, что он находится внутри какого-то длинного, большого помещения.

– Стой! – послышался опять окрик, скрипнула дверь, и его подтолкнули вперёд. Повязку с глаз сорвали, и Егоров увидел деревянную кровать с тюфяком, небольшой грубо сколоченный стол со стоявшей на нём в глиняной плошке свечой, и рядом с этим столом такой же формы табурет. Дверь позади гулко хлопнула, и заскрежетал металл запоров. Алексей огляделся. Он стоял посредине тюремной камеры. Каменные, белёные извёсткой стены и сводчатый потолок. Небольшое, забранное в решётку оконце на высоте пары саженей было тоже забелено и пропускало внутрь мутный рассеянный свет.

Позади скрипнуло, и Егоров обернулся. Посередине массивной двери виднелся кружок, через который за ним наблюдали.

– Воды принесите! – крикнул он в сторону двери. – С утра ни капли во рту не было!

Никакой реакции.

– Это, похоже, та печь, про которую говорил Вязмитинов. – Он увидел большой квадратный выступ в углу. – Топится она, как видно, из тюремного коридора и, наверное, обогревает сразу две соседние камеры. А это теперь мой туалет. Алексей разглядел в другом углу деревянное ведро. – Хорошо хоть, с крышкой. Нда-а.

Два узких тёмных продуха, один внизу у пола, другой вверху, около сводчатого потолка, и размером каждый чуть больше раскрытой ладони.

– Похоже, вентиляция. Брр, как же тут холодно и сыро. Толку-то от этой вентиляции, когда ты на острове, а вокруг большая вода, снаружи влагу и затягивает. Один, второй, третий… – Он мерил шагами камеру. – Пять средних шагов в ширину, семь в длину. Негусто, тут не побегаешь.

Егоров расправил на кровати тюфяк и прилёг, вытянув ноги. На двери скрипнуло, и глазок закрылся.

– Всё, более пока не интересен, – понял Алексей и прикрыл глаза. – Какой суматошный и долгий день. Как же хочется пить.

Веки налились тяжестью, и он сам не заметил, как уснул.

Сколько он проспал, было непонятно, разбудила его резкая боль в руке.

– Чтоб тебя! – воскликнул он, вскакивая с кровати. С противным пронзительным визгом к нижнему продуху метнулись несколько теней. – Крысы! – Как видно, одна из них и грызнула его только что за палец. – Да, неприятное соседство.

Свет в оконце пропал, и тёмное узилище освещалось лишь огарком толстой сальной свечи. Скрипнул, открывшись глазок, и Алексей сел на кровать.

– Воды дайте! – крикнул он в сторону двери.

Это постоянное молчаливое наблюдение за ним порядком стало уже раздражать. А вот пить действительно хотелось всё сильнее и сильнее, но воды в этот день ему так и не принесли. Раза три кричал он в сторону открывавшегося периодически глазка и через какое-то время, махнув на всё рукой, уснул. Несколько раз среди ночи вскакивал, почувствовав на себе крысиные лапы. Грызуны убегали, и он ложился снова. Окончательно разбудил его утром скрежет засова.

– Личность номер десять, к окну! – раздался громкий окрик. – К окну, личность номер десять! Иначе ещё сутки воды не видать!

Алексей вскочил с кровати и, надев башмаки, отошёл к противоположной от двери стене, встав прямо под окошком. Дверь открылась, и внутрь прошли трое надзирателей. Двое наблюдали за узником, а третий выставил на стол глиняную кружку, которую накрыл сверху горбушкой чёрного хлеба. Рядом поставил небольшую глиняную крынку и положил толстую сальную свечу.

– Свеча должна всё время гореть! – отрывисто брякнул один из надзирателей.

– Это вся еда? – поинтересовался Егоров. – Господа тюремщики, я вот только из дальнего похода вернулся, сутки ничего не ел!

– Личность номер десять, разговаривать, кричать, задавать вопросы узникам самостоятельно запрещается! – рявкнул всё тот же надзиратель. – В противном случае останетесь опять без воды!

– Господи! – вздохнул Алексей. – Молчу, Бог с ней, с едой, перетерплю, пить сильно хочется.

– Молчать! – опять рявкнул надзиратель, багровея.

– Крынка на столе, пустая она или с водой? – вот что волновало сейчас больше всего Егорова, и он сомкнул губы.

Тот надзиратель, что выставлял на стол еду, взял из угла ведро, и вся троица удалилась, закрыв за собой дверь. Алексей подскочил к столу и схватил крынку. Она была полная! Такой вкусной воды он давно не пил.

– Глядите, глядите, – пробормотал он в сторону глазка, опустошив наполовину посудину. – Ладно, ваша взяла, вы тут хозяева, урок усвоил. – И откусил кусок от горбушки.

Глава 9. Лис и Батый

«Один, второй, третий день, – считал про себя процарапанные куском кирпича чёрточки на нижнем ряду Алексей. – У меня тут восемь полных рядов и ещё хвостик из трёх дней. Значит, я в камере уже два полных месяца. На дворе август, а по всем подсчётом, завтра суббота, комендантский обход. Хоть какое-то разнообразие, если не считать ежедневных и нудных допросов Лиса».

Скрипнул глазок, и он выпрямился.

«Сегодня Хмурый в надзирателях, ну его, опять старшему смотрителю нажалуется, что я гимнастикой занимался, воду перестанут заносить», – мелькнула в голове мысль.

Вот уже пятую неделю Егоров урывками, чтобы не злить надзирателей, старался хоть как-то поправить свою физическую форму. Отжимания, жим пресса, наклоны, махи руками и ногами, даже опираясь на табурет и кровать, держал прямой угол. Вспомнил всё из арсенала физподготовки егерей и своего старого прошлого. Главной тут была даже не гимнастика, нужно было чем-то себя занять, бездеятельность и томительное времяпрепровождение доводили до отупения. После первой же недели пребывания в камере он уже был готов разговаривать с крысами. Благо вскоре появился Лис, именно такое имя и дал особому чиновнику из Тайной экспедиции при Сенате Беловинскому Алексей. Острое, вытянутое лицо, рыжеватые волнистые волосы, глубоко посаженные, серые, какие-то водянистые глаза и хитрая, хищная улыбка. Образ лесного зверька очень удачно подходил под облик чиновника, ведущего дело Егорова. Шестую неделю этот человек каждый день, кроме воскресных, задавал ему практически одни и те же вопросы, переставляя их в разной последовательности. Тактика такая, что ли, утомить и заставить оговорить себя и других причастных?

На двери приоткрылся глазок, и через минуту щёлкнули дверные запоры.

– Личность номер десять, к окну! – прогремел грубый голос, и Алексей привычно отступил подальше от двери.

– Здравствуйте, любезный. – В камеру вместе с двумя надзирателями шагнул Беловинский. – Вы присаживайтесь. – Он кивнул на кровать, сам же опустился на стоявший около стола табурет. – Ну-с, будем сегодня говорить? – Чиновник, раскладывая в папке листы, с улыбкой посмотрел на арестанта. – Итак, вопросы у меня всё те же, любезный. Кто настоял на том, чтобы от Куры Валериана Зубова выводили большой войсковой колонной? С кем вёл разговоры оный во время следования к Кизляру? Какие намерения высказывал, ведя ваш полк и другие армейские подразделения? Куда вы лично заезжали, оставив полковую колонну уже в пределах империи? С кем виделись и говорили, пока не присоединились к егерям у Новгорода?

– Лев Яковлевич, я вам уже отвечал, что настоял на выводе в пределы империи генерал-аншефа Зубова лично, потому как негоже ему было попадать в руки неприятеля, – вздохнув, монотонным голосом заговорил Алексей. – Во время следования до Кизляра он разговаривал со всеми окружающими, в том числе и со мной. С кем именно он говорил, я уже этого не упомню, потому как занят был своим полком, идущим по чужой земле. Разговоры те были пустые, ни о чём, так что намерений никаких он при мне не высказывал, да и при других тоже, в противном случае мне бы об этом доложили. Лично я заезжал только лишь в своё поместье к своей семье, пребывал там полтора месяца и за его пределы никуда не выезжал, занимаясь хозяйскими делами. После этого напрямую выехал вдогон полку и присоединился к нему уже у переправы через реку Мсту в Новгородской губернии. По дороге ни с кем и никаких разговоров не вёл.

– Ну да, ну да. Ничего добавить более не желаете? Оно ведь как, любезный, – мягко улыбнувшись, заметил он. – Правду скажешь – и на душе сразу легче станет. Зачем же упорствовать?

– А мне скрывать нечего, – пожав плечами, ответил Егоров. – Я за собой никакой вины не знаю, и она мне душу не оттягивает.

– Ой ли? – Лис опять улыбнулся. – А вы всё же подумайте. Если за собой вы вины не знаете, так, может, о других чего сказать сможете? Глядишь, и к вам сердце государя тогда смягчится. Дело-то ведь совсем непростое, изменой попахивает. А за неё, сами понимаете, ох какой суровый приговор. Ещё и о близких ведь нужно подумать, им-то вот каково? У вас ведь сынок старшенький военную службу только-только вот начинает, а ещё и в поместье детки подрастают.

«А это уже что-то новенькое, – глядя в водянистые глаза следователя, подумал Алексей. – Видать, начальство давит, требует результат по делу, время идёт, а его-то и нет. Теперь, значит, надавить на самое больное место решил, на семью и близких».

– Ну так что, есть что-нибудь к старому добавить? – пытаясь высмотреть хоть какую-то реакцию в лице Алексея, проговорил Лис. – Ну же, любезный, облегчите свою душу, назовите, что вам предлагал Зубов при следовании из Закавказья? Кто при этом присутствовал из военных начальников?

– Я повторяюсь в который уже раз, ничего генерал-аншеф Зубов Валериан Александрович мне не предлагал, – произнёс размеренным голосом Алексей. – А соответственно, и присутствовать кто-либо за отсутствием самого события при этом не мог.

– Значит, продолжаете упорствовать, – неодобрительно покачав головой, сделал вывод Беловинский. – И близких вам своих не жаль.

Он достал из кармана толстую сальную свечу и, воспламенив её фитиль об уже горевшую, поставил на стол.

– Ну что же, значит, так и запишем: «Направить запрос о проведении дознания калужскому полицмейстеру, пусть он там этот клубочек распутает».

«А вот это уже худо. – Холодок пробежал меж лопаток у Алексея. – По поместью докопаться к чему-либо невозможно, там только лишь дела и хлопоты хозяйские, а вот семью Эльмпт можно под удар подставить. Проскочит информация, что я виделся с полковником, а ещё и у него в доме гостил, и барона в крепость потащат. Подозрительно, всё-таки командир Ингерманландского полка. А могут и к Кутузову вопросы появиться, через него ведь устраивали в кадетский корпус Сашеньку. Ну вот зачем меня понесло в Калугу?!»

Всё бурлило в душе у Егорова, но показывать свои эмоции Лису было бы верхом безумия, и он демонстративно, чуть ли не выворачивая скулы, зевнул и передёрнул плечами.

– Сегодня, что-то особенно сыро и холодно, не находите, Лев Яковлевич? Небось, за окном дождик идёт? Вот и навеяло. Отсюда-то из камеры, что там на улице, не видать.

– Да нет, так-то тепло с самого утра было, август ведь, – почесав щеку, ответил тот недоумённо. – Ну тут-то, конечно, завсегда так зябко.

В его глазах мелькнул огонёк, и он встрепенулся.

– Так, может, я похлопочу, чтобы вам тёплых вещей побольше дали и порцион увеличили? А может, и прогулку во внутреннем дворике разрешили. А вы всё же расскажите, что там Зубов замыслил против государя? И кто ему согласился в этом помогать? Скажите, и уж к ним только лишь все вопросы будут, а от вас тогда отстанем. С военной службы, конечно, придётся вам уйти, ну да и ничего, будете себе спокойно в своей усадьбе сидеть, а не в этой сырой крепости.

– То есть вы, господин коллежский асессор, предлагаете мне, дворянину и генералу Русской императорской армии, оговорить невиновных? – холодно улыбнувшись, спросил Алексей.

– Да что вы такое говорите, любезный?! – воскликнул Беловинский. – Как можно? Правду, только одну лишь сущую правду!

– А правда такова, «любезный», – выделил особо это слово Алексей. – Что вы ищете заговор там, где его и не было, пытаетесь обвинить невиновных и осудить непричастных. Я же за собой никакой вины не знаю, служил державе и монархам российским, живота своего не щадя, верой и правдой, проливая при этом кровь. И порочить себя клеветой не буду!

– Значит, упорствуете? – покачав головой, промолвил досадливо Лис. – Хорошо, так и запишем. – И, макнув в чернильницу перо, заскрипел им по бумаге.

– Батый, Батый! – позвал Алексей и постучал башмаком по полу. – Из нижнего продуха выглянуло несколько острых мордочек, затем выскочили одна за другой штук семь крыс. Отбежав от отверстия в стене, они обследовали всю прилегающую территорию. – Баты-ый! – опять позвал Лёшка и постучал каблуком по полу. В продухе мелькнула ещё одна морда, и наконец вылез тот, кого звали. Большой пасюк, значительно крупнее всех прочих, с более светлым, словно бы седоватым мехом, перебежал в сторону стола и, встав на задние лапы, принюхался.

– Батый, я тебя сколько ждать буду?! – строго спросил его Алексей. – В следующий раз челяди отдам. – И, натерев кусочком сала хлебную корку, кинул её пасюку.

Тот зло пискнул, и более мелкие крысы отбежали в сторону. Пасюк неспешно перебежал к гостинцу и, обнюхав, схватил зубами. Приподнявшись на задних лапах, он внимательно посмотрел на стол и человека.

– Всё-ё, дань получил, можешь теперь уходить. – Егоров развёл руками. – Завтра ещё в это же время позову. И этих забирай, а то твоё в следующий раз сожрут.

Словно бы понимая, о чём идёт речь, пасюк пискнул и нырнул в продух, следом за ним убежали и все остальные крысы.

– Вот ведь умные твари. Ну ладно, лучше уж одного кормить, чем всю стаю. – Он прилёг на кровать, а на двери скрипнула, опускаясь, крышка глазка. – Всё, на сегодня представление окончено, – проворчал Алексей, поворачиваясь к двери спиной. – Приходите завтра, цирк отдыхает.

Суббота была днём особым, по субботам, через одну, в Алексеевском равелине была баня. Ну как баня – помывочная. Происходило это в комнате без окон, тускло освещённой масляными светильниками, где на длинной деревянной скамье посередине стояли две деревянных шайки, одна с горячей, а другая с холодной водой. Внутри же самой комнаты воздух был тёплый и влажный. Учитывая скуку тюремной жизни, посещение бани было, конечно, Событием. В прошлую помывку произошло вообще нечто интересное. То ли надзиратели недоглядели и завязали материю на глазах неаккуратно, то ли сказалось то, что он запнулся в потёмках, выходя в коридор. В левом глазу мелькнул яркий свет, и в повязке появилась щель, через которую Алексей разглядел длинный коридор и ряды дверей. А ещё, проходя под руки с надзирателями по этому самому коридору, он увидел в окне каменную стену, а поверх неё небо и солнце! Там, за пределами его узилища, была жизнь, и он в неё обязательно вернётся! Непременно. Главное, в это верить! Но до бани нужно было опять ожидать появление Лиса и вновь отвечать на такие привычные уже вопросы. «Хотя что-то в его поведении начало меняться, – анализировал Егоров. – Такой хладнокровный и уверенный в самом начале, потом он начал проявлять эмоции, а в последний раз вообще сбился с привычного хода допроса, был тороплив и не уверен в себе. Похоже, действительно, что-то не ладится у Беловинского в деле и это его начинает сильно раздражать. А может, и правда начальство начинает торопить, требуя хоть какого-то результата. Третий месяц прошёл, а его-то всё нет. Значит, нужно ожидать смену тактики и быть готовым к новым приёмам этого хитрого и коварного человека».

– Личность номер десять, к окну! – донёсся окрик надзирателя, и застучали дверные засовы.

А вот и обед. Алексей встал, куда и было приказано, и в камеру зашли трое надзирателей. Глиняная миска, крынка с водой, горбушка чёрного хлеба и небольшой, в два сложенных вместе пальца, кусочек сала были выложены на стол.

– А вот это вообще замечательно! – Со своего места у окна Алексей разглядел среднего размера луковицу и варёное яйцо. Давно такого уже не было, а ведь так хочется чего-нибудь эдакого.

Хлопнула, закрываясь, дверь, и Алексей подошёл к столу.

– О-о, да у нас сегодня барский обед! Что в миске? Пшеничная разваренная дроблёнка. Тоже неплохо.

Отобедав, Алексей стал ждать Лиса. Что-то он сегодня задерживался, не вязалось это как-то с образом такого педантичного и всегда аккуратного человека.

Сдвинулся на двери глазок, и заскрежетали засовы. «Ну вот, явился – не запылился», – исполняя команду надзирателя встать к окну, подумал Алексей.

– Здравствуйте, любезный, – традиционно поприветствовал, подходя к столу, Беловинский. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь, что же вы там стоите? – проговорил он, ласково улыбаясь. – Ну-с, хорошо подумали о своих близких? Неужто не переживаете за них? Не верю. Вы только представьте, как им нелегко, вы-то вот здесь, у вас всё устроено, а они ведь сейчас в обществе живут, среди людей. Сыновьям нужно карьеру строить, а дочке замуж выходить. Неужели отцовское сердце у вас не щемит? Я же не прошу вас себя оговаривать, неужто я такой злодей? Вам ведь только сказать, кто с Зубовым разговоры тайные вёл во время выхода из Закавказья, и всё.

– Лев Яковлевич, три недели мы одно и то же талдычим, – вздохнув, ответил Алексей. – Ну что вы, право слово, ничего нового придумать не можете? Скучно ведь. Повторяюсь в который уже раз, ни о каких тайных разговорах генерал-аншефа Зубова Валериана Александровича я не знаю, ни сам их не вёл, не видел, чтобы другие их вели.

– Ну да, ну да, не хотите, значит, содействовать высочайше назначенному расследованию. Жалеете, покрываете государевых преступников! – колко, без прежней тени любезности, бросил Беловинский. – А ведь они вас не пожалеют, вы уж поверьте. Тут ведь как, когда такое серьёзное дело, каждый о себе думать должен, за себя самого отчёт давать. Вы вот в благородство играете, а ваши товарищи уже оправдательные бумаги собственноручно пишут и про вас в них указывают. Да-да, что вы на меня так смотрите, думаете, я обманываю? Так вот они все тут, у меня. – И он, открыв кожаную пухлую папку, достал стопку исписанных листов. – Тут ведь как, любезный, кто-то оправдаться сможет и из каземата выйдет, а кто-то ведь навеки в нём останется и будет до скончания дней своих с крысами дружить. Все умные люди уже давно содействуют следствию, одни только лишь вы упорствуете. Так какое же отношение к вам у самых высших инстанций тогда может быть? Вон там это очень не одобряют. – Он показал на потолок.

– И про каких товарищей сейчас идёт речь? – полюбопытствовал Алексей. – От кого же я сейчас отстаю в оправданиях?

– Неужто вы и сами не знаете, кто из военачальников в конвое у Зубова к Кизляру выходил? – хмыкнул, зажигая вторую свечу, Беловинский. – Всю бумагу не покажу, извините, тайна следствия, но вот эта фамилия вам знакома? – И, перекрыв чистым листом строчки, он придвинул исписанный лист к Алексею.

– Ермолов А. П., – глаза выхватили фамилию в самом низу листа, рядом с ней размашистая подпись и число – десятое августа 1797 года.

– А вот эта? – Следователь придвинул другой лист.

– Платов М. И., – прочитал Алексей под двумя открытыми ровными строчками текста. И рядом с фамилией в витиеватом росчерке чёткая, хорошо различимая подпись и число.

– Ещё пожалуйте. – Беловинский, ласково улыбаясь, придвинул новый лист.

– Раевский, – глаза выхватили в самом низу знакомую фамилию командира драгунского Нижегородского полка.

– Ну-у-с, – проговорил довольный Лис, заметив хоть какую-то реакцию на лице узника. – Полагаю, этого достаточно? Все ведь они вместе с вами в колонне к Кизляру следовали?

– И что? – стараясь выглядеть как можно более спокойным, произнёс Егоров. – Я и не отрицал, что эти офицеры с Кавказа со мной выходили. Они, так же как и я, выполняли высочайший приказ. Однако ничего предосудительного и вредного для государя и державы в их действиях я не видел.

– Выгораживаете! – теряя терпение, воскликнул Беловинский. – А вот они будут ли так же с вами поступать?

– Выгораживать можно только виновного, – сузив глаза и стараясь сохранить присутствие духа, ответил Егоров. – Виновными ни их, ни себя я не считаю.

– Ну да это уж не вам определять, кто виноват, а кто нет, – проворчал Лис, складывая листы в папку. – На всё монаршая воля. Однако советую вам хорошо подумать. Так уж получается, что из всех вы один только упорствуете, значит, с вас и самый большой спрос. До понедельника время у вас есть, но уж потом не обессудьте.

– К окну! – рявкнул надзиратель, и Алексей привычно отошёл от стола. Скрипнула дверь, и он остался опять один.

«Не может быть, чтобы боевые офицеры меня оговорили, – прокручивал он в голове весь разговор с Лисом. – Тут что-то не так. Очередной приём, чтобы выдавить из меня нужное признание? А если и правда довели до ручки людей и они дали Беловинскому какие нужно показания? Вдруг он нашёл слабое место, у каждого ведь, в конце концов, оно может быть. Вон как за мою семью ухватился, чувствует, что непростая для узника эта тема. И всё же что-то не вяжется, что-то „покалывает“, вылезая из спутанного Лисом клубка. За что же я зацепился при сегодняшнем разговоре? Подполковник Ермолов – грамотный, честный офицер, дворянин. Ну никак он не мог меня оклеветать. То же самое можно сказать и о Раевском, всё это люди чести. Да и генерал-майор Платов, командующий казаками, хоть и не шибко грамотный, и простой в манерах, а всё равно порядочный человек. Стоп! Матвей Иванович сам ведь жаловался, что не силён в написании реляций и ему лучше саблей махать. А для такого канцелярского дела у него особые люди есть. Две ровные нижние строчки текста, без малейшей помарочки, витая подпись, циферки даты одна к другой на платовском листе. Ах ты ж зараза! За дурака меня Лис держит! Ну не мог казачий атаман это собственноручно написать, ну вот не его это рука! Не верю! Всё стало на свои места – не оговорили, не оклеветали меня офицеры, новый приёмчик Беловинского, чтобы сбить с толку и выжать нужное признание. Ла-адно, поводим тебя за нос, подыграем немного. Пусть думает Лис, что наконец-то он обхитрил меня и перебарывает в этом их противостоянии характеров и умов. Пусть начальству своему доложится. Тем тяжелее будет его разочарование, когда вся конструкция обвинения рухнет».

Алексей затушил вторую свечу и, приподняв тюфяк, положил к дюжине там лежавших.

– Запас карман не тянет, – прошептал он удовлетворённо. – Так, ну что, пришло время отдавать дань. Хоть какое-то развлечение, не считая общения с Лисом. Батый, Батый! – Он постукал каблуком о пол.

– Какие-то особые просьбы? Может быть, на что-то жалуетесь? – Стоя посредине камеры, комендант крепости передёрнул плечами. – Сентябрь, холодать начинает, ночами хоть шинель на плечи накидывай.

– Спасибо вам за отзывчивость, Сергей Кузьмич, – поблагодарил Вязмитинова Алексей. – Верхний кафтан как раз впору пришёлся, и под одеялом теперь не так холодно.

– Ничего, на следующей неделе уже и подтапливать начнём, – известил тот. – Всё не так сыро в камерах будет. А по вашей прошлой просьбе хочу довести, что она высочайше одобрена, и получено разрешение на выдачу вам бумаги и чернил. С сегодняшнего же дня при утреннем обходе будете получать по пять листов и писчему перу в день. Ну и по дополнительной свече, чтобы глаза не портить. По гимнастическим вашим упражнениям тоже вопрос положительно решён, отныне можете не прятаться. Нравится – так хоть скачите, хоть прыгайте. Ну уж не усердствуйте, конечно, а то надзиратели волнуются.

– Вот спасибо, ваше превосходительство. – Алексей сделал поклон. – Порадовали так порадовали. Ещё бы почитать сюда давали?

– С этим сложнее, – нахмурившись, произнёс комендант. – Книги никакие не велено вам давать, зато армейские уставы разрешили. Вы же прошение подавали о перенесении боевого опыта ведения войны своими егерями на бумагу? Потому и позволено вам уставами пользоваться. Вильямин Оттович! – крикнул он, и в камеру зашёл офицер со стопкой бумаги. – Кладите. – Вязмитинов кивнул ему, и тот, отсчитав, положил пять серых чистых листов, а рядом потёртые и засаленные бумажные сборники с уставами.

– Чернильница полная, – открыв крышку в небольшой посудине, известил офицер. – Будет дополняться по мере убыли.

– Спасибо, голубчик, – поблагодарил его комендант. – Но для вас есть одно условие. – Он опять повернулся к Егорову. – Все листы вы будете под счёт сдавать при утреннем обходе, и убедительная просьба – не оставляйте у себя ни клочка бумаги.

– Понял вас, Сергей Кузьмич. Большое вам спасибо, я буду аккуратен.

Теперь у него появилось занятие. Хуже нет для человека долгого безделья, оно изнуряет, лишает смысла само его существование, ведёт к хандре, душевным и физическим болезням. Целыми днями, прерываясь только на гимнастику, трапезу и общение с Лисом, Алексей скрипел пером на листах или перечитывал принятые при Павле Первом уставы: «О полевой и пехотной службе», «О полевой кавалерийской службе» и «Правила о службе кавалерийской».

«…Насыщение войск нарезным оружием есть главное условие грядущих побед, – выводил он на бумаге мелким, убористым почерком. – Особенно же это касается егерских частей, где по определению должны служить самые меткие и расторопные стрелки…»

«…Тактика ведения войны колоннами должна сводиться только к коротким, штурмовым действиям, где необходимо проломить позицию неприятеля резким ударом, в остальных же случаях нужно стремиться к боевым действиям в рассыпном строю, где важен выстрел каждого стрелка…»

«…Необходимо отрабатывать во время учений и манёвров взаимодействие подразделений с кавалерией, артиллерией и пионерскими ротами. Учить солдат строить переправы и временные полевые укрепления. Пользоваться взрывчатыми и зажигательными снарядами, дающими преимущество даже при бое с многократно превышающим своим числом противником…»

«…Необходимо поощрять инициативу в нижних чинах, умение повести за собой в бой остальных, заменить раненого или павшего офицера. Дать им грамоту, чтобы они понимали основы топографии и элементарной баллистики. Выдвигать из солдатской среды самых способных, аттестовать их и назначать на обер-офицерские должности…»

– Всё пишете и пишете. – Пришедший в очередной раз Беловинский кивнул на стол. – Надеетесь, что ваш труд заинтересует и смягчит сердце государя? Лучше бы вы так деятельно помогали следствию, а то ведь до скончания века будем с вами тут пикироваться. А зимы в каменных казематах ох и тяжёлые. Уже и сейчас печной угар грудь теснит, а когда в полную силу затопят, что тогда будет? От этого и от большой сырости чахотка и прочие болезни нередко приключаются. Или вы собираетесь тут до скончания века сидеть?

– Это уж как государь решит, – пожав плечами, произнёс Алексей. – Не мне, верноподданному слуге, его воле перечить. А я уж на его милосердие только лишь уповаю.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Беловинский. – Однако давайте ближе к нашему делу. Знаю наперёд, что вы отвечать будете, так я про другое тогда спрошу. Вы вот тут измышляете над новыми боевыми порядками, над тем, как войну нужно вести, особый егерский навык какой-то ещё придумали и нарезное оружие повсеместно требуете внедрять. Я-то человек не военный, и всё это для моего понимания весьма сложно. А вот пуля «хитрая» (так ведь у вас в полку её называют?) – это ваше изобретение?

– А какое это, Лев Яковлевич, имеет отношение к нашему, как вы выразились, делу? – поглядев исподлобья на Беловинского, сказал Алексей. – Вы же на меня измену какой месяц пытаетесь за уши притянуть, а тут какая-то пуля?

– Так вы всё же ответьте, ваше это изобретение или в полку других мне придумщиков искать? – пристально глядя в глаза Егорову, произнёс тот.

– Моё. Моё и моего погибшего друга Курта Шмидта, только я не понимаю, при чём здесь эта пуля.

– Не всё так просто, любезный, – довольно захихикав, проговорил Лис. – С первого взгляда, может, ничего общего-то здесь и нет, ну а если глубоко покопаться? Пули ваши, которые вы хитрыми назвали, дали отстрелять в гатчинский мушкетёрский батальон. Причём так солдатам стрелять наказали, как если бы это при долгом сражении было, по две патронные сумки каждому на руки выдали.

– И что? – не понимая, куда клонит следователь, спросил Алексей.

– А то, что три фузеи разорвало, и двух солдат при этом покалечило! – желчно ответил Беловинский. – И больше бы беды свершилось, да велено было прекратить отстрел патронов. И гренады эти ваши тоже весьма опасные снаряды. Ладно, две только был приказ подорвать. Кидающие мелкими ранениями отделались. А если бы их всей роте дали? А вы тут в писульках своих, я читал, каждому солдату по две предлагаете давать. Это что? Вы хотите, помимо государя императора, и армию всю извести? Враг придёт, солдат пару десятков патронов отстреляет, а у него потом от этой вашей хитрой пули фузею разорвёт? А уцелеет он, так его ваши же гренады потом добьют? И всё, и забирай страну враг!

– Какая же это чушь, – обхватив голову руками, со стоном произнёс Алексей. – Вы себя-то сейчас слышите, Лев Яковлевич?

– Я-то слышу, а вот вы слышите? – прошипел тот. – Сам государь при смотре полка на ваши гренадные сумки обратил внимание. Как чувствовал подвох, милостивец. Ну никак не могут такие у егерей быть. А тут вон оно что!

Есть что-то самому сказать? Признаётесь в содеянном?

– О господи, как я устал от этой глупости, – тихо промолвил Алексей. – В чём я, по-вашему, должен признаться? В том, что с погибшим другом увеличил в два раза прямой, прицельный выстрел у гладкоствольной фузеи? Улучшил старые ручные разрывные гренады и вернул их пехоте, прибавив к ним дымовые и зажигательные? Внедрил новую и эффективную тактику ведения боевых действий егерями? Это всё работает, господин коллежский асессор. Полк три кампании – вторую Турецкую, Польскую и Персидскую – уже провоевал с этой пулей и гренадами и никаких, повторяюсь, никаких бед при этом не знал.

– Так почему же люди калечатся и казённое имущество портится, когда даже войны никакой нет?! – воскликнул Беловинский.

– Потому что людей нужно прежде учить, как воевать правильно таким оружием! – рявкнул Егоров. – А не пихать патрон с этой пулей в раздолбанный ружейный ствол! Для парадов кирпичной крошкой фузеи драим, а потом удивляемся, почему же у них стволы разрывает?! Об-тю-ра-ция! Слышали такое слово? От латинского obturatio, то есть «закупоривание»! Хитрая пуля при выстреле закупоривает ствол и не даёт вырываться впустую пороховым газам. Они все работают и толкают её в полную силу и в одну сторону! Это понятно?! А понятно, что ствол должен быть при этом в полном порядке? У нас мало-мальский капрал или послуживший егерь сразу морду набьёт любому молодому, если у его ружья ржа в стволе или он кирпичом его будет драить, истончая. Потому как разорвать его может при выстреле. Хрен с ним, дураком, но ведь и стоящие рядом товарищи могут пострадать!

– Минуточку, минуточку. – Лихорадочно записывающий Беловинский поднял голову. – Как ещё раз, простите, вы назвали – обтюрация? Ага, та-ак, понятно. А гренады что же тогда, тут-то ведь на кирпич не сошлёшься?

– Боевые гренады у нас в полку молодым егерям в учебной роте только лишь на третьем месяце дают метать и то с ослабленным зарядом, – успокаиваясь, произнёс Алексей. – Как же необученному пехотинцу давать обычные? Он же всех осколками мог посечь.

– Подождите с этими осколками, любезный. – Беловинский поднял на него глаза. – Что вы там утверждаете, что в армии фузеи для парадов кирпичной крошкой драят? И не учат, как правильно воевать нужно?

Глава 10. Освобождение

– А бумага? – поинтересовался у надзирателя Алексей.

– Личность номер десять, молчать! – рявкнул тот. – Не велено узникам разговаривать, иначе наказаны будете!

Забрав со стола пять исписанных листов, он подхватил и чернильницу с пером.

С конца октября более бумагу Егорову не приносили. От топившейся печи несло таким чадом, что всё время слезились глаза. Стены камеры были мокрыми и скользкими. Перестал появляться такой уже привычный Лис, и даже коменданта не было две субботы. Один только Батый являлся за привычной уже данью, да заходили угрюмые надзиратели. Гимнастическими упражнениями Алексей себя более не утруждал, при самой малой нагрузке в груди начинало сразу першить, и он заходился в долгом кашле. Целыми днями Алексей теперь лежал, чесал разъедаемое вшами тело и смотрел на огонёк свечи или на каменную стену. Грели душу только лишь воспоминания о боевых товарищах и о тех редких моментах жизни, которые он проводил с семьёй.

Шёл декабрь. На утреннем обходе надзиратель, как всегда, выставил крынку с водой и, положив на кружку горбушку хлеба, вышел. Алексей, не притронувшись к еде, сидел за столом с помутившейся от угара головой, как вдруг завизжали дверные запоры, и в открывшийся проём ударил свет от масляных ламп.

– Алексей Петрович, голубчик! – в первый раз голосом коменданта крепости было произнесено его имя в этих стенах. – Алексей Петрович, вы меня слышите?!

– Да, – покачав головой, пробормотал Егоров. – Слышу.

«Нужно встать, где же команда надзирателей? – словно в пустом колодце билась в голове мысль. – Нужно встать, нужно идти к окну, почему нет команды? Личность номер десятая, я личность номер десятая, почему меня называют по имени-отчеству? Может, это сон, может, я вконец уже угорел?»

– Алексей Петрович, придите в себя, эко ж вы засиделись тут, что и не узнаёте никого! – донеслось от стоявших с фонарями людей. – Это я, Вязмитинов Сергей Кузьмич, вы меня узнаёте?

– Да-а, узнаю, – протянул тихо Алексей. – Узнаю, ваше превосходительство.

– Ну вот и славно! – воскликнул довольный комендант. – Государь смилостивился и повелел вас выпустить из крепости. А сейчас вам надлежит к Аракчееву Алексею Андреевичу явиться.

– Выпустить из крепости? – не веря своим ушам, пробормотал Егоров. – Куда выпустить, как? Аракчеев? Зачем мне к нему?

– Это нам неизвестно, Алексей Петрович, собирайтесь, – ответил Вязмитинов. – Там уж вам всё объяснят.

– Да чего же собираться, у меня здесь и собирать-то нечего, – помотав головой, произнёс узник. – А как же я явлюсь к Аракчееву, Сергей Кузьмич, когда грязен, овшивел и одёжа поистлела? Да и зарос весь, как дед.

– Так и ничего, Алексей Петрович. Мы вас в баньке вымоем, выбреем и оденем с иголочки, вы ещё молодцом будете смотреться.

– Прощай, Батый. – Алексей достал из-за пазухи завёрнутую в тряпицу хлебную корку и положил у продуха. – Другу моему последний гостинец, – проговорил он и вышел из камеры.

Только один раз через щёлку в повязке довелось ему видеть часть коридора Секретного дома, теперь он же следовал за комендантом крепости в окружении надзирателей без неё. Шли долго коридорами, лестничными пролётами, какими-то тёмными переходами, минуя караульные посты и железные калитки. Наконец процессия оказалась на улице, и Алексей вдохнул полной грудью чистый морозный воздух. Яркий дневной свет ослепил его, а под ногами поскрипывал снег.

– Неужто зима? – негромко проговорил он, ловя ладонью падающую снежинку.

– Три дня уже, – подтвердил Вязмитинов. – Третье декабря сегодня, Алексей Петрович, А вы уже, небось, и счёт дней-то потеряли?

– Месяц назад перестал счёт вести, – признался Егоров.

– Вы дышите, дышите глубже, милейший, чтобы весь угар у вас из груди вышел, – посоветовал комендант. – Глядишь, и голова тоже прояснится. Ну вот и мой дом. – Он кивнул на смутно знакомое Алексею здание. – Вы тут в самом начале были, когда только в крепость вселялись. Прохор Ильич! – кликнул он старшего смотрителя. – Сопроводите Алексея Петровича в канцелярию, приведите его там в порядок, побрейте, остригите, в баньку сводите. Пусть он приоденется, свои вещицы заберёт, а потом уже ко мне его пригласите.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Пожилой служака топнул сапогами. – Пожалуйте. – Он открыл перед Алексеем дверь. – Осторожнее, тут вот порожек, не запнитесь.

В канцелярии поверх верхнего кафтана Егорову накинули простыню, и цирюльник угодливо поклонился.

– Как стричь прикажете-с, ваше превосходительство?

– Наголо, голубчик.

– Виноват-с, как же наголо? – недоумевая, спросил тот. – А может, желаете причёсочку?

– Наголо, – подтвердил Алексей. – Там у меня в волосах столько жителей сейчас. Пускай уж лучше здесь, у вас, остаются.

– Как скажете. – Цирюльник кивнул и приступил к работе.

Минут через пятнадцать Алексей был в бане. Это была не привычная, арестантская, которая и та была за счастье. Натопленная жарко по-белому, освещённая несколькими светильниками, она была обита изнутри чистым сосновым деревом, сияла выскобленным полком и скамейками.

– Ваше превосходительство, может, мочалкой потереть? – спросил, выставляя на скамью шайки с водой, служитель.

– Спасибо, я сам, – отказался Алексей. – Ты бы лучше вышел, любезный, я справлюсь.

– Как скажете, ваше превосходительство. Щёлок вон в том туеске. – Он показал на полочку. – Мочалочка совсем новая, из свежего, этого года лыка. Веничек и берёзовый и дубовый в запарнике. Ковшик рядом. Лёгкого пара вам, ваше превосходительство.

Баня была восхитительна! Алексей словно бы выгонял с потом, смывал с себя чистой водой тюремную былую жизнь. Из неё он, надев чистое исподнее, вышел совершенно уже другим человеком.

– А вот это вам надеть, ваше превосходительство. – Старший смотритель подал ему стопку вещей.

– Не понял, а где мой мундир? – нахмурившись, спросил Алексей, рассматривая статскую одежду.

– Не могу знать, – ответил, пожав плечами, Прохор Ильич. – Велено было господином комендантом вот это вам дать. Да вы не волнуйтесь, оно вам всё впору. Прямо под ваш размерчик было подобрано.

Делать было нечего, и вскоре Алексей облачился в то, что ему подали. Белые, с пуговицами на одну сторону штаны, тёмно-зелёный кафтан с воротником-стойкой и обшлагами чёрного цвета, светлый камзол, треугольная шляпа с серебряной петлицей и мундирной пуговицей, чёрное широкое пальто и туфли на толстой подошве – вот и всё его одеяние.

– А вот это ваши вещи, ваше превосходительство. – Начальник канцелярии поднёс сложенный генеральский мундир, сапоги и шляпу. – Можете в мешочек пока всё сложить. И вот награды. – Он подал лежавшие на серебряном подносе ордена. – Пересчитайте все, ваше превосходительство, лежали в железном шкафу и вас ждали.

Шейные кресты Александра Невского и Владимирского орденов с лентами, Георгиевский нагрудный, Очаковский, Измаильский и за взятие Праги, Кагульская медаль – всё было на месте.

– Кошель кожаный, в нём две сотни рублей бумажными ассигнациями, и двадцать восемь с полтиной, золотой и серебряной монетой, – продолжал отчитываться тюремный чиновник. – Удостоверьтесь, ваше превосходительство, что всё у вас в целости, и вот тут распишитесь.

– Ну вот, совсем же другое дело! – Вязмитинов всплеснул руками, увидав Алексея. – Как же преображает человека одежда!

– Сергей Кузьмич, а почему не военный мундир? – поинтересовался Егоров. – Или я лишён своего чина?

– Не могу знать, Алексей Петрович. Велено было вас в таком виде представить к Аракчееву. Наше ведь дело маленькое, нам прикажут, а мы и исполняем. Вы уж не серчайте ради Бога на меня. Ну, благослови вас господь и помоги вам не возвращаться сюда более. Вильямин Оттович! – крикнул он, и в кабинет вошёл знакомый уже офицер. – Доставите Алексея Петровича к петербургскому коменданту и, если что, отвезёте потом куда надо.

Так же как и полгода назад, Алексей ехал в чёрной пролётке, останавливаясь около каждого внутреннего поста крепости. Звучали команды старшего караула, и открывалась дверца, внутренности её и пассажиры визуально внимательно осматривались. Потом проверялся пропуск, и следовала команда ехать дальше. Пролётка проехала через узкие Иоанновские ворота, и копыта коней застучали по мосту.

– Плашкоутный мост разобрали, а Нева ещё как следует не замёрзла, зима в этом году тёплая, только у берега лёд, – пояснил сидевший рядом офицер. – Сейчас к переправе подъедем, и на баркасе нас перевезут.

С бульканьем опускались в воду вёсла гребцов. Большая лодка плавными рывками летела по холодным, свинцового цвета волнам Невы. Алексей не отрываясь смотрел на шпиль Петропавловского собора. Парящий в вышине золотой ангел держит одной рукой крест, а другой указывает на небо.

– Ангел – покровитель Санкт-Петербурга, символ надежды и веры, ты меня сохранил, – шептали его губы. – Храни и дальше от всех невзгод и напастей.

– Их превосходительство генерал-майор Егоров Алексей Петрович к петербургскому коменданту, – объявил цель визита сидевшему за столом поручику сопровождающий.

– Поручик Эртель! – вскочив, представился тот. – Так точно, до меня уже довели о вас, проходите, пожалуйста. – Он показал рукой на парадную лестницу. – Караул, сопроводить до дверей приёмной!

Широкий коридор. По бокам от нужной двери караульные с примкнутыми к фузеям штыками. Всё здесь было знакомо.

– Капитан Малютин! – щёлкнув каблуками, учтиво представился адъютант. – Подождите минуту, ваше превосходительство, – попросил он, выходя из-за стола. – Я о вас сейчас же доложу.

– Можете заходить, господин генерал, вас ждут. – Вернувшись из кабинета коменданта, он широко распахнул дверь.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – Алексей по привычке пристукнул каблуками туфлей об пол и коротко кивнул, глядя в глаза Аракчееву.

– И вам желаю здравствовать, Алексей Петрович, – сухо произнёс тот. – Как ваше самочувствие? Уж больно вы бледны что-то.

– Спасибо, ваше превосходительство, сегодня уже гораздо лучше, чем вчера, – пожав плечами, ответил Егоров.

На суровом, жёстком лице Аракчеева промелькнуло что-то вроде улыбки, и оно тут же приняло прежнее выражение.

– Вы сами должны винить себя во всём произошедшем, Алексей Петрович, – проговорил он строго. – Нужно знать и понимать, с кем ты водишь знакомство, что и про кого говоришь и в каком свете это всё может выглядеть. Государю нужны верные подданные, а уж тем паче ему нужны верные генералы. Дело ваше закрыто, но видеть вас во главе своих войск он более не желает. Потому потрудитесь покинуть столицу в течение двадцати четырёх часов с убытием в своё поместье. Вас там, я знаю, множество дел ждёт. Вот вы и займитесь ими. Армия, Алексей Петрович, очень нуждается в поставках хорошего и проверенного оружия, без всяких там измышлений и «хитрых» пуль. Вы меня понимаете?

– Так точно, ваше превосходительство, понимаю.

– Вот и прекрасно, – продолжил излагать далее Аракчеев. – Казённый заказ должен быть исполнен полностью и в срок. Если будут какие-то сложности с поставкой материалов или оборудования, обращайтесь напрямую ко мне, обещаю вам помочь. Может быть, личное что-то есть? – Он вопросительно посмотрел на Алексея. – Вы не стесняйтесь, говорите. У вас ведь два сына, как мне доложили, к поступлению Артиллерийский и инженерный шляхетский корпус готовились. Ну, так не вижу препятствий для этого, пусть приезжают на вступительные испытания. Да, мундир и награды вам носить пока запрещено. Покидать свой уезд и вести с кем-либо переписку – тоже. И возьмите свою саблю, генерал, помнится, вы её мне оставили здесь на хранение. Как знать, может, и действительно она вам ещё послужит.

– Спасибо вам, – принимая саблю, поблагодарил Алексей.

– Меня благодарить не за что. Это, генерал, вам государю нужно быть благодарным и своим доброжелателям, тем, кто не побоялся замолвить за вас слово. Идите и будьте благоразумны, помните тот урок, который получили.

Алексей вышел из кабинета Аракчеева, прижимая ножны своего георгиевского оружия к зелёному статскому кафтану.

– Ваше превосходительство, позвольте вас проводят? – произнёс адъютант.

От этих слов у Алексея аж холодок пробежал между лопаток. – Тут недалеко, через три кабинета канцелярия, – пояснил капитан. – Казначей уже предупреждён и ожидает вас.

– Одна тысяча шестьсот пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, – отсчитывал ассигнации казначей. – Ещё пять рублей. – Он положил перед Егоровым небольшую золотую монету. – И восемьдесят пять копеек. – Поставил стопочкой серебряные и медные монеты. – Всё годовое жалованье тут, ваше превосходительство, прямо по сегодняшнее число, на день вашей отставки. Из него уже вычтены столовые и квартирные деньги, они как бы вам не положены, и за статский мундир ещё тридцать два рубля пятнадцать копеек удержано. А вот ещё проездные. – Казначей зашелестел бумажными ассигнациями, лежавшими отдельно. – По расчёту до Калуги и далее к уездному Козельску вам причитается триста шестьдесят пять рублей. Извините, ваше превосходительство, тут уже расчёт берётся без свиты, так как вы в отставке, оттого и сумма такая небольшая. – Он развёл руками. – Здесь уж от меня ничего не зависит.

– Не переживай, голубчик, мне достаточно, – усмехнувшись, успокоил его Егоров. – Хоть пешком идти, главное – к дому. Где расписаться?

Когда Алексей выходил из столичной комендатуры, уже стемнело. Пролётка с офицером из крепости ожидала его неподалёку и довезла до Дьяконовского переулка.

– Спасибо тебе, капитан, – поблагодарил сопровождающего Егоров. – Дальше я сам до дома дойду, вам в переулке разворачиваться будет неудобно.

Тропинка с улицы была от снега очищена, а поскрипывавший и качавшийся на ветру масляный фонарь мутным жёлтым пятном освещал вход в его дом. Две тени при виде подходившего метнулись в сторону, и Егоров сжал рукой эфес сабли.

– Тати, что ли? – пробормотал он, всматриваясь в сумрак. – И пистоля ведь с собой нет.

Тревожился он напрасно, никто на него напасть не осмелился, и Алексей громко забарабанил в дверь.

– Кто там?! – послышался из-за неё громкий оклик. – Себя назови!

– Ого, прямо как в карауле, – усмехнувшись, заметил Егоров. Вроде не Герасима голос. – Егоров Алексей Петрович! – крикнул он весело. – Лейб-гвардии егерский полк. Отзыв давай!

После небольшой паузы загремели засовы, и дверь настежь распахнулась.

– Ваше превосходительство, Алексей Петрович, миленький! – закричал, выскакивая наружу, Дубков. – Командир вернулся, командир, братцы! Сюда все!

– Генерал вернулся! – из коридора с топотом вслед за Макаровичем выбежали на крыльцо трое старослужащих. – Алексей Петрович! Ваше превосходительство! Радость-то какая! Герасим, сюда беги!

– Тихо-тихо, затопчете! Да вы чего?! – прокричал Алексей, а его в это время обнимали, дёргали за плащ его ветераны-егеря.

– Бари-ин! Господи, барин! – С масляным фонарём выбежал седой служка. – Алексей Петрович, вы?! А мы-то вас как ждали, а вас-то всё нет и нет! А Макарович говорит, вот-вот вернётся. И Матвеевич с Фомичом тоже так говорили, а тут вы!

– Вот и вернулся, – улыбаясь, произнёс Алексей. – Ну пошлите в дом, а то стоим, на всю улицу горланим.

– И то верно, – согласился Макарович. – А то с утра тут двое соглядатаев отираются. Герасим говорит, что в первую неделю, как только полк вернулся, тоже тут стояли, вынюхивали, и с сегодняшнего утра опять они же толкутся.

– А я вам говорил, я говорил! – воскликнул служка. – А вы сумневались. А оно вот как, барин ещё вернуться даже не успел, а они уже встали. У меня-то ведь глаз намётан, сколько уже лет здесь, у Обводного канала, живу, небось, кажного в округе в лицо знаю.

– Смотри-ка, всё-таки не доверяют, ищеек выставили, – покачав головой, сказал Алексей. – Ну да пусть вынюхивают, мы ничем противозаконным заниматься не собираемся. Вы лучше скажите мне на милость, как же так получилось, что вы все вместе собрались?

– Виноваты, прощения просим, ваше превосходительство, что без спроса в вашем доме ошиваемся, – повинился Дубков. – Мы бы никак такое себе не позволили, да нам подполковник Хлебников с Гусевым предложили за домом пока приглядеть. А как вы вернётесь, так чтобы у вас самих испрашивать разрешение на переезд в поместье. Вы же сами о прошлом годе говорили, что рады были бы отставных старослужащих к себе забрать. Если что не так, вы только скажите, мы сей же час съедем.

– Куда это вы съедете, командира, что ли, своего решили бросить? – нахмурив брови, грозно проговорил Алексей. – Отставить всякий съезд! Так-так-так, отставных старослужащих, говоришь, к себе забрать, Иван Макарович? – Он оглядел притихших ветеранов. – А я-то смотрю, все в мундиры одетые, но без унтерских галунов. А ну рассказывайте, что случилось? Как полк? Как полгода вообще эти жили?

– Барин, да вы к столу сразу проходите, – позвал Герасим. – Сейчас вам ужин разогреем и самовар поставим. За чаем-то оно завсегда лучше беседы вести. Глашка! – крикнул он что есть сил. – Барин вернулся, на стол быстрей собирай! Степан Матвеевич, ты человек интендантский, вот тебе, значит, полтинник. – И достал из кошеля серебряные монеты. – И ещё пару гривенников к нему. Сбегай к купцу Кашкину на соседнюю улицу, прикупи к чаю чего-нибудь: пряников там, калачей и махотку[10] масла, спроси, свежий ли окорок, не заветрен ли, глянь сам с пристрастием, ежели хороший, так пусть добрый кусок отрежет.

– Ладно-ладно, Герасим, не бои́сь, небось, не подсунет теперь худого, – отмахнулся Усков. – Два раза я его уже срамил. Чего уж он, совсем, что ли, дурной?

– Стёпа, ты на улице ещё оглядись, – попросил гонца Макарович. – Там эти топтуны али уже ушли?

– Понял, гляну.

– Ну, рассаживайтесь и рассказывайте, братцы. – Алексей указал на стоявшие у стола стулья и скамейку. – За чаем-то, небось, ещё найдём о чём поговорить можно. Ну и как это вы всем скопом в отставку подали?

– Дык а чего ждать-то было, ваше превосходительство? – спросил, вздохнув, Осипов. – Когда за малую оплошность по десять суток на плацу торчишь безвылазно али вообще тебя в гауптвахту упекут?

– Гауптвахта ещё ладно, – отмахнулся Ковалёв. – Тут вон целыми плутонгами и даже ротами из других полков в Тобольск и Берёзов уже отправляли. Каждый вахтпарад[11] как на вылазку к неприятельской крепости идёшь.

– Егерского учения никакого теперь нет, одна только шагистика, – подтвердил Дубков. – Целыми днями на плацу только топ-топ, топ-топ. За три месяца, что в столице служили, один раз лишь стреляли, да и то по три патрона на фузею дали. А штуцерникам вообще не разрешили – и это летом, когда самое оно бы глаз набивать! Позор! Наших офицеров, что из нижних чинов вышли, со службы погнали, а вместо них гатчинских приставили. Вот те уж изгаляются!

– Что-о?! – протянул огорошенно Егоров. – Наших офицеров из полка выгнали?!

– Ну не всех, ты уж наговоришь, Макарович. – Осипов толкнул его плечом. – Мне-то как полковому писарю это лучше известно. Пять офицеров явилось из гатчинской егерской роты, ваше превосходительство, во главе с полковником Рачинским. Вот он стал командиром полка, а кто с ним пришёл, заняли те места, с которых наших из армии турнули. Ну и ещё с пяток из других гвардейских полков к нам перевели. Из эскадронов убрали Луковкина и Травкина, из заместителей ротных Пяткина Игната выгнали. Всех остальных, кто не из благородных, с полуротных отставили – это Шишкина Терентия, Столбина Георгия, Жалейкина, Лазарева, Кузнецова и Лебедева Мишу. Ну и Ягодкина Архипа из учебной роты турнули. Колокольцева Евсея, который стрелковой школой «Выстрел» управлял, тоже было хотели выгнать. Но у него там чегой-то по родословной с приходских священников был, что ли, выход у отца, в общем, не из крестьян он родом, оставили пока.

– Обалде-еть, – проговорил огорошенно Алексей. – Это же лучшие наши офицеры, самый костяк полка, те которые по́том и кровью свои чины выслужили. У них боевого опыта на десяток шаркунов гатчинских будет! Да какой там десяток, на всю сотню!

– Ну вот так, ваше превосходительство. – Фомич развёл руками. – Теперь уже не боевой опыт главное для солдата, а умение прусским манером как гусь шагать. Если бы матушка государыня покойница Георгиев Осокину Тимофею, Максимову Лёне, Иванову Даниле и Воробьёву Андрею не дала, небось, и их бы со службы тоже турнули. А так с орденом не моги, потомственными дворянами как-никак стали.

– Полком командует, выходит, сейчас Рачинский? – уточнил Алексей. – А заместители у него Милорадович и Хлебников? А квартирмейстером и интендантом подполковники Гусев с Дементьевым?

– Полковника Милорадовича в заместителях более нет, ваше превосходительство, – вздохнув, пояснил Осипов.

– Арестован?! В крепости сидит?! – вскинулся Егоров.

– Нет, что вы, – сказал Павел Фомич. – От службы он был только отставлен и уехал в поместье молодой жены. Они как раз через пару месяцев после прихода полка в Пантелеимоновской церкви у Фонтанки обвенчались. Заходил он с ней в полк прощаться. Хорошая у него барышня, добрая. Как уж её зовут?

– Так Александра Андреевна ведь! – воскликнул Дубков. – Она же ещё Карпухе с Семёном, что на часах стояли, по рублику пожаловала.

– Да знаю я, кому она сколько пожаловала, – отмахнулся Осипов. – Говорю же – имя её запамятовал. А на место Милорадовича в первые заместители гатчинский подполковник пришёл, Баратынский его фамилия. Вот он-то как раз больше всего и гоняет на плацу роты. Полковника Рачинского пару раз только и увидишь за всю неделю, зато этот всюду суётся. У нас в полковой канцелярии всё с ног на голову перевернул, всё не по-евойному. Школу эту для обучения стрелков из чужих полков вообще упразднил, оружейную полковую команду по ротам разогнал, теперь, как я слышал, за эскадроны и дозорных Осокина взялся. Ну как тут дальше служить, вот мы и подали прошение на отставку.

«Да-а, гибнет моё детище, мой особый, егерский полк! – обхватив голову, думал в отчаянии Алексей. – Всё, чем я жил все эти двадцать семь лет, рассыпается, идёт прахом. – Сколько тактических наработок, внедрённого в жизнь боевого опыта из этого времени и из будущего летит ко всем чертям в тартарары. Ведь ещё немного, ещё чуть-чуть – и можно было бы формировать полноценную дивизию со стрелковым и конно-егерским полками. Со своей артиллерией, сапёрной и пионерской ротами, с диверсионным батальоном, да много ещё с чем, и встречать французов под Аустерлицем или Фридландом. Тогда даже и до Москвы, глядишь, враг бы не дошёл. Обидно! Как же обидно!» И сжав ладонями сильнее голову, он застонал.

– Ваше превосходительство, вам плохо?! – всполошились ветераны.

– Алексей Петрович, вам полежать нужно! – Дубков подскочил в смятении. – Я же говорил, вы белый весь, исхудавший. На вас ведь прямо лица нет! Давайте мы вас на кроватку осторожно отнесём?

– Может, за лекарем послать или за врачом, за Ильёй Павловичем?! – суетились Осипов с Ковалёвым. – Ваше превосходительство, где у вас болит?!

– Всё хорошо, братцы, – отмахнулся Алексей. – Здоров я, тело – это ладно, душа болит. Ничего, вы не волнуйтесь, сейчас я успокоюсь, навалилось просто всё в один день.

– А я тебе по ноге зря, что ли, пинаю, Пашка?! – Иван Макарович толкнул Осипова. – На их превосходительстве уже и лица вовсе нет, весь в расстройствах, а ты всё зудишь и зудишь, как навозная муха!

– Кушать подано, барин. – Кухарка занесла в комнату исходившее паром блюдо. – Извольте откушать кашки. Гречневая, богато маслицем заправлена, с жареным лучком, а скоро и рыбка поспеет.

– Ляксей Петрович, дорогого вина нет, извиняйте, так вот крепкое хлебное из погреба. – Герасим поставил на стол бутыль.

– Нет, спасибо. Не хочу я хмельного. Вы сами-то садитесь ужинать.

– Да мы ещё до вас трапезничали, ваше превосходительство, – сообщили егеря. – Вы кушайте, кушайте, не будем вам мешать. А скоро и Степан чаю принесёт.

Глава 11. «Послужим!»

– Стоят соглядатаи? – спросил, спускаясь утром по лестнице, Егоров.

– Так точно, стоят, ваше превосходительство, – подтвердил Дубков. – Всю ночь у соседнего дома топтались. А как только светать начало, подальше отошли. Вы присаживайтесь, Алексей Петрович, там Глашка пирогов напекла, сейчас ей скажу, она вам к завтраку стол накроет.

– Гляди-ка, кто-то без задних ног дрыхнет, а кто-то пироги печёт и в карауле стоит, – хмыкнул Егоров. – Давно так хорошо не спал, как умоюсь, подойду. Сами тоже подсаживайтесь.

– Да вы не беспокойтесь, ваше превосходительство, мы уж перекусили, да и не соберёшь никого, все в разбеге, – пояснил ветеран. – Вы уж извините, без нас.

– О как, а я смотрю, тихо, не видать никого. Ну да, так спать-то.

– Так, конечно, после такого-то сон – самое первое лекарство, – вздохнув, заметил дядька. – Да вы не беспокойтесь, Алексей Петрович, у нас уже почти всё готово. Пара часов ещё – и сани начнём запрягать. Усков за деньгами прибегал, говорит, на скотном рынке двух лошадок хороших сторговал, не у перекупов, у самих хозяев. Герасим кошель домовой вытащил и с ним побёг. Если с лошадками этими сладится, так с вашими на обе санные повозки нам хватит.

– Вот и отлично, вместе лучше ехать, – порадовался Егоров. – Там, если устанут, на станции ямскими будем подменять. Главное – нам до истечения суток из города выехать.

– Успеем, ваше превосходительство, не переживайте, – успокоил Макарович. – Полдня ещё в запасе.

В дверную дверь забарабанили, и Дубков вскинул голову.

– Чужой кто? Наши-то все по-другому стучат. – И пошёл проверить. – Ваше превосходительство, тут к вам! – послышался его крик из прихожей. – Ты куда?! А ну погодь!

– Что тут у тебя, Макарович? – спросил, подходя, Алексей.

– Да вот два каких-то мужика к крыльцу поднесли. – Он показал на деревянный, высотой чуть меньше человеческого роста ящик. – Я им: «Чего это у вас?» А они мне: «Их превосходительству Егорову Алексею Петровичу его передай». Я им: «Обождите, от кого?» А они прыг в сани и были таковы. Чего делать-то с ним?

– Чего делать… заносим, – проворчал, перехватывая посылку, Алексей. – Ух ты, какой тяжёлый!

Кряхтя, они затащили ящик в гостиную. Никаких надписей на нём не было, одно лишь гладко струганное дерево.

– Топор, Макарович, неси, – приказал Егоров. – Глянем, что здесь внутри.

Скрипнули выворачиваемые с досками гвозди, и показалась пропитанная маслом рогожа. Алексей, надрезал её ножом, и под тканью тускло блеснул металл.

– Ох как интересно! – произнёс он, качая головой. – Неужели это то, про что я подумал, а ну-ка, ну-ка.

В его руках было необычного вида ружьё: довольно тонкая шейка приклада, ложе с упором для щеки, внизу, под казённой частью, спусковая скоба с рукояткой, ударно-кремнёвый замок от штатного британского мушкета – типа Brown Bess. Отдельно лежал длинный пристёгиваемый штык, в цевьё под стволом вставлен шомпол. А вот прицельные приспособления самые простейшие, как и на обычных наших фузеях, из них только лишь небольшая, напаянная на ствол мушка и на казённой части целик.

– Ваше превосходительство, фузея, что ли? – прошептал заинтересованный до крайности Дубков.

– Нет, Макарович, не фузея, – разглядывая ствол, ответил Алексей. – Видишь, какие спиральные нарезы внутри? Это ружьё уже ближе к штуцеру, винтовальное. Если сможем у себя в поместье такое делать, назовём его коротко – винтовка. Самое лучшее из него вот этот казённик, – отметил он, выкручивая соединённую с винтом подвижную спусковую скобу. – Просто гениальное изобретение! Его из всей конструкции себе точно на вооружение возьмём, калибр у ствола серьёзно уменьшим и пулю другую придумаем, похожую на нашу «хитрую». Будет у нас оружие самым лучшим во всём мире. Ну-у, во всяком случае, пока его не выкрадут или им не завладеют недруги. Так что, Макарович, беречь эти ружья как зеницу ока!

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – рявкнул, встав по стойке смирно, отставной сержант. – Пока до поместья не доедем, глаз с них не спущу. Я гляжу, тут не одно ведь ружьё?

– Да уж, целых три, – ответил, выкладывая промасленные винтовки, Алексей. – Ну Мишель, ну угодил! Так, а это к ним, видать, приспособы. – Он достал один за другим три кожаных мешка. – Выколотка, отвёртка, шильце – протравник, небольшие плоскогубцы и пулелейка. А вот и пороховница, медная, с вензелем короля Георга и, похоже, с дозатором. – Он показал Макаровичу округлую, похожую на длинный изогнутый рог флягу – ёмкость. – Видел я такие, на эту вот клавишу-скобу нажимаешь, и определённое количество пороха высыпается из горлышка. Гляди-ка, штыки, даже приспособы для чистки Мишка положил, – пробормотал он, вынимая всё из ящика. – Так, а это что у нас? – В его руках звякнул металлом тяжёлый кожаный мешочек. Развязав тесёмку, Егоров высыпал его содержимое на пол.

– Мать честная, это же золото! – воскликнул Дубков.

– Ну Озеров, ну хлыщ! – Лёшка покачал головой. – Оставил бы себе, что ли. Я и за одно ружьё готов был всё отдать, нет ведь, смотри-ка какой честный: одна, вторая, третья, – считал он монеты. – Двадцать пять империалов, итого двести пятьдесят рублей он мне вернул и хоть бы записочку какую малую с ними положил. – Егоров шарил пальцами в кошеле. – Конспиратор хренов! Ладно, Макарович, давай-ка ружья в промасленную рогожу опять завернём и в плотные мешки переложим. В таком ящике их неудобно будет на санях везти.

Московскую заставу двое саней пересекли уже в послеобеденное время. Старший караула, офицер измайловец, посмотрев дорожные документы, сбегал в с ними в избу для внесения записей в журнал. Вернувшись, он подошёл к крытым кожей саням и козырнул.

– Всё в порядке, ваше превосходительство, можете ехать, счастливого пути!

– Спасибо, поручик, – поблагодарил Егоров. – Трогай!

Набирая ход, повозки выкатились на Большую Государеву дорогу.

– Полковой командир гвардейских егерей, – глядя им вслед, заметил офицер. – Отставленный от службы, к себе в имение покатил.

– Да уж, – покачав головой, произнёс стоявший рядом пожилой унтер. – Не первый ведь, небось, и не последний.

– Не наше дело, – нахмурившись, проговорил поручик. – На всё государева воля. Вон в город заезжают. – Он кивнул, заметив несколько приближавшихся саней. – Купеческий обоз, что ли?

Мерно стучали копыта коней, скрипели по снегу санные полозья, мелькали на обочине полосатые верстовые столбы, а на душе у Алексея с каждой минутой становилось всё легче. Домой, он ехал домой из этого большого серого города.

– Тпру-у! – донёсся возглас правившего лошадьми Дубкова. – Ваше превосходительство, гляньте!

Открыв дверцу, Алексей высунул наружу голову. Возле переезда через небольшую, затянутую льдом речку стоял десяток верховых в военных мундирах. Раздался возглас, и они поскакали в сторону двух остановившихся карет. Машинально распахнув шубу, Лёшка выхватил из поясных кобур оба своих пистоля. «Отпустили, чтобы тут втихаря порешить? Или решили снова в крепость упечь? Живым не дамся!» – мелькнули в голове отчаянные мысли.

– Ваше превосходительство, Алексей Петрович! – раздался возглас опередившего всех всадника.

– Тьфу ты! – сплюнул Егоров, опуская пистоль. – Воронцов, чтоб тебя! Я ведь чуть было не выстрелил!

– Ваше превосходительство! Алексей Петрович! Господин генерал! – Спрыгнув с коней, егеря-офицеры горланившей толпой окружили повозку.

– Сми-ирно! – рявкнул пробившийся Гусев. – Ваше превосходительство, представляемся по случаю убытия вас к месту проведения отпуска! С нетерпением будем ожидать вашего возвращения!

– Серё-ёга! – воскликнул Егоров, обнимая друга. – Как вы узнали-то, обормоты? Меня вот только вчера к ночи уже выпустили.

– Так мы же особые егеря, господин генерал! – Тот расплылся в улыбке. – Сами же нас дозорной службе и скрытому наблюдению учили. Неужто запамятовали?

– С вами запамятуешь, – проворчал Алексей, оглядывая знакомые лица. Скобелев, младший Милорадович, Дементьев, Осокин… – десять лучших его офицеров.

– И Славка, и Павлович, да все бы хотели здесь быть, – заявил Гусев. – Весь полк без гатчинских, но сами понимаете, никак его из города не выведешь. Баратынский камнем пудовым на шее висит. Мы уже и так исхитрились с ребятами, дескать, кони совсем застоялись, нужна выездка.

– Братцы, как же я рад вас видеть, – осипшим от волнения голосом произнёс Егоров. – Давайте с дороги отъедем, что ли? Ни к чему, если лишние глаза вас возле меня увидят…

– …А потом Рачинского представили, – рассказывал, стоя на небольшой полянке в окружении егерей, Гусев. – Так-то он глубоко в жизнь полка не вникает, ну и не вмешивается соответственно, всё больше во дворце подле государя обретается, а вот Баратынский все мозги всем проклевал, всё не по-его, не по гатчинским уставам.

– Да, рассказывали уже наши отставные унтеры, наслышан, – кивнув, сказал Алексей. – Жаль, конечно, что многие наши начинания, которые военной необходимостью вводились, на слом сейчас идут, но ведь армия не только для парадов предназначена, господа, но ещё и для боя. Поэтому, помяните моё слово, всё, что сейчас из опыта прошедших войн выбрасывается, снова на своё место вернётся, нужно только перетерпеть и переждать. Ничего хорошего не будет, если вы разбредётесь по армейским полкам или вовсе в отставку уйдёте. Тогда и полк наш станет обычным дворцово-парадным. Вся сила его сейчас в вас, здесь стоящих, и в тех, кто с вами через горнило войн прошёл. Стисните зубы и служите. Верьте мне, нам ещё, кто до этого часа доживёт, по Парижу боевое знамя нести. Рано ставить точку на особых егерях, господа, послужим ещё.

– Послужим, послужим! – разнёсся по поляне хор голосов.

– Передашь моим? – Гусев протянул бумажный пакет. – Я-то теперь не скоро смогу вырваться, если, конечно, как и тебя, не отставят.

– Ты эти разговоры прекрати, Серёга, – нахмурившись, потребовал Егоров. – Если вас со Славкой и Павловичем не будет, совсем тоска для наших егерей тогда настанет. Вы те краеугольные камни, на которых и должна держаться вся настоящая служба в полку. А гатчинские что, время пародов закончится, порохом запахнет, и их самих не будет.

– Да понял, я понял, – проворчал Гусев. – Живан мне то же самое, когда с Александрой уезжал, говорил. Вот только когда это время наступит?

– Скоро, – глядя в глаза другу, пообещал Егоров. – Скоро, Серёга, такое начнётся, наши Польская и Персидская кампании увеселительными прогулками покажутся.

– Загадками говоришь, Алексей, – со вздохом заметил Гусев. – Ну да ты никогда не ошибался, уж кто-кто, но я-то знаю. Ладно, моих обними, на словах расскажи, что здоров и весел. По Егорке с Николашкой понял, лично не сможешь их привезти, так Олега с ними отправь. Если сам Аракчеев о них тебе сказал, думаю, что преграды к поступлению в артиллерийскую школу не будет. Уж за что только его можно ругать, но вот болтуном он точно не был, слово своё крепко держит.

– Хорошо, именно так и сделаю, – согласился с доводами друга Алексей. – За Ильюху спасибо тебе, теперь хоть Катарине с Йованой есть что рассказать. Так-то Низовско́й мушкетёрский очень даже неплохой полк, под Журжей и Рущуком рядом с нами в турецкую сражался. В Польской кампании себя тоже хорошо показал. Будет оказия какая в Бобруйск, передашь сыну весточку?

– Конечно, передам, – заверил Гусев. – Через петербургское квартирмейстерство и сделаю, частенько там в последнее время приходится бывать.

– Отставников-офицеров наших каждого найдите! – уже прощаясь, напомнил провожающим Егоров. – Вряд ли кто из столицы успел в зиму съехать, ниточки-то всё одно у сослуживцев к ним остались. Передайте, командир полка всех собирает у себя в поместье, для каждого там дело найдётся. Ну, счастливо, господа! Бог даст – скоро увидимся!

– Счастливого пути, ваше превосходительство! – сопровождая до тракта двое саней, гомонили провожающие. – Нас только не забывайте!

Путь был известен, сколько раз уже пришлось проезжать по нему Алексею. Ночевали на постоялых дворах почтовых станций, иногда нанимали на них ямщика с лошадьми, чтобы дать своим коням передышку. Шли ходко и, проехав восемь сотен по накатанной дороге, двадцатого декабря к вечеру въехали в Калугу. Было большое желание навестить чету фон Эльмпт, но помня, как копал под него в крепости Беловинский, заехать к ним Алексей не решился. Переночевав в губернском городе, рано поутру егеря выехали в сторону Козельска, куда и прибыли двадцать второго в полдень.

– Подождите, братцы, сейчас отмечусь у местной власти – и сразу в поместье, – кивнув на большой присутственный дом, сказал Егоров.

– К кому вы, сударь?! – остановил его около кабинета уездного предводителя дворянства важный чиновник в заштопанном кафтане. – Пётр Семёнович сейчас сильно занят, полагаю, вам придётся в другое время к нему зайти.

– Согласно утверждённому императором Павлом Первым порядку, каждый прибывший издалека в уезд дворянин должен немедля предстать перед уездным предводителем! – отчеканил, криво улыбнувшись, Егоров. – Или вам сие тут неведомо?

– Ну как же, порядок знаем, – меняясь в лице, пролепетал чиновник. – Только ведь чай они сейчас пьют, велели не беспокоить. А как же вас назвать? – разглядывая изгрязнившуюся за время пути статскую одежду путника, произнёс он уже более уверенно.

– Скажите, что генерал-майор Егоров из Санкт-Петербурга приехал. – Алексей небрежно махнул рукой. – Но если уж у него такое важное дело и вам тоже недосуг, то я тогда, пожалуй, и заходить не буду.

– Нет, что вы, что вы, ваше превосходительство, вы меня неправильно поняли, – просипел тот сдавленно. – Я сию же минуту о вас доложу.

– Так что ты его там держишь, болван! – послышалось из-за двери, и в коридор выскочил вместе с давешним собеседником седовласый господин. – Ваше превосходительство, ну что же вы тут стоите, вам ведь без всякого спроса можно! – запричитал он. – Будьте любезны! – Он показал на открытый дверной проём. – А ты пошёл вон с глаз моих долой! – шикнул на чиновника. – Извините, до коллежского регистратора дослужатся, а ведь никакого понимания как не было, так и нет, – проговорил он сокрушённо. – Мучься с ними. Присядете, ваше превосходительство? – И пододвинул к столу кресло. – Простите, не представился, предводитель уездного дворянства коллежский советник Горбунов Пётр Семёнович. Я сейчас прикажу, и вам чая принесут.

– Не утруждайтесь, Пётр Семёнович. Я бы хотел как можно скорее уладить все формальности и выехать к себе в усадьбу. Три недели почти в дороге, устал.

– Понимаю, понимаю. Тут в Калугу скатаешься и то на ухабах все бока отобьёшь. А тут из столицы ехать.

– Пустое, привык уже. Пётр Семёнович, вы же наслышаны о моём непростом статусе?

– Ну как вам сказать, Алексей Петрович, – замялся тот. – Так уж, в меру своих полномочий. Из губернии от полицмейстера бумага по вам приходила, – перешёл он на шёпот. – В ней вопросы стояли по вашему имущественному положению, с кем вы дружить изволите, что делали в прошлую побывку, кто к вам приезжал во время неё и куда вы сами отъезжали. Так мы с Михаилом Игнатьевичем, это капитан-исправник наш, ответ дали, и более ничего у нас уже не запрашивали. Да вы не беспокойтесь, в той бумаге ничего худого о вас не было, вы ведь наш, козельский, сколько доброго для уезда сделали, дорогу на Белёв и Лихвин к Оке отсыпали, переправу на ней отладили, завод запустили и нас самих не забываете. Иван Кузьмич ваш нет-нет да и захаживает сюда, так что грех жаловаться. Ну и мы, само собой, со всей душой к вам.

– И дальше не забудем, – глядя на довольное лицо градоначальника, пообещал Алексей. – Я какое-то время у себя побуду, отдохну от службы, делами хозяйскими займусь. Заезжайте в гости.

– Всенепременнейше. Со всем нашим удовольствием. Ну и Михаил Игнатьевич раз в месяцок тоже будет закатывать, тут уж ничего не поделаешь – служба, ему ведь отчёт давать туда. – Он показал наверх.

– Понимаю. Конечно, пусть приезжает. Мне, может, к нему самому зайти?

– Не-ет. Дома он лежит, недужится ему, на последней охоте в ледяную речку провалился, шибко захворал. Да вы не беспокойтесь, мы в канцелярии по вам отметочку сделаем и наверх куда надо доложимся, что вы в поместье своё заехали. Эх, время такое непростое, – проговорил он со вздохом. – Но всё ведь меняется, а доброе расположение серьёзных людей, оно ведь всё равно остаётся, не правда ли, Алексей Петрович?

– Истинная правда, Пётр Семёнович, – согласился с ним Егоров. – Думаю, нам ещё будет о чём с вами поговорить, планы у меня большие, а без вашей помощи их воплотить совсем непросто. Так что, полагаю, надолго мы с вами не прощаемся.

«Ну да, непрост Горбунов, – думал, сидя в повозке, Алексей. – Хотя, был бы он другой, небось, не усидел бы на таком месте в весьма непростое время. Он местная власть, а над ним целая пирамида, целая иерархия выстроена из чиновников самого разного ранга, ещё и со взбалмошным государем во главе. А ведь и я для него как местный олигарх, от которого при грамотном подходе можно большие блага получать. Власть-то губернская, она далеко, а я тут на его земле, совсем рядом, и со мной лучше дружить. Кстати, и мне с ним тоже. Нужно будет с Кузьмичом подумать, посоветоваться, чем нам в делах уездная управа может помочь. Помнится, Чуканов Захар о залежах стекольного песка, извести и тугоплавкой глины рассказывал, которые карьерным способом можно добывать. Стекло – товар очень востребованный, только-только своё широкое распространение получивший, может быть, и правда до него руки дойдут. Тугоплавкая глина и известь, хм, а почему бы и нет. Сначала для себя их использовать, а потом и на сторону строительным материалом можно будет поставлять, тем более Ока совсем рядом, а по её берегам десятки, если уже не сотни мануфактур и заводов закладываются, завози всё баржами».

Глава 12. Декалон

– Барин приехал! – суматошно закричала, завидев выходившего из саней человека, стряпуха. Бросив вёдра с коромыслом на снег, она пулей залетела на крыльцо. – Барин приехал! Барин! – донёсся её крик уже из глубины дома.

– Лё-ёша-а! – Простоволосая, в домашних туфлях на ногах, выскочила на крыльцо Катарина и, всплеснув руками, кинулась на шею мужу. – Лёшенька-а! – Тот подхватил её на лету и крепко прижал к себе. – А я говорила, что ты скоро вернёшься! Я верила!

– Всё-всё, милая, всё хорошо, я дома, – приговаривал он и гладил её по голове.

– Папенька, папка! Дядя Лёша-а! – Пацаны повисли на нём со всех сторон.

– Батюшка! – ревела в голос Настя.

– Отца задушите! Отпустите! – взывали Йована с Милицей.

– Не задушат, он ещё и с вами выстоит, – подкручивая здоровой рукой ус, заметил Кулгунин. – Однако, если ещё и Аннушка повиснет, может и громыхнуться. Отставить сопли и слёзы! Сейчас Малиновка из берегов выйдет! – рявкнул Олег Николаевич громогласно, гомон стих, и он пристукнул по мёрзлой земле каблуками туфель. – Ваше превосходительство, подполковник в отставке Кулгунин. За время вашего отсутствия в поместье никаких серьёзных происшествий не допущено! Во всём полный порядок!

– Вольно, Олег, – усмехнувшись, сказал Егоров. – Я теперь тоже отставной, будем вместе хозяйничать. Пойдёмте в дом, дорогие, вон как морозит с утра, а вы все в домашнем.

Через пару часов уже переодетый во всё чистое Алексей положил на стол ложку.

– Всё, мама, не могу я больше, не лезет. Всё о-очень вкусное, ну не могу больше, объелся.

– Конечно, похудеешь, когда так мало ешь, – покачав укоризненно головой, заключила Йована. – В России хорошо кушать нужно, у вас тут холодно очень, будешь мало кушать – будешь болеть, работать плохо будешь. Подождите, сейчас самовар раздуем, воду вскипятим и для чая будем всё выставлять. У нас сегодня к чаю кулебяка с расстегаями, а на сладкое пирог с лесными ягодами. Ну и так по мелочи всякое.

– Настенька, ты бы детей пока увела, – положив руку на плечо мужа, просила Катарина. – Займи их чем-нибудь.

– Хорошо, мама, – не стала возражать та, вздохнув. – Можем книжку почитать, пока вы будете секретничать. Только пусть Лёшенька с вами останется, он всё равно маленький, ничего не поймёт. – Коля, Егорка, София, Вовка, пойдёмте в малый зал, я вам читать буду.

– Ура-а! – закричали мальчишки. – Ты нам про рыцарей, Настя, про войну почитай, у тебя роман новый есть, мы видели!

– Про принцессу! – выкрикнула София.

– Там про всех есть, пошлите. – Анастасия подтолкнула к коридору мальчишек. – Кто вперёд – того на кресле-качалке место.

– Какая уже большая, – произнёс, провожая взглядом старшую дочь, Алексей. – Семнадцать лет. Хотели ведь в свет, в столицу выводить, а вот же. Ладно, дорогие мои, слушайте, буду вам рассказать про все свои приключения. А потом вы мне, как тут жили, поведаете. Итак, уехал я от вас во время посевной в начале мая и догнал полк уже у Великого Новгорода…

Снова у Алексея пробегали перед глазами события этого полугодия. Повествуя о своих злоключениях, он старался как-то скрасить рассказ, облегчить его, пробегая вскользь по всему тому, что пришлось пережить, и, наоборот, описывая в подробностях то, как подружился с Батыем, какой любезный в Петропавловской крепости комендант и как он пикировался с Лисом.

– Печка греет хорошо, немного угар от неё, конечно, но зато в камере не холодно. – Он непроизвольно передёрнул плечами. – Кормят тоже в общем-то неплохо, даже по кусочку сала с луковицей давали, а перед приходом коменданта и яйцо варёное. Вот тем салом я как раз для Батыя и натирал хлебную корку. Ну а скорлупу яйца мелко-мелко зубами растирал. Вы бы меня увидали жующего скорлупу, точно бы подумали, что свихнулся.

– А зачем же скорлупу кушать? – Йована всплеснула руками. – Неужто же такой еды мало было?

– Да нет, кормили хорошо. Просто в скорлупе, мама, вещества полезные содержатся. Тех, что человеку не хватает. Так что выкидывать её в таком месте, в котором был, – грех. Ну вот и у Аракчеева душевно так поговорили, саблю он мне мою георгиевскую отдал. Езжайте, говорит, Алексей Петрович, в своё поместье и займитесь заводом, армия, дескать, очень нуждается в поставках хорошего и проверенного оружия, казённый же заказ должен быть исполнен полностью и в срок. Про личные просьбы спросил, а я стою молчу, как тут просить, когда из крепости только-только выпустили. Так он сам напомнил мне про Колю с Егоркой – присылай, говорит, своих сыновей, будут в Артиллерийский шляхетский корпус поступать, а я уж за них слово замолвлю. Вот ведь всё помнит, всё знает человек императора.

– Да-а, серьёзный господин, – изрёк задумчиво Кулгунин. – Не зря и про завод, и про заказ казённый вспомнил, и что детей учить нужно. Всё воедино связал. Попробуй теперь меньше ружей отдать или с изъяном. Ну что сказать, будем стараться, работы у нас, Алексей Петрович, непочатый край.

– В месяц сейчас пять десятков фузей выходит и пара штуцеров, – докладывал на следующий день Бочаров. – По пистолям так точно вам не скажу, бывает, пара дюжин, а бывает, что и десятка не наберётся. Бракованные фузейные стволы на них у нас идут, выбираем, что там может пригодиться, остальное на переплавку. Хорошо, что от мушкетонов для гусарских полков отказались, лучше больше пехотных ружей будем делать, тут уже рука набилась, с каждым месяцем будем выпуск увеличивать.

– Сотню в месяц нужно со следующего года ладить, Степан Ильич, – поставил задачу Алексей. – Ладно этого года сдача небольшая: триста фузей, потому что завод только на запуске. В следующий уже тысячу двести нам придётся отправить, потом каждый год сверх этого ещё по три сотни прибавляется, и это не считая ещё штуцеров с пистолями. Справимся?

– Должны справиться, Алексей Петрович, – обнадёжил поместный оружейник. – Полсотни заделом на следующий год пойдёт, я уж не говорю никому, откладываем понемногу на склад избыток. Так же и потом будем делать. Мастеров хороших мы к себе переманили, те местных подучили, и многие из них уже самостоятельно работают. Пара десятков из помещичьих отходников смышлёных есть, мы их с черновой, с подсобной работы к станкам и механизмам поставили. Зима пройдёт, им, конечно, обратно придётся уходить, так я думаю, а не лучше ли к себе их на постоянную работу оставить? Небось, и хозяевам их выгодней, чтобы человек живые деньги приносил, а не зерно с поля, которое потом ещё продать нужно.

– Разумно, – согласился с доводами Бочарова Алексей. – Подумаем с Олегом Николаевичем, попробуем составить письмо для помещиков, что-то типа предложения, где это всё и пропишем, думаю, что многие из них согласятся. Вообще, пусть такие умелые отходники переселяются к нам с семьями, будут своим хозяевам определённую договором сумму отдавать, что-то себе оставят, глядишь, денег наберут постепенно и потом вольную выкупят. А мы им ещё ссудой поможем. Вот и у них будет интерес лучше работать.

– За волю-то? Ещё бы! – воскликнул Бочаров. – Тут очередь к нам на завод будет стоять.

– Ладно, это решим. По нужным станам и механизмам буду запрос отсылать в Военную коллегию, сейчас все казённые оружейные заводы по указу императора к этому ведомству отнесли. Копию запроса очень влиятельному человеку отправлю, он обещал помочь, буде какая нужда. Вот и пусть держит слово. Но это только после казённой приёмки сделаю, так что мы её, Степан Ильич, должны без сучка без задоринки пройти.

– Пройдём, Алексей Петрович, – уверенно заявил тот. – Я за свою работу ручаюсь. Конечно, было бы хорошо испытание серьёзное провести, чтобы потом пребывать в полном спокойствии. Выделить бы по образцу из партии фузей, штуцеров и пистолей и отстрелять из каждого пару сотен выстрелов, а ещё и усиленным зарядом. Поглядеть, как вообще металл будет нагрузку держать.

– Так и сделаем, – согласился с Бочаровым Алексей. – Со мной четверо отставных егерей приехало, стрелки они опытные, поручу им это дело. Там, кстати, Кудряшов Иван есть, он вообще в полку оружейником был. Я с ним с самого начала своей службы, ещё с Апшеронского полка. Забирай себе, не пожалеешь. И вот ещё что, я завтра после обеда к тебе приеду кое с чем, собери самых разумных мастеров, обещаю, будет интересно.

– Не успел приехать, а уже из дома бежишь, – неодобрительно покачав головой, заметила Катарина. – Опять тебя только к ужину ждать?

– Не-ет, обедать дома буду, – пообещал Алексей. – Олег показать винокурню хотел, только-только ведь её запустили. Пятерых работников подготовили, первый спирт выгнали, теперь ждут, думают, что дальше делать нужно. Я, если моя задумка выгорит, обещаю тебя приятно удивить, дорогая.

На крыльце затопали, и в дом зашёл Лазарев.

– Алексей Петрович! – Раскинув руки, он кинулся к Егорову. – Миленький ты наш! Ну слава Богу, вернулся! – Мужчины крепко стиснули друг друга в объятиях. – Здравствуй, дорогой! А я ведь говорил, я говорил – не таков наш сокол, чтобы его во́роны заклевали! Как только Захар приехал с новостью, сразу к вам собрался. Ох, хорошо! Надолго ли? – пытливо вглядываясь в глаза Алексею, спросил он.

– Надолго. Отставлен от службы, Иван Кузьмич, за ненадобностью.

– Да не переживай! Ну её такую службу, где тебя не ценят. Будем вместе обещанный миллион зарабатывать. Купеческое, хозяйственное дело, оно ведь благодарней. Тут ты созидаешь, а не саблей машешь.

– Иван Кузьмич, здравствуй, родимый! – крикнула выглянувшая с кухни Йована. – Проходи в гостиную, я тебе сейчас солянку налью и голубцов положу, у нас тут всё горячее.

– Не-ет, благодарствую. Сытый я, неужто голодным из дома отпустят? А ты никак собрался куда, Петрович? – Он оглядел одетого в уличное Алексея.

– Олег винокурню представляет, – пояснил тот. – Говорит, всем интересно, что же там дальше нужно делать и для чего ты, Кузьмич, столько стеклянных пузырьков-флаконов навёз.

– Так и мне самому интересно! – вскинулся тот. – Я за них целых полтысячи отдал! И одну за всякие пахучие масла. Никаких денег не хватит на эти задумки!

– Ты ещё про бумажки-наклейки вспомни, ворчун, – хмыкнул Алексей.

– И они, кстати, тоже денег стоили, – заметил Лазарев. – Небось, не задаром мне отдали, из самой Москвы ведь с печатного двора приехали.

– Ладно, дорогая, к обеду вместе с Кузьмичом и Олегом будем, – пообещал Алексей. – Так что собирайте большой стол.

Идти было недалеко, прошли через разбитый Болотовым сад, потом по тропинке мимо засыпанного снегом омшаника[12], и вот она, показалась за ручьём винокурня. Из высокой трубы приличного по объёму дома шёл дымок, а к проруби тащили за верёвки сани с бочкой два мужика.

– Здравствуйте, барин! – Они скинули шапки при виде Егорова.

– Как работа, братцы? – поинтересовался тот. – По воду собрались?

– Благодарствуем, хорошо всё с работой, барин. – Те закивали головами. – Не обижают, деньгу платят поряду и даже приплачивают сверх того за старание. Вчерась зипуны новые дали с рукавицами. А так-то да, за водой мы. Уже третью бочку с утра подкатываем. Ещё одну до обеда наберём, а потом столько же до вечера ещё нужно будет привезть и льду колотого.

– Воды много нужно для холодильни, – подтвердил Кулгунин, топая рядом с Егоровым. – Хорошо её зимой на санях возить, летом, конечно, потруднее будет.

Внутри винокурни кипела работа, около двух печей с установленными поверх них медными котлами суетился истопник, подкладывая в топку поленья. От установленных на котлах баков к наполненным водой и льдом деревянным ёмкостям шли медные трубы.

– Ваня, поди сюда! – крикнул мешавшему в бочке деревянной лопатой Кулгунин.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! Отставной егерь Ефремов! – прихромав, доложился тот. – Винокуренная артель из пяти человек находится вся на работах, замечаний и происшествий не имеется.

– Рад видеть в деле, Иван, – улыбнувшись, проговорил Егоров. – Ну, показывай своё хозяйство.

– Дык вот оно всё тут, – замялся Ефремов.

– Давай-давай, не тушуйся, – подбодрил его Кулгунин. – Третий месяц уже командуешь, небось, всё выучил.

– Есть показывать. Ну это у нас перегонные кубы. – Он кивнул на конструкции посредине цеха. – Там у нас брага или перебродившее хлебное сусло греется. Топим так, чтобы оно не подгорало, равномерно. Хмельные пары собираются затем в шлемах или в голове. – Иван показал на установленные поверх кубов баки. – Потом по гусаку всё попадает в змеевик, где и охлаждается, и опосля вытекает первым перегоном в сборную ёмкость. Ну а там уже всё отстаиваем и очищаем от сивухи фильтрованием через уголь. Далее идёт вторая и третья перегонка с более серьёзной очисткой. И на выходе получается крепкое вино, или, по-научному, спиртус.

– А там что? – Алексей показал на большие бочки.

– Бродильные и кисловарочные чаны, – ответил Ефремов.

Вдоль стен стояли бочки поменьше, вёдра, лопаты, грабли. Тут же были сита и решёта, какие-то воронки, скребки, щётки и глиняные кувшины, а на набитых гвоздях висели весы-безмены.

– Да-а, непростое дело, – отметил Егоров. – А сколько уже спирта выгнали?

– Пять десятиведёрных бочек, – ответил главный винокур. – Они на склад под особый пригляд сразу сдаются, потому как сильно горючее не велено здесь держать.

– Ну вот тебе, Иван Кузьмич, и основа для начала парфюмерного дела. – Алексей посмотрел на Лазарева. – Далеко ли то ароматическое масло, за которое ты целую тысячу отдал?

– Да там же в избе у сторожа, рядом, и тоже под особым приглядом, – проворчал тот. – А как по-другому, когда сюда такие деньжищи в это масло вбуханы?

– Ну, тогда пошли, показывай. – Алексей кивнул на дверь.

Обойдя склады с зерном, вся компания скоро стояла в сторожевой избе.

– Открывай, Акимыч. – Лазарев указал на дверь находившемуся тут же при складе сторожу.

– Ого, даже и тут запах цитрусовых есть? – принюхавшись, проговорил Алексей. – Чуете, как пахнет?

– Лимо-оном, – протянул купец. – Грешным делом, бывает, позволю себе чаёк с ним, ежели привезут по случаю. Кислинки-то иной раз ох как хочется. А так-то тут вон сколько стеклянных четвертей[13] и англицких толстостенных галонных[14] бутылей с апельсиновым маслом и бергамотом. Как ты и говорил, Алексей Петрович, всё везде поспрашивали, поискали. Только вот не в Астрахани это купили, там только лишь пряности, а в Крыму, в Кафе, на большом базаре. С италийских земель привозят то масло купцы, и потом понемногу его скупщики для аптек забирают. Ну а мой приказчик уж оптом, чуть дешевле за него срядился, и всё равно ведь дорого.

– Не переживай, Кузьмич, барыш будет. – Алексей подмигнул Лазареву. – Чуешь? Это не лимоном пахнет сейчас, а выгодой. Так, это, как я понимаю, те пять бочек со спиртом? Аккуратненько вынимаем пробку и наливаем мне несколько чарок[15] спирта. Есть чистый кувшин? – Он посмотрел на пожилого деда – сторожа.

– Сейчас найду, барин, – засуетился тот. – Сейчас я мигом, только вымою. – И выбежал с посудиной на улицу.

– Кузьмич, ты отбери три бутыли с разным маслом, – продолжал распоряжаться Егоров. – И мне нужны три пустых пузырька-флакона. Вижу, вот они на полках расставлены, – заметил он небольшие бутылочки.

Приготовив всё, что ему было нужно, Алексей начал колдовать у стола.

– Так, наливаем спирт из крынки в кружку, а затем тоненькой струйкой заливаем его во флаконы. Только чтобы неполные были, достаточно, Олег, – командовал Егоров. – Дальше открывай пробки в больших бутылях, только чтобы на них разные буквы были. Видишь, тут B, L и O краской нанесено? И теперь чуточку вливаем на ложку из этих бутылей масло. Это, похоже, бергамотовое, – произнёс он принюхавшись. – Фрукт такой южный с кожурой, как и у апельсина с лимоном, он их родственник, только горький и пахучий. Отлично, заливаем самую чуточку бергамотовое во все три флакона. Теперь берём следующее масло, тут даже на бутыли пометка есть, латинская L проставлена, значит, лимон. Вливаем его в те же флаконы, ну и бутылка с О, то есть апельсин, орандж на английском. И его добавляем. А теперь закрываем всё отдельно прилагающимися пробками, которые не забыл закупить наш многоуважаемый Иван Кузьмич, и сильно все их трясём. Берите каждый по флакону.

Кулгунин с Лазаревым взяли каждый по пузырьку и вслед за Алексеем затрясли ими, перемешивая налитую внутрь субстанцию.

– Ставим на стол и минуты три ждём.

Егоров поставил свой флакон и примерил к нему небольшой квадратный листочек с блёклым серым изображением тропических фруктов.

– Да, с такой этикеткой никто наш одеколон покупать не захочет, – проговорил он задумчиво. – А ведь сами по себе фрукты-то яркие. Их бы раскрасить, какую-нибудь раскидистую пальму, что ли, нарисовать с кокосами. Море на заднем фоне, парусник и чайку. Но это уж меня понесло. Раскрасить фрукты поярче и пальму кокосовую дорисовать, думаю, достаточно будет для экзотики. Так, ну что, настоялось уже, небось? – произнёс он, открывая первый флакон. – А ну-ка? – И вылив немного сильно пахнущей жидкости на ладошку, растёр щёки. – Как пахнет?

– Шибко вонюче, – заявил наблюдавший за всем этим действием Ефремов. – Аж в нос бьёт!

– Воню-юче, – передразнил его Кулгунин. – Точно так франты парижские пахнут, и наши щёголи из княжеских фамилий, которые в гвардейских частях ошиваются.

– Ну, сейчас уже мало кто из них благоухает, – заметил Егоров. – Император наш все ниточки с Францией обрубил, а этот одеколон к нам оттуда завозили. Так, если только помалу он просачивается контрабандой. Барышни-то какую-никакую отдушку, конечно же, находят, а вот кавалерам посложнее.

– А мне нравится, – заявил Лазарев. – Я же говорил, что запах лимона страсть как люблю. Так тут ещё даже духмяней. Неужто можно задорого этот декалон продавать?

– Можно, – подтвердил Алексей. – Только я бы не советовал слишком цену ломить. Нужно рассчитать, чтобы его мог самый заурядный, средней руки чиновник себе позволить. Тогда мода, увлечение им в массы пойдёт, и его скупать тысячами флаконов станут. А вообще, с запахами можно поупражняться. Выверить, сколько и какого добавлять в спирт масла нужно, чтобы получить самый удачный, и вообще, поискать новую отдушку. Я, честно говоря, в этом деле не силён, тут нужно со знающими людьми посоветоваться. Что у нас из растений даёт сильный запах? Лаванда, мелисса, мята, та же чайная роза или чабрец. В той же винокурне своё масло из местных трав можно путём дистилляции, выгонки паром, попробовать делать. Ну а пока даже и этих трёх масел хватит. Флаконы, кстати, себе оставляйте, будем первыми пользователями нашего, российского одеколона.

– Ну и пахнет от вас, – произнесла удивлённо Катарина, встретив вернувшихся мужчин. – Вы как будто из оранжереи с мешком апельсинов вернулись. Руки помыли? За стол присаживайтесь.

– Хм, оранжерея, а это интересно, – отодвигая стул, проговорил Алексей. – Может быть, и правда у себя её построить? Винокурня-то, как я понял, всё холодное время будет работать, а там такие печи, на две оранжереи от них тепла хватит.

– Хлопотное дело, – дал оценку, присаживаясь, Лазарев. – Видал я такую в Москве у Юсуповых. Всё в стекле, внутри горячие трубы, вода по желобам бежит, кругом фонтаны, за окнами сугробы, а тут апельсины с персиками зреют. Красиво, но дорого. У графьёв деньги девать некуда, вот они и изгаляются, а у нас деньги работать должны.

– Вы кушайте, стынет же, – увещевала, наливая в суповую тарелку наваристые щи, Йована. – Пирогами заедайте. Потом второе будем подавать. А вы не балуйтесь, а то всё отцу рассажу. – Она погрозила пальцем мальчишкам. – Хихикают они.

– Чем занимались сегодня? – поинтересовался у сыновей Алексей.

– Читали, писали, с тётей Милицей немецкий повторяли, – перечислял Егор.

– А ещё уравнение решали и под конец с Настей яблоко учились красками правильно вырисовывать, – перебил его Колька.

– Ну и как, получилось? – спросил отец.

– Ну та-ак. – Анастасия пожала плечами. – Лучше, чем год назад.

– А ты ведь, дочка, в маму и бабушку, любишь красками работать и вышивать, – проговорил задумчиво Алексей. – А что, если я предложу тебе настоящее дело? Причём такое, на котором можно личные деньги заработать. – И поискав в кармане, он достал сложенную этикетку одеколона. – Вот смотри, Настюш, видишь, какой некрасивый рисунок. Он из типографии, напечатали таких листочков несколько тысяч, все они, разумеется, одинаковые, блёклые. Сможешь красками раскрасить их так, чтобы любо-дорого было бы на них смотреть? Может быть, мальчишек привлечёшь или из дворовых девчонок? У крестьян, небось, есть дети, которые талант к рисованию имеют? А мы бы с дедушкой Ваней платили бы вам за работу? Как думаешь, Кузьмич, помнишь, мы об этом только вот в сторожке рассуждали?

– Хм, а почему бы и нет? – дуя на ложку, произнёс тот. – Мысль хорошая. С яркой бумажкой-то оно интереснее такой декалон будет брать, с ней и в подарок подносить флакон не стыдно. Полкопейки можно за такую работу давать. А-а, ладно, пусть даже копейку. Тысяча флаконов – это, значит, десять рублей на раскраску, – подсчитал он мгновенно. – Годится. И ещё копейку можно давать за то, чтоб аккуратно наклеили. Климу скажу, он из крахмала клей сделает.

– Двадцать рублей можно заработать, огромные деньги. – Отец подмигнул Насте. – И у мамки не нужно просить, свои будут.

– И мы хотим рисовать и клеить! – закричали в возбуждении мальчишки.

– И я хочу! – пискнула Софочка.

– Стоп-стоп. – Алексей поднял руку, останавливая галдёж. – Такое дело я могу доверить только лишь Анастасии. Если уж она сама надумает, кого себе в помощь брать, это будет её личное решение, договаривайтесь с ней, она тут старшая. Берёшься, Настя?

– Берусь. Ульянка с Анисьей хорошо рисуют, даже на продажу их картинки на ярмарку возили. Вот они первыми помощницами и будут, а вы на подхвате, если не будете баловаться.

– Не будем, обещаем! – выкрикнул Колька.

– Мы слушаться будем, – поддержал брата Егорка.

– Ну вот и договорились, а теперь молча кушайте. – Йована кивнула на стол. – А то разгалделись, как стая воробьёв на току.

Глава 13. Новые изделия

– Ну что, Степан Ильич, все собрались? – спросил у Бочарова Алексей.

– Мои все здесь, – оглядывая сидевших за столом оружейников, произнёс тот. – Архипа только нет из усадебной мастерской. Ну он-то уже давно отдельно от нас.

– Виноват, ось выставляли на губернаторской карете! – Открыв дверь, в поместное правление заскочил старший каретной и механической мастерских. – Разрешите присутствовать?

– Ну вот, лёгок на помине, только что о тебе, Архип, говорили, – заметил Алексей. – Полушубок скидывай и подсаживайся. – И кивнул на стол. – Так теперь вроде все. – Он оглядел мастеровых. – Созвал я вас всех, господа оружейники и механики, для того, чтобы обговорить, какую продукцию, какое оружие, какой товар или какие изделия, называйте это всё, как кому нравится, мы будем с вами совсем скоро выпускать. И начну я с самого главного. Ваня, Макарович, открывайте.

Егеря-ветераны поднялись со своих мест и начали разворачивать лежавшие на столе большие свёртки примасленной рогожи.

– Ого! – послышался общий вздох десятка голосов. – Вот это ружьё!

– Винтовка Фергюсона, господа мастеровые. – Егоров взял одно из ружей. – Сделал её очень даровитый британский оружейник. В ней заложено много интересных новинок и разработок, и самое главное – это то, что она уже работала, воевала. Изобретший её оружейник был офицером, произвёл сотню образцов этого оружия и возглавил отряд на войне за океаном, где и погиб. А все его винтовки положили на склад и благополучно про них забыли. Я хочу, чтобы вы разобрали две из них до самого малого винтика, скопировали тщательно все детали и сделали несколько точно таких же образцов. Потом мы их испытаем, поймём, как всё в мельчайших подробностях тут работает, и будем уже у себя усовершенствовать и улучшать, прикладывая свой опыт и знания русского оружейного дела. А пока смотрите, как ведёт себя основной механизм этой винтовки. – Алексей взялся за ручку ворота на спусковой скобе. – Самая главная хитрость здесь – это затвор винтовки, он выполнен тут в виде поперечного вертикально расположенного винта-пробки, ввинченного снизу в вертикальное гнездо казённика ствола. Для открывания, – объяснял Алексей и крутанул вороток, показывая, как ходит винт, – и закрывания затвора стрелок будет делать такое вот нехитрое движение. Так вот, затвор здесь не простой, с многозаходной конической резьбой и таким шагом, чтобы один полный оборот спусковой скобы – воротка полностью бы его опускал, открывая тем самым доступ к каналу ствола. Видите? – Он показал сидевшим открывшееся отверстие. – Сюда закладывают пулю и насыпают порох. Поднимание затвора также производится за один полный оборот скобы-воротка, но уже в обратную сторону. Причём когда винт-затвор закручивается, он выталкивает лишний порох наружу, и в стволе оказывается только лишь точно отмеренное его количество. Так, какие ещё секреты я тут уже разглядел? Посмотрите сами, резьба здесь весьма необычная, она с вертикальными прорезями, и это похоже для того, чтобы собирать частички нагара, которые всё же проникли между резьбовыми витками. Понимаете, о чём я говорю? – Егоров обвёл взглядом сидевших.

Перед ним сидел десяток умудрённым опытом работы с металлом мастеровых. У всех у них в глазах читался самой живой интерес. Конечно, ведь для этих людей, а многие из них были потомственными тульскими оружейниками, работа с оружием и механизмами была делом всей их жизни, а тут показывали что-то новенькое.

– Ударный замок, который установлен на винтовке с правой стороны, самый обычный, как у всех привычных нам мушкетов и фузей, – продолжил рассказывать далее Алексей. – Ствол, как я уже говорил, – нарезной. Есть ещё штык и вставляемый в цевьё шомпол. А теперь вам всем задача на будущее: подумайте, как сделать так, чтобы эта винтовка могла стрелять нашей особой «хитрой» пулей, с которой вы уже познакомились? Как уменьшить здесь калибр ствола, причём так, чтобы не потерять при этом дальность прямого выстрела? Как здесь улучшить прицел? Как солдату-стрелку облегчить заряжание? Как укрепить саму конструкцию, чтобы с ней можно было смело ходить в штыковую? Ну и как увеличить скорострельность? Вопросов очень много, время есть, и я никого не тороплю. Подойдите, господа оружейники, к этому делу творчески, и верю, что у нас родится лучшее в мире винтовальное ружьё, или коротко винтовка.

Щёлкали металлические части, пыхтя и сопя, мастера крутили механизм, щёлкали курком, ковыряли пальцами в казённике и щупали затворный винт. Творческий процесс начался.

– Господа оружейники, хочу представить вам двух своих боевых товарищей – егерей, с кем я прошёл через десятки сражений и схваток, – начал знакомство Алексей. – Это Дубков Иван Макарович. – Он показал на седого ветерана в военном мундире. – И Ковалёв Иван Иванович. – Кивнул на высокого крепыша. – Оба Ивана более четверти века ни на день с оружием не расставались, опыт обращения у них с ним огромный. Придаю их, Степан Ильич, в вашу изобретательскую группу, – обратился Егоров к Бочарову. – Думаю, что они будут вам весьма полезны. Отстрел этих винтовок и всех новых образцов оружия возлагаю на них. И вообще, с этого дня все испытания со всем готовым оружием, которое только выходит с завода, поручаю именно этим двум ветеранам. Они и дефекты, если какие там есть, разглядят, и отстрел будут вести так, чтобы никто при этом не пострадал. Здесь, на столе, у нас все приспособы к винтовкам. – Алексей вынул из одного кожаного мешка пороховницу и пулелейку. – Пулелейка здесь, как вы видите, самая обычная, под простую круглую пулю, ничего в ней примечательного нет. А вот пороховница интересная, она с ремнём для ношения на плече и дозатором для выдачи порции порохового заряда. В общем, забирайте, Степан Ильич, все три винтовальных ружья со всеми приспособами и начинайте с ними работать.

– Так, Архип, теперь по тебе. – Алексей повернулся к старшему поместных мастерских. – Помнишь, ты по весне спрашивал, что нового делать твой заводик будет? Каретная артель пусть так и продолжает свою работу, заказы у неё наперёд есть, а вот с оружием вам пора заканчивать, пусть всё оружейное производство сосредотачивается в руках у Степана Ильича. Распылять силы смысла я не вижу. А вот ты со своими людьми перейдёшь на выпуск чисто мирной продукции. По воде к нам летом приплывут несколько прессов и штамповочных машин, и будем мы в поместье осваивать выпуск на них совсем новых изделий. Пока решено попробовать делать штампованную посуду из белой жести. Сначала мы её для себя, для строящейся заводской столовой сделаем, это – кастрюли, всевозможные тарелки, кружки, вилки и ложки, а уж потом и на продажу начнём выпускать. Попытаемся для армии заказ взять, там ведь объёмы огромные, тех же водоносных фляг потребуется чуть ли не сотня тысяч штук, а каждая фляга состоит их двух половинок, которые можно выдавливать холодным прессом. Ну и те же чашечки для задней части пули винтовок, их тоже нужно будет сотни тысяч, если даже не миллионы. Вот, сам ведь только что сказал про мирную продукцию, а всё-таки придётся и для войны вам поработать. Что ещё можно будет делать? Булавка английская. – Он достал из кармана завёрнутое в платок изделие из проволоки. – Казалось бы, самое простое изделие, а сколько таких булавок нужно? Миллионы, да-да, и даже не сотни тысяч! У каждой барышни будет их по паре десятков, а как только на булавку цена после массовой выработки упадёт, то и у самых простых крестьянок они в обиходе появятся. Нужны они для скрепления частей одежды, для украшений, где-то ими документы можно соединять, а военным подкалывать орденские ленты, да много ещё чего. А само по себе ведь изделие несложное, большой силы для изготовления его не требуется, нужна только самая простейшая приспособа для натяжки, для загибов и заточки, ну и хорошая, упругая проволока. Так, а вот теперь самое главное. – Алексей пододвинул к себе ближе лист бумаги и чернильницу. – Надеюсь, все понимают, что письмо есть один из самых важных навыков для грамотного человека? У многих из вас, небось, детишки осенью в поместную школу пошли и домой с кляксами на одежде или грязными пальцами приходят?

– Есть такое, – зашевелились и засмеялись многие из мастеров. – Не враз и отстираешь, бабы бранятся.

– Ничего, повзрослеют ребята, аккуратней будут, – с улыбкой заметил Алексей. – Зато они у вас грамоте выучатся, так что уж сильно не ругайте. Так вот, бумажный оборот с годами только лишь увеличивается, в каждой волости или уезде своя канцелярия сейчас есть и даже у нас в поместье. Теперь в каждом большом деле свой бумажный учёт ведётся. Представляете, сколько всего чернил уходит на всё это? А чем мы сейчас пишем? – И он, макнув гусиное перо в чернильницу, вывел им строчку на бумаге. – Порядок письма всегда один и тот же: берётся гусиное перо, причём не абы какое, а из крыла гуся, и лучше белого, потому как у него оно легче и твёрже, далее оно очищается, удаляется всё лишнее, а уж после обрезается-чинится особым специальным ножом, чтобы получился острый наконечник.

Взяв другое, неподготовленное перо, Алексей проделал с ним всё то, о чём только что рассказывал.

– И вот такую очинку пера приходится делать постоянно, потому как оно вечно во время письма затупляется или ломается. Неудобно? Конечно, неудобно. А что же тут можно изменить? А можно, господа механики, сделать подобие гусиного пера, но только значительно укрепив и улучшив его. Я не большой умелец, но вот подобрал у Макара пару таких вот железных обрезков в его мастерской.

Алексей продемонстрировал небольшие вытянутые острые треугольники.

– Чуть загнул и притупил им вытянутый угол-носик, подрезал его в серединке и вот теперь здесь, при вас, прикручу проволокой к самому обычному прутику. Подсобите? – попросил он, и двое мастеров помогли закрепить металлическую деталь на палочку. Макнув в чернильницу, Алексей заскрипел самодельной пишущей ручкой с металлическим пером по бумаге. – Ну что, получается, конечно, хотя и не очень красиво, – с сожалением признался он. – Однако у хорошего мастера всё это изделие выйдет гораздо лучше, и потому писаться будет ровнее. Тут вы на сам принцип, то есть на саму задумку и основу изделия, глядите. У нас с вами будет неубиваемое писчее перо, которое вообще не нужно чинить ножом и которое будет служить человеку месяцами. Надо только хорошо подумать, как его ещё можно улучшить. Шарик ли на конце тут нужен, или оно должно быть острым, желобок необходим ли для стока чернил, или просто вдоль его располовинить? А потом ещё и по ёмкости на деревянной ручке подумаем, куда эти самые чернила будут набираться. Но это уже следующий этап изобретения, а для начала и так хорошо. Вы только представьте, сколько таких вот перьев будет нужно в стране? Опять же миллионы, как и булавок, про которые мы только-только с вами говорили. И ведь делать их не так уж сложно, имея прессовальные машины и отработав все рабочие ступени изготовления. Ну и напоследок, не вам, пожалуй, а так, для общего разговора. У нас в сёлах много кустарей сидят за плетением корзин, за резкой ложек или сколачиванием тех же столов лавок и стульев?

– Так многие для себя просто сами всё это ладят, – пробасил Архип. – Дело-то ведь нехитрое.

– Ну да, согласен, – не стал возражать Алексей. – Но есть ведь умельцы, кто и для продажи? Я это к чему сейчас? Мы можем им давать такое дело, которое вполне будет по силам, да ещё и денежку принесёт. Ну и для нас такая работа, разумеется, тоже будет полезной. Было у меня, знаете ли, много времени подумать, и вот что на ум пришло. А ну-ка, ответьте – как у нас в деревнях делают масло, самое обычное коровье?

– Так в пахталке взбивают, – ответил один из мастеров.

– А пахталка – это что? – поинтересовался Егоров.

– Ну ступа, бочка такая узкая, обычно из ствола дерева, из липы выдолбленная, – начал объяснять тот. – Сверху на ней крышка с дыркой, в которую палка вставлена. Сливки вливают внутрь и давай потом той палкой шурудить. Масло, после того как собьют, на еду отбирают, а пахту, что осталось после взбития, – телятам, ну или чтобы тесто на ней ставить. Муторное дело, обычно ребятня этим занимается, у них-то ведь свободного времени много. Целый день, бывает, палкой в пахталке шурудят.

– Вот, а можно ведь этот труд облегчить, – заметил Алексей. – Но для этого нужна хорошая семейная маслобойка. Большого ума в её изготовлении не нужно. Основа будет цилиндрическая, в виде такого небольшого, положенного на бок бочонка. Внутри него на двух деревянных крестовинах закрепляются четыре деревянные рамки, на каждой из которых проделано по несколько круглых отверстий. Эти самые деревянные крестовины с рамочками внутри скрепляются при помощи железного прута, а вот он уже выходит наружу и соединяется с ручкой маслобойки. Работает она просто, в бочковую основу заливается сметана и сливки, затем начинают вращать ручку, и внутри при взбитии образуются комочки масла, которые потом убираются. Во много раз можно труд хозяйкам облегчить, масла хватит и чтобы семью накормить, и для продажи, если есть излишек. Тут, кстати, коли будет солидный заказ, можно большую маслобойку и в поместном хозяйстве сладить. Но думал я не об этом, а о том, что ведь в каждую семью можно сделать разные приспособы. Ту же мясорубку, скажем. Сейчас у нас как мясо измельчается? Мелко режется ножом и потом в корыте рубится тяпкой. Опять же дело весьма долгое. А если будет семейная мясорубка, ручку покрутил какие-то четверть часа – и всё готово. Сколько у нас семей в стране? Великое множество. Не враз и не за один год, а постепенно в каждой вот такие приспособы, про которые только что говорил, появятся. Тут, господа мастеровые, думать не передумать, чего только не надо людям для облегчения жизни. В первую очередь это, Архип, тебя и твоих людей касается, можно три таких завода, как у Степана Ильича, строить, и вся продукция, сколько её ни сделайте, разойдётся. Так что думайте, изобретайте, каждого, кто измыслит что-нибудь полезное, хорошие премиальные ждут. Вы моё слово знаете, так что старайтесь.

– Да-а, задал нам задачу хозяин, – расходясь, переговаривались между собой мастера. – Тут и ружьё винтовальное, и писчая ручка, и маслобойка эта с мясорубкой. Не знаешь, за что и браться.

– Ну что, ваше превосходительство, может, сегодня и начнём отстрел ружья? – поинтересовался, крутя в руках винтовку, Кудряш. – Уж больно хочется поглядеть, какова она в деле.

– Начинайте, – согласился Егоров. – Две отдавайте Степану Ильичу, он будет их разбирать на детали, а с одной отстрел ведите. Смотрите, как сам механизм работает, через сколько выстрелов затворный винт нагаром забивается, как чистится, каков прицел, удобно ли штык крепится. В общем, егеря, эта винтовка должна стать вам родной, только потом вы сможете подсказать мастерам, что в ней можно улучшить.

– Пошли, Ванька, сначала пули лить, отстрелом потом займёмся, – наметил план действий, накидывая, полушубок Дубков. – Тут всего-то с десяток родных в мешочке лежит. А нам несколько сотен их понадобится, ещё и порох.

– Так это в каждом мешочке по десятку пуль, и уже если вместе сложить, то целых три получается, – ответил Кудряш. – Ну давай хоть эти отстреляем, а порох у меня с собой есть в патронах. – Он показал на перекинутую через плечо суму. – Неужто не интересно?

– Ладно, вы тут сами дальше разбирайтесь, – произнёс, направляясь к выходу, Алексей. – А мне к Харитону на конюшню нужно, он обещал вятскую породу показать, за которой с Ильёй осенью ездил, и ещё к Чуканову на стройку сахарного завода заглянуть.

– Алексей Петрович, а может, сначала с нами? – предложил Ковалёв. – Посмотрели бы, как английское ружьё стреляет?

– Успеется, насмотрюсь ещё, – отмахнулся тот, выходя из правления. – Вы пока сами с ним разберитесь.

Часть II. Итальянский поход

Глава 1. Весна 1798 года

После рождественских праздников, ближе к Крещению, в поместье прикатили пять грузовых саней и крытая санная повозка. Во главе обоза был сам начальник первого отделения Тульского казённого оружейного завода старый знакомец Алексея господин Малышев.

– Приёмщики приехали! – мигом разнеслась весть по всему поместью.

– Ну вы даёте, Григорий Антипович, по такому морозу прикатили, заходите скорее в дом! – пригласил гостей Егоров.

– Так куда же деваться, Алексей Петрович? – Малышев развёл руками. – Казённая приёмка как-никак. Тем более она первая у вас, вот и приходится самому ехать. Потом-то уж, небось, всё попроще будет. Вот, знакомьтесь, это от армии. – Он кивнул на молоденького офицера.

– Поручик Солонцов! – Тот вскинул ладонь к треуголке. – Тульский гарнизонный батальон. Велено присутствовать при отстреле и проверке оружия.

– Коли велено, значит, присутствуйте, – усмехнувшись, сказал Алексей. – У нас здесь всё готово, Григорий Антипович. – Он снова повернулся к Малышеву. – Давайте-ка вы отогрейтесь для начала, пообедайте, а уж потом и делом займёмся.

– Как скажете, Алексей Петрович, – согласился тот. – Замёрзли в дороге изрядно. А это вот мастер со мной. – Он показал на невысокого мужичка, переминавшегося позади на снегу. – Яковлев Ефрем. Хороший, кстати, мастер-инструментальщик. На последний штуцер, который только-только вот на вооружение приняли, он лично прицел измыслил.

Первые два дня комиссия работала на большом заводском складе, где было собрано всё выработанное оружие. Замерили у каждого образца калибр, проверили работу механизма ударных замков, несколько фузей даже разобрали до самых мелких деталей и внимательно осмотрели. Нареканий ни к чему не было.

– Смотрите, смотрите, Григорий Антипович, всё проверяйте, безо всяких скидок на наше знакомство, – подначивал Малышева Алексей. – Я за качество своих ружей отвечаю.

– Да вроде никаких изъянов пока нет, – вынужден был признать тот. – Как армия ещё, чего господин поручик скажет?

– С виду всё ладно, – дал оценку Солонцов. – Всё вроде работает, клинковая сталь нужной закалки, удар хорошо держит, проверил уже. Крепежи на штыках вполне себе надёжные. Осталось провести только лишь отстрел.

– Вот завтра давайте этим и займёмся, – высказал мысль Егоров. – Как господа собираются отбирать образцы?

– Как обычно – по одной фузее с полной сотни, ещё пару пистолей и штуцер на отстрел возьмём, – ответил Малышев. – На каждую фузею по два десятка выстрелов должно причитаться, на пистоль и на штуцер по пять.

– Да у нас всего-то две сотни ружей, чего уж мараться, давайте одно с полусотни будем брать? – предложил Егоров. – И отстрел на каждое увеличим в два раза. Я бы ещё и усиленным, полуторным зарядом посоветовал их испытать.

– Не-е, ну его, это уж точно ни к чему, – не согласился Малышев. – Не нужно усиленным, нужно как положено по инструкции отстреливать. Если что, мы и так всё увидим. По фузеям ладно, берём четыре штуки и выпускаем из каждой по три десятка пуль. И то ведь хлопотное дело в такой-то вот холод.

Целый день гремели в овраге выстрелы. Все образцы оружия отработали без нареканий. Были, конечно, осечки, пару раз на сильном морозе заедал механизм ударного замка, но для оружия конца восемнадцатого века это было нормой. И к концу третьего дня в поместном правлении был подписан документ, по которому государственная казна принимала двести пехотных фузей, два десятка драгунских пистолей и шесть штуцеров, сработанных на заводе Егорова.

– Алексей Петрович, я Ефрему завод показал, дал пощупать то, чем мы думаем заниматься, у него аж глаза загорелись, – рассказывал после отъезда обоза с оружием Бочаров. – Мастер-инструментальщик он хороший, и станки отлаживал в Туле, и прицелами занимался, и если какую приспособу нужно измыслить, всё ему поручали. Переманить бы?

– Так переманивай, – поддержал своего главного оружейника Алексей. – Дом построим, жалованьем не обидим, ещё и премиальные будем подкидывать, коли от него толк будет.

– Будет толк, ручаюсь, – заверил тот. – Про дом я ему сказал и про жалованье, только это не больно его интересует. Бобыль он, семьи нет, интересное дело его манит, в нём он весь. А я тут по секрету ему показал, над чем мы кумекаем и какие задачи вы нам поставили, вот он и задумался, даже советы начал здравые давать. Так-то он из вольных, у него трёхлетний подряд на Тульском казённом в июле заканчивается, ему или продлевать его, или к нам.

– В мае Кузьмич речной караван к Нижнему потянет, – произнёс задумчиво Алексей. – На Тулу у него хороший заказ от Мосоловского оружейного завода по нашему маслу подсолнечника есть. И по нескольким подержанным станкам ещё уговор был, чтобы нам их продали. Ты бы сплавал тоже с ним, Ильич, и станки поглядишь, и по Яковлеву попробуешь решить, а потом, глядишь, вместе на барже и обратно к поместью потянетесь?

– А что, может, и правда так и сделаю, – согласился с доводами Алексея Бочаров. – Ещё и материалы кой-какие, и инструменты не мешало бы подкупить.

– Ну вот на месте с Иваном Кузьмичом сами там и решите, – ответил Егоров. – Все деньги закупные всё равно у него будут. Сможешь уговорить, чтобы он выделил, значит, трать смело.

В начале февраля в поместье прикатили закадычные друзья отставники-поручики Луковкин Иван и Травкин Кузьма. Следом за ними, буквально через день, приехал Пяткин Игнат.

– Всем место и дело здесь найдётся, – уединившись с ними в кабинете, рассказывал Егоров. – Не волнуйтесь, нахлебниками не будете. Вы сами грамотные, людьми успели хорошо покомандовать, так что, считай, уже готовые управленцы. Нужно только определиться, где вам самим удобнее будет. Так что походите недельку, присмотритесь ко всему, надумаете, какое дело вам ближе, – ска́жете.

– Шишкина Терентия за неделю до отъезда видел, – рассказывал Травкин. – Он писарем в какую-то богадельню устроился, буквально за ночлег и кормёжку. Говорит, что посулили потом в канцелярию при управе благочиния взять, если он хорошо себя покажет. Там и платить обещали, и цивильное платье дать. Но не рад он, как видно, глаза тусклые, поникший весь какой-то.

– Конечно, поникший будешь, из боевых офицеров – и в подьячие, – вздохнув, заметил Луковкин. – Тоже мне карьера – над бумагами сутками корпеть и ругань старших писарей слушать.

– А чего делать-то, мы как будто сами с тобой как сыр в масле катались? – хмыкнул Кузьма. – Мы ведь, ваше превосходительство, полгода объездчиками и вольнонаёмными помощниками у берейтора[16] в гвардейском кирасирском полку были. Тоже ведь за солдатский порцион и за угол при конюшенном доме трудились. Думали, зиму перетолчёмся в столице, а уж по весне на Дон переберёмся. Глядишь, в какой-нибудь казачий полк там пристроимся, для казаков вроде ведь есть послабление в службе. А тут ребята из полка нас нашли, про вас рассказали и денежки на проезд дали. Да, кстати, Шишкин в разговоре упомянул, он Ягодкина Архипа видал, тот кем-то в таможне на Котлине пристроился. И Жалейкина Ваську из беговской роты тоже упомянул, тот Каменноостровский дворец вместе с Лебедевым Мишкой сторожит. Мы про них нашим также поведали. Они сказали, что по вашему поручению всех отставных разыскивают.

– Да-а, просил ребяток, – подтвердил Егоров. – Эко же раскидало вас, братцы. Вот ведь беда какая, не смог я вас уберечь.

– Да вы-то здесь ни при чём, Алексей Петрович, – оценили ситуацию егеря. – Рассказали уже, чего самому вам пришлось пережить. Что же поделать – время такое.

К середине марта были изготовлены три первые винтовки Фергюсона. Они полностью копировали исходные, «родительские» образцы, приплывшие из Британии. Ковалёв с Макаровичем провели отстрел, все механизмы работали штатно.

– Самая большая сложность в изготовлении затворного винта была, – пояснял Алексею Бочаров. – Вся хитрость здесь в его особой конической резьбе и в особых вертикальных прорезях. Чуть-чуть меняли её, и всё, нагар более не убирается, а это пять-шесть выстрелов, и потом винтовка становится самой обыкновенной палкой со штыком, то есть по сути своей – копьём. Без долгой чистки стрелять она ни за что не будет.

– А если так, с правильным затворным винтом, тогда сколько она без чистки стреляет? – спросил у Макаровича Алексей.

– На каждое винтовальное ружьё, ваше превосходительство, пришлось у нас по три сотни выстрелов, – начал тот обстоятельный доклад. – Причём мы не просто ведь стоя стреляли, а ещё и лёжа в снегу, и даже специально клали ружьё на него, ещё и присыпали снежком сверху, чтобы он в механизм набивался. И вышло, что на каждом ружье особый пригляд нужен был только лишь за затравочным отверстием, которое идёт от ударного замка к заряду в казённик. Вот оно-то через кажную дюжину выстрелов и нуждалось в чистке протравником, ну и кремень на курке мы тоже, разумеется, меняли примерно так же часто. Но это ведь в каждой фузее такое бывает, везде ведь такие замки, как и на этом ружье, идут. А вот затворный поворотный винт ухода во время стрельбы особого не потребовал. Несмазанный он и шесть десятков выстрелов вполне себе выдерживал, а когда мы его особой штуцерной мазью, которую выделили из костного масла и воска, пользовали, так он вообще полторы сотни спокойно себе работал. Мы уж сами для полной уверенности после полутора сотен и ствол прочищали, и винт, и замок ударный. А по винту, что скажу, когда ты его за ручку-вороток крутишь, вот прямо видно, как сажа нагарная наружу выскакивает из прорезей. Затвор-то, получается, сам при этом очищается.

– Удачная конструкция, – похвалил Бочаров. – Ещё бы как-нибудь ударный замок укрепить, убрав привычные осечки, вообще бы красота была. Ну и теперь у нас следующий шаг в работе – это уменьшение калибра ствола. Мы предлагаем… – Он поглядел на сидевших за столом оружейников. – Предлагаем калибр ствола вот под такую пулю. – И подал конический свинцовый цилиндрик Алексею. – Тут ровно четыре линии[17]. Сейчас же винтовальное ружьё стреляет покамест такой. – Степан Ильич поставил на стол свинцовый шарик.

Егоров положил обе пули себе на ладонь – разница между ними была приличная. В новой, конической, на глазок было что-то около десяти миллиметров, и старая, круглая, выглядела по сравнению с ней значительно крупнее[18]. Штатные же пули для пехотных русских фузей, как он помнил, вообще были калибром под 18 миллиметров.

– Тут, я вижу, выемку сделали? – задал вопрос он, ковыряя ногтем заднюю часть пули.

– Да, так же как и у вас, Алексей Петрович, в той, которую вы «хитрой» прозвали, – подтвердил главный оружейник. – Мудро, очень мудро. Не понимаю только, почему же отказались от неё? Она ведь из гладкого ствола раза в два дальше летит, я уж не говорю про винтовальный. Егеря ваши нам рассказали, что под страхом жестокого наказания воспретили такой вот пользоваться.

– В Военной коллегии решили, что из-за неё сильно портится ствол, – пожав плечами, ответил Егоров. – Из-за большого свинцевания на внутренних стенках и чрезмерного давления на него пороховых газов его якобы разрывает, а при этом калечит и убивает самих стрелков и всех, кто стоит рядом.

– Да ладно?! – Бочаров удивлённо вскинул брови. – Мы уж такой пулей сколько стреляли тут, и обычным, и усиленным зарядом, так хоть бы раз чего случилось!

– В полку тоже все наши ошарашены, – произнёс со своего места Макарович. – Каждому опытному егерю ведь ведомо, что не в пуле дело, а в том, как за оружием самим смотрят. Ежели ствол кирпичной крошкой дерут постоянно, истончают его али, наоборот, рже дают завестись, понятное дело – рано или поздно он рванёт. А ежели за ним ухаживать как положено, ничего худого не случится, только ведь гатчинским это не докажешь, им лишь бы артикул соблюсти.

– Так, отставить разговоры на «скользкие темы»! – рявкнул Алексей. – Высочайший приказ есть, значит, придётся его соблюдать, не место и не время его здесь обсуждать. А то у нас сейчас быстро виновного найдут и куда надо отведут. Для армии, для казны мы делаем то оружие, которое высочайше утверждено. Но изобретать что-то новое нам же никто не запрещал? В конце концов, сверх казённого заказа мы ведь можем делать ружья и для коммерции, для тех же охотников, и тут вопросы по изменению калибра ствола, и по введению новой пули возникнуть ни у кого не должны. А там кто его знает, может, чего-нибудь и изменится, и охотничья винтовка наша станет и в армии востребована. Так что работы по ней продолжаем. Выемка – это хорошо. – И Алексей опять ковырнул заднюю часть пули. – Но сюда, как я уже говорил, нужно вставлять железную чашечку, чтобы при выстреле пуля сильнее в нарезы входила и не было бы прорывов пороховых газов. Совсем скоро приедут прессовальные механизмы, и Архип нам этих чашечек надавит тысячи. И вообще подумайте подольше над пулей: может, ей бороздки какие-нибудь сделать для лучшего закручивания при выстреле и придания большей точности? Оставить с острым кончик или закруглить его? Сделать саму пулю длиннее или, наоборот, покороче? Вопросов много, и решать их можно только лишь после долгого отстрела самыми разными образцами.

– Согласны, Алексей Петрович, уже начали новый ствол под меньший калибр на сверловку запускать, – заявил старший оружейников. – Механику всю мы поняли и уже отработали, осталось ещё свои улучшения в винтовальное ружьё внести. Думаю, через пару месяцев его вам уже представим.

В поместье тем временем продолжали подкатывать отставники. К началу посевной приехали Жалейкин с Лебедевым. Все десять полковых офицеров, вышедшие из подлого сословия и уволенные по указу императора из армии, собрались вместе.

– Мы уже тут обжились давно, а они только явились – не запылились, – подтрунивал над Василием и Михаилом Травкин. – Чего, братцы, хорошо, что ли, в сторожах так дворцовых было?

– Терпимо, – буркнул Лебедев. – Какая-никакая, а служба, нельзя же было просто так вот всё бросить и уйти. Рассчитали за три месяца, вот мы и поехали. Еле добрались до вас, всё в грязи утонуло. Ямщики на станциях ленятся, не хотят на дорогу выезжать, только для государственных курьеров и большого начальства исключение делают. До нитки нас обобрали, сволочи. Перед Калугой сапоги отдал, видишь, в каких туфлях явился. – Он притопнул по земле ногой.

– Ничего, тут и оденут, и обуют, – пообещал Кузьма. – Неделю потаращиться дадут, а потом к работе приставят. Мы уже все по разным артелям и по заводским цехам давно разошлись, кто в учётчиках, кто в помощниках мастеров, кто при поместной канцелярии теперь состоит, и вам тоже дело найдут.

– Через две недели начинаем установку оборудования в только что отстроенном сахарном заводе, – рассказывал вновь прибывшим Алексей. – Глядите, конечно, на всё, братцы, но мой вам совет – особенно к этому заводу присмотритесь. Выработка сахара – занятие совершенно новое, порядок и последовательность действий не отработан, так что нужны здесь люди творческие и бойкие. А кто же может лучше вас, выбившиеся в господа офицеры из простых стрелков, новое двинуть? Механиков вам дам, хороших работников тоже, а уж вам дальше всю работу внутри завода воедино связывать.

Не успела пройти посевная с её сумятицей, а в Санкт-Петербург уже начали собирать чету Кулгуниных и поступающих в артиллерийский кадетский корпус мальчишек.

– Поселитесь у нас в Дьяконовском переулке, там и конюшня хорошая, и выезд к центру удобный, – рассказывал Олегу с Анной Алексей. – Место удачное, всё рядом, и кадетский корпус, и полковые казармы. Серёгу сразу обязательно навестите, пусть он вам все столичные новости расскажет. Подождите мальчишек, вдруг они отбор и вступительные испытания не пройдут, обратно привезёте.

– Да ты за это даже не волнуйся, – успокоила брата Анна. – Мы своих птенчиков не оставим. Пока не убедимся, что у них всё хорошо, ни за что из столицы не уедем.

– Так что придётся тебе без меня хозяйствовать, – проговорил с улыбкой Олег. – Вот и поймёшь, каково это, а то он всё в походах да в баталиях прохлаждается. Раньше октября месяца даже не ожидай, мы ещё и старшего Милорадовича в шуваловском имении жены навестим.

– Отлично, тогда и от меня ему письмо передайте! – воскликнул Егоров. – Сегодня же в подробностях всё ему распишу. Идите ко мне, мои хорошие. – И он обнял мальчишек. – Не плачьте, вы же мужчины, а если уж слёзы сами капают, тихонечко отвернитесь и вытирайте их. Я и сам так делал. Мы вас любим и всегда будем о вас думать и молиться за вас. Такая уж доля у нас, ребятки, – Родине служить, но для этого и учиться нужно. Ну всё-всё. – И прижал сыновей к себе.

– Старший из гнезда выпорхнул, а теперь и Коля с Егорушкой вылетают, – вытирая слезу на щеке, промолвила Катарина. – Глазом не успеем моргнуть, и этот за ними последует, – проговорила она, прижимая к себе младшего.

– Взрослеют дети, – провожая взглядом кареты, со вздохом признал Алексей. – Не удержишь ты их у своего подола, мать.

На дальнем овраге поместного полигона целый день грохотали выстрелы – егеря-ветераны отстреливали очередную партию сдаваемого в казну оружия. В последнюю неделю мая приехали приёмщики во главе с заместителем Малышева и уже знакомым поручиком Солонцовым. В этот раз отгружалось уже четыре сотни пехотных фузей, полсотни пистолей и десяток штуцеров. Приёмка прошла без замечаний, и через три дня обоз с оружием укатил в сторону большого тракта.

– Алексей Петрович, готовы представить обновлённое винтовальное ружьё! – доложился третьего июня Бочаров. – Вернее, даже три штуки. Изначально было пять, два мы забраковали, а эти, оставшиеся, хорошо себя при отстреле показали.

На следующий день Алексей крутил в руках их первую настоящую казнозарядную винтовку.

– Ну что посмотрим, какова она в работе, – проговорил он, делая полный оборот затворного воротка. – Кладём пулю в казённик. Так, что-то она долго вставляется, – заметил он, просовывая её в открывшееся отверстие.

– Вот тоже об этом думаю, – признался стоявший рядом Бочаров. – Круглая-то ещё как-то легко закатывается, а вот эту, конусную, приходится аж пальцем внутрь проталкивать. Что-то тут нужно делать, очень много времени на зарядку теряется. Егеря говорят, в бою неудобно будет, некогда там пальцами по отверстиям шарить.

– Думайте, – дал наказ Алексей и, засыпав из пороховницы заряд в казённик, крутанул вороток в другую сторону. – А вот здесь зато всё быстро, – отметил он и сыпанул порох в замок. – Посмотрим теперь, как она бьёт. Сколько до цели шагов?

– До ростовой мишени, ваше превосходительство, пять сотен, – доложился Ковалёв. – До грудной – три.

– Первую пулю в ростовую, – сказал Алексей и вскинул винтовку. – Прицел здесь не очень хороший, а вот ложе удобное, приклад плотно к плечу прижимается.

Щёлкнул отжатый большим пальцем курок замка, и, прицелившись, Алексей плавно выжал спусковой крючок.

Отдача была более слабой, чем у обычного штатного штуцера и фузеи. Не было здесь такого яркого длинного язычка пламени, вылетающего при каждом выстреле из ствола, да и облако от сгоревшего пороха было значительно меньше, чем у обычных ружей. Как видно, основная часть газов уходила вперёд вслед за пулей и дальше рассеивалась уже перед стрелком.

– Не было запирания винта от нагара? – поинтересовался Алексей, проталкивая вторую пулю в отверстие казённика.

– Нет, ваше превосходительство, – дал ответ Макарович. – К винту нареканий никаких у нас вообще нет, он сам очищается, с резьбовых витков всю сажу наружу выталкивает, ну а замок, он уж, как обычно, конечно, своего внимания требует.

«Да-а, сюда бы капсюль в гильзе, ударник и скользящий затвор, – подумал Алексей, ощупывая курковый кремень. – Но для его изобретения нужно быть хорошим химиком, чтобы правильно соединить гремучую ртуть с массой добавок. А это, увы, не про меня. Пока так». Громыхнул новый выстрел, и он поспешил со всеми присутствующими к мишеням.

– В грудной мишени пуля вправо от центра ушла! – крикнул опередивший всех Кудряш. – Но плечо прострелили ворогу, ваше превосходительство!

– Да, я и сам почувствовал, что немного мушку сместил, – признался Алексей. – Ну что, пойдёмте теперь к ростовой.

– Почти в центре, ваше превосходительство! – доложился Ковалёв. – Опять немного вправо и вверх сместилась, но не намного, на пару вершков[19].

– Для первых выстрелов очень даже неплохо, – похвалил командира Макарович. – Если прицел хороший на этом ружье сделать, так и вообще точно бить будет.

– Степан Ильич, ты через три дня ведь с купеческим караваном отплываешь? – уточнил Егоров. – Насчёт разговора про Яковлева, мастера-инструментальщика с тульского завода, не забыл?

– Нет, что вы, Алексей Петрович! – откликнулся тот. – Всё сделаю, чтобы его к нам переманить. Вопрос ваш я понял, как он у нас обоснуется, первым делом поручу ему хороший прицел сюда соорудить.

Глава 2. Сахар, новая винтовка, дела в поместье, а в воздухе вновь запахло порохом

– Папа, папа за тобой приехали! – заскочил с криком в дом Лёшенька. – Там дяденька хроменький конями правит.

– Пономарёв Илья, ветеран-инвалид наш, – пояснил Алексей, отставляя от себя кружку с чаем. – Который у главного нашего конюха Харитона в помощниках.

– Ну допей ты уже до конца, потом поедешь, – попросила Катарина. – Опять ведь до вечера тебя не увижу.

– Не-ет, к обеду точно буду, – пообещал Алексей, выходя из-за стола. – Сейчас по полям проедусь, а потом на сахарный завод заскочу. Там уже к запуску всё готово, осталось только крутильно-выжимную центрифугу дождаться. Её скоро вместе с прессовальными машинами Степан Ильич должен по реке подтянуть.

Жаркое июльское солнце щедро опаляло своими лучами землю. Алексей с Ильёй ехали по просёлочной дороге, осматривая поля. Налившись молочным соком, уже начали твердеть колосья злаковых, тянулись вверх головки подсолнечника, виднелись белые и розовые цветки картофеля. У края картофельных посадок догнали группу крестьянок, во главе которых важно вышагивал помощник агронома однорукий Федот.

– Смирно! – рявкнул, вскинув левую ладонь к соломенной шляпе, инвалид. – Ваше превосходительство, полевой отряд следует к месту работ. Старший – отставной капрал Фёдоров.

– На какое поле идёте, Федот Иванович? – поинтересовался Алексей. – Гляжу, у многих вон мотыжки в руках.

– На свекловичное, ваше превосходительство. Вон там, левее, которое за картофля́ным будет. – Тот показал целой рукой. – Приказано его проредить и заодно саженцы окучить. А вчера мы вот это в порядок привели. – Федот показал на тянувшиеся вдаль ровные ряды ботвы.

– Жарко ведь, самое пекло сейчас, вон как солнце палит. – Алексей кивнул на небо. – Может, лучше бы оно к вечеру, всё хоть немного попрохладнее станет?

– Не-е, ваше превосходительство, терпимо. – Фёдоров махнул рукой. – Жар костей не ломит, чай уж привычные. А, бабоньки, как, небось, не сомлеем? – Он подмигнул столпившимся на обочине крестьянкам.

– Да чего уж там, жара да мошкара – самая летняя пора! – выкрикнула самая бойкая. – Дело привычное, барин, тем более с таким командиром, как у нас, бравым!

Проехав картофельное поле, Илья остановил двуколку[20]. По обеим сторонам дороги виднелись рядки растений со светло-зелёными глянцевыми листьями.

– Ого, да тут десятин пять, а то даже и семь будет, – произнёс Егоров, оглядываясь. – Там уже дальше что-то высокое растёт.

– Кукуруза это, ваше превосходительство, – поправляя хомут на лошади, подсказал Пономарёв. – Посадка её до самого леса тянется, а с другой стороны овраг. Лучше бы нам вот тут, левее, свернуть, мы как раз краем поля на хорошую дорогу к усадьбе выберемся.

– К сахарному заводу, Илья, нужно будет проехать, – вырвав из земли одно из свекольных корневищ, сообщил Алексей. – Жалейкин Василий с Лебедевым Михаилом просили к ним заглянуть. Хотят показать, что у них там получилось.

– К сахарному – это можно, – отозвался Илья. – Вёрст пять тут вдоль полей, потом вдоль Малиновки версты три, и уже он будет. Только позавчера на битюгах котлы к нему притащили.

– И как тебе кони? – поинтересовался Алексей. – Я слышал, уже две парные упряжки таких есть?

– Хорошие, ломовые, – уважительно проговорил Пономарёв. – Тяжести тянуть – самое оно. На следующее лето ещё с полдюжины молодых к этим прибавятся, можно бы и сейчас, конечно, их впрягать, да уж лучше подождать, пока костяк укрепится.

– А эти как? – Алексей кивнул на запряжённую пару.

– Вятские-то? – оглаживая густые гривы обоих коней, спросил Илья. – Хоро-ошие лошадки. Для извозу лучше всех, пожалуй, они как раз и будут. Никаких забот с вятскими, можно и овса даже особо им не давать, на одном только сене проживут. Главное, это чтобы выпас у них большой был, пусть даже и с подлеском. Ещё ведь и плодовитые коняки, – залезая в повозку, произнёс уважительно конюх. – Из трёх десятков кобылок, считай, что все ожеребились. Через пару лет можно будет на продажу половину молоди пускать. Но-о! Пошли, родимые! – И слегка подстегнув вожжами, он направил повозку к боковому просёлку.

– Ну показывайте, господа, что тут у вас получилось? – заходя в строение, начал расспрашивать Алексей. – Слышал, уже котлы на место поставили?

– Только монтируем, ваше превосходительство, – пояснил Лебедев. – Пара дней ещё – и пробную топку сделаем. Вот они. – Он показал на два медных бака, установленных на огромные печи. – А рядом измельчитель, работающий на водяном приводе. Как мы с вами и продумали: сначала свёкла моется вон в тех чанах и очищается от кожуры, потом её засовывают в измельчитель, где большая круговая тёрка-барабан стирает весь корень в стружку. Далее эту стружку загружают в баки с горячей водой, где она отдаёт сок. Потом прессуют всю оставшуюся твёрдую массу. А весь полученный сок уваривают, фильтруют и пропускают через центрифугу. Потом его опять уваривают, очищают от всяких примесей и снова уваривают до густоты. И так пока не выгонят всю влагу и не останется твёрдый сахар.

В голове Алексея не было того осмысленного рабочего процесса или той технологии, какая должна быть при его производстве. Помнил только одно, да и то обрывочно, что здесь применялась известь. А вот как, в какой момент и в каких пропорциях она добавлялась, тут он был в полном неведении. Поэтому становилось ясно, что до всего здесь придётся доходить методом практики.

– Много извести для начала не сыпьте, господа, – попросил он своих офицеров-отставников. – Делайте всё по-разному каждый раз и с добавкой поиграйте, и с температурой первичного нагрева свекловичной стружки. Будем отмечать результат после каждого приёма, таким образом мы в итоге и выберем оптимальный способ. Болотов, когда в Ботаническом саду испытания свои со свёклой проводил, говорил, что лучший выход сахара из измельчённой массы бывает тогда, когда она чуть-чуть до кипения не доведена. Несколько часов постоит в чане, после чего и выделяется из неё весь сахар. А уже потом уваривается сироп.

– Так и сделаем, ваше превосходительство, – уверил Жалейкин. – А почему только в октябре свёклу начнут убирать? Не слишком ли холодно, не измёрзнится она? Это пока её из грязи вытащишь да подготовишь, уже и ноябрь месяц наступит. Тут и морозы самые пойдут.

– Опять же на Болотова здесь сошлюсь, – ответил Егоров. – По его исследованиям и исследованиям учёных-ботаников из Пруссии, самую большую сахаристость наша свёкла набирает к середине и даже, пожалуй, к концу октября. Поэтому никакого смысла августовскую и даже сентябрьскую выкапывать нет, она просто не отдаст нужный нам сахар.

– Я же тебе говорил, Василь, что не просто так в непогоду её убирают, – произнёс Лебедев. – Кому охота в грязь и холод в поле возиться? Ваше превосходительство, так-то у нас всё здесь почти что готово. – Он повернулся к Егорову. – Ждём центрифугу и пресс. Как только смонтируем, подключаем водоливное колесо на Малиновке и можем начинать работу.

В конце июля, как и планировалось, по Оке к лихвинским пристаням подтянулись две баржи со станками, листовым металлом и ожидаемой оснасткой. На них же прибыли и Бочаров с мастером-инструментальщиком из Тулы. Запряжёнными в ломовые дроги волами тяжести начали перетаскивать по отсыпанной дороге в поместье. Какие-то механизмы сразу же шли на установку в цеха, какие-то перемещали на склады, где они должны были ждать своей очереди.

В конце сентября Алексею показали первую улучшенную винтовку. Буквально за месяц Яковлев установил на ней новый прицел, состоявший из латунной мушки на стволе, трёх откидываемых и одного неподвижного целика. Но самое главное, в этом ружье был уменьшенный калибр ствола и усовершенствованный затворный винт.

– Посмотрите, как удобно теперь пуля в казённик заходит, – показывал процесс зарядки ружья Бочаров. – А всего-то надо было винт немного нарастить и сделать этот самый нарост эдаким – как бы полукругло скошенным. Вот смотрите, теперь пуля, когда он вниз отвёрнут, словно бы на салазках, как по скользкой горке, по жёлобу в отверстие казённика скатывается. И никакого усилия сейчас прикладывать не нужно. А теперь засыпаем порох сюда и в замок и закручиваем обратно вороток.

Сделав оборот, винт вышел наверх и накрепко запер казённик.

– Оружие к бою готово, – взводя курок, заявил Бочаров. – Алексей Петрович, стрельнёте?

– Стреляй сам, Степан Ильич, – отказался Егоров. – Я потом сам перезаряжу и несколько выстрелов по дальней мишени сделаю.

Громыхнул выстрел, и Алексей принял у главного оружейника винтовку. Действительно, заряжать её стало гораздо проще, конусовидная удлинённая пуля сама закатывалась внутрь по скосу затворного винта и вставала в глубине казённика на своё место. Поднятый вверх винт, имея полукруглый выступающий срез, обзору вообще не мешал. Прицел тут был привычный, такой же, как и у егерского штатного штуцера образца 1778 года, рассчитанный на прямой выстрел до двухсот шагов на неоткидываемом щитике. Далее уже – на триста, четыреста и для самого дальнего в пятьсот шагов – планки-щитики нужно было откидывать. А вот прицел здесь можно было бы доработать. Взять хотя бы за основу открытый механический, как у той же трёхлинейки-мосинки. Конструкция его не такая уж и сложная, зато он будет гораздо удобнее этого, учитывая, что стрелять новой пулей из винтовки по групповой цели можно достаточно точно и свыше пятисот метров. Главное – это воспроизвести хорошо ему известную прицельную планку с прорезью и дистанционными отсечками, по которой будет двигаться хомутик, поднимая или опуская её в зависимости от дальности выстрела.

«Ну да над этим мы потом с Яковлевым Ефимом вместе голову будем ломать», – взглянув на стоявшего в группе оружейников мастера-инструментальщика, подумал Алексей.

– На сколько будете стрелять, ваше превосходительство? – поинтересовался Дубков.

– У тебя три самые дальние ростовые мишени на каком выставлены расстоянии? – поинтересовался Егоров.

– Самые-самые – это те, которые на семи сотнях шагов, – ответил тот. – Около двух с половиной сотен саженей отсюда до них. Мы бы и дальше выставили, да просто некуда, там овраг заворачивает. До ближних грудных – сотня шагов, потом на двух сотнях стоят ещё и на трёх. А вот дальше уже только одни ростовые идут.

– Ну вот по самым дальним я и отстреляюсь, – решил Егоров. – Будем считать, что это колонна неприятеля приближается к нам. Они и стоят-то все рядом. – И вставил первую пулю в казённик.

Гремели выстрелы, приклад бил привычно в плечо, разлетались облачка от сгоревшего пороха, а Алексей ловил в прорезь мушку. «Удобно, гораздо удобнее, чем из привычного дульнозарядного оружия стрелять, – бежали в голове мысли. – Неужели мне всё же удалось изобрести отличную, опережающее своё время винтовку. Да, в ней заложены мысли многих хороших оружейников мира, но ведь это я со своими мастерами, это мы вместе смогли собрать все эти мысли и воплотить их в готовое работающее изделие. Только вот вопрос, не рано ли выпускать его на сцену? Покажи моя винтовка себя особо эффективной сейчас, ведь неизбежно начнётся оружейная гонка, и у главного противника России на это время – Франции, которая очень скоро станет наполеоновской, будет гораздо больше возможностей наделать огромное количество таких же, попади хоть одна её солдату в руки. А ведь при большой войне, если вооружить такими винтовками большое количество своих воинов, это обязательно рано или поздно случится. На французов уже сейчас трудятся бельгийские, голландские и итальянские оружейники. Да и у них самих имеется несколько мощных заводов, а скоро ещё и прибавятся оружейные производства с завоёванных германских земель. Что будет, если пусть даже не все наполеоновские солдаты, а часть их, причём часть самая лучшая, скажем в сотню тысяч человек, придёт в Россию с таким вот нарезным оружием? Сможет ли наша армия выстоять на огромных полях сражений под тем же Смоленском или Бородино? Да ещё и с такими правителями».

«Неуставной пулей стрелять строго настрого запрещено, она вызывает свинцевание ствола и его разрыв, калеча и убивая стрелков», – вспомнилось из недавнего.

«Нет, не пришло ещё время для этого оружия, – делая очередной выстрел, решил Егоров. – Как бы ни чесались руки запустить винтовку в серию и представить её для вооружения армии. Но нет, пусть она лежит пока на моих поместных складах в масле и ждёт своего часа. Накопится на вооружение, скажем, полноценной дивизии, вот и покажет тогда себя на поле боя. В тринадцатом и четырнадцатом году у французов уже просто не будет времени перевести всё своё оружейное производство под новый образец. У них в это время под ногами будет земля гореть. А вот Россия вполне себе даже сможет выпустить несколько десятков тысяч таких винтовок, убедившись в их эффективности на поле боя. Потом, конечно, у мировой истории развития оружия будет новый виток, но мы, русские, всё равно уже будем здесь законодателями, наработав приличный опыт». И плавно спустив спусковой крючок, Алексей сделал последний, девятый выстрел.

– По три пули в каждую дальнюю выпустил, – произнёс он, опуская ствол. – Кто следующий стреляет?

– С вашего позволения, ваше превосходительство. – Яковлев принял оружие. – Я стрелок не из лучших, поэтому по самым ближним буду палить. – И убрал откинутый дальний щитик.

– Кстати, замок не дал никой осечки, – повернувшись к Бочарову, заявил Алексей. – И кремень на курке устойчиво стоит. Неужто вы и замок смогли подправить?

– Самую малость, Алексей Петрович, – вздохнув, ответил главный оружейник. – Что-либо серьёзное сделать тут очень сложно, система давно и многократно отработана уже за века. Усилили и утяжелили немного курок, а на его губки свинцовую пластину поставили для лучшего прилегания кремня. Чуть опустили затравочное отверстие на полке, чтобы меньше пороха в него подсыпать, а само его слегка расширили. Но самую малость, а то пороховые газы начинают из казённика вырываться. Ещё пружины немного переделали. И всё это опытным путём. Дальше будем думать и улучшать, замечая, как лучше винтовальное ружьё работает. Для всего этого, конечно, много времени нужно и большой отстрел. Провести бы настоящие войсковые испытания, хотя бы полгода, глядишь, и какие-нибудь не увиденные нами недостатки себя бы показали, а мы бы их потом выправили.

– Войсковые испытания, – произнёс задумчиво Алексей. – Самой малой партией, чтобы не утратить, не дай Бог, ни один образец. Вполне может быть. Посмотрим, как жизнь всё устроит. Ну что, продолжаем стрельбу? Мастер Яковлев, огонь по мишеням!

Пролетело с последними пригожими днями бабье лето, и небо затянуло дождевыми тучами. Жизнь в поместье тем временем шла своим чередом, на оружейном заводе установили три новых станка, прессовальные и штамповочные машины. Запустили сахарное производство и из первой партии корнеплодов получили полпуда грязно-жёлтой продукции.

– Вид, конечно, у него не очень, но зато ох и сладкий, – покачав головой, отметил Иван Кузьмич. – Неужто получилось?

– Получилось, получилось, – подтвердил Алексей, кладя в рот отколотый кусочек. – Ты не смотри на неказистый вид, Кузьмич, умных людей привлечём, денег им заплатим, подскажут, как его обелить. Главное, что технология, сам способ выработки сахара у нас верный. Теперь дело за селекцией, то есть за отбором корней с бо́льшей сахаристостью. Дай срок через десять лет с бурта не полпуда будет его выходить, а все три.

– Дай-то Бог, Алексей Петрович, дай-то Бог, – выразил надежду Лазарев. – Издержки мы большие несём с этим оружейным производством, столько механизмов и станков закупили – жуть. В банке у нас ни рубля свободного нет, всё, что с продажи товара получаем, в расчёт тут же уходит. Новые изделия нужны, что будут спросом пользоваться, такие как одеколон этот. Хорошо, кстати, себя он показал в Нижнем. Бо́льшую часть оптом в Москву и Петербург забрали, и ещё сверх того на него заказ хороший есть. Признаться, никак не ожидал такого, думал, пустое, игрушки. А вот поди ж ты. Что там по железной посуде говорили и писчему перу?

– Прессовальные и штамповочные станы запустили, будет тебе новый товар скоро, Иван Кузьмич, – пообещал Алексей. – Ты для начала о рекламе, о раскрутке его подумай. Одеколон-то и сам к покупателю пробьётся, а вот с посудой и перьевыми ручками посложнее. У нас ведь ярмарки не только в Нижнем Новгороде бывают?

– Ох, да почитай, что в каждой губернии они есть! – воскликнул Лазарев. – А то и в уезде, но эти-то совсем малые. А есть и центральные, преогромные. Это: Макарьевская под Нижним, Ирбитская и Пермская на Урале, – начал перечислять он, загибая на руке пальцы, – Оренбургская у киргизских степей, Свенская под Брянском, Крещенская и Роменская в Малороссии, да та же старинная Тихвинская у Великого Новгорода. Каких только нет ярмарок, и у каждой своё время торга.

– Ну вот и пошли ты своих приказчиков по самым главным, – посоветовал Алексей. – Пусть товара у них при себе и не будет много и торговать они станут не оптом, а в розницу, главное, чтобы показывали, каков вообще он у нас. К каждому купцу грамотного человека приставь. Пусть он этим железным пером перед всеми зеваками на листах чернилами пишет, да вон хоть тот же наш адрес и список товаров на этих листочках, и те листочки потом купцам раздаёт. Заинтересуются, значит, меньше товара придётся тебе из поместья вывозить и потом большим оптом вдали сбывать. Прямо из поместья будешь его по лучшей цене отпускать. На своей земле-то, небось, и торговаться полегче?

– Ну да, есть в этом какой-то толк, – прокручивая в голове услышанное, согласился с Алексеем Лазарев. – Если человек издалека приехал, ему с пустыми руками обратно возвращаться уже не резон. А в той же железной посуде, которую заводчане прессом выработают, можно на той же ярмарке и обедом торговых людей угостить, а потом ещё им и цену её сказать, глядишь, кого и заинтересует, – уже увлёкся мыслью купец. – Вы, Алексей Петрович, главное, мне побольше всяких новинок давайте, а меж ними я и старый товар буду сбывать.

«Старый товар, – подумал, улыбнувшись, Егоров. – Вот ведь десятка лет не прошло, а у Лазарева подсолнечное масло и крахмал уже старым товаром стали – хваткий купец».

В конце октября в поместье прикатила карета с супругами Кулгуниными.

– Еле доехали, – отряхивая на крыльце сапоги, проворчал Олег. – Такие дороги ужасные. Под Малоярославцем ось треснула, три дня на постоялом дворе проторчали, пока её чинили. Не спешат, оболтусы, еле ковыряются, а мы тут в тоске с Аннушкой сидим ожидаем. И дом уже совсем близко, и никак до него не доедешь. Вы как тут?

– Да у нас-то всё в порядке, – улыбнувшись, ответил Егоров. – Ты же меня на хозяйстве оставил, как по-другому может быть?

Йована с кухарками тем временем развила бурную деятельность, готовя большой ужин. Раздули в самоваре угли и выставили на стол мясной и сладкий пирог.

– Пока горячий чай вам с дороги, – расставляя чашки, пояснила Катарина. – А через пару часов уже и всё серьёзное поспеет.

За большим столом в гостиной неспешно текла беседа. Олег обстоятельно рассказал, как поступали в кадетский шляхетский корпус мальчишки, как повидался в имении со старшим Милорадовичем и с офицерами в полку.

– Твой Серёжа в полном здравии, загружен делами службы, но всё время о вас с детьми думает, – заставил он оторваться от привезённого письма Милицу. – Надеется испросить отпуск на следующее лето. Сейчас с этим очень непросто, всё через государя проходит, любые дела в войсках он пытается самолично решать. Офицерам установлены ежегодные отпуска в тридцать суток, и даже для нижних чинов их определили, чего раньше отродясь не было. За опоздание с прибытием в свою часть – гауптвахта, а можно и вовсе даже чина лишиться. Нет уж той вольницы, что при матушке императрице была, всё по уставам и инструкциям расписано. Войска нынче с плацев не вылезают, и каждый день, кроме воскресенья, в муштре проходит. Многие недовольны прусскими порядками…

– Ты бы кружечку с собой захватил, Олег, и мы бы в кабинет прошли? – прервал его Алексей. – Незачем здесь об этом толковать. Пусть Аннушка пока рассказывает, в чём сейчас в Петербурге ходят, какая нынче мода и чем Милорадовичи вас у себя потчевали.

Мужчины встали из-за стола и удалились из гостиной.

– Ну, теперь излагай, – присаживаясь за свой рабочий стол, произнёс Егоров. – Вижу, есть что рассказывать, если даже при всех о прусских порядках заговорил.

– Да ты и сам, небось, обо всём знаешь. – Тот развёл руками. – Ох и непросто сейчас на службе, словно бы под гнётом все находятся. Многие боевые военачальники и даже старшие офицеры в отставку отправлены, да и не только они, даже в дипломатическом корпусе и то гонения. Наш генерал-квартирмейстер барон фон Оффенберг, оказывается, уже год как в опале и заменён на графа Разумовского. После этого назначения и началось вновь сближение с Веной, а охлаждённые при императрице Екатерине отношения с австрийскими Габсбургами снова потеплели до союзных.

– Ну это понятно почему, австрийцам позарез нужна опора в противостоянии с французами, те их теснят, – стал рассуждать Алексей. – Пруссаки же надломились и вообще вышли из войны, все свои земли по левому берегу Рейна они отдали, лишь бы замириться. Англичане только лишь на море действуют и блокируют порты. Вот и осталась Австрия одна на материке против испытанной в боях французской армии. Помяни моё слово, Олег Николаевич, австрийский император Франц Иосиф непременно постарается убедить нашего Павлушу ему на помощь прийти. Найдёт чем голову ему задурить.

– Даже спорить не буду, – согласился тот. – Часть наших войск, стоящих в Польше, по приказу императора перемещается нынче ближе к границам Австрии, а у Киева и Смоленска собирается большой экспедиционный корпус. Поговаривают, что к нему из Санкт-Петербурга направится вскоре Московский мушкетёрский полк, пара сводных гренадерских батальонов и наши егеря.

– Вот это новости! – воскликнул Алексей. – В воздухе запахло порохом и на запад вновь перебрасываются войска?! А кто же ими будет командовать?! Суворов-то, небось, так и пребывает в опале, в ссылке?

– Поговаривают, что как таковой опалы уже вроде как и нет, а надзор с него давно снят, – пояснил Кулгунин. – Александр Васильевич сейчас в своём имении проживает, в Кончанском. В феврале ему было позволено даже вернуться в Петербург, но долго он в нём не задержался, раскритиковал новые порядки, поиздевался над придворными, пошколярничал и уехал обратно в деревню.

– Ну вот, и с меня тоже надзор сняли, – проговорил задумчиво Егоров. – Последний раз капитан-исправник как раз ведь перед вашим отъездом здесь был. Помнишь, ещё на веранде наливочки Йованы откушал и обратно засобирался. С тех пор и не приезжал более, да и я, признаться, никуда всё это время не выбирался, у меня и тут в поместье забот выше головы. Ну хорошо, Суворов не в опа́ле, но он ведь и не в армии, кто же тогда нашими войсками будет командовать, если вдруг поход в австрийские земли и в Италию состоится?

– Гусев сказал, что старшим над собираемыми войсками пока Андрей Григорьевич Розенберг поставлен, – ответил Кулгунин. – Пророчат ему в помощники Вилима Христофоровича Дерфельдена и Максима Владимировича Ребиндера. Ну и помимо них ещё есть генералы пониже рангом: Яков Швейковский, Фёрстер, Багратион, Римский-Корсаков и дальний родственник нашего Живана – генерал-майор Михаил Андреевич Милорадович. Вроде неплохие командиры собираются, не находишь?

– Всё это так, Олег, хорошие, храбрые генералы! – воскликнул горячо Егоров. – Но нет среди них такой величины, какая была бы сравнима с Суворовым! В таком походе, где ты оторван от родины и окружён лукавыми союзниками, высоченными горами и отважным опытным врагом, хорошим генералом быть мало, нужно быть гением! А таковых у России сейчас только лишь двое – это Ушаков на море и Суворов на земле!

– Поговаривают, что предлагал Павел Петрович фельдмаршалу опять на военную службу вернуться, – заметил Кулгунин. – Даже его колкости и шутки терпел. На вахтпарады несколько раз водил и смотры с непривычно быстрым для него прохождением войск устраивал. И что толку? Александр Васильевич то мундир у капрала подёргает: «Тяжело тебе в такой обтяжке, братец, ходить? Сапоги до колен, тесные, как в баталии будешь в них бегать?» И похлопает по голенищам. То между проходящих по плацу взводов мечется: «Стопчут, ох стопчут! Ноги-то вон как высоко задирают!» В карету по четверть часа бывалочи садился. Шпагу-то наискось сзади по прусскому обычаю, чтобы она маршировать не мешала, сейчас носят. А он в дверь пролезть с ней никак не может – не пускает его шпага. Карету вокруг обежит и в другую дверь с криком лезет, так ведь и в эту он тоже никак не влезает. И так вот крутится вокруг кареты, голосит. Придворные глаза пучат, император то краснеет, то бледнеет, а он знай шутействует по-своему.

– Да-а, трудно сейчас Суворова понять, – заявил Алексей. – Только лишь потомкам станет ясно, что не скоморошество это, не комедиантство, а, скорее, по старой русской традиции – юродство. Только таким чудным способом и можно ведь горькую правду сейчас до окружающих доносить. Что с юродивого возьмёшь, он лишь одному Богу подотчётный. А умный человек призадумается и смысл в его юродстве, и в его словах, глядишь, найдёт.

– Может быть, никогда над этим не задумывался, – произнёс Кулгунин. – При дворе вдоволь над вельможами поиздевался, у новоявленного генерала спрашивает во всеуслышание: «Не скользко ли сражения вести ему на скользком паркете?» Перед напыщенным важным сановником подпрыгнул и заголосил: «Поцеловал бы в губы тебя, да нос твой мешает!», зато истопнику в ноги поклонился. Придворные ему: «Александр Васильевич, да это же просто слуга!» А тот мгновенно им: «Сегодня слуга, а завтра, глядишь, и граф!», а сам при этом на бывшего брадобрея камердинера императора Кутайсова глазами косит. В общем, уехал Суворов обратно в Кончанское, ладно хоть без очередной опалы обошлось.

Итальянский, Швейцарский поход, переход через заснеженные Альпы, кто же не знал в России будущего про великие свершения русской армии во главе с Александром Васильевичем, и Алексей, встав из-за стола, заходил по комнате в возбуждении.

– Сейчас конец октября, – произнёс он, остановившись напротив большой карты, закреплённой на стене. – Уже в конце ноября войска встанут на квартиры и, переждав зиму, двинутся в сторону Италии. Сама кампания, как я думаю, начнётся в апреле. Ну что, Олег Николаевич, нужно потихоньку и мне собираться. Скоро опять под началом Суворова людей в бой вести.

– Откуда такая уверенность, Алексей? – Тот удивлённо вскинул брови. – Только ведь обсуждали, что нет места Александру Васильевичу в военачальниках при Павле? Не потерпит он новых порядков. Как же им вместе при стольких-то противоречиях сойтись?

– Ничего-о, жизнь заставит, – загадочно улыбаясь, утверждал Егоров. – Лишь бы Суворов про меня не забыл, когда будет собираться. Он человек увлечённый, когда у него дело появится – не до опального егеря будет. А как было бы хорошо при нём последнюю кампанию пройти. Винтовки свои новые испытать, полк сохранить. С гатчинским-то командиром, который пороху не нюхал, боюсь, потери большие у ребяток будут. А пошлю-ка я ему в Кончанское письмецо, самое что ни на есть обычное, поздравлю, скажем, с тем же днём рождения. Помнится, он у него в ноябре? Даже если поступающая ему корреспонденция и проверяется, что уж тут такого в поздравлении от бывшего подчинённого своего командира? Да и Суворову получить его будет приятно, мало ведь кто опальному осмелится писать.

Глава 3. «Генерал вернулся!»

Жизнь в поместье шла своим чередом. Скучно Алексею не было, огромное хозяйство постоянно требовало его участия в делах. В конце января сдали в войска большую партию ружей и пистолей, примерно в это же время выработали последний корнеплод свёклы, заложенной осенью в хранилище. Всего получилось около ста пудов сахара. Селекционный отбор продолжался, и можно было надеяться на повышение выхода его из свёклы. Впрочем, Иван Кузьмич был рад и такому результату. В феврале отгрузили санный обоз с одеколоном в Санкт-Петербург, с ним же укатывало несколько коробок с металлическим писчим пером, булавками и ящиками со штампованной жестяной посудой. Примерно столько же готовились отгрузить ещё и при открытии водного пути. Заказов было много, и в поместную казну начали поступать деньги. Чем ближе подходило время мартовских оттепелей, тем больше Алексей нервничал.

– Ты словно бы ждёшь чего-то? – в который раз уже пытала его Катарина. – Вы с Олегом всё шушукаетесь по углам, а нам ничего не говорите. Неужели опять война будет?

– В кои веки у нас Россия долго в мире жила? – Алексей развёл руками. – Когда-никогда, а война обязательно случится, только я ведь отставной нынче, так что не беспокойся, дорогая.

– Я всегда именно этих слов и боюсь, – укоризненно покачав головой, призналась Катарина. – Говоришь мне: «Не беспокойся», а проходит совсем немного времени, и ты уходишь снова в долгий поход. Раньше хоть малышами была занята, всё как-то с ними отвлекалась.

– Пора тебе, Катаринка, значит, бабушкой становиться. – Алексей прижал к себе жену. – Всё повеселей с внуками будет. А может, не поздно ещё одного сыночка или доченьку, а?

– Уйди, дурной! – пискнула та, вырываясь. – Пятый десяток пошёл! Ты в своём уме?! Этих вон на ноги нужно всех поставить!

Третьего марта, как это не раз уже бывало раньше, в поместье прикатила курьерская карета, но теперь вместо армейского офицера в ней прибыл фельдъегерь из только что созданного государем императором фельдъегерского корпуса.

– Приказано дождаться от вас ответа, ваше превосходительство, – пробасил усатый здоровяк. – И немедля с этим ответом в столицу потом поспешать.

– Мама, Катарина, накормите пока служивого, – попросил женщин Алексей. – Пошли в кабинет, Олег.

Сорвав сургучные печати с оттисками двуглавых орлов, Алексей разорвал плотную бумагу и развернул исписанный ровными чернильными строчками лист.

«Его превосходительству генерал-майору Егорову Алексею Петровичу.

Генерал-фельдмаршал Суворов требует Вас в начальники своей армии для совершения похода против французов в Италию. Мне же нужен верный и отважный генерал, каковым вы и являетесь. Берите шефство над своим полком, Алексей Петрович, и поспешите к нему в Верону!

Благосклонный к Вам государь император Павел».

Витая, размашистая подпись, число и печать с орлами на оттиске красного сургуча.

– Признайся, ты ведь именно этого ждал? – пробегая глазами строчки, спросил Кулгунин. – Не зря ведь всё подготовил к отъезду?

– Назначения Суворова – да, однозначно ждал, – подтвердил Алексей. – Я вот насчёт себя, Олег, не был уверен. Не такая уж и большая величина генерал Егоров, чтобы о нём императорам думать, однако видишь, нуждаются, – хмыкнул он, перечитывая заново письмо. – Шефство над полком, шефство, но это ведь значит, что есть ещё и командир? Кто же это? Рачинский? Баратынский? Великие гатчинские полководцы? Эти да-а, навоюют! Ладно, на месте разберёмся. Ну что, нужно писать ответ. – И Алексей взял перо.

«Его Императорскому Величеству Государю Павлу Петровичу Самодержцу Всероссийскому», – вывела титул рука.

«Слушаюсь. Поспешаю», – только два слова в ответе, и, поставив подпись, Алексей сложил вдвое лист.

– Можете переночевать у нас, сударь, – обратился он к курьеру, подавая письмо. – А уж завтра спозаранку поедете.

– Никак нет, ваше превосходительство! – не принял тот предложения, выскакивая из-за стола. – Думаю заночевать на постоялом дворе у переправы через Оку, а до неё ведь пять десятков вёрст пути. Следующая ночёвка уже в Малоярославце должна быть. У нашей службы девиз – «Промедлить – значит потерять честь!». Вы уж извините, ваше превосходительство, спешить нужно.

– Мы вам с собой в узелок горячее соберём! – Йована метнулась на кухню.

Отужинали за большим столом. Алексей самолично укладывал большую дорожную суму в своём кабинете, проверил бумаги, протёр фланелькой подзорную трубу, перезарядил пистоли.

– Лёша, к тебе Карпович, – сообщила, заглянув в комнату, Катарина. – Серьёзный такой, в мундире и при медалях.

– Так пусть заходит. Иван Карпович, ну ты чего как не родной?! – крикнул Алексей в сторону дверного проёма. – Заходи давай!

Пристукнув о дверь рукой-протезом, в комнату шагнул ветеран.

– Ваше превосходительство, отставной старший сержант особого егерского полка Зубов! – доложился он по-уставному.

– Ого, ты прямо при полном параде, Карпович, – отметил, оглядев вытянувшегося по стойке смирно старого вояку, Егоров. – Что-то серьёзное?

– Дозвольте просьбу, ваше превосходительство? – заметно волнуясь, произнёс ветеран.

– Просьбу? Конечно. Я же тебе сколько раз говорил, если что-нибудь надо – приходи сразу. Никак на дом свой наконец-то решился?

– Никак нет. Мне в артельном, ветеранском со своими ребятками сподручней. Я, Алексей Петрович, о другом. – И он, зажав локтем егерский картуз, перекрестился на висевшие в углу образа. – Возьмите меня Христа ради с собой в поход? Душа просится. Обещаю, обузой вам точно не буду!

– Карпович, ну ты чего-о? – протянул удивлённо Егоров. – Какой поход? Ты же здесь голова, без тебя ведь крахмальная артель у Клима встанет! Да ладно артель, здесь же так спокойно, всё давно своё, уважение у всех в округе, почёт, серьёзное дело. Ты же сам знаешь, что такое война, Карпович? Ну ведь навоевался уже?

– Илья Пономарёв тоже с деревяшкой, ещё и хромой, – проворчал обиженно Зубов. – И ничего, собирается. А я как козёл прыткий бегаю. Ваше превосходительство, возьмите? Макарыч моих годов почитай, а ведь тоже с вами уезжает. Мне и штуцер ребятки тут хороший сделали, деревянная рука не помеха стрелять. Хоть при обозе в охране могу быть али обычным ездовым? Вы же сами говорили, Алексей Петрович, будет какая просьба – подходить. Ни разу ведь не обратился, только вот сейчас.

– Ну Карпович, ну ты даёшь. Поймал на слове. Я-то про личную просьбу говорил.

– Ну эта и есть личная. – Ветеран упрямо тряхнул головой. – В первый и последний раз прошусь, более не буду. Ва-аше превосходительство…

– Ладно. Собирайтесь, старший сержант Зубов. Унтерские галуны с мундира убрать, будете пока рядовым стрелком или коноводом в волонтёрском отряде.

– Есть быть стрелком или коноводом! – гаркнул старый егерь. – Так-то у меня всё собрано давно. Разрешите идти?

– Иди уже, Карпович, иди. – Алексей махнул рукой.

Уже на следующий день после прибытия курьера во дворе усадьбы состоялись проводы. В три выставленные на полозья крытые повозки укладывали дорожную поклажу.

– Колёса сзади закреплены, – пояснял Пономарёву старший мастер из каретной мастерской. – Ты ведь на колёсный ход в Бресте али в Варшаве будешь переходить?

– Думаю, там, – подтвердил Илья. – А пока по снежной дороге на полозьях удобней ехать.

– Это да, на них и по сырой каше даже можно, – согласился Макар. – Главное, следи, чтобы выставили, чтобы закрепили колёса надёжно, самолично всё пальца́ми там ощупай. Мы уж всё перебрали, всё, что можно, усилили, чтобы повозки любую дорогу выдержали. Главное теперь – это следить за ними. Полозья с собой можешь обратно не тащить, новые потом сделаем.

– Ваше превосходительство, винтовки куда класть?! – крикнул из дверей склада Ковалёв.

– В мою карету, – отозвался Егоров. – В неё же запас пороха и пуль кладите. В остальные две провиант и фураж. Долго собираемся, – проворчал он, поглядев на светлевшее небо. – Сейчас каждый час на счету, мы после обеда уже за Сухиничами должны быть, а послезавтра в Брянске заночевать. Не знаю, сколько погода даст санным ходом идти, так что торопиться нужно. Поспешаем, братцы! – крикнул он, оглядывая подворье. – Илья, упряжных, сменных коней отдельно впереди выставляй, а верховые пусть позади скачут. Внимание, десять минут до отправления, всем оправиться и осмотреться!

Поднялся шум, к отцу подбежал Лёшенька, и тот, подхватив его левой рукой, прижал к себе, а правой сгрёб Катарину с Настей.

– Всё-всё, мои хорошие, слёзы не льём, скоро обратно вернусь, это вам не Турецкая кампания, надолго не затянется! – воскликнул он нарочито весело. – Соскучиться даже не успеете, как прикачу!

– Ваше превосходительство, всё уложено, можем ехать! – подскочил с докладом Пяткин.

– Внимание, отряд, все по местам! – рявкнул Егоров. – Ну всё, дорогие, пора!

Из поместья в сторону Козельска выехала приличная колонна. Впереди трёх санных крытых повозок, запряжённых в четвёрки вятских лошадей, скакало два десятка сменных. За ними десяток верховых гнал полсотни донских коней. Учитывая, мягко говоря, непростые дороги в России, спешили проскочить как можно больше расстояние по снегу. До Варшавы на полозьях доехать не удалось, прошедшие в оттепель дожди всё размыли, и последние вёрсты до Бреста лошадки тянули сани по грязи. Два дня отдыха, починки – и дальше двинулись уже на колёсном ходу. В Польше дороги были не намного лучше российских, поэтому скорость движения упала, и только к концу марта в Чехии отряд вновь набрал нужную скорость.

– Ничего, братцы, не журись, до Вены всего пара дней, а дальше вообще шикарные дороги будут, – подбадривал своих людей Алексей. – Там ещё древние римские верой и правдой служат.

Проезжая Грац, встретились со скакавшим в Санкт-Петербург от фельдмаршала Суворова курьером.

– Александр Васильевич ведёт войска к Вероне, – поведал он Алексею. – А потом двинется в Валеджио к главной квартире австрийцев. Так что поспешайте, ваше превосходительство, сами знаете, как фельдмаршал войска водит.

– Да уж за Суворовым, пожалуй, угонишься. Ладно, лёгкой дороги вам, капитан. – Он козырнул курьеру. – Макарович, гони! – Алексей махнул рукой сидевшему на козлах Дубкову.

Шестого апреля отряд Егорова наконец прибыл в Валеджио. Пикет казаков проводил его до главной квартиры, и, выскочив из кареты, оправив мундир, Алексей поспешил доложиться.

– Главное – глазомер, господа, быстрота манёвра и решительный натиск, – слышался из-за закрытой двери такой знакомый голос. – И помните: одна минута решает исход баталии, один час – успех кампании, один день – судьбу империи.

– Заходите, ваше превосходительство, – пробасил один из стоявших на часах ветеранов-гренадеров. – Батюшка Александр Васильевич только что цесарцев на ихнем языке поучал, а теперь вот опять на нашем заговорил. Чего же приглашения вам ждать, Суворов и сам ведь ждать не любит.

– И то верно, спасибо, братец, – согласился Алексей и, решительно толкнув дверь, топая, зашёл в большой зал, наполненный военными.

– Кто там?! – воскликнул стоявший у карты седой полководец. – А ну-ка, ну-ка! – И стремительно, как делал только он один, перебежал к зашедшему.

– Ваше высокопревосходительство! – Алексей прищёлкнул каблуками, вскидывая ладонь к треуголке. – Генерал-майор Егоров прибыл под ваше командование!

– Ах, молодец, поспел, к самому делу поспел! – схватив его за плечи, воскликнул Суворов. – Рад, очень рад, сокол! У меня на тебя и на князя Багратиона с вашими егерями особый расчёт! Принимай свой полк, генерал, и готовься выступать авангардом! Все бумажные дела потом с канцелярскими душами решишь, а пока слушай диспозицию! – И он опять стремительно перебежал к карте.

– Итак, господа, что мы имеем? По своей сути военная кампания уже началась удачными действиями австрийского генерала Крайова при деревне Маньяно ещё двадцать пятого марта. Войска французов под командованием Шерера получили там поражение и отошли к реке Адде, где и встали в оборонительную позицию, растянувшись по фронту. Австрийские войска осадили крепости Мантуя с Пескьера и дальнейшее преследование французов вести не стали. Нам же с вами надлежит теперь совершить скорый марш и выбить неприятеля с занимаемых им позиций как можно быстрее, ибо с каждым лишним днём сделать это будет всё трудней. С запада, севера и юга к Шереру ожидается подход сильных подкреплений, и нам нужно их упредить.

– Мы получить большие потери, и у нас есть нужда в пополнений припас, – произнёс высокий, худощавый военный в австрийском генеральском мундире. – Нам нужно ещё один полный неделя для отдых.

– Всё так, увы, война без потерь не бывает! – воскликнул Суворов. – Но о промедлении и речи быть не может! Каждый день играет на руку неприятелю. Поэтому приказываю начать движение к реке Кьезе завтра же поутру. Пётр Иванович, Алексей Петрович! Вам со своими егерями надлежит связать гарнизон крепости Брешиа своими стрелками. Дивизии генерала Отта приказываю атаковать неприятеля штыковым боем и постараться ворваться в цитадель на его плечах. Казакам Денисова, Грекова и Молчанова поддержать действия союзников! Господа, напоминаю, сия крепость должна быть взята только лишь штурмом, но никак не осадой с почётной сдачей её гарнизона! «Иначе неприятель будет держаться в каждом блокгаузе, и мы будем терять и время, и людей». Нам нужна яркая и блистательная победа! Надеюсь на вас!

– Генерал приехал! Егоров вот-вот будет! – со скоростью пули пронеслась весть по полковому лагерю. Егеря безо всякой команды сами, разобрав ружья, неслись на место общего построения. Не успели ещё ударить от штабного шатра барабаны, а роты уже стояли в линию.

Сердце у Алексея колотилось, он порывисто выскочил из остановившейся кареты и зашагал навстречу трём спешившим к нему офицерам.

«Живан, Сергей, Славка! – пронеслось в голове. – Все свои! А где же тогда гатчинские?»

– Ваше превосходительство, лейб-гвардии егерский полк для приветствия своего шефа построен! Докладывает командир полка полковник Милорадович! – выкрикнул шедший впереди всех офицер.

«Живан, Живан командир полка, ну конечно! – мелькнуло в сознании. – Как же хорошо, лучшего и пожелать даже нельзя!»

Троица офицеров пристроилась сбоку, и Алексей, оглядев ровные солдатские ряды, набрал в грудь побольше воздуха:

– Здравствуйте, особые, гвардейские егеря!

– Здравжелаювашпревосходительство! – рявкнула тысяча глоток.

– Рад приветствовать вас, братцы! – И генерал зашагал вдоль строя.

– Ура! Ура! Ура-а! – ревели ему шеренги. – Ура-а-а!

В глазу кольнуло, то ли это весенний ветерок, то ли соринка, и Алексей смахнул со щеки слезинку. Всё, он снова среди своих, он вернулся.

– Господа Рачинский и Баратынский ещё в начале октября, перед маршем, были в распоряжение Военной коллегии отозваны, – рассказывал в штабном шатре Живан. – Я ведь полк перед самым отправлением у Славки принял. – Он кивнул на Хлебникова. – А уже под Псковом депеша нагнала капитана Шварца и поручика Павловского вернуть в Санкт-Петербург. Так что из гатчинских у нас только лишь штабс-капитан Лещинский остался.

– Штабс-капитан, вот как? – Егоров удивлённо покачал головой. – Похоже, отстал я от военной моды в своём поместье.

– Да, это тот же капитан-поручик, – отмахнулся Гусев. – Только по-другому теперь называется. Прапорщики только лишь в гвардии остались, а в остальных войсках обер-офицерские чины теперь с подпоручика начинаются. В генералитете вместо генерал-поручика сейчас генерал-лейтенант, а вот чин генерал-аншефа на генерала от инфантерии или кавалерии заменили. В нижних чинах изменений гораздо больше. Теперь есть рядовой, ефрейтор, младший унтер-офицер, старший унтер-офицер и фельдфебель.

– Понятно, – проговорил Егоров. – Вы про структуру полка мне расскажите, что-то я в строю ни пионерских подразделений, ни конно-егерских эскадронов не увидел.

– Беда, командир. – Живан развёл руками. – Сам, когда в октябре полк принимал, зубами от злости скрежетал. Нет у нас теперь ни конных эскадронов, ни пионерских плутонгов и артиллерии, нет дозорной роты и отборных стрелков. Всё сведено в два батальона, состоящих каждый из пяти стрелковых рот. Ну и обоз с лазаретом в придачу. И это всё.

– Как же так, ведь та структура из-за боевой целесообразности так была построена?! – воскликнул Алексей. – На основе полка лучшие тактики действий лёгкой пехоты вырабатывались?! Сколько отборных стрелков готовили в войска! Неужто и стрелковой школы тоже нынче нет?!

– Нет, Алексей Петрович, ещё в сентябре позапрошлого года, когда вы… – И Гусев закашлялся. – Когда вас отставили. Вот тогда и школу нашу разогнали, и пионерскую лабораторию Вьюгова под склады отдали. Он сам сейчас в заместителях командира роты служит.

– Да-а, ломать – не строить, – произнёс тихо Алексей. – И по своей сути мы сейчас с вами самый обычный егерский полк.

– Ну кое-чего мы поправить всё же успели, – сообщил, сидя рядом на скамье, Живан и толкнул его плечом. – Негласно полуэскадрон сколотили под командой Воронцова. Пять десятков коней, высвободившихся из обоза и офицерских, ему передали. Не рысаки, конечно, парадным шагом перед начальством стыдно с такими ходить, разномастные все, но ничего, для дозорной службы пойдут. Дозорную роту надумали, пока тут стоим, заново сколотить, уже и команду дали, и хотя бы взвод отборных стрелков. Ничего ведь, если в стрелковых батальонах по четыре роты, как и прежде, останется?

– Нет у нас времени на долгое переформирование, господа. – Алексей обвёл взглядом сидевших в шатре офицеров. – Завтра с утра выходим к крепости Брешиа, а там совсем скоро, как я полагаю, будет битва с французами на реке Адде. Зная Суворова, уверен, он медлить не будет, так что впереди нас ждут быстрые марши. По выделению из батальонов дозорной роты – согласен, воевать без разведки – это воевать вслепую, да и эскадронные егеря это, по сути, те же разведчики, только на конях, правильно, что вы начали их воссоздавать. Мы с собой полсотни дончаков пригнали, ну и вятскую породу. Какие-то тебе, Александр Павлович, в хозяйство отойдут, а самых хороших для верховой езды Воронцову передадим.

– Понял, Алексей Петрович, так и сделаем, – пообещал Рогозин. – С запрещённым военным имуществом как поступить? Пусть пока так и катается в обозе?

– Каким таким запрещённым имуществом? – Алексей удивлённо посмотрел на него.

– Ну мы пять сотен гренадных сумок с собой везём, в каждой по два ручных снаряда, – вздохнув, поведал полковой интендант. – Тяжесть приличная, а ещё и объём. Там ведь к тому же и дюжина пионерских ранцев с фугасами лежит, которые Вьюгов перед маршем засунул. Если бы их людям раздать, то мы бы и провиант с фуражом тогда бы смогли везти. А бои пойдут, у нас ведь и раненые появятся. А куда же их класть прикажете?

– Золотые вы мои! – воскликнул Егоров. – Вы же этим «запрещённым имуществом» сейчас сотни жизней наших егерей спасли! А сколько солдатских из других полков! Вы даже не представляете, как это всё совсем скоро нам пригодится! Надеюсь, и пулелейки под нашу особую, пусть и «запрещённую», пулю тоже прихватили?

– Обижаете, Алексей Петрович, – ухмыльнувшись, сказал Хлебников. – Всё в ранцах было у ребят, а теперь в заплечных мешках. Там, кстати, и хвосты волчьи, которые велено было выкинуть. – И он пригнулся, пряча глаза.

– Вот шельмецы! – расхохотался Алексей. – Небось, все два года прятали, а как только в поход засобирались, сразу и достали? Ладно, объявляю общее вечернее построение. Всем, кто сохранил знак нашей особой доблести, разрешаю нацепить его на головной убор. Все имеющиеся гренадные сумки раздать по подразделениям, пусть хоть одна на двоих, на троих, но будет. Уже к этому построению приказываю сформировать дозорную роту из самых ловких наших егерей, в первую очередь определить туда тех, кто уже в ней служил. Также приказываю сформировать конный эскадрон, взвод отборных стрелков и пионерскую команду из особо способных в их деле.

– Есть, есть, есть! – Заместители вскочили со своих мест.

– Тогда за работу, господа! – воскликнул Алексей. – А я проеду в штаб и армейское интендантство, решу кое-какие вопросы.

Через полчаса Алексей подскакал к большому полю у реки Минчо, здесь Суворов проводил уже четвёртое по счёту учение с австрийскими войсками. Несколько батальонов пехоты, преодолев овраг, неслись плотной массой со штыками наперевес против двух выстроенных в линию полков. На своём светлом жеребце полководец метался по полю, давая указания.

– Хорошие солдаты австрийцы, но нет в них нашего русского задора и широты! – воскликнул он, подъезжая к стоявшей на холме свите. – Если что-то делают, то делают это надёжно, размеренно и правильно, даже слишком правильно! Но чуть не по писаному что-то вдруг пошло, и тут же теряются, в изумление впадают. И эта приверженность к линейному, растянутому по фронту строю и неспешному чёткому шагу! А где же концентрация сил, где стремительный манёвр?! Где глазомер, быстрота, натиск?! Нет, господа, с французами как по писаному воевать нельзя, старые уставы тут не работают! Французский солдат пылкий, инициативный, его только нашей русской ухваткой, быстротой, удалью и стойкостью можно перебить. Что прискакал, голубчик? – Он кивнул Егорову. – Спросить что-то хотел?

– Ваше высокопревосходительство. – Алексей подъехал ближе. – Я после представления вам в канцелярию, как вы и говорили, заехал с просьбой о зачислении в штат и выделении порциона для волонтёров, кои со мной в количестве пятнадцати человек прибыли. Так отказали. Назад, говорят, пусть они едут, потому как на военной службе нынче не состоят.

– Что за волонтёры? – поинтересовался Суворов.

– Десять бывших офицеров, произведённых в оные из нижних чинов и уволенные по указу государя от службы, – пояснил Егоров. – И ещё пять унтеров-ветеранов. Все у меня в поместье проживали, и все изъявили желание принять участие в кампании. Опытные егеря, ваше высокопревосходительство, хорошие командиры и солдаты. Обузой для армии не будут.

– Ох уж эти чернильные души! – воскликнул Суворов. – Люди на войну едут, не на бал, помочь своим товарищам хотят, а они их обратно заворачивают! Егор Борисович! – крикнул он адъютанта. – Проскочи, голубчик, с генералом Егоровым в главное квартирмейстерство, вынь ты там душу из этих канцелярских. Пусть всех прибывших с Егоровым волонтёров к армии припишут со всем положенным служивому человеку довольствием.

– Ваше высокопревосходительство, я ещё пять десятков голов казачьих коней пригнал, – пользуясь удобным случаем, продолжил излагать Алексей. – И для обоза несколько десятков. Хотел бы для дозорной службы эскадрон снова в своём полку собрать, а то ногами не везде ведь поспеешь.

– Вот что значит настоящий русский генерал! – воскликнул, обернувшись к кучке австрийцев, Суворов. – Не шаблоном мыслит, не о себе печётся, а как бы отечеству, как армии пользу принести! Коней из своего поместья за тридевять земель пригнал. А я у вашего гофкригсрата[21] ни мулов, ни обозных лошадей не дождусь. Скачите, скачите, господа. – Он махнул рукой Егорову и адъютанту. – Егор Борисович, пусть примут по казённой закупной цене всех коней. Сами слышали, какая у нас их нехватка, а союзники всё не разбегутся никак, чтобы помочь.

На вечернем построении в полковой линии были заметны изменения, помимо рот, в самом конце строя виднелся конный эскадрон и стоявшие отдельно небольшие пешие подразделения. Форма одежды егерей сильно отличалась от привычной екатерининской, на головах нижних чинов были надеты чёрные, овитые зелёным шнуром цилиндрические колпаки с полями и козырьком. На самом верху у них виднелся шерстяной помпон зелёного цвета. Удерживалось сие чудное произведение галантереи кожаным подбородочным ремнём. Мундир егерей состоял из тёмно-зелёного приталенного кафтана с двумя рядами пуговиц. У него был высокий стоячий воротник, а задняя часть разделялась на две фалды[22]. Рукава были с узкими обшлагами и рядом вертикальных медных пуговиц. На ногах надеты такого же тёмно-зелёного цвета узкие кюлоты[23] и высокие, чуть ли не под самое колено сапоги.

– Да, не самая удобная форма для лёгкой пехоты, хорошо хоть, поясные ремни-патронташи остались, – покачав головой, высказал суждение Егоров.

Что интересно, через одного у егерей были перекинутые через правое плечо, с уже нашитым вторым погоном, гренадные сумы. У многих с левой стороны головных колпаков виднелись волчьи хвосты.

– Никита, поди сюда! – рявкнул Алексей, и к нему подбежал старший вестовой. – Что же это мы с тобой, братец, недосмотрели? – укоризненно сказал генерал. – Где мой особый егерский знак?

– Виноват, ваше превосходительство, не успел! – Пешков вытянулся перед генералом. – Разрешите, сию минуту нашью?

– Пустое, сам, – проворчал Алексей, забирая из его рук пушистый хвост. – У тебя и времени-то не было, я ведь всё по штабам бегал. – И он, стянув с головы генеральскую шляпу, примерившись, неспешно прихватил его булавкой с левой стороны. – Ну вот, так-то оно ладно будет, – пробурчал он, расправляя его. – Потом уж покрепче прихватишь.

Всё это время стояла мёртвая тишина, тысячи пар глаз наблюдали за действиями генерала, и, когда он натянул на голову треуголку, все тут же словно бы выдохнули и зашевелились.

– Что, братцы, повоюем?! – крикнул, оглядывая строй, Егоров. – Турок били, ляхов, персов и татар разогнали. Неужто и француза не разобьём?

– Разобьём, вашпревосходительство! – загомонили егеря. – Отчего же его не разбить?!

– Разобьём, чай, не железный! – выкрикнул стоявший с правого фланга дозорной роты пожилой, смуглый ветеран с унтерскими галунами на обшлагах и воротнике.

– Вот и я тоже говорю, Федя, что разобьём, а потом ты к Авдотье вприпрыжку для отчёта побежишь и как на духу поведаешь, что даже вполглаза не косился на латинянок! – пробасил Егоров.

– Так точно, ваше превосходительство, ну их энтих баб чужих, одни мысли токма теперь у меня о ратной службе! – выкрикнул под смех егерей Лужин.

– Молодец, Федя, рад тебя видеть, братец, – произнёс с улыбкой Егоров и пошёл дальше вдоль выстроенных в линию рот.

– Командир вернулся, хорошо-о, – протянул, провожая его взглядом, ветеран. – Теперяча, Лазар, можно хоть к чёрту на рога, хоть на крепостную стену. Любому шею свернём!

– Братцы! – обойдя все подразделения, выкрикнул Егоров. – Впереди нам предстоят длинные переходы и жаркие бои. Неприятель силён и отважен, он, разбив в десятках битв всех своих европейских противников, почувствовал вкус крови. Думает теперь, что и нас так же одолеет. Но мы ведь русские, с нами Бог и с нами Суворов! Победа будет за нами! Александр Васильевич нуждается в нас, братцы, войск, имеющих опыт войны в горах, в его армии нет, а мы на Кавказе татар и персов вот только недавно гоняли! Покажем и здесь, в Альпах, как нужно воевать! Слава России, слава государю императору! Ура!

– Ура! Ура! Ура-а-а! – ревели шеренги.

Глава 4. Брешиа

Утром, едва забрезжил рассвет, барабаны забили призыв к построению.

– Как и определялись, выходим колонной по Миланской дороге! – ставил задачу собранным полковым командирам Егоров. – Капитан Воронцов, ваша задача – не дожидаясь дозорной роты Осокина, провести первичную разведку крепости. Тимофей Захарович, ты тоже нас не ждёшь, а идёшь ускоренным маршем к Брешиа и там встречаешься с конными егерями. Пусть они тебе всё расскажут, что увидели, а дальше вы вместе ведёте разведку и ожидаете подхода полка. Конным егерям и дозорной роте выступать немедленно, для остальных подразделений выход через час!

Суворов повёл объединённые силы щадящим маршем: семь вёрст ранним утром, затем следовал часовой отдых и после него опять семь вёрст пути до обеда. В обед войскам давали трёхчасовой отдых, они перекусывали сухарями и потом опять шли семь вёрст до следующей часовой остановки. Перед ночёвкой был заключительный переход в семь-десять вёрст, и уже после этого войска разбивали лагерь. Итого за сутки преодолевалось двадцать восемь – тридцать вёрст, обычное расстояние для привыкших ходить русских войск, австрийцы же валились с ног и стонали.

– Это они ещё с батюшкой Суворовым не бегали, как бывалочи мы в Турецкую али Польскую кампании, – закинув ноги на заплечный мешок, пробасил Южаков. – Вот уж где уставали. А это что? Это так, игрушки. Егорушка, ты бы в ступке сначала размял крупку, – посоветовал он готовщику. – Она и разварилась бы тогда быстрее. Мясца-то много ли нынче давали на артель?

– По три фунта баранины, – ответил Лубин. – И с полкулака сала.

– Сало – это хорошо, – расправляя поверх сапог портянки, отметил Лыков. – А вот мясца можно было бы и побольше давать, жмутся цесарцы. Ежели его хорошо разварить, то и не заметишь в большом котле. Ну что, Фрол Иванович, верх будем натягивать?

– Да на кой он нам? – поглядев на темневший небосвод, ответил тот. – Ясно ведь, вон как звёзды густо выступают. У костра полог раскинем, шинельками укроемся, и ладно. Ночи-то сейчас тёплые. А так и собираться быстро будем поутру. Глянь, только одни австрияки пологи натягивают. – Он кивнул на ту часть лагеря, которую занимали союзники.

На рассвете русские войска уже стояли выстроенные у дороги, а цесарцы всё метались в лагере.

– Суворов лично разнос Краю и его генералам устроил, – рассказывал офицерам Гусев. – Я как раз из квартирмейстерства список с карты забирал. Так там штабные аж у щелей все выстроились, слушали, как он их распекает. Я в немецком-то не силён, но и то понял, что грозится отстранить нерадивых от командования. А те молчат, терпят.

– Конечно, будут терпеть, его сам император Франц главнокомандующим над всеми австрийскими силами поставил и чин фельдмаршала присвоил, обещав дать всю полноту и свободу действий, – заявил Хлебников. – Тут уж не повыёживаешься, он и в русской, и австрийской армиях ныне фельдмаршал с правом назначать и отстранять любого генерала.

– Не так-то всё тут просто, Слава, – покачав головой, заметил Гусев. – Говорят, гофкригсрат завалил Александра Васильевича запросами, как он хочет воевать, а потом и вовсе план кампании ему прислали.

– А он что? – поинтересовался Хлебников.

– Да что, всё перечиркал, а на обороте написал: «Я начну действия переходом через Адду, а кончу кампанию, где Богу угодно будет».

– Вот молодец, – усмехнувшись, отметил Вячеслав. – Не на того нарвались цесарцы, чтобы им, как вожжами, из Вены управлять.

– Выступаем, – оглядев строившиеся войска, принял решение Алексей. – Раньше пойдём, значит, раньше и на отдых встанем. Игнат Пахомыч, – подозвал он к себе Пяткина. – Твои стрелки-волонтёры, как мы и договаривались, находятся всё время при мне. Следи, чтобы вся дюжина наших новых винтовок до поры до времени в чехлах оставалась. За каждую головой отвечаете!

– Так точно, ваше превосходительство, понял. Не сомневайтесь, глаз с них не спустим.

Девятого апреля, к обеду, рота Осокина вошла в ту долину Ломбардии, где у подножия горы Маддалена раскинулся старинный город Брешиа. Пешую разведку встретил на подходе разъезд конных егерей.

– Перед стенами пара сотен французов, – рассказывал командиру дозорной роты поручик Гагарин. – Они на дороге перед рекой около пушки стоят, как бы укреплённым таким аванпостом. Несколько пикетов в сотне саженей от городских стен ещё видели, они со всех сторон там выставлены, в каждом по десятку солдат при унтере. И у северного моста ещё какое-то шевеление наблюдали. Близко подъезжать мы не стали, чтобы не насторожить неприятеля. Наш эскадрон во-он в той рощице, за виноградниками, расположился. – Он показал на виднеющейся в отдалении лесок. – Можете тоже там лагерь разбить, место изгибом реки и оврагом хорошо прикрыто, просто так к нему не подойти.

Через час, укрыв людей в оливковой роще, капитан Осокин, собрав своих командиров на опушке, ставил им задачу:

– Фёдор Евграфович, берёшь отделения Соловьёва и Плахина, как только смеркаться начнёт, обходите город полукругом и на северной стороне всё проверяете. Эскадронные рассказывали, что мост через овраг там наблюдали с сильным пикетом французов, близко к нему они не смогли подъехать, а вот вы там хорошо оглядитесь. Ты, Федя, от руки рисунок окрестностей начиркай и мне с вестовым пришли. Сами же, как оглядитесь, заляжете и ведёте далее наблюдение. Завтра полк сюда подойдёт, думаю, что командир к вам усиление пришлёт, чтобы северную Баварскую дорогу стеречь. Вот этот вестовой-то его и поведёт к тебе, так что толкового присылай. Так, далее, подпоручик Белов, вы со старшим унтер-офицером Вучичем берёте отделение Пудовкина и Дроздова и наблюдаете за западной стороной. На восточную, я полагаю, и отделения ефрейтора Комарова хватит. Ну и самая большая забота у нас – это южная сторона с её Миланской и Венецианской дорогой, за ней я сам с основными силами буду приглядывать, тут у нас главные крепостные ворота и аванпост с ретраншементом при пушке. Вокруг всей крепости французские пикеты разбросаны, до поры до времени их не трогаем, на глаза не показываемся, дабы они тревогу не подняли, но где стоят, примечаем, чтобы, как только дело начнётся, выбить их разом. Всё понятно?

– Так точно, понятно, – загудели командиры.

– Ваше благородие, а может, нам языка тихонько скрасть? – предложил Быков. – Он бы нам всё рассказал и про крепость, и про пушки, и сколько людей за стенами. Здесь мы ведь только снаружи можем оглядывать.

– А ты, Егор, никак по-французски толмачить выучился? – усмехнувшись, уточнил капитан. – Даже я, кроме пардона, бонжура, месье и дюжины таких же слов, более не знаю. То ли дело на турецком, на нём я хоть сказку на ночь расскажу. Вот как выучим французский язык, тогда и будем языков брать, или когда прикажут, а пока что тихо себя ведём.

Солнце коснулось своим краешком горной гряды, по земле побежали длинные тени, и начало смеркаться. Из рощи выскользнули несколько отрядов в зелёных мундирах и след в след, словно стаи волков, разбежались по своим участкам. Уже в полной темноте отряд Лужина вышел к северным предместьям Брешиа.

– Большинство у костра греется, а трое часовыми у моста ходят, – прошептал, вглядываясь в мелькание освещённых фигур, Соловьёв. – Кажись, десяток у костра, вон и ружья в козлы сложены.

– Вижу, – приглушённо произнёс Лужин. – Больше десяти, а там правее ещё одна ружейная пирамида. Тут вот в кустах, пока темно, будем сидеть. Если что, утром подальше отступим. Семён, бери отделение, обегите весь наш полукруг, посмотрите, есть ли где скрытые пикеты. Только чтобы тихо! Слышал, что капитан говорил – не тревожить.

– Понял, Евграфович, сделаем, – отозвался Плахин. – Пошли тогда мы?

– Давайте. Овраг-то здесь не больно глубокий, понизу ручеёк бежит, пешему перебежать его не трудно, а вот кавалерии хлопотно. Эта дорога большая, потому и берегут мост французы, вон сколько рогаток понаставили.

– Командир говорит, что она в германскую Баварию идёт, а эта крепость её как бы стережёт здесь, потому и оставили в ней французы приличный гарнизон, – заметил Соловьёв.

– Ничего, Савелий, возьмё-ём, – протянул уверенно Лужин. – Тем более генерал наш вернулся. Небось, и не такие крепости с ним брали.

– Возьмём, – согласился ефрейтор. – Самое главное, что опять вместе и опять в деле, надоело уже в стрелковой ножку на плацу тянуть. Здесь-то оно со своими веселее.

– Это да, веселее, – повторил негромко Лужин. – Ладно, возьми-ка ты, Савелий, из своего отделения лучшую пятёрку и прогуляйся с ней сам по оврагу в ту и в эту сторону. Посмотрите, куда он выходит, есть ли в нём съезды для коней, глубок ли ручей. Ну, в общем, сам всё знаешь, потому и посылаю тебя старшим. Только шибко не увлекайся, на версту в ту и в эту сторону прокрадись, думаю, довольно.

– Ясно, пошли мы тогда, – сказал ефрейтор, и через пару минут шесть тёмных фигур спустились по овражному склону.

К утру у Лужина был уже набросан простейший план окружающей местности с расстановкой сил неприятеля. На северной стороне около моста стояло до трёх десятков французов. Обследовав предместья, разведчики нашли ещё четыре скрытых пикета, в каждом из которых было от пяти до десяти солдат.

– Беги к капитану, Митроха. – Евграфович подал свёрнутый бумажный лист молодому егерю. – Вот-вот светать уже начнёт, так что хоронись. Ежели вдруг неприятель тебя перехватывать будет, ты лист сразу в рот засунь и жуй его. Убежишь, потом на словах всё их благородию расскажешь. При нём пока будешь оставаться, обратно сюда подкрепление приведёшь, так что дорогу хорошо примечай, чтобы не заплутать.

– Слушаюсь, господин фельдфебель. – Молодой егерь козырнул. – Вы не тревожьтесь, я, если где один раз ногами прошёл, потом не запамятую.

– Иди уже, памятливый. – Лужин махнул. – А то вон рассвет сереет.

Первыми на рассвете к Брешиа выехали три казачьих полка Денисова, Грекова и Молчанова. Казаки рассыпались по окрестностям, попробовали было подскочить ближе к крепости, но были отогнаны пушечным и ружейным огнём со стен и от предмостных укреплений. Полк Егорова подошёл через пару часов после казаков. Приняв рапорт от Воронцова и Осокина, Алексей собрал все рисунки-схемы и, поднявшись на придорожный холм, огляделся.

– Говоришь, две основные дороги здесь, Тимофей Захарович, и большая тропа? – поинтересовался он у главного разведчика.

– Так точно, ваше превосходительство, – подтвердил капитан. – На южной и северной стороне мосты с охраной, а по тропе той серьёзным силам сложно сюда пройти.

– Ладно, даю людям час отдыха, – повернувшись к Гусеву и Милорадовичу, произнёс Алексей. – Затем рота капитана Максимова вместе с ротой Иванова выдвигаются на северную сторону к разведчикам Лужина, там по сигналу они выбивают пикеты и защитников северного ретраншемента. После чего встают в оборону, не позволяя приблизиться подкреплениям французов с внешней стороны и не выпуская из города. Роты капитана Аша и Горского запирают крепость с запада. Все остальные силы сосредотачиваем напротив главных ворот, где поддерживаем огнём полк Багратиона и австрийцев генерала Отта.

Через час четыре роты егерей убыли к своим местам, а оставшиеся начали растягиваться в большую цепь среди виноградников. По Миланскому тракту тем временем начали выходить в долину основные силы отряда. Австрийцы на удивление действовали слаженно, они быстро установили несколько батарей на высотах и повели огонь из пушек по городу.

– Бам! Бам! Бам! – ударили вдалеке пушечные выстрелы. Стоявшие у моста французы загомонили и, разобрав из пирамид фузеи, перебежали в укрепления у моста.

– Эх, чуть бы пораньше нам начать, глядишь, и в ножи большую часть бы взяли, – проговорил с досадой Лужин.

– Нельзя было раньше времени открываться, – объяснил капитан Максимов. – Генерал сказал, сигнал к началу боя – это пушечная канонада. Так, ладно, эти три десятка мы тут быстро угомоним. У нас с капитаном Ивановым два десятка штуцеров, из них сначала французов проредим, а потом общий залп из всех ружей – и в атаку. Вы, Фёдор Евграфович, пока пикеты все в предместьях сбейте, говорите, что знаете, где они засели?

– Да уж, приметили. Вы нам, ваше благородие, маненько времени только дайте выставиться. Как только стрелять начнёте, тут уж и мы ударим.

– Малой, Сом, из-за того большого камня стреляете, – распределял своё звено Соловьёв. – Уж, Филя, вы со стороны крепости подкрадываетесь на пару десятков шагов и ждёте. Ефим, ты за мной.

Савелий распластался по земле и словно ящерица пополз под кустами к тому месту, где засел пикет французов. Вот они, три изогнутых мощных ствола, выходящих из одного корня. Пышная ниспадающая крона хорошо скрывала сидевших там людей. Уже приблизившись вплотную, удалось разглядеть несколько людских силуэтов, а вот донёсся и чужой говор.

– Закопошились, – толкнув замершего с ружьём в руках егеря, прошептал ефрейтор. – Небось, тоже пушечная пальба насторожила, до этого-то ведь тихо сидели. Это хорошо, пушки все близкие звуки скрадывают. Давай-ка мы вон туда, к тому кусту, подползём, за ним и заляжем.

Тихо, не делая резких движений, прячась за камнями и травой, егеря подобрались поближе к французам, теперь их уже можно было отчётливо разглядеть.

«Раз, два, три… – считал солдат Соловьёв. – Семеро всего. Ну ничего, на одного больше, зато у нас нежданность», – пролетела у него в голове мысль, и, отщёлкнув курок, он взял на прицел ближнего солдата.

Где-то далеко за спиной продолжали бить пушки, готовились идти в атаку роты и батальоны, тут же, у северной стороны, было пока тихо. Вдруг справа, саженях в двухстах от пикета, громыхнул рассыпной залп из винтовальных стволов, а следом за ним ахнул ещё один, раскатистый, уже из фузей. Французы из пикета, вскочив на ноги, загалдели, и Савелий, совместив мушку с целиком на одном из солдат, плавно выжал спусковой крючок. Бахнул его выстрел, секундой позже Ефима, ударили фузеи товарищей, ефрейтор же, вскочив на ноги, ринулся к дереву.

– Пардону, пардону! – кричал он на бегу одно известное ему слово из французского языка. – Сдавайтесь, олухи, всех перебьём! Пардону!

Громыхнул выстрел, пуля обожгла плечо, и он, сбивая ветки, стремительно заскочил под крону. Трое французов лежали неподвижно, один с воем катался на земле, держась за окровавленный живот обеими руками. Ещё один при виде показавшегося русского бросил своё ружьё и понёсся с криками прочь. С зажатой в руке фузеей сидел неподвижно ещё один. Только что выстреливший в Савелия немолодой солдат ткнул в него резко штыком, и его жало, отбитое стволом фузеи, прошло в какой-то пяди от бедра егеря. «Ещё один такой же удар – и бывалый солдат наколет меня», – пронеслась в голове мысль.

– Хрясь! – приклад подбежавшего сзади Фильки ударил француза по затылку, и тот рухнул на землю.

– Ружьё брось! – крикнул сидевшему с зажатой в руках фузеей молоденькому солдату Филипп. – Кидай, кидай, тебе говорю! – И, не дожидаясь, ударил по стволу прикладом. Ружьё выпало из рук французского пехотинца, и тот бледный, закрыв глаза, что-то зашептал.

– Спасибо, Филя, выручил, – поблагодарил товарища ефрейтор. – Опытный вояка, – произнёс он, переворачивая на спину лежачего. – Готов. Как же ты его сильно прикладом, аж хрустнуло!

– Ого, ничего себе, как у вас тут весело, – крикнул, заскакивая под деревья, Малой. Следом за ним забежало с ружьями наизготовку ещё двое егерей.

– Долго бежишь, Ефимка, – проворчал Савелий товарищу. – Меня чуть не укокошили, ладно Филя поспел. Вставай, паря, не боись, – подбодрил он молодого француза. – Русские пленных не бьют. Чего у этого? – Он кивнул на переставшего ворочаться раненого.

– Отходит уже, – ответил осматривавший его Малой. – А тот, который выскочил отсюда, прыткий, как сиганул только щучкой в заросли. У нас и ружья уже были разряжены, а так, глядишь бы, может, и подстрелили. Плечо у тебя, Иванович, кровит, скидывай кафтан – перевяжу.

– Да мелочи это, пуля кожу только срезала, – отмахнулся тот. – Давай к мосту, к нашим двигаем, там и перевяжете. Вставай, вставай, парень! – крикнул он французику. – Плен, плен, понимаешь?! Отвоевался. Никто обижать тебя не будет. Берём только фузеи и патронные сумки трофеем. Пошли, ребята!

Шестой егерский полк, или, как его называли, полк Багратиона, под предводительством самого Петра Ивановича пробежал двумя колоннами мимо выбитых гвардейскими стрелками артиллеристов и, доколов штыками в ретраншементе французских стрелков, стремительно бросился к городским воротам. На плечах у отступавшего противника русские и подоспевшая к месту боя бригада австрийцев ворвались в город. Французы ретировались к цитадели, где и заперлись.

– Командуйте, князь, – предложил Багратиону Алексей. – Я один свой батальон рассыпал вокруг крепости, один сейчас здесь, при мне. Штуцерники уже снимают французов со стен. – Он кивнул в сторону цитадели. – По моему мнению, нужно дождаться австрийцев и после артиллерийской подготовки идти на штурм.

– Так и сделаем, Алексей Петрович, – согласился с ним Багратион. – Вы пока прекратите огонь, я отправил к коменданту парламентёров, но что-то сомневаюсь в том, что французы сложат оружие. Дождусь ответа и поеду к союзникам, подскажу Отту, пусть он выставит вокруг цитадели все свои и трофейные пушки и начинает её обстрел. А вы с моими егерями тогда готовьте осадной припас.

Вскоре, как и предполагал Багратион, вернулись парламентёры. Бригадный генерал Бузэ отверг предложение о капитуляции, и опять загремели ружейные выстрелы. Не прошло и часа, как по улицам Брешиа австрийцы прокатили орудия. Вновь загремела пушечная канонада. Егеря и австрийские пехотинцы сколачивали длинные лестницы, подтаскивали ближе к цитадели брёвна, повозки и всякий хлам, чтобы заваливать ров. Шла деятельная подготовка к штурму.

Видя энергичные приготовления осаждающих, комендант не выдержал и запросил переговоры.

– Передайте своему генералу – только лишь безоговорочная сдача! – строго произнёс пытавшемуся торговаться парламентёру на хорошем французском князь. – Если он не сдаст крепость добровольно, мы через пару часов возьмём её силой, но тогда никто не сможет дать гарантий – уцелеет ли он сам и его люди. Я полагаю, вы и сами прекрасно понимаете, месье, что такое кровавый штурм. У нас за спиной уже взятый город, а на подходе целая армия, у вас же здесь только лишь камни этой цитадели. Не тешьте себя надеждой, что сможете её удержать. Это бессмысленно.

– Я передам, господин генерал. – Французский офицер учтиво поклонился Багратиону.

Прошло полчаса, и над одной из башен цитадели взвилось белое знамя, а в распахнувшиеся ворота начал выходить гарнизон. Французские солдаты скидывали на обочину ружья, патронные сумки, барабаны и тесаки. Офицеры бережно клали свои сабли на растянутый парусиновый полог. Генерал Бузэ передал свою лично Багратиону, адъютант князя принял знамя французов.

Победителям досталось 46 орудий, около двух тысяч ружей, много пороха и припасов. В плен всего было взято 1 246 человек. Вместе с Брешиа был получен литейный завод и обеспечено сообщение с Тиролем и Баварией. Но главное было в том, что взятие крепости произвело сильное впечатление как на местное население, так и на союзное войско, которое «требовало, чтоб его вели к новым победам».

Глава 5. К Бергамо

– Славно повоевали, братцы! – объезжая выстроенные на поле войска, молодцевато выкрикнул Суворов. – Теперь и главные силы неприятеля бить можно. Начало за нами, а у него дрожь в коленках. Осталось только дожать!

– Дожмё-ём, дожмём! – кричали стоявшие в ротных линиях солдаты. – Веди нас, отец!

– Дожмём, чего ж не дожать, – проворчал стоявший в группе волонтёров Макарович. – С таким-то командиром грех на месте стоять. Ещё бы винтовочку в бою испытать. – Он похлопал по кожаному чехлу.

– Господа, долгого отдыха вам дать не могу, – оглядывая стоявшую в шатре группу генералов, заявил главнокомандующий. – Основные силы неприятеля вытянуты вдоль реки Адды на сто вёрст и прикрываются ею. К ним подтягиваются подкрепления с запада из Пьемонта и с юга из Генуи. Каждый день промедления – это тысяча, а то и две вставших против нас французских солдат. Расположившийся в сильной оборонительной позиции противник силён, но в этом есть и его слабость, потому как именно атакующий решает, как строить баталию. А строить мы её будем так. – И он подошёл к разложенной на столе карте. – Пожалуйте сюда, господа. Сюда, сюда. – И поманил стоявших нерешительно австрийцев. – Река Адда. – Фельдмаршал провёл карандашом по длинной, спускающейся с севера на юг извилистой линии. – У Шерера в самом центре его позиции перед городами Трецо, Ваприо и Кассано стоит дивизия генерала Гренье. На юге у Лоди расположилась дивизия Виктора, а на севере от Лекко до Трецо генерала Серюрье. Мы создадим крепкий ударный кулак из основных наших сил вот тут в центре. – Суворов показал на карте место. – И под покровом ночи осуществим переправу на западный берег Адды. Здесь же, развернувшись, потесним и разобьём основные силы французов. Для осуществления замысла необходимо сковать дальние фланги неприятеля, чтобы он не перебросил свои силы к основному месту боя. На юге отвлекающий удар будет наносить бригада генерала Зекендорфа. На севере в районе Лекко французов атакуют генералы Багратион и Егоров. От вашего напора и отваги, господа, будет зависеть успех всей баталии. Если французы разгадают мой замысел, они сконцентрируют все свои силы против нашего наступающего центра, мы понесём потери, и атака сорвётся. Для вступающих после переправы в бой войск это может вообще обернуться катастрофой. Поэтому делайте всё возможное, чтобы противник был уверен, что именно на юге и на севере сражаются наши основные части, дабы он держал против вас свои большие силы. Теперь диспозиция для наших действующих войск в центре: дивизии генералов Вукасовича и Розенберга наводят переправу через Адду у Бривио и переходят реку в нескольких пунктах, дивизия Отта переправляется в Трецо, а дивизия Цопфа в Ваприо…

«Александр Васильевич, как обычно, в своём атакующем стиле: глазомер, быстрота, натиск, – думал, разглядывая карту, Алексей. – Пара раскрывающих оборону противника лёгких ударов сбоку, а потом ошеломляющий, нокаутирующий удар собранными в кулак основными силами в центре. Хорошо, когда это свои проверенные в боях войска, а вот как тут будут драться союзники?» – Он посмотрел на внимательно слушавших Суворова австрийцев. – «И даже не то что драться, а насколько они будут быстры в манёврах? А здесь, увы, не всё так гладко. Тяжеловаты цесарцы на подъём. Рискует Александр Васильевич, ох и рискует. А если какая-нибудь из дивизий союзников вдруг затянет с переправой и неприятель потеснит остальные и даже обратит их в бегство? Русских войск здесь едва ли треть от всех сил. Выстоят ли? Не скинут их штыками французы в реку?»

– Уповаю на вашу стойкость и стойкость ваших войск, господа, – долетел до сознания голос Суворова. – Вперёд позволяю два, три и десять шагов; шаг назад – смерть! Действуйте больше штыками, сбив неприятеля с позиций, продолжайте его преследование до полного разгрома!

– Перед Лекко ещё крепость Бергамо на пути, – идя с Алексеем после совета по военному лагерю, произнёс Багратион. – Какие силы неприятеля в этой крепости засели, нам неведомо. Не хотелось бы там застрять. Сами слышали, Алексей Петрович, командующий настаивает на скором марше и начале боя у Лекко не позже пятнадцатого числа, на этом вся его генеральная диспозиция построена. Думаю перед нашей колонной казаков Грекова и Денисова пустить, плохо, что слишком мало их.

– У меня конно-егерский эскадрон есть, могу им казаков усилить? – предложил Егоров.

– Отлично! – обрадованно воскликнул Багратион. – Ваши конные стрелки как раз к месту. Очень жаль, что не ввели в штаты егерских полков такие вот эскадроны.

– Ваше превосходительство, разрешите представиться! – От одного из костров к двум шедшим генералам метнулся молодой офицер. – Подпоручик Низовского мушкетёрского полка Егоров!

– Ильюха! – воскликнул Алексей, делая шаг вперёд. – Сынок!

– Здравия желаю, господин генерал. – Вытянувшись по стойке смирно, тот вскинул ладонь к треуголке.

– О как! – Багратион покачал головой, улыбаясь. – Ну обнимитесь, что ли, чего вы как не родные, как не русские! Алексей Петрович, я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать.

Минут через десять сидя у костра в расположении Низовского мушкетёрского полка, Алексей пристально вглядывался в лицо возмужавшего сына.

– А нас из Белоруссии ещё в октябре маршем в Австрию отправили, – рассказывал тот. – На зимних квартирах под Веной стояли, думали, на средний Рейн против Массены воевать пошлют, а тут уж и в Италии кампания началась. В конце февраля нас маршем к Вероне повели, чуть-чуть мы на сражение при Маньяно не поспели, без нас там австрийцы справились.

– Навоюешься ещё, какие твои годы. – Алексей, усмехнувшись, толкнул плечом сына. – Как у тебя служба складывается, как с людьми, с начальством? Ладишь?

– Да всё хорошо у меня, – ответил тот, пожимая плечами. – Командир роты капитан Никитский прекрасный человек, командир батальона и полка благосклонны, мелочными придирками меня не докучают, если и устраивают разнос, то по делу.

– А с нижними чинами как? – поинтересовался Алексей.

– По справедливости всё, о солдатах забочусь, – ответил тот. – У меня в полуроте за весь прошлый год ни один на гауптвахте не был, и через строй никого не прогнали.

– А в других? – полюбопытствовал отец.

– Да всякое бывало, – пожав плечами, признался Илья. – Бывало и за дело, и так, сам же знаешь, пап, как оно в армии…

– Ваше превосходительство, старший унтер-офицер Матвеев! – подойдя к костру строевым шагом, громогласно представился крепкий служака. – Разрешите обратиться к подпоручику Егорову?!

– Обращайтесь.

– Ваше благородие, мы там кашки для вас оставили, – косясь на генерала, зачастил унтер. – Только вот много её, на двоих точно хватит, и хлеба ещё две краюхи.

– Ваше превосходительство, отведаете мушкетёрской каши или вы только егерской изволите трапезничать? – произнёс с улыбкой Илья.

– Отчего же не отведать, отведаю, – улыбнувшись, сказал старший Егоров. – Вот и сравним сейчас, какая из них жирней.

– Ваше благородие, чашек нет, только из котла, – прошептал, наклонившись к Илье, унтер. – Если только к командиру батальона за ними сбегать?

– Отставить чашки, старший унтер-офицер Матвеев! – повысил голос генерал. – Из котла ведь даже вкуснее ужин, лишь бы ложка была.

– Есть отставить чашки! – выкрикнул тот, выпрямившись. – Разрешите котёл поднести?!

– Несите. – Генерал махнул рукой.

Обычная солдатская каша из разваренной дроблёной крупы, заправленная салом и луком, что у егерей, что у мушкетёров или гренадеров, везде она была одинакова, но Алексей, поднося ко рту ложку, громко нахваливал.

– Ох и хороша, ох и знатный готовщик, вот же умеют мушкетёры кашку варить! Нужно и своим егерям подсказать, как надо. Ох, спасибо, уважили…

– Егорка с Колькой в один взвод кадетского артиллерийского корпуса попали, – рассказывал он новости, поужинав. – Испытательные экзамены при поступлении самолично без всяких поблажек сдали, да и немудрено, их столько человек в поместье готовили. Олег с тётушкой Аней пару раз перед отъездом из Петербурга навещали, говорят, малыши совсем, цыплята, а уже в военный мундирчик одеты, важничают.

– Николашка с Егоркой кадеты, обалдеть! – Илья покачал головой. – У меня ведь два года всего прошло, как выпустился, а такое чувство, словно бы я всю жизнь в полку.

– Это хорошо, значит, твоё, значит, как семья для тебя армия, – произнёс задумчиво Алексей. – У меня тоже так было, пока твою маму не встретил.

– Да нет, пап, семья для меня там. – Илья кивнул на тёмную, восточную сторону горизонта. – Тут другое. Шесть лет в кадетском корпусе, два года в полку, привыкнуть бы давно нужно, а всё одно по дому скучаю. Выслужить бы чин новый в этой кампании и Анну на темляк за храбрость получить – да к маменьке с бабулей в поместье, чтобы порадовались. Э-э-эх!

Армейский лагерь просыпался под бой барабанов и звуки труб. Солнце ещё не успело взойти над горизонтом, а казаки и егеря, наскоро перекусив, уже устремились по старинному тракту на запад.

– Цельный день будем бежать, помяните моё слово, братцы, – проговорил, поправляя за спиной вещевой мешок, Лошкарёв. – До Бергамы этой, как я слышал, полсотни вёрст, а взять её до завтрашнего вечера было велено.

– Коли было велено, значит, возьмём, – утверждал топавший с левого боку от него Южаков. – Вон как с Брешией удачно вышло, и на стены не пришлось даже лезть. Я едва ли с десяток раз стрельнул.

– Это да, так-то легко далась, – согласился с ним Нестор. – У нас и раненых ни одного в роте нет. Одни только дозорные кровушку пролили.

– Да и у них только лишь трое в лазарете, – присоединился к разговору Лыков. – Я, когда от провиантмейстера шёл с порционом, со знакомцем Савелием Соловьёвым, который из дозорных ефрейторов, побалакал немного. Говорит, всё быстро у них случилось, только у северного моста немного перестрелка с пикетами была. Да и то не жаркая, кого пулей из французов не взяли, того потом штыком закололи. Соловью самому пуля плечо обожгла, на перевязку в лазарет он ходил. Так-то шибко довольный.

– А чего ему не быть довольным? – произнёс, обернувшись, командир отделения. – Дозорных всех по приказу генерала опять в одну роту собрали, вот они и приободрились.

– Так это понятно, со своими-то завсегда лучше воевать, – заметил Южаков. – Фрол Иваныч, ну чего ты, спрашивал у капитана про сапоги? Ладно, вот сейчас мы на тракте, а ежели по лесу или по горам вдруг придётся бегать?

– Да там и кроме меня спрашивальщиков хоть отбавляй! – буркнул тот. – Чего ты ко мне-то, Ванька, привязался?

– Так ведь ты же первый командир мне, – хмыкнул Южаков. – Как же это через голову я буду скакать?

– Обождите маненько, – заявил Горшков. – Не сегодня, так завтра к Егорову ротные подойдут и спросят. А пока голенища велено не трогать, терпеть. Скажите спасибо, что букли с косами на время войны отменили и заплечные мешки вместо ранцев опять вернули.

– Так-то оно так, за это, конечно, спасибо, а вот дозорные не стали ждать, сами всё на ночёвке укоротили, – проворчал Лыков. – Теперяча у них сапожки как когда-то в Турецкую удобные, а нам они по колено ноги стягивают.

– Ну и шёл бы в дозорные, Тихон, вечно всё не по-тво́ему! – буркнул ефрейтор. – Мы-то на виду всё время по тракту в колонне топаем, а их не видно, они за казаками следом бегут.

– Подтянись! – донеслось из головы колонны. – Шире шаг, ещё немного – и часовой привал будет!

– Ваше превосходительство, ротные командиры с ходатайством подходили, – обратился к Алексею на отдыхе Гусев. – Просят обувь и мундиры поправить. Неудобно, дескать, в них воевать, мешают в манёвре, сковывают.

– Что конкретно мешает? – спросил, поливая свои коротко стриженные волосы из фляжки, Алексей.

– В первую очередь длинные голенища сапог, – ответил главный квартирмейстер. – На параде такие, может быть, и красивы, а в поле с ними мука. Предлагают наполовину укоротить.

– Ещё что? – расстёгивая крючок высокого ворота, продолжал расспрашивать Егоров.

– Ну вот ворот этот, обшлага рукавов, кюлоты, всё ведь тесное, неудобное, – перечислял Гусев. – Я уж про колпак молчу, его-то всё равно никак не изменишь.

– Александр Павлович, ты что на это скажешь? – спросил у полкового интенданта Алексей. – Можно хоть что-то с этим поделать?

– А что тут поделаешь? Мундир утверждён самим государем, и изменения в нём возможны только лишь с его личного позволения. С огнём играем, Алексей Петрович, уж не мне это вам говорить. И так все ранцы в главном армейском магазине под Веной оставили, на заплечные мешки перешли. Погон второй нашили, хвосты. А дозорная рота в эту ночёвку сама втихаря голенища сапог укоротила. Донесёт кто наверх – не поздоровится. Мундирам и обуви ещё ведь срок выноса не наступил. Придём в этом обратно в столицу, и там, на Семёновской, опять конфуз случится.

– До Семёновской ещё дожить нужно, – проворчал Хлебников. – Начало кампании только сейчас, а к концу её не знаю, что вообще из мундиров и обувки целым останется.

– Ну да, если так говорить, тогда и воротник с обшлагами рукавов нужно спарывать, фалды убирать сзади, а вместо егерских колпаков пастушьи шапки надевать, – перебил его Рогозин. – На кого похожи станем? На разбойников? Мы регулярная русская императорская армия!

– Тихо-тихо, Александр Павлович, не шуми, – остановил своего интенданта Егоров. – Армия, армия, никто с этим не спорит, с положенной для неё дисциплиной и уставом, и всё же кое-какие послабления для егерей, я думаю, можно сделать. Под мою личную ответственность. – Он поднял вверх руку, увидев готовившегося возразить Рогозина. – Воротники и головные уборы мы, конечно же, трогать не будем, на них приборный полковой цвет, войсковая символика и знаки различия чинов. Это святое. Разрешаю обрезать всем сапоги и ровно, с загибом подшить у голенищ верх, чтобы не махрился. Крючки на воротнике разрешаю застёгивать только на построении. То же касается и двух крайних пуговиц на обшлагах. Фалды мундира не трогаем, Бог с ними, пусть будут, а то и правда на оборвышей будем похожи. По гренадным сумкам, вторым пистолям и короткому холодному оружию всё раньше обговаривали. Если аккуратно, в кобурах и чехлах, то пусть носят.

Эскадрон Воронцова следовал в самой середине конного отряда. Только что с западной стороны к командирам казачьих полков прискакал гонец с известием.

– В трёх верстах перед нами по этой же дороге отходит до батальона неприятельской пехоты с двумя орудиями на передках, – рассказывал он. – Перед городскими стенами стоит аванпостом ещё около двух рот при пушке. Сколько неприятеля в городе – не видно.

– Ну что скажете, станичники? – собрав есаулов, обратился к ним седой, бородатый полковник. – Будем город, как и в прошлой раз, вокруг объезжать али, может, сразу по хранцузу ударим?

– Мало славы вокруг неприятеля скакать, нужно самим нам бить, Андриан Карпович, – пробасил самый взрослый из командиров. – О три дня назад за ту крепость взятую никто ведь нас не похвалил, вся благодарность одним егерям только досталась. – И покосился на присутствовавшего при совете Воронцова.

– Сами бить, самим надо! – зашумели казаки. – Глядишь, с наскока-то, с нежданности и опрокинем безбожников!

– Что вы, господин капитан, скажете? – Командир казаков обратил взор на Воронцова.

– Я в вашем полном подчинении, Андриан Карпович, – произнёс тот. – Что прикажете, то мы будем делать. Но по мне – лихая атака лучше долгого кружения. Если французское подкрепление, которое сейчас к крепости направляется, успеет в неё зайти, потом нашим же войскам его из-за стен придётся выковыривать.

– Резонно, – пробасил присутствовавший здесь же второй казачий полковник Греков Пётр Матвеевич. – Тогда, Карпович, сказывай всем нашу задумку…

Через час после этого совета казаки нагнали шедшую к Бергамо колонну французов, до укреплённого аванпоста ей оставалось пройти от силы версты три.

– Веди своих сам, Иван Матвеевич! – крикнул Грекову Денисов. – Мы, как только сумятица у ворот начнётся, сразу ударим.

Грековский полк казаков, отделившись от основных сил, принял вправо и по малой дороге начал обходной манёвр. Расчёт был выйти ко въезду в город за аванпостом. Именно в этот момент и должна была состояться атака главными силами. Тем временем отступающая колонна французов достигла аванпоста и застыла на месте.

– Эх, сейчас бы самый раз её бить, – проговорил, привстав на стременах, Денисов. – Вон как там всё перемешалось, на дороге столпотворение, пушечкам не ударить, господа офицеры меж собой балакают, их солдаты усталые, только и думают, где бы прилечь. Ну же, где Матвеевич?! Упустим время! – И резко обернувшись, выхватил из ножен саблю. – Казаки-и! – призывно выкрикнул он, подняв клинок. – Время дорого! За мной! Секи ворога! Коли его пиками!

– Эскадрон, сабли наголо! – рявкнул Воронцов. – В атаку!

Восемь сотен конницы ринулось по дороге. Прошло всего несколько секунд, и у аванпоста началась суета. Гомонили, пытаясь развернуть людей из колонны в оборонительные порядки, офицеры, горланили, норовя разглядеть атакующих, артиллеристы и стрелки аванпоста. Именно в этот момент с гиком и свистом у них в тылу выскочил из оливковой рощи полк Грекова. Часть его, отделившись, ринулась к городским воротам, другая понеслась к аванпосту.

– Ура-а! – кричал в неистовом восторге Воронцов, занеся вверх саблю.

– Ура! – ревели конные егеря и казаки.

Расходясь перед неприятелем в стороны, русская конница врубилась в сбитые, перемешавшиеся порядки французов. «Эх!» Резкий взмах – и сабля ударила по голове фузилёра. Конь капитана проскочил вперёд, сбив кого-то грудью, и он оказался сбоку от пушки. «Хэк!» И клинок перерубил руку тыкавшего в него банником артиллериста. «Эх-х!» Ещё один взмах – и остриё распороло спину убегавшего прочь вражеского офицера.

– Вперёд, казаки! В город! – ревел, орудуя саблей, Денисов. – Трифон, Ермак, здесь всё сотнями подчищайте! Остальные, за мной!

Часть полка Грекова между тем, воспользовавшись возникшей у неприятеля паникой, успела проскочить городские ворота и разогнать стоявший при них караул. Казачьи сотни ринулись по улицам, рубя солдат в чужих мундирах. Через пару минут к ним присоединились казаки Денисова и конные егеря. Организованного сопротивления не было, французы бросали на землю ружья и задирали руки в мольбе о пощаде. Тот, кто был шустрее, стремглав бежал в сторону виноградников и рощ за городом. Помимо множества пленных, в городе Бергамо было взято девятнадцать орудий, более полутора тысяч ружей, знамя и армейский провиантский магазин, в котором обнаружился большой запас белых французских сухарей. Но самое главное, была открыта дорога на Лекко, и наступающему с севера русскому отряду не нужно было выбивать французов из-за крепостных стен.

Глава 6. Бой за Лекко

К вечеру пошёл сильный дождь, и промокшие на марше войска вставали на постой в городе. Местные жители с удовольствием принимали у себя русских. Уважение у них вызывало вежливое обращение солдат и большая набожность: заметив кресты на куполах храмов или иконы в домах, они истово крестились, не видя никаких конфессиональных различий, Бог один. И ещё один немаловажный факт – русские за всё и всегда платили. Всё это так контрастировало с французами, которые вели себя в Италии как хозяева.

– Раз, два, три, четыре, пять… – считал по головам егерей зашедший в дом унтер-офицер Кожухов… – Десять. Почему десять? Горшков, где ещё один?

– Капишникова нет, Лука Назарович, – ответил тот. – За порционом для артели побёг, сейчас будет.

– Ага, Капишников, ну хорошо. Тогда, получается, все. Хозяин, хозяин! – позвал он стоявшего у двери мужчину в гражданской одежде. – Как уж велено-то говорить вам? Синьор, синьор, прего, прего! – И поманил его рукой. – Вот за десять человек и ещё за одного, который скоро придёт. – Он показал местному на пальцах. – Тут десять крейцеров в серебряной монете и ещё один в медной. – И положил монетки ему на ладонь.

– Грациа, синьор. – Итальянец склонился в поклоне.

– Ага, что сказать-то в ответ надо? – крякнул сконфуженно Кожухов. – Это самое – прего, прего, дорогой. До утра они на постое будут, потом уйдут. Ты им только воду дай и покажи, где они сварить еду смогут. Ну всё, ладно, дальше сами разберётесь, вот старший. – Он пододвинул ближе к хозяину ефрейтора. – С ним толкуйте, а мне в отделение Антонова ещё нужно, он в доме напротив квартируется. Смотрите, ребята, чтобы без глупостей! – И погрозил пальцем с порога. – Местных забижать строго-настрого запрещено, союзники!

Хлопнула дверь, и унтер-офицер вышел.

– Фрол Иванович, а может, чего к армейскому порциону у местных выменяем? – Лошкарёв подмигнул ефрейтору. – Ну опять же каша с сухарями на ужин! А тут, глядишь, и побаловали бы себя чем-нибудь? Завтра, послезавтра в бой, не знай, как оно там будет.

– Тьфу на тебя, Нестор, чего городишь?! – рявкнул Лыков. – «Не знай, как оно там будет» – ладно всё будет! Скажи прямо – брюхо праздника просит. Есть у нас чего на обмен?

– Фрол Иванович, ну чего ты? – Южаков соскочил с лавки. – Ну видишь – общество ждёт.

– А-а-а, делайте что хотите. – Командир отделения махнул рукой. – Но смотрите, чтобы аккуратно!

– Да всё хорошо будет, – загомонили егеря. – Тихон, где сапоги того хранцуза? Ванька, у тебя вроде отрез парчи был? На какие такие портянки, дурень?! Елизар, тащи к свету мешок, там у тебя трубка с кисетом трофейная лежала!

У заскочившего с улицы мокрого Капишникова забрали мешок с крупой и завёрнутый в холстину отруб баранины.

– А здесь сухари, братцы. – Он стукнул по оттопыривавшемуся мундиру. – Белые, трофейные, чтобы не замокли, за пазуху их затолкал.

– Да подожди ты с сухарями, Спирка! – отмахнулись товарищи. – Не видишь, что ли, – Тихон и Ванька с хозяином торгуются.

– Какое сложное название у сыра, – слышалось от обступивших стол егерей. – И не выговоришь сразу. То ли вот дело вино, что у нас, что у них, чуть только по-другому произносится. Может, ещё кувшин?

– Куда?! – рявкнул Горшков. – Хватит и этого! Всё, заканчиваем торговлю. Спирка, котёл на огонь ставь! Сколько ещё ждать придётся, пока крупа разварится?

За четырнадцатое апреля колонны союзных войск вышли к реке Адде. Главнокомандующий, проведя рекогносцировку на восточном берегу, дал приказ готовиться к переправе. В это время на севере, пройдя дневным маршем от захваченного казаками Бергамо, отряд под предводительством князя Багратиона приблизился к стоящему на левом берегу городу Лекко, самой северной точке обороны французов. Именно тут и надлежало нанести первый удар в сражении при Адде.

– Тише идём, не шумим! – слышались приглушённые команды, топот множества ног и звяканье оружия. Трёхтысячный русский отряд под покровом предрассветных сумерек и поднявшегося от реки тумана выходил на прибрежную равнину. По донесениям разведки, ему у города Лекко противостояло более пяти тысяч французских войск генерала Сойе, а в непосредственной близости на западном берегу Адды стояло ещё около десяти тысяч из корпуса Серюрье.

– Сил мало, Алексей Петрович, надежда только на неожиданность и напор, – произнёс Багратион. – Жаль, казаков пришлось отдать, скорости для совершения дальнего рывка мы сейчас напрочь лишены. Только и можем связать левый фланг неприятеля без большого манёвра.

– Ничего, Пётр Иванович, пехота у нас лёгкая для оперативного хода, и её вполне достаточно, – успокоил князя Егоров. – А уж если на западный берег удастся прорваться, тогда уж запросим конницу у Суворова. Пойду я ближе к своим егерям.

– Иди, Алексей Петрович, с Богом, – сказал Багратион. – Начинаем атаку, как и уговаривались, на рассвете по пушечному выстрелу.

– Света-ает. – Южаков кивнул на серевшее с востока небо. – Значит, вот-вот команда будет. Чего смурной такой, Тишка, опосля вчерашнего в голове, что ли, шумит?

– Было бы с чего шуметь, – проворчал Лыков. – Всего-то по чарке на глаз было.

– А третья что, на лоб пришлась? – хохотнул, проверяя курковый кремень, Калюкин.

– Шуткуй, шуткуй давай, Елизарка, – буркнул Лыков. – Выспался, небось? Весело? Вчерась первым захрапел, пока остальные беседы вели.

– А нечего было засиживаться… – парировал Елизар.

– Проверить оружие, осмотреться! – донёсся крик ротного командира.

– Начина-ается, – протянул, отщёлкивая крышку на полке замка, Лошкарёв. – Значит, сейчас вперёд двинут. Порох сухой, кремень в порядке, пуля в стволе, порядок. – Он оглядел фузею.

– Ба-ам! – бахнул далеко на правом фланге пушечный выстрел.

– Рота, в цепи! – донеслась команда капитана. – Дистанция между стрелковыми парами – три шага! Между линиями цепей – десять! Примкнуть штыки! Вперёд, рота! Без команды не стреляем!

Рассыпанный в стрелковые цепи по всему фронту полк Егорова бежал к тому месту, где полевые укрепления французов перекрывали подход к городу. Следом за гвардейцами наступали шестой егерский полк Багратиона и приданный ему гренадерский батальон. Краешек солнца выступил из дальней, восточной черты горизонта и осветил длинные ряды французских ретраншементов.

– Alarme! Lennemi attague! [24] – раздались встревоженные крики, и тут же грохнуло несколько выстрелов.

– Не стрелять! Бежим молча! – крикнул Скобелев, вырываясь вперёд.

На стоявших всю ночь в ретраншементах французов в свете восходящего солнца накатывали густые цепи. Враг наступал стремительно и молча. Именно это грозное молчание бежавших со штыками наперевес тысяч солдат и пугало больше всего.

– Feu![25] Tirez![26] – закричал старший в оборонительной линии лютинен́-колоне́ль[27] Леру.

Громыхнул рассыпной залп, несколько фигур на поле упало, но остальные только лишь прибавили хода. Пятьдесят, тридцать шагов до атакующих, в предрассветных сумерках уже видны их лица и зелёный цвет мундиров. Французские пехотинцы орудовали шомполами, загоняя пули в стволы своих ружей. Скорее, нужно успеть ударить залпом в упор, пока их не смела эта волна!

– Ура-а-а! – вдруг грянул неистовый, громогласный рёв тысяч глоток.

– Feu! – кричали французские офицеры. Поздно, сделавшие последний рывок егеря уже запрыгивали, врывались в окопы, перескакивали через установленные корзины с землёй и кололи штыками тех, кто не успел покинуть свою позицию.

«Хэк!» Резкий рывок – и стальное жало вошло в грудь таращившему глаза солдату. Не останавливаясь Южаков проскочил по окопу дальше и коротким боковым ударом приклада врезал по голове второму, отбивавшемуся от Лошкарёва.

– Не медлим, вперёд! Вперёд, рота! – крикнул Бегов, выскакивая из окопа на противоположную сторону. – В город, братцы! За мной!

Вслед за бежавшим с обнажённой саблей капитаном из окопов выскакивали егеря и, стряхивая со штыков красное, неслись следом.

– Вперёд! Не останавливаться! Вперёд! – командовали офицеры, подгоняя свои подразделения.

Русские цепи, перевалив через оборонительные позиции французов, устремились вслед за отступающими в Лекко. В нём же царила суета, поднятые по тревоге войска генерала Сойе пытались построиться в колонны на узких улочках и тесных площадях. Метались от подразделения к подразделению солдаты, вопили офицеры, били барабаны, а с восточной стороны неслось раскатистое «Ура!».

– Русские, русские атакуют! Это Суворов! – неслось от роты к роте. – Оборона прорвана! Они уже у города!

– Сергей Владимирович, вводи дозорную роту и эскадрон! – скомандовал, оглядывая поле боя, Алексей. – Пусть пройдут вдоль реки к мосту и хорошо шуманут там! В ближний бой приказываю не ввязываться, их дело – показать охват гарнизону и заставить его отступить!

– Слушаюсь! – Квартирмейстер козырнул.

На улочках Лекко в это время развернулись бои. Оправившиеся от первого шока французы отступили вглубь города и начали сооружать баррикады, а кое-где даже и попытались потеснить русских.

– В дом! – крикнул капитан, показывая на большое каменное строение. – Кожухов, занимайте его и ведите огонь вдоль улицы. Балакин, вам напротив него лавка, из неё тоже хороший прострел. Быстрее, быстрее шевелимся! Вторая полурота, в три шеренги становись!

Двое егерей, орудуя прикладами, выбили входную дверь в здание, и в проём начали заскакивать стрелки из первого взвода.

– Отделение Горшкова, наверх! – скомандовал Кожухов. – Антонов, твоим снизу из окон стрелять!

– Лука Назарович, здесь мирные! – донёсся крик из глубины дома.

– Ох, ё-моё! – выругался унтер. – Ежели подвал есть, в него всех сведите! – крикнул он. – А коли его здесь нет, так пусть на полу лежат, чтобы пулей не зацепило!

– Французы, французы по улице прут! – донёсся крик со второго этажа. – Много, целая колонна!

– Взвод, к бою! – рявкнул Кожухов. – Выбивайте в первую очередь командиров!

– Разберёшь, кто тут командир, а кто рядовой, – проворчал, отжимая курок у фузеи, Южаков. – Вот у нас, ежели шляпа на башке, значит, господин офицер, а у них большая часть рядовых в них ходит.

– На галун и перья смотри, Ванька, – крикнул, высовывая ствол штуцера в окно, Горшков. – У кого они есть, тот, значит, и командир. Чем ярче и больше – тем он чином выше. «Бам!» – ударил его винтовальный ствол, и стрелок потянулся за новым патроном к поясу.

– Ага, разглядишь тут галун, – поводя стволом по рядам приближавшейся колонны, пробормотал Южаков. – Опа, а вот и перья! – Он зацепился взглядом за яркий плюмаж на шляпе. Ствол сместился чуть ниже, и егерь выжал спусковой крючок. «Бах!» – громыхнул выстрел его фузеи, и пальцы тут же откинули крышку полки замка. Патрон к зубам, и егерь, рванув ими плотную бумагу, сыпанул новую порцию затравки на полку и защёлкнул её крышку. Приклад к ноге, порох потёк ручейком в ствол, а вот следом за ним пошла и пуля, заталкиваемая шомполом. Прошло всего полтора десятка секунд, и Южаков уже закончил перезарядку, взводя курок. Пару десятков шагов успела пройти за это время колонна.

– Ну же, где перья?! – прорычал егерь, оглядывая неприятельский строй. – Ладно, тогда в первого. – И выцелив горланившего что-то солдата, шедшего со штыком наперевес, выжал спусковой крючок.

– Первая шеренга, огонь! – рявкнул капитан Бегов.

Залп.

– Вторая шеренга, огонь!

Залп.

– Третья, огонь!

Ещё залп.

За пять десятков шагов от перегородивших улицу егерей повалились шедшие в колонне французы. Колонна замерла, а в неё продолжали бить пули, выпущенные из окон зданий.

– Быстрее заряжаемся! – рявкнул, оглядывая шеренги полуроты, Бегов. – Быстрее!

– Вива ля Репюблик! – раздался крик из колонны французов.

– Вива ля Франс! – подхватила клич командира пара сотен глоток.

– Ан аван![28] – раздался всё тот же командирский крик. – А ля вик… – и сбился на полуслове.

– Первая шеренга, огонь! – скомандовал капитан, взмахнув саблей.

– Вторая шеренга!..

– Лошкарёв, мечи гренаду! – крикнул от своего окна унтер-офицер. – Лубин, и ты тоже следом кидай!

– Далековато, – пробормотал Нестор, выбивая кремнем курка искру. – Хотя если сверху, достанет.

Трут задымил, и показался язычок пламени, а вот зашипел, заискрился фитиль. «Иэ-эх!» – с выдохом Лошкарёв метнул круглый снаряд с насечками на чугунной рубашке, и тот, упав на землю, покатился к подходившей колонне. Следом за ним устремилась ещё одна гренада и ещё одна из лавки напротив. На улице громыхнул ружейный залп, и один за другим ахнуло три взрыва.

– В штыки! Ура! – рявкнул капитан Бегов.

– Ура-а! – подхватила клич командира полурота. Ошеломлённые французы дрогнули, попятились и, не приняв рукопашного боя, бросились по улице назад.

– Мой генерал, батальон лютине́н-колоне́ля Леру разгромлен, он сам погиб, русские теснят нас в городе, – докладывал Сойе колонель[29] Моррет. – Но это не всё, они вышли к мосту и сейчас отрезают нас от основных сил на правом берегу Адды. Если русские зайдут ещё и с севера, мы окажемся тогда в полном окружении.

– Жан, ты полагаешь, что это удар их основными силами по нашему левому флангу? – спросил заместителя Сойе.

– Да, мой генерал, – подтвердил тот. – Похоже, Суворов задумал нанести именно здесь свой главный удар, с тем чтобы зайти нашей армии в тыл с севера и, отрезав от Милана, разгромить. Нам нужно отступить и запросить у главнокомандующего генерала Моро подкрепления.

– Ваше превосходительство, французы отступают из города на север по берегу озера Комо, – доложился вестовой от Гусева. – Какие будут приказания для штаба полка?

– Передайте полковнику Милорадовичу и подполковнику Гусеву, пусть все наши роты смещаются сюда, ближе к мосту, – распорядился Егоров. – Отступившие на север войска неприятеля будет преследовать полк Багратиона и приданный ему гренадерский батальон, мы же прикроем мост. Сергей Владимирович, проконтролируйте лично, чтобы наши егеря поспешали.

– Ваше превосходительство, на той стороне реки обнаружены подходящие большие силы французов! – сообщил, подбежав вскоре с докладом, капитан Осокин. – Через четверть часа они уже будут около моста. Прика́жете взорвать его? У нас у троих пионеров, у каждого, пуд хорошей взрывчатки при себе, и мы ещё зарядную повозку с порохом отбили, за милую душу разнесём целый пролёт.

– Отставить взрывать мост, господин капитан, – покачав головой, ответил Егоров. – Наша задача – приковать к себе как можно больше сил неприятеля. Взорви мы сейчас этот мост, и тогда Моро сразу поймёт, что здесь только лишь отвлекающий удар и что мы не собираемся атаковать его на западном берегу. Занимайте оборону у моста вместе со спешенным эскадроном и держитесь, через час тут будет весь наш полк. Я сам с вами остаюсь.

– Слушаюсь, господин генерал, есть занять оборону. – Осокин козырнул. – Разрешите убыть к роте?

– Давай беги, Тимофей Захарович. Людей береги, не подставляй под удар, если совсем тяжко станет – оттягивайтесь в город. Ну что, Игнат Пахомыч, пришло время и вам испытать винтовки?! – крикнул Алексей стоявшему во главе дюжины стрелков-волонтёров Пяткину. – За мной, братцы!

Через пять минут отряд во главе с генералом Егоровым был у моста, здесь же растягивались в стрелковую цепь дозорная рота и спешенный конно-егерский эскадрон. Несколько десятков человек составляли валявшиеся тут же повозки, корзины и какой-то хлам в подобие баррикады.

– Ого, сколько их! – оглядывая западный берег в подзорную трубу, произнёс озабоченно Алексей. – Похоже, генерал Серюрье часть своей дивизии из-под Бривио сюда двинул, а это уже хорошо, нашим силам проще переправляться будет. Внимание штуцерникам! – крикнул он, оглядывая длинную стрелковую цепь. – Ведёте огонь по собственному прицелу и сноровке без команды. Отряд волонтёров, вас это тоже касается! Все остальные ждём, когда французы подойдут на дистанцию прямого выстрела!

Вот уже и обычным глазом стала хорошо видна огромная, тянущаяся с юга колонна неприятельских войск. До моста ей оставалось пройти не более полверсты, когда ударил первый выстрел из новой винтовки, за ним второй, и вот они зачастили.

– Ничего себе, вот это палят! – приподнявшись из-за камня, воскликнул удивлённо Лужин. – Чаще, чем из обычной фузеи! Вот тебе и винтовальное ружьё. Лазар, это то, которое в чехле носили!

– Похоже, гляди, гляди, Федя, как они с ними! – произнёс, встав рядом с Цыганом, Вучевич. – Крутят, вертят чего-то, а из рожка, похоже, порох подсыпают и потом опять палят. Небось, выстрелов пять, ну четыре уж точно в минуту делают!

– Далеко пока, – передвигая хомутик на прицельной планке, проворчал Макарович. – Али у меня уже глаз не такой зоркий. – И, крутанув ворот, сыпанул в открывшееся отверстие казённика порцию пороха. Следом за ним скользнула продолговатая остроконечная пуля, и он вновь крутанул ворот, только уже в обратную сторону, поднимая затворный винт. – Ага, густо идут, не промажешь. – И, отжав курок, ветеран прицелился.

Следом за новыми винтовками забили и штуцера.

В колонне французов то в одном, то в другом месте вскрикивали и падали на землю солдаты. До противника на противоположном берегу было не менее трёх сотен туазов[30], а бригада на марше уже несла потери. Передовая рота наконец-то достигла моста и, зайдя на него, ускорила шаг.

– Внимание! Стрелки с винтовальным стволом бьют по войскам на противоположному берегу! – крикнул Егоров. – У кого фузеи, ждут команду к стрельбе!

Плотная масса французов прошла первую треть моста, и он выхватил саблю из ножен.

– Егеря, це-елься! Залпо-ом!

Взмах клинка.

– Огонь!

Две сотни ружейных стволов выпустили пули, выбивая основную часть передовой роты неприятеля. Дюжина секунд на перезарядку – и Алексей опять поднял саблю.

– Целься! Залпо-ом!

Взмах клинка.

– Огонь!

Ещё дюжина секунд – и опять громыхнул залп. После четвёртого, перескакивая через нагромождение тел, оставшиеся в живых солдаты из зашедших на мост французских рот побежали обратно на свой берег, а вслед им всё летели остроконечные пули.

– Прекратить стрельбу! – скомандовал Алексей. – Осмотреть и обиходить оружие!

Прошло немного времени, и французы сделали новую попытку перейти реку по мосту. Опять гремели залпы, и, не выдержав плотного огня, они снова отступили. Вскоре из города начали подтягиваться на берег реки стрелковые роты, их штуцерники тут же присоединились к ведущим огонь товарищам, те же, кто был с фузеями, принялись строить простейшие укрепления из подручных материалов.

– Эх, были бы у нас понтоны, переправились бы на тот берег. – Хлебников кивнул в сторону реки. – А ещё и по мосту бы частью перебежали, глядишь, и отогнали бы французов, а там, если бы полк Багратиона поддержал, можно и к Бривио выходить.

– Сил мало, Слава, – возразил, вглядываясь в окуляр подзорной трубы, Егоров. – Там целая дивизия Серюрье стоит. Навалятся всей массой французы, окружат или к реке прижмут и переколют всех. Ещё и нашей армии по открытому участку потом в тыл зайдут, вот будет тогда дело. Стоим пока тут. Ох ты, а вот это уже плохо! – произнёс он встревоженно. – Похоже, французы пушки подтягивают. Нужно не дать им вести прицельный огонь. Для картечи тут далековато, а вот ядрами да на прямой наводке много беды могут наделать. Внимание, всем у кого винтовальные стволы! – крикнул он, оглядывая занятый егерями берег. – Сюда подходит неприятельская артиллерия, весь огонь вести только по ней!

Потеряв несколько запряжённых в передки лошадей от дальнего огня, французские артиллеристы развернули в сторону неприятеля жерла орудий и повели издали навесной огонь. Для возвышенного восточного берега это было не критично, ядра в основном били в склон или пролетали выше над стрелковыми порядками. За час такой стрельбы погибло только лишь трое егерей, пятеро получили ранения. Расчёты же французов были выбиты из винтовок наполовину и под конец вообще прекратили стрельбу. Всё складывалось довольно неплохо, и тут со стороны города вдруг донеслись звуки ружейной пальбы.

– Воронцов, взвод к городу! – скомандовал генерал. – Выясните, что там за стрельба!

Между тем грохот боя в городе всё усиливался, а вот подскакали обратно и посланные конные егеря.

– Ваше превосходительство, с севера, вдоль берега озера, наступают французы! – доложился унтер-офицер. – Егеря из шестого полка отступили в город, но их и оттуда сейчас теснят.

– Майор Дементьев, забираете свой второй батальон, поддержите войска генерала Багратиона в Лекко! – отдал распоряжение Алексей. – Первый батальон, растягиваем порядки!

Французы на западном берегу Адды снова зашевелились, опять открыла огонь артиллерийская батарея, а на мост ринулась пехотная колонна. На более пологом берегу выстроилось несколько сотен в цепь, которые начали палить в сторону русских. Эффект от этих выстрелов был скорее психологическим, пули гудели над головами у егерей или, ослабленные, били в рукотворные укрепления. Страшнее были тут ядра, одно из них ударило в перевёрнутую повозку и, расколов её, покалечило сразу троих стрелков.

– Винтовальные стволы бьют строго по артиллерийской прислуге! – напомнил Егоров. – Остальные стреляют по колонне на мосту! Це-елься! – крикнул он, заметив, что первые французы уже забираются на груду тел. – Залпо-ом пли-и!

Четыре стрелковые и дозорная роты, спешенный эскадрон, всего более пяти сотен стволов ударили по узкой, в две сажени шириной колонне на мосту, люди падали на настил, валились в воду, кто-то подался назад. Наступление неприятеля застопорилось. Именно в это время с северо-восточной стороны бухнули ружейные залпы и показались отбегавшие цепи егерей.

– Второй батальон отступает! – крикнул всматривавшийся в трубу Гусев. – Перед ними французы. Много!

– Внимание, егеря! – рявкнул Алексей. – Неприятель атакует из города! Дозорная рота и эскадрон Воронцова, прикрываете отход полка на берегу! Остальные в ротных колоннах за мной!

Отбиваясь от наседавшего неприятеля, русские войска, сохраняя порядок, отступали из Лекко, их преследовало около пяти тысяч человек неприятельской пехоты. В это самое время первый батальон гвардейских егерей занял те укрепления, из которых выбил неприятеля на рассвете. Остановив залпами наступающих, русские начали теснить противника, и он отошёл к городу. Тем временем по мосту Адды устремились войска французов с западного берега, и положение отряда Багратиона начало становиться всё более угрожающим. Пётр Иванович отправил Суворову просьбу о помощи, которая и начала поступать к вечеру. Прибыл на подводах батальон Апшеронского полка во главе с генерал-майором Милорадовичем Михаилом Андреевичем, а следом подошли и два батальона генерал-майора Повало-Швейковского Якова Ивановича.

Дав час отдыха войскам, уже в вечерних сумерках их подняли в атаку. Французы, уверенные в своём численном превосходстве, начали располагаться на ночной отдых, именно в этот момент и показались густые цепи егерей, следом за которыми бежали в батальонных колоннах мушкетёры с гренадерами.

– Сто-ой! Бери прицел! – до ушей Южакова с Лошкарёвым долетела команда, и они, упав на колени, вскинули ружья.

– Огонь!

Высокий, поджарый француз, мечась перед выстраиваемой линией солдат, повернулся, и егерям стал виден султан перьев над его треуголкой.

– Офицер, правее на две ладони! – крикнул Иван и выжал спусковой крючок. Вслед за его выстрелом громыхнул ствол напарника, и француз в треуголке упал на землю.

– Быстрее, быстрее! – приговаривал, орудуя шомполом, Южаков. – Нестор, там правее офицера ещё какой-то крепыш суетится, унтер, что ли?!

– Вижу! – крикнул Лошкарёв. – Стреляю! – И спустил курок.

– Ура-а! – донеслось сзади, с топотом и рёвом в атаку бросились подоспевшие колонны. Дав пару разрозненных залпов, смятые французы побежали. Конницы для преследования не было, и её роль пришлось выполнять егерям. Обе враждующие стороны были крайне утомлены длящимся уже сутки сражением, только лишь за счёт силы духа русские смогли продолжить атаку. Уже в полной темноте первый батальон Скобелева с дозорной ротой вышли на оставленные ранее позиции у моста. Егеря попадали в изнеможении на землю.

Глава 7. Сражение при Адде

– Александр Семёнович, одну роту в стрелковую цепь ставь, остальные пусть отдыхают, – отдал распоряжение командиру первого батальона на берегу Адды Егоров. – Понимаю, что все устали, но поостеречься нужно. Не дай Бог к французам свежее подкрепление подоспеет, сомнут ведь. Андрей Владимирович, подойди сюда, – подозвал он Воронцова. – Отряжай один полуэскадрон для конвоирования пленных в главный лагерь. Его на старых французских позициях должны были устроить. Пусть старший из офицеров под расписку всех захваченных сдаст вместе со знаменем. А второй полуэскадрон пусти вдоль Адды, пусть егеря хорошо оглядятся. Придётся потерпеть, капитан, конницы нет, а пешие с ног валятся.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, сделаем. Разрешите выполнять?

– Выполняйте, дорогой.

– Поручик Гагарин, поручик Огарёв ко мне! – крикнул командир эскадрона, а Егоров в это время уже шёл вдоль выстраивавшейся парами на берегу стрелковой цепи.

– Ничего, братцы, бывало тяжелее, вспомните дунайские плавни, – подбадривал егерей Алексей. – Часик постоите, потом другие подменят. Потерпеть нужно, братцы.

– Поте-ерпим, ваше превосходительство, – протянул Мальцев. – Чего же не потерпеть? Нам-то ведь всё равно легче. Француз так же устал, а ещё и бит к тому же, небось, вообще без сил на том берегу лежит.

– А ведь верно, Афанасий, правильно подметил, – покачав головой, произнёс Егоров. – Битому всегда труднее. Тихон Авдеевич, – подозвал он командира комендантского взвода. – Одно звено при знамени оставь, остальным задание – выставить костры вдоль берега и запалить их. Сразу пару у схода с моста поставьте и рогатки шагах в двадцати прямо на нём. Там сейчас пикет обустраивается, вот как раз перед ним пусть стоят. Потом вам до утра отдых будет.

Прошло полчаса, и вдоль черты занятого русскими восточного берега загорелась цепочка караульных костров. Западный берег оставался долгое время тёмным. Только лишь ближе к полуночи вспыхнуло два у самого моста.

– О-о, никак французы тоже сторожиться начали. – Стоявший во главе мостового пикета русский ефрейтор кивнул на мерцавшие огоньки. – Ну-ну, так оно даже лучше, теперь-то мы точно знаем, что француз на месте, его и искать не нужно.

Вскоре подтянулся второй батальон Дементьева, а вслед за ним вместе с генералом Багратионом подъехали и посланные конвоем конные егеря.

– Хорошо день закончили, Алексей Петрович, – оглядывая противоположный берег, произнёс князь. – Город наш, Сойе далеко на север отогнали, а подкрепление от Серюрье за реку. Всё, что от нас требовал Александр Васильевич, мы сделали, большие силы французов к себе приковали и зайти во фланг нашей армии не дали. Сейчас основные её силы должны начать переправу на западный берег, и там вскоре разгорится большое сражение.

– Предлагаете попробовать поддержать? – Алексей посмотрел на Багратиона. – Тоже перейти на западный берег?

– Не знаю, рискованно. Если Серюрье ударит всеми своими силами, долго мы там не продержимся. Подкреплений для нас более не будет, да если бы даже их и дали, они всё равно сюда не поспеют. А с другой стороны, просто стоять и ждать, ничего не предпринимая, тоже ведь не дело. Ладно, поступим тогда так…

– Встаём, встаём, братцы, только тихо, не шумим, – будили егерей командиры дозорной роты. – Выходим к берегу.

Через десять минут сотня человек топала вдоль берега вверх по течению Адды.

– Часа два недоспали, – зевая во весь рот, пробормотал Дымов. – Куда погнали-то? Кто знает, братцы?

– Куда-куда, на кудыкину гору! – буркнул Комаров. – Слишком громко храпел ты, Кузька. Чтобы всех не разбудил, вот и отправили тебя подальше. А ещё и нас вместе с тобой.

– Да иди ты, не бреши, Комар! – отмахнулся егерь. – Я ни в жисть никогда не захраплю. Отучил Фёдор Евграфович.

– Хватит болтать уже! – рявкнул шедший впереди унтер. – Подкрепились бы лучше, болтуны. Потом не знаю, будет ли вообще время.

– И то правда, – произнёс, вскрывая клапан гренадной сумки, Комаров. – Хоть пару сухарей да упадёт в брюхо. – И потянул плотный кирпичик пальцами.

– Тимофей Захарович, сюда! – крикнул, увидав во главе подходившей колонны ротного командира, Вьюгов. – Здесь четыре рыбацкие лодки и гребной баркас. Эскадронные при объезде нашли, видать, тут у местных рыбаков их причальное место. Ещё бы по берегу пробежаться да поглядеть, может, ещё бы отыскали, да времени нет.

– Сколько у тебя людей, Семён? – спросил командира полковых оружейников Осокин.

– Семнадцать пионеров, дюжина отборных стрелков и три унтера, – ответил тот. – Со мной выходит тридцать три человека.

– И у меня сто пятнадцать, итого чуть ли не полторы сотни, – покачав головой, подсчитал капитан. – Многовато на четыре судёнышка.

– На лодках семь, а то и восемь человек сядет, баркас большой, в него пара дюжин точно уместится, – успокоил его Вьюгов.

– Всё равно три-четыре раза придётся гонять лодки, – вздохнув, произнёс Осокин. – А если светать начнёт? Увидят французы на реке и ударят из пушек. Ладно, действовать по ходу будем. Загружаемся! – Он махнул в сторону реки. – Первыми полурота Белова переправляется. Фёдор Евграфович, ты уж будь рядом с подпоручиком, молодой он, горячий, а у тебя опыта как ни у кого здесь. Я ему сказал, чтобы с тобой считался.

– Понял, Тимофей Захарович, всё хорошо будет, – успокоил командира Лужин. – Я сейчас с отделением Соловьёва пронырну ближе к мосту, как вы переправитесь, к тому времени уже и понятно будет, что там да как.

Выгрузив первую партию, лодки пошли обратно, а дюжина разведчиков скользнула в темноту. Пригнувшись, перебежали от реки шагов на сто вглубь берега и потом взяли южнее. Прошли ещё пару сотен шагов и впередиидущий Соловьёв замер, подняв вверх руку.

– Ты чего, Савелий? – Фельдфебель тронул его за плечо.

– Люди впереди, Фёдор Евграфович, – прошептал тот. – Топает кто-то, и как будто оружие звякнуло.

– Значит, далее ползком двигаемся, – принял решение Лужин. – Давай, Савелий, ты первый, мы за тобой.

Обползая полукругом опасное место, чуть было не натолкнулись на часового, тот закашлялся и тем себя выдал.

– Лагерь это, Фёдор Евграфович, – вынырнув из темноты, доложился Соловьёв. – По краям несколько часовых ходят, а вот дальше солдаты вповалку лежат, прямо на земле, без костров.

– Понял, вот оно что, – прошептал Цыган. – До караульных костров у моста ещё шагов триста, а тут, значит, пехота французов заночевала. Огня не разжигали или устали шибко, да так и попадали или от наших хоронятся. Ну, теперь нам главное – разузнать, где у них пушки выставлены, их превосходительство особливо про это спрашивал. Поспешать нужно, – посмотрев на небо, произнёс он. – Звёзды начинают меркнуть, ещё часик – и светать начнёт.

Лодки сделали три ходки, и в месте высадки скопилось уже более ста человек.

– А вот тут, ваше благородие, у самого моста, четыре пушки стоят, – чиркая под накинутым пологом на плотном листе бумаги, докладывал Лужин. – Может, и ещё на берегу есть, но только в глубине, дальше мы оглядывать уже не рискнули.

– Так, значит, здесь у них лагерь, – рассматривая каракули, сделал вывод Осокин. – Тут у моста батарея, и при ней около дежурной роты стоит на случай нашей атаки. Понятно для чего. По мосту наши попытаются прорваться, вот их картечью и ружейным залпом в упор и встретят. И времени у нас сюда больше людей переправить нет, светает уже. Всё, туши трут, Федя. – Огонёк потух, и он, скинув с себя полог, встал. – Командирам строить людей! Внимание, первыми, растянувшись в цепь, идёт отделение Соловьёва. Далее, разбившись на взводы, двигаются все остальные. Семён Иванович, вы с пионерами и оружейниками – замыкающие. И чтобы тихо всем! Раньше времени французов всполошим – до моста не доберёмся!

– Запаздывает Осокин, – озабоченно проговорил Живан. – Ещё немного времени пройдёт – и совсем развиднеется.

– Тимофей не подведёт, – не сомневался Егоров. – А то ты его сам не знаешь. Поднимаем людей, пора, первую роту на мост!

– Вперёд, братцы! – донеслась приглушённая команда капитана Максимова, и на мостовой настил вступил первый десяток егерей. На противоположном, западном берегу хлопнул один, сразу следом за ним второй выстрел, и вот они ударили частой дробью.

– Ура-а! – донёсся атакующий клич, и рвануло несколько гренад.

– За мной! – прокричал Максимов. – В атаку!

Первая рота устремилась по мосту за командиром. Следом за ней побежала вторая, капитана Иванова. Остальные ждали своей очереди, стоя на берегу.

– Комендантский взвод, волонтёры, за мной! – крикнул Егоров и перебежал на мост.

Где-то там впереди в предрассветном сумраке шёл в это время бой. Мелькали огненные язычки от ружейных выстрелов, ярким пламенем вспыхивали разрывы гренад, егеря неслись на эти сполохи, быстрее, быстрее, пока французы, придя в себя, не смяли горсточку переправившихся храбрецов.

– Бам, бам! – ударили пушечные выстрелы, и Алексей инстинктивно сжался, ожидая удара града картечи по мосту.

– Пушки вглубь берега бьют! – крикнул бежавший рядом Милорадович. – У Осокина получилось!

Переправлявшиеся одна за другой роты с ходу рассыпались в цепь, она всё удлинялась и вот с громом выстрелов пошла вперёд. Ошеломлённые французы, не понимая, откуда на них напали и сколько всего противника, почли за лучшее отступить. Вскоре вслед за переправившимися на западный берег гвардейцами по мосту пошли роты шестого егерского полка и гренадерский батальон Розенберга. А к обеду Багратион, ослабив заслон у озера Комо, привёл два мушкетёрских батальона.

– Отброшенный от города Сойе, похоже, не помышляет о том, чтобы отобрать его обратно. Его люди пошли по дороге на север, – рассказывал он Егорову. – Так что скоро сюда ещё подтянется гренадерский батальон Дендрыгина из заслона.

Русские, усилив группировку на западном берегу Лекко, выставили захваченные у французов орудия. Неприятель атаковал вяло. Два раза выходили из-за дальних холмов его колонны и отступали обратно, не дойдя до стоявших в линию войск. К вечеру Багратион сам повёл колонны на неприятеля, и тот, не приняв бой, отступил на юго-запад. В этот момент со стороны города Бривио, находящегося к югу на берегу Адды, показался большой конный отряд.

– Кавалерия с юга! – К генералам подскакал с докладом вестовой от Воронцова. – Их благородие сказали, что около тысячи её, а идущей вслед пехоты не видно.

– Барабанщикам бить отход стрелковым цепям! – приказал Егоров. – Не хватало ещё, чтобы конницей посекли!

Под тревожную барабанную дробь егеря устремились к основным силам, на месте осталось только два десятка застрельщиков. Конница же не спеша приближалась. Вглядываясь в подзорную трубу, Багратион чертыхнулся.

– Темнеет быстро, никак не могу разглядеть, кто это. У Моро пара полков лёгкой конницы под рукой была, может, это они?

– Сейчас узнаем, – пытаясь разглядеть всадников, проговорил Егоров. – Мои не палят, а ведь штуцера уже вполне могут и достать. Похоже, заприметили что-то.

Не было выстрелов и от конных, вот они остановились, и двое всадников, отделившись от остальных, поскакали к егерям-застрельщикам. Те поднялись на ноги, маша им рукой.

– Наши, – выдохнул Багратион. – Похоже, что казачий полк вдоль Адды к нам вышел. Сейчас всё узнаем.

– Битва идёт по всему фронту, ваше превосходительство, – рассказывал командующий казаками полковник Поздеев. – И цесарцы, и наши войска переправились под утро сего дня на понтонах и отбросили неприятеля от берега, а потом уже и мосты навели. По тем мостам батальоны переходили реку и сразу же вступали в бой. Главное сражение шло у Кассано, Сан-Джарвазио и Трецо. Поговаривают, что Александр Васильевич, когда австрияки дрогнули, сам их остановил и потом на француза повёл. Ох и жаркий бой был! А я с полком около Бривио под началом генералов Вукасовича и Розенберга сражался. Мы французов отогнали от берега и даже им в тыл зашли, отрезая от главных сил Моро. Им теперь только лишь на юго-запад в сторону Милана отходить, но там уже дивизия австрийского генерала Отта продвинулась. На севере, получается, вы путь заступили, ещё можно на запад к городу Комо отступать. Вот меня и послали вас предупредить, если сможем перекрыть дорогу Серюрье на западе, то он у нас в мешке окажется.

– Войска усталые, неделю на марше, третий день в боях, – проговорил с досадой Багратион. – Успеем ли французу путь заступить? Что же вас так мало послали? А где полки Денисова, Грекова и Молчанова?

– Они тоже, ваше превосходительство, не сидят, – усмехнувшись, заметил Поздеев. – Обошли левый фланг неприятеля у Поццо, изрубили полностью там бригаду и заставили отступить все силы французов от дивизии Отта, а потом пошли в прорыв и разбили по пути двадцать четвёртый конно-егерский полк. Небось, пока мы с вами беседуем, под Миланом уже коней в реке поят.

– Ну что, Алексей Петрович, сам всё слышал. – Багратион повернулся к Егорову. – Было бы заманчиво перекрыть пути отхода неприятелю. Вся надежда на твоих и на моих егерей с казаками, только они одни могут сейчас ночной марш совершить и перекрыть дорогу Серюрье у Падерно и Чернуско. Здесь же пути в сторону Лекко перекроют мушкетёры с гренадерами, им с нашими егерями в скорости хода не тягаться.

Три часа отдыха пролетели, и снова полковая колонна топала в ночи на запад. Перед ней прошли казаки и конно-егерский эскадрон. Через каждую сотню саженей по указанию генерала Егорова стоял их парный пикет, всадники разжигали на земле небольшие костерки, и на эти цепочки огней ориентировались ротные и батальонные командиры. Уже под утро колонна вышла к какому-то селу, где егерям дали отдых. Люди падали на землю и тут же засыпали.

– Никита, казаки из дозора вернутся – толкнёшь, – произнёс Алексей и, придвинувшись к спине Милорадовича, накинул на себя шинель. Не прошло и минуты, как он провалился, словно в омут, в глубокий сон.

– Ваше превосходительство, ваше превосходительство… – пробился откуда-то издали в сознание голос старшего вестового. – Ваше превосходительство, там казаки из дозора вернулись, вы разбудить велели.

– Встаю, встаю, сейчас, – пробормотал, борясь со сном, Алексей. – Где там казаки? Сюда их веди. – Сев, он потряс головой, отгоняя морок.

Светало. Проступали контуры лежавших вокруг вповалку егерей, в десятке шагов около часовых переступали ногами и фыркали кони. От них вместе с Никитой и старшим унтером из караула к Егорову шёл человек в казачьей папахе. Натянув с кряхтеньем сапоги, Алексей поднялся на ноги, поправляя мундир.

– Ваше превосходительство, хорунжий Шестопалов Ефим! – представился казак. – В пяти верстах отсюда село с французом. – Он махнул рукой в восточную сторону. – Много его там в этом селе, и тоже, как и ваши егеря, вповалку на земле все лежат. Мы начали объезжать село, а там ещё в поле лагерь, так что народу полно. Часовые все сонные, даже не стрельнули в нас, так только покричали чего-то вслед. Да, чего ещё не сказал? Ага, конные повозки у них имеются, вот только сколько, мы в темноте уже не разглядели, но стоят.

– Значит, говоришь, хорунжий, что много к востоку француза? – поправляя сабельные ножны на поясе, поинтересовался Егоров. – А пушек, случайно, вы не приметили?

– Нет, ваше превосходительство. Откуда? Это вот сейчас вокруг сереть уже начинает, развиднелось хорошо, а час назад-то ещё большая темень стояла.

– Понял, спасибо, хорунжий Шестопалов, – поблагодарил его Алексей. – Батька у тебя в Турецкую на Дунае, случайно, не воевал? Фамилия больно уж приметная.

– Как же, воева-ал, – растянулся тот в улыбке. – Во втором донском у полковника Леонова он служил. Маркелом звали, неужто помните его? Он ещё до сотника дослужился.

– Помню, как же, – ответил, улыбаясь, Егоров. – Хороший казак, у него ещё вроде бы Нифан был в десятниках?

– Дядька Нифан?! – воскликнул обрадованно хорунжий. – Да он в соседях сейчас у нас, ну вернее его сын Лукьян. Он-то сам после того, как руку потерял и как жена его, бабка Марфа, померла, с ним теперь в хате живёт. Так-то бодрый ещё, при медалях, даже зимой на зипуне с ними всё время ходит. Истории, как басурман гонял, всем рассказывает.

– Ну и славно, – произнёс Егоров. – Давай и ты, Ефим, чтобы не ниже сотника, как твой батька, себе чин выслужи, а уж лучше в атаманы.

– Ну это уж как Бог даст, ваше превосходительство, а мы-то постараемся, – расплылся тот в улыбке.

– Федот, водой полей, – попросил денщика Алексей. – Похолодней только, чтобы совсем сон согнать. Никита, буди штабных офицеров, через десять минут, будем поднимать егерей.

Уже через полчаса егеря шагали колонной в ту сторону, где дозор обнаружил французов.

– Опять на восток топаем. – Осокин кивнул на светлевшую часть неба. – А это что значит, Федя?

– Что? – поинтересовался Лужин.

– А то, что мы французам в тыл зашли, пока они спали, – ответил капитан. – Петрович говорит, что в пяти верстах они сейчас расположились, и мы как раз на их побудку должны поспеть.

В лагере неприятеля барабаны забили тревогу в тот момент, когда с западной стороны показались растянутые цепи. Следом за ними на небольшом удалении виднелась конница. Вот издали, чуть ли не за тысячу шагов, хлопнули выстрелы, и пули ударили по домам, по земле и людям. Это только усилило поднявшуюся панику.

– Мой генерал, это русские егеря! – доложился штаб-офицер Серюрье. – Только они воюют такой растянутой цепью. За ними обычно идёт колоннами пехота. А это казаки. – Он протянул руку, указывая вдаль.

Пуля свистнула прямо над генеральской шляпой.

– Проклятие, как они могут бить так далеко! – воскликнул Серюрье. – Жерар, оставь в деревне заслон, думаю, что батальона Лемара хватит. Всех остальных отводим на юг. С запада и севера нам путь перекрыт, нужно попытаться пройти к Милану у Вердерио.

– Захар, покажи, как винтовка работает? – крикнул, перезаряжая свой штуцер, Афанасьев. – Шибко хитрая штука, как я погляжу.

– Ничего хитрого, – покачав головой, произнёс Кузнецов. – Всё просто, крути себе вороток да закладывай заряд.

Вот он сыпанул из пороховницы в казённик и крутанул виднеющуюся у спускового крючка ручку.

– Готово! – И приник к прицелу. «Бам!» – грохнул выстрел, а он уже накручивал обратно свой ворот.

– Ох ты как быстро. – Василий покачал головой. – Фу-ты ну-ты – ножки гнуты, вот это, я понимаю, винтовальное ружьё! И чего? Прямо вот за пять сотен саженей бьёт?

– Легко! – отжимая курок, ответил волонтёр. – По единичной цели, конечно, нет смысла стрелять, но вот в колонну попасть можно. «Бам!» – опять громыхнул его выстрел.

– Пять сотен саженей! Обалдеть! – восхитился Афанасьев и, откинув крайний щитик на казённой части, прицелился. – Далековато, – проворчал он и выжал спусковой крючок.

Остановившись в трёх сотнях шагов от села, огонь по нему повели из всех стволов. Французский заслон отстреливался, но пули его солдат практически не причиняли никакого ущерба русским.

Казачий полк Поздеева, воспользовавшись тем, что егеря отвлекли на себя всё внимание неприятеля, обошёл село большим полукругом и ринулся в атаку.

– Вперёд! – рявкнул Егоров, видя, что всадники ворвались уже на улицы и рубят французов. – В штыки, братцы! Ура-а!

Гвардейцы довершили разгром оставленного Серюрье батальона. В плен попало около пары сотен солдат во главе с самим командиром и его штабом, все остальные были изрублены или переколоты.

– Андрей Владимирович, следуй вместе с казаками за основными силами неприятеля, – распорядился Егоров. – Висите у них на хвосте, жальте и не дайте оторваться. Я Поздеева попросил, чтобы он своих вокруг послал и при встрече с нашими войсками наводил их на французов. Только так мы и сможем захлопнуть неприятелю мышеловку.

Три часа шло преследование отряда под командованием Серюрье. Уже около полудня его авангард вышел к огромной колонне австрийцев генерала Вукасовича, который при виде неприятеля развернул свои войска в боевой порядок. Всё, мышеловка захлопнулась, французам оставалось только лишь сдаваться или принимать неравный бой. Жан-Матье-Филибер Серюрье, поняв безысходность своего положения, приказал сложить оружие. В плен вместе с ним сдалось 2 700 человек.

Сражение при реке Адде закончилось. Армия союзников, преследуя разбитых французов, устремилась к Милану.

Глава 8. В Милане

Семнадцатого апреля 1799 года, вечером, в Милан, столицу Цизальпинской республики, которую французы учредили, собрав из Ломбардии, Модены и римских легаций, ворвался казачий полк Молчанова. Гарнизон бежал в цитадель и заперся в ней, а восемнадцатого апреля к городу во главе колонны войск подкатила карета Суворова. Это число пришлось на Светлое Христово Воскресенье, весенний итальянский день был совершенно ясен, и на улицах города скопилось множество народа. Все радовались. Дворянство и духовенство надеялось на восстановление своих прав и на возвращение имущества и почестей, отнятых французами. Торговцы и ремесленники рассчитывали избавиться от тягостных налогов и насильственных займов, введённых Директорией. Сельское население хотело покоя. Карету Суворова людские толпы встречали восторженным криком Eviva nostro liberatore![31] У главного миланского собора она остановилась, дверца её распахнулась, и на мостовую шагнул человек в шляпе с ярким плюмажем и шитом золотом камзоле.

– Ах-х-х! – пронёсся вздох восхищения по огромной толпе. – Суворов! Это Суворов! Как же он хорош!

– Господа, нет, я не Суворов, я не Суворов! – тщетно пытался объясниться статский советник Фукс. – Не Суворов я! Он позади скачет!

– Ах, он ещё и скромен! – народным восторгам и овациям не было конца.

Спешившись и пробежав в это время по ступенькам кафедрального собора, Александр Васильевич приблизился к алтарю и простёрся ниц, раскинув руки в виде креста. Так он и лежал долгое время, шепча молитвы.

– Господин, а кто это? – спросил у стоявшего в толпе генералов Егорова прилично одетый горожанин.

– Главнокомандующий союзными войсками генерал-фельдмаршал Суворов Александр Васильевич, – прошептал Алексей.

– А кого же приветствует толпа на улице? – полюбопытствовал тот.

– Его адъютанта, – пожав плечами, ответил Егоров.

– Уму непостижимо, какая скромность и набожность! – воскликнул поражённый до глубины души горожанин. – Нужно поскорее развеять это недоразумение. Люди должны чествовать истинного героя! – И он выбежал из собора.

В Милане Суворов беседовал с архиепископом и высшим духовенством Ломбардии и Пьемонта, с аристократами и особами королевских домов, радушно принимал делегации граждан из итальянских княжеств. Со всеми был крайне ласков и любезен.

Русские войска поразили итальянцев: вместо диких варваров, которыми их столько пугали, они увидели весьма обходительных людей, так отличавшихся от французов своим истинным благочестием и набожностью. Бородатые казаки снимали свои меховые шапки и крестились, проходя мимо каждого храма, обменивались между собой троекратными поцелуями (христосовались), которыми награждали даже и встречных изумлённых горожан. Восторженные итальянцы, по чувству благодарности и экзальтации, старались не отставать от русских в этом добром обычае и также христосовались. Ну и итальянки никак не хотели в любезности и восторгах быть ниже своих мужей… Ах, эти русские!

Суворов ласково обошёлся с пленными, позаботившись, чтобы у солдат было достаточно провианта. Французские же генералы и старшие офицеры были приглашены на большой праздничный обед. На нём Александр Васильевич возвратил генералу Серюрье шпагу со словами: «Кто так владеет шпагой, как вы, тот не может быть лишён её».

Серюрье, не поняв тонкой иронии, был очень доволен и расхрабрился так, что сделал Суворову замечание, будто его нападение у Адды было слишком смелое.

– Что делать, – отвечал Александр Васильевич. – Мы, русские, без правил и без тактики, я ещё из лучших… – Однако прощаясь с Серюрье, выразил надежду увидеться с ним ещё в Париже.

Французский генерал побледнел и не нашёлся, что мог бы ему на это ответить.

Очень скоро он будет отпущен вместе с двумя сотнями офицеров под честное слово не воевать против русских в этой кампании.

– Два дня отдыха дано, наслаждайся, Сергей, – сидя на террасе большого загородного дома, произнёс Милорадович. – Как же тут всё-таки хорошо, всё в цветах, солнышко греет, прямо как у нас в Сербии.

– Не греет, а печёт, – проворчал Гусев. – Середина апреля вот только миновала, а по нашим меркам как будто июль. Что же тут через месяц будет?

– А через месяц мы всё так же будем шагать скорым маршем, Серёга, – проговорил, вставая с кресла, Егоров. – Моро и Виктор с Гренье не добиты, на юге у Неаполя Макдональд силы копит, а со стороны Марселя новые дивизии к Турину стягиваются. Ещё и в Швейцарии большая группировка французов скопилась. Неужто дадут нам спокойно на солнце нежиться?

– Вот и я говорю, наслаждайтесь, пока время дали! – воскликнул Живан. – Ну ты вот куда сам вскочил, Алексей?!

– Велено после полудня всему генералитету собраться у Суворова, – ответил тот. – Великий князь Константин Павлович к войскам прибывает. Будем представляться.

– Ого! Великий князь! – воскликнул удивлённо Хлебников. – А он-то тут зачем, вдали от императорского двора?

– Наверное, чтобы весу всему походу придать, – предположил Алексей. – Да и чтобы австрияки немного крылья поприжали. Слышал, венский гофкригсрат пытается активно вмешиваться в военную кампанию, то одно, то другое указание присылает, как надобно воевать. Теперь и через австрийских генералов в обход начал командовать, увидав, что Суворов всё равно по собственному замыслу действует. Генерал-фельдмаршал уже не одно письмо с жалобой к нашему императору отправил. Так что вполне себе может оказаться, что этот приезд великого князя к войскам совсем даже не случаен.

– Ох, как уж там Александр Васильевич говорил? – Гусев поднял вверх палец, вспоминая. – «Политика – тухлое яйцо». Вот, господа, точно, лучше, чем он, и не скажешь.

– Пошли, собирайся тоже – «политика», – усмехнувшись, сказал Алексей. – Квартирмейстеров тоже в главный штаб призывают, будете карты сверять и учёт войскам вести. У тебя же подбито всё по нашим потерям и потребностям?

– Конечно, – подтвердил тот. – Вчера с Александром Павловичем всё на бумагу свели.

– Ну вот и хорошо, – проговорил Егоров. – А ты что лежишь, дорогой ты наш? – Он повернулся к Милорадовичу. – Пошли тоже с нами?

– А я не генерал и не квартирмейстер! – вскинулся тот. – У меня два дня ещё законного отдыха есть!

– Ты, батюшка, командир лейб-гвардии императорского полка, я же только его шеф, – растянувшись в ехидной улыбке, произнёс Алексей. – А тут прибывает совершеннолетний сын государя, так что присутствовать придётся, как бы тебе этого ни хотелось избежать. Вон Славка за нас всех отдохнёт. – Он кивнул на Хлебникова. – Если, конечно, ему совесть позволит. А если не позволит, он сейчас роты пойдёт по местам квартирования проверять.

– Да встаю, встаю я уже, – проворчал тот, поднимаясь. – Давно уже понял, что отдых – это не про нас.

Добраться до места расположения главного штаба было непросто. Толпы народа, восторженно крича, перекрывали путь трём всадникам, среди них были видны люди в синих однобортных кафтанах с красными обшлагами и воротником, на шляпах-двууголках виднелись кокарды зелёно-бело-красного цвета.

– Цизальпинская национальная гвардия, – пояснил своим офицерам Егоров. – Вся на нашу сторону перешла. Обещают как минимум три полка выставить для войны с прежними хозяевами-французами, а вот австрийцы против. Из Вены приказ пришёл – разоружить все военные формирования итальянцев и разогнать органы местного самоуправления. Австрийцам не нужны союзники, им нужны только лишь покорные подданные. Даже не знаю, как из этого всего будет Суворов выходить, у него совершенно противоположное видение. Пока что местное население за нас и всячески помогает освободиться от гнёта Директории, но что будет, когда оно поймёт, что меняет одну иноземную власть на другую?

Вскоре всадники подъехали к архиепископскому дворцу (Palazzo Arcivescovile) – одному из самых престижных и больших зданий в Милане, расположенному рядом с величественным Миланским собором. Сам дворец был достаточно просторным, чтобы разместить в нём не только главнокомандующего союзными войсками и его ближайших помощников, но и весь штаб армии.

– Сергей, ты тогда в квартирмейстерство ступай, а мы с Живаном на приём, – передавая поводья подбежавшим солдатам, произнёс Алексей. – И поспрашивай там про Ильюшку, пожалуйста, только аккуратно. Его Низовской полк в недавней битве, говорят, храбро сражался, потери понёс. Душа не на месте. Соваться самому с расспросами, сам понимаешь, неправильно, папенькин сынок, скажут. Да и он настоятельно просил этого не делать. Тебе-то оно проще, и внимание не привлечёт так.

– Можешь даже не объяснять, Алексей, всё понимаю, – негромко сказал Гусев. – Сам думал штабных из его полка расспросить. Ты не волнуйся, ничего с нашим Ильюшкой не случится.

– Дай-то Бог, – вздохнув, промолвил Алексей.

– Господа, хочу вам объявить, что с сегодняшнего дня при нашей армии присутствует великий князь Константин Павлович! – провозгласил, когда собрались все генералы, Суворов. – Пожалуйста, ваше высочество! – И вперёд выступил среднего роста, слегка сутуловатый, со вздёрнутым носом блондин, с орденами на синем, отделанном золотыми галунами двубортном кафтане и золотым аксельбантом на правом плече.

– Для меня большая честь служить с вами, господа, – произнёс, вежливо поклонившись, князь. – В моём лице государь император изъявляет вам своё высшее благоволение. Павел Петрович верит, что союзная армия стяжает славу на полях сражений и очистит все итальянские земли от неприятеля. Я же сам буду находиться в армии на правах простого волонтёра и не намерен ни в чём стеснять ни самого главнокомандующего. – Константин, повернувшись, почтительно склонил голову перед Суворовым. – Ни его уважаемых генералов. – Снова кивок всем стоявшим перед ним.

– С великим князем прибыла и свита из двух десятков человек, – продолжил представление Александр Васильевич. – И в первую очередь это мой давний боевой товарищ, коего многие из вас уже знают по прошлым кампаниям, – генерал от кавалерии Вилим Христофорович Дерфельден.

– Хороший генерал, – прошептал стоявшему рядом Живану Егоров. – Умный и отважный. Помнишь, как под Фокшанами монастырь с ним брали? Чуть было обрушившейся стеной его не придавило.

– Помню. И под Бырладом, и под Варшавой отважно действовал. Повезло нам. Для Александра Васильевича хорошим помощником будет.

– Это да, – согласился Алексей. – Поладят.

– А с ним и генерал-майор граф Павел Андреевич Сафонов, адъютанты Комаровский Евграф Фёдорович и Ланг Фридрих Генрихович… – перечислял стоявших подле князя Суворов.

– А Сафонову-то и генерала, и графа дали, – пробурчал находившийся рядом Розенберг. – А кого он больше батальона водил? Паркетник. Ладно, пускай, лишь бы нос в армейские дела не совал…

После церемонии представления, как всегда, деятельный генерал-фельдмаршал попросил всех присутствовавших пройти в соседнюю залу, дабы объявить о ближайших планах кампании перед большой картой.

– Господа, на берегах Адды Моро получил сильный, но вовсе не смертельный удар! – оглядывая всех, кто был перед ним, произнёс громко Суворов. – Увы, нам не хватило быстроты и натиска, того, о чём я столько уже раз говорил. Ну да не будем здесь об этом, сейчас я хочу довести до вас сложившуюся диспозицию всех сил в Италии и своё видение, как нам надобно далее действовать. Мы здесь – это Милан! – Он ткнул указкой в точку на карте. – В тридцати верстах южнее нас с запада на восток течёт главная река всей северной Италии под названием По. Армия Моро сейчас изгнана за неё из Ломбардии, и на берегах стоят только лишь усиленные посты. Основные же силы генерал сосредоточил тут, тут и тут. – Суворов ткнул южнее речного русла. – Придворный военный совет в Вене ждёт от меня стремительного марша к Турину, до которого сто сорок вёрст. – Фельдмаршал показал на запад. – И скорого занятия его. Понять его желание я могу. Турин – это столица Пьемонта, он словно бы дверь в Италию с запада и имеет наикратчайшее расстояние к французским Греноблю и Лиону. Казалось бы, займи Турин – и закрой ту дверь, через которую поступают подкрепления неприятеля. Но всё не так просто, господа! – воскликнул главнокомандующий, подойдя прямо к стоявшим отдельной кучкой австрийским генералам. – Западней его полукругом проходят южные отроги Альп, а солдаты ещё не научились перелетать через перевалы, да и Ганнибала с его славными войсками сейчас нет! Вот, вот она, та дорога, господа, по которой в Италию поступают все подкрепления французов! – Он провёл указкой вдоль берега моря. – От Марселя до Генуи и уже тут далее на юг к Неаполю, где стоит с армией Макдональд или на север к Алессандрии, где как раз и сосредоточены основные тылы Моро. И не отогнав последнего к морю, не нарушив ему снабжение, а уйдя к Турину, мы получим что?! Получим рассекающий удар с юга на север! – крикнул он, буквально хлестнув по карте указкой. – Завязнув под Турином, мы потеряем Милан и всю Ломбардию! Все пути снабжения наши будут отрезаны, а мы сами будем окружены со всех сторон неприятелем! Поверьте, я бы на месте Моро именно так и сделал! Именно потому, я полагаю, он и отвёл свои основные силы от берегов По ближе к Алессандрии, тем самым показывая «я не намерен угрожать вам, идите и атакуйте этот Турин!».

Генералы зашевелились, и в русской, и в австрийской группе, стоявшей отдельно, слышалось бурное обсуждение. Суворов же стоял со своей указкой, словно со шпагой, склонив голову немного набок, и с лёгкой ироничной улыбкой наблюдал.

– А что же делать?! – постояв так минут пять, опять воскликнул он. – Оставить столицу Пьемонта за неприятелем? Нет! – горячо воскликнул фельдмаршал. – Турин будет взят, но не сейчас! Для начала мы проведём наступление на Моро и, отогнав его от реки По, уничтожим базы снабжения. После чего, выставив заслоны, совершим стремительный марш к Турину и займём его. А вот дальше уже будем смотреть, как поведут себя генералы Моро и Макдональд, и, выбрав удобный момент, разгромим их обоих. Итак, первое дело наше, господа, – это переправа через реку По. И происходить она будет в двух местах: здесь – у Валенцы. – Суворов, опять подойдя к карте, показал точку на карте. – И вот тут – в шестидесяти верстах ниже по течению. В первом пункте переправляется корпус Розенберга со старшим авангарда генерал-майором Чубаровым. Во втором переправляется корпус Лузиньяна при авангарде князя Багратиона. Задача обоих отрядов в том, чтобы отбросить неприятеля и занять Алессандрию и Тортону. После чего к ним присоединятся основные силы армии.

– Что-то вы с родственником не очень любезны, Живан, – поджидая у ступеней дворца Гусева, заметил Алексей. – У обоих одна фамилия. Вы даже и похожи чем-то друг на друга.

– Ну ты скажешь тоже – похожи! – воскликнул Милорадович. – Посмотри на его нос. У меня что, такой? А подбородок, а губы? Вьющиеся волосы, наконец. У меня прямые!

– Ладно-ладно, ну чего завёлся? – тронув за локоть друга, произнёс с улыбкой Егоров. – Я вот, например, был бы рад, если бы у меня родственник в генеральских чинах пребывал. Но, увы, нет более среди генералов Егоровых, самому приходится дорогу торить. У вас что, ссора была?

– Да так, пустое, – поморщившись, ответил Живан и, немного помолчав, продолжил: – Род у нас действительно общих предков имеет. Милорадовичи-Храбреновичи из Герцеговины ещё от графов Охмукевичей свою родословную ведут. Только предки Михаила Андреевича ещё при царе Алексее Михайловиче Романове в Россию перебрались, а мы вот при матушке Екатерине, и не без твоей помощи, – хмыкнул он, покосившись на Алексея. – Не хотел говорить, но когда ты в опалу угодил, я ведь подходил к Михаилу, он же в заместителях командира лейб-гвардии Измайловского полка тогда был, а император, сам знаешь, этот полк весьма жаловал. Ну вот и состоялся у нас тогда неприятный разговор.

– Вот оно что, – сказал Алексей. – Зря обижаешься на него, Живан, он человек подневольный и замолвить слово за меня никак не мог, иначе бы сам угодил в каземат. К гвардии Павел Петрович относился с подозрением, считая её рассадником вольнодумства и оппозиции, а офицеров излишне избалованными и недисциплинированными. Отсюда строгая муштра и тотальный контроль за всеми. Императора я понять могу, у него самого отец Пётр Третий, небось, знаешь, как жизнь закончил, – понизил он голос до шёпота.

– И я императора понять могу, а вот Михаила нет. – Живан упрямо тряхнул головой. – Можно было бы и не помогать, так хотя бы объяснил словами. Нет ведь, как с собакой безродной обошлись, выставили за дверь. А на следующий день мне об отставке объявили и приказали выехать в течение двадцати четырёх часов из Санкт-Петербурга. Мы с Сашенькой в карету и в деревню покатили.

– И ты думаешь, что в этом повинен Михаил? – усмехнувшись, задал вопрос Алексей. – Зря, Живан. По нам с тобой вопрос был решён ещё тогда, когда мы маршем после Персидского похода к столице шли. Уже в то время было известно, что наш полк гатчинскому Рачинскому отдадут, а в первых заместителях у него Баратынский будет. Меня-то сразу по приходу убрали, а вот тебя немного придержали, чтобы ты все дела новым командирам передал. Так что зря ты на Михаила Андреевича камень за пазухой держишь, если бы он на тебя кому надо донёс, ты бы со мной рядом в соседней камере поселился, а не в деревню бы уехал. У Павла Петровича в девяносто седьмом всё это очень быстро происходило, так, по его мнению, он крамолу искоренял. Сейчас укрепился и чуть-чуть успокоился, вон, посмотри, сколько офицеров обратно в армию вернул.

– Ну не знаю, может быть. – Живан пожал плечами. – Однако личной приязни наше общение при той встречи с Михаилом Андреевичем не добавило.

– Ладно-ладно, не буду лезть в ваши высокие родственные отношения, – усмехнувшись, не стал настаивать Егоров. – Вон, смотри, Серёга уже из дворца выходит. Братец, подавай коня! – Он махнул стоявшему поодаль с поводьями солдату.

– Ну как, есть какие-нибудь новости? – запрыгнув в седло, поинтересовался он у Гусева.

– Всё хорошо с Ильюхой, – пристраиваясь рядом, ответил тот. – Я же говорил, что нечего за него волноваться. Показал себя он в сражении достойно. Низовской полк три раза от себя французов штыками у берега Адды отбрасывал, а потом сам атаковал и прорвал две неприятельские линии. Полковой квартирмейстер, с кем я беседовал, говорит, что фамилия его в общей похвальной реляции имеется, в учёте по раненым Илья не указан и самого он его на построении перед миланским смотром лично видел. Бодрый, говорит, полуроту свою распекал.

– Ну и славно. – Алексей вздохнул с облегчением. – А то душа не на месте. По штабным делам вопросов к нам не было?

– Нет, – ответил Сергей. – Карту восточного Пьемонта себе срисовал, все бумаги по убыли личного состава и по потребностям передал. Да и так поговорил о том о сём. Штабные рассказали, что из венского гофкригсрата начали палки генерал-фельдмаршалу активно вставлять. Барон Тугут требует начать поиски на Турин, но большими силами никуда из Ломбардии пока не уходить, а ждать, пока падёт Мантуя и все прочие осаждённые крепости. Суворов с канцлером не согласен, доказывая, что сила неприятеля не в его крепостях, а в армии и если эти армии разбить, то крепости и сами капитулируют. Но для генеральных сражений ему нужны войска, а их по сути-то и нет, более половины раскиданы по огромной стране, треть стоит в осадах, под рукой же самая малая часть. В общем, так ни до чего и не договорились. Мало того, из Вены начали напрямую своими генералами руководить, минуя Суворова. Вон как Милассу прилетело за то, что итальянцы начали формировать свои полки, тут же отряды цесарцев по всей Ломбардии поскакали, разоружая их.

– Да, это, конечно, плохо, – признал Егоров. – Слышал о таком, тоже про это рассказали. И причина понятна, у Вены здесь в Италии свой корыстный интерес, и мы, ещё даже не добив неприятеля, уже начинаем сильно мешать Габсбургам. То ли ещё будет, когда с французами покончим.

– Viva la Russia! Viva i nostri liberatori![32] – раздались крики из стоявшей на обочине дороги толпы. Народ рукоплескал и кричал здравницы проезжавшим мимо русским гвардейским офицерам.

– Viva la Lombardia! Viva l'Italia![33] – крикнул, помахав рукой, Милорадович.

– Вива! Вива! – разразились криками и овациями те.

– Тихо-тихо, Живан. – Алексей, ехавший впритирку, положил ему руку на плечо. – Ты с этим осторожнее, особенно со здравницей про Италию. А то не ровён час донесут до австрияков. Не забывай, что Ломбардия до захвата французов – это часть империи Габсбургов и, по сути, опять к ним же и вернулась. А до независимой Италии ещё ой как далеко.

– Тьфу ты, – сплюнул друг и пришпорил коня.

Глава 9. «Чтобы с головы великого князя даже волос не упал!»

– Ну давай показывай свою дурынду. – Афанасьев навис над чистившим винтовку волонтёром. – Ну давай-давай, чего ты её полируешь и так ведь уже блестит.

– Вот очень обидно мне слышать такие слова, Василий Иванович, – проворчал, опуская затворный винт, Кудряш. – Тем более от лучшего оружейника полка, моего бывшего командира и цельного фельдфебеля! Дурында была у меня в турецких походах, трофеем взятая, и стреляла, пока совсем не износилась. А это винтовка образца одна тысяча семьсот девяносто восьмого года, четырёхлинейная. И имеет она особую секретственность, потому и носится всё время в чехле. Во как! – Он поднял вверх блестевший смазкой палец.

– Ох-ох-ох, погляди, какой важный, – уперев руки в бока, пробурчал Афанасьев. – Забыл, как мы с тобой ещё в Румелии четверть века назад секретные гренады и «хитрую пулю» вместе с покойным Куртом и командиром измысливали? А теперь что, и в руках даже не дашь своё ружьё подержать?

– Да не забыл я, – вздохнув, произнёс Кудряш. – Помню я всё, Вась. Только ведь не велено никому показывать. Хотя тебе как же отказать? Ладно, две гренады дашь?

– Чего-о?! – протянул возмущённо фельдфебель. – Какие такие гренады, Ванька?! Да ты знаешь, как их мало?! У нас в ротных отделениях хорошо, если у троих они имеются!

– Ну нет так нет. – Вздохнув, Ковалёв развернул лежавший рядом кожаный чехол и вставил в него приклад. – Так-то мог бы и пулю тебе дать подержать. Интересная, конечно, пуля. Необычная. Ну да ладно. – И начал расправлять завязки.

– Ирод ты, Ваня, – вздохнув, печально промолвил Афанасьев. – Знаешь ведь, как за живое зацепить. Ладно, жди, сейчас буду.

Прошло не более десяти минут, и он, подойдя, протянул волонтёру гренадную суму.

– Проверь, чтобы потом не говорил, что фитиль обломанный или ещё чего. Мои это гренады, личные.

– Ну, тогда и проверять нечего. Неужто я своему командиру не доверяю? Держи, Василий Иванович. – И протянул ему блестевшую смазкой винтовку.

– Бывшему командиру, – проворчал тот, беря её в руки. – Ох ты-ы, хорош-ша-а! – Он погладил ствол и цевьё. – А как прижимается-то она. – Афанасьев приставил приклад к плечу. – Плотненько, как влитая. Ох ты, прицел тут какой! – И защёлкал хомутиком, поднимая вверх прицельную планку. – А вот эти риски с разметкой, они ведь, небось, чтобы по расстоянию пулю укладывать?

– Точно, пошаговая разметка, Иванович, – подтвердил Ковалёв. – Удобно, да?

– Ещё бы! – воскликнул, вращая вороток, Афанасьев. – Когда в полк теперь такое оружие дадут? Ага-а, ну вот я же говорил Яшке, не зря вы тут скобу крутите. О как, а сюда, похоже, пулю вставляете, да? – Он просунул в открывшееся отверстие указательный палец.

– Её самую, – подтвердил Ковалёв, подавая свинцовый цилиндрик другу. – И ещё порох из пороховницы насыпаем. – Кудряш похлопал по перекинутой через плечо изогнутой удлинённой посудине.

– Пуля-то какая интересная! – крутя её в руке, пробормотал фельдфебель. – На «хитрую» нашу чем-то похожа, но и отличается, конечно, от неё здорово. Позади чашечка, это понятно для чего. Острая! – Он потрогал кончик. – А тут вот словно бы колечки с выемками вокруг.

– Для придания пули вращательного моме… момента, ну, как бы эдакого кружения в полёте, – пояснил Кудряш. – Так она точнее на дальнем расстоянии бьёт. Мы опытным путём уже в поместье, как оно лучше, вычислили, вот и получилась в конце концов такая.

– Так а когда же в полк-то такие дадите? – щёлкая курком, вновь полюбопытствовал Афанасьев. – Хоть бы отборных стрелков ими для начала чтобы вооружить?

– Ого, Василий Иванович, ну у тебя и вопросы! – воскликнул Ковалёв, забирая винтовку. – Прямо генеральские! Вот ты иди и сам Алексею Петровичу их и задай.

– Ага, прямо разбежался, – фыркнул тот. – А то у генерала дел более других нет, как со мной разговаривать. Он со штабными полковыми офицерами в главный армейский штаб поехал. Небось, с самим Суворовым сейчас там беседы ведёт. А тут я к нему: «Ваше превосходительство, дай новую винтовку!» Ох и даст же он мне!

– Ну да нечего тебе к нему идти, – согласился Кудряш. – Ещё спросит, у кого её видел да кто в руки давал, а ты возьмёшь и брякнешь про меня. Не ходи, Василий Иванович, я тебе лучше сам отвечу. Винтовка эта в деланье шибко сложная, сам ведь только что видел – чего в ней только нет! Механизма – не шуточки вам! – Он потряс в воздухе указательным пальцем. – Таких у нас хорошо ежели пять-шесть в месяц выходит, и все они после пристрелки и опосля испытаний в масло окунаются, а потом на тайный генеральский склад заносятся. Говорят, будут там лежать до особого приказа. А приказ тот может поступить и через десять лет, когда их уже целая тыш-ша скопится. Только это тайна! Никому!

– Вона как! – прошептал поражённый до глубины души Афанасьев. – Тыш-ша! Ну да, тогда понятно. Тогда всё правильно. Чего же ими сорить, ежели их помалу выходит? А вот когда целая тыш-ша будет, тогда ведь можно одним разом и весь полк вооружить, ну-у, или большую его часть.

– Не знаю, чего там можно, а чего нет, не моего ума дело, – отмахнулся Кудряш. – Тебе ежели так винтовка приглянулась, шёл бы к нам?

– Куда это? В волонтёры? – удивлённо переспросил Афанасьев. – Так вы же гражданские люди, от государевой службы отставленные, а я как бы при ней ещё состою.

– Ну вот кампания эта закончится, тоже выходи в отставку, – предложил Ковалёв. – Будешь отстрельщиком в поместной оружейной команде состоять. Нам с Макаровичем работы в ней хоть отбавляй, иной раз вон Карповича даже помогать просим. Да у нас там с отставными офицерами сейчас чуть ли не три десятка егерей живёт. Вообще не скучно, словно опять в полку.

– Может быть, – почесав затылок, произнёс задумчиво Афанасьев. – Муштра эта вот где уже сидит. – Он провёл ребром ладони по горлу. – Тут ладно, этого нет, а вот как представлю, что опять в столице начнётся, прямо возвращаться не хочется. Ладно, подумаю, Ваня. Давай, счастливо. Про гренады-то никому не говори, а то набегут просить, отказывать им устану.

– Ладно. Ты про винтовку и про то, что я тебе рассказал, тоже, гляди, помалкивай. Тайна это!

Алексей с заместителями подъехал к месту расположения полкового штаба на окраине Милана, стоявший на часах караул отдал честь, пропуская командиров во двор большого дома.

– Ильюха, командир приехал! – гаркнул чинивший что-то на скамеечке Зубов.

– Бегу! – Из конюшни вышел хромающий Пономарёв. – Матвей, скорее! Принимай поводья! Пока это я приковыляю!

У спешившегося с коня Алексея, опередив, поводья принял Зубов.

– Что, Иван Карпович, не отдыхается тебе, всё в заботах, в делах? – спросил с улыбкой у ветерана Алексей.

– Да вот сбрую чинил, – ответил тот, оглаживая морду жеребцу. – После того как из поместья приехали, сразу ведь кутерьма большая была, а потом сражение, не до конской амуниции было. Зато сейчас мы всё с Ильюхой и Матвеем оглядели, пальца́ми ощупали – мать честная! Тут делов ведь море! Ещё и трёх коней надо перековывать. Пара дней хоть есть спокойных, ваше превосходительство?

– Есть, Карпович. Думаю, даже побольше. В резерве мы пока у Суворова состоим, так что не спешите. Как сам-то, не жалеешь, что за столько вёрст от родных берёзок на чужбину забрался? Не тяжело?

– Не-ет. Солдатская жизнь, она ведь такая, солдат долго на одном месте не сидит. Это уж я в поместье корни пустил, одедился, бородой весь оброс. А тут-то поглядите, как будто пару десятков годков с себя сбросил. – Он погладил гладко выбритые щёки.

– Что есть, то есть, – согласился с ним Алексей. – Ты, Карпыч, у нас прямо как огурчик. Вам на троих не много ли работы с конями? А то, может, кого из роты или из полкового интендантства к вам приставить?

– Да ну-у. Справляемся, ваше превосходительство. Пусть егеря лучше в ротах служебную лямку тянут, у них дело ратное, а у нас хозяйское. Интендантских тоже зачем утруждать? У них тоже своё дело. Ильюха-то вон как с конями ладит, даром что колченогий. Да ведь, Ильюх?

– А чего сразу колченогий? – отводя принятого у Милорадовича коня, проворчал тот. – Даже если и так, хромоногость, она делу с лошадьми никак не помеха.

– Это верно, – согласился Егоров. – Ладно, пойдём в дом. – Он кивнул Гусеву с Милорадовичем. – Там Сергей нам покажет, как он карту в квартирмейстерстве срисовал.

Издалека нет-нет да долетали пушечные выстрелы. Миланская цитадель с отступившим в неё гарнизоном города не сдавалась, французы надеялись на то, что их освободят, союзники на то, что у них закончатся боеприпасы и провиант. Суворов же надеялся только лишь на себя и на своих чудо-богатырей и укладывать их у стен цитадели категорически не хотел.

– Надоест – сами пощады запросят! – объяснял он австрийцам. – Оставим здесь малый осадной отряд, и довольно. Людей терять на штурмах крепостей я, господа, не намерен, знаю, что это такое. Там каждый камень – обороняющемуся подмога. Нужно уничтожить саму армию неприятеля в генеральном сражении, тогда все крепости сами падут к ногам победителя.

Двадцать седьмого апреля по приказу генерал-фельдмаршала началось наступление двумя отрядами на юг в сторону Алессандрии и Тортоны с форсированием реки По.

– А нам, господа, приказано оставаться пока в Милане при главной квартире армии, – пояснял собранным офицерам Егоров. – Александр Васильевич внимательно наблюдает, как поведёт себя генерал Моро, расположивший основные силы на правом берегу реки. И что будет делать генерал Макдональд далеко на юге. При необходимости Суворов усилит или, напротив, отведёт какой-нибудь из переправляющихся через По отрядов. Есть ещё к тому же и западное направление на Турин, и даже северное на швейцарский Сен-Готард. В любое из них мы должны будем выступить, буде такая необходимость. Так что ждём, господа, ждём приказа.

Двадцать девятого апреля после обеда к полковому штабу гвардейских егерей прискакал на взмыленном коне поручик из главного штаба.

– Ваше превосходительство, вас срочно требует к себе генерал-фельдмаршал! – прокричал, осаживая коня, молоденький офицер. – Просил вас очень поспешать!

– Понял. Коня! – скомандовал Алексей. – Сергей Владимирович, на всякий случай собери офицеров. Чую, не просто так Суворов к себе призывает.

В главном штабе царила суета, выбегали по ступеням дворца офицеры, седлали коней и неслись куда-то. Подлетела полусотня казаков, и выпрыгнувший из седла знакомый всадник, придерживая саблю, побежал ко входу.

– К генерал-фельдмаршалу! – крикнул часовым подпоручик, топая впереди Алексея. Те, встав по стойке смирно, приставили к ноге фузеи. – Ваше превосходительство, – пожалуйста, – открывая дверь в просторный зал, произнёс офицер.

– Алексей Петрович, голубчик! – воскликнул стоявший с тремя генералами Суворов и подскочил к Егорову. – Ждал тебя, молодец, быстро прилетел! Дело, не требующее никаких отлагательств! – привычно частил он, глядя собеседнику в глаза. – Про переход в двух пунктах через реку По ты наслышан. Корпус Лузиньяна с авангардом Багратиона только-только к своему подходит, а вот Розенберг уже деятельно готовит переправу напротив Валенцы. На правом берегу казаки Денисова, проскочив, заметили приличные силы французов. Так что, боюсь, лёгкой прогулки до Алессандрии там не будет. Моро не простой генерал и не упустит возможность ударить по малой части наших сил, дабы её уничтожить. Уповаю тут только на многоопытность генерала Розенберга, который не позволит втянуть себя в сражение. Но к нему ускакал великий князь Константин! Вот так никого не предупредив, взяв только лишь людей из свиты и конвой из двух десятков всадников! Генерал Розенберг-то многоопытен, но покладист, а вот князюшка слишком горяч! Славы хочет! Как бы беды не случилось, Алексей Петрович! Сердцем чую неладное! Сломит генерала князь Константин, покорит своей волей и наломает дров. Ты представляешь, что будет, если убьют наследника государя?! А если его пленят? – понизил голос до свистящего шёпота Суворов. – Пленя-ят! Ты только подумай, Алексей! Позорный мир?! Капитуляция? Какие беды ждут тогда нашу армию? Вся кровь её напрасна?

– Приказывайте, Александр Васильевич. – Егоров вытянулся по стойке смирно. – Готов выполнить любой ваш приказ!

– Выполнишь, на тебя могу положиться, – кивнув, произнёс отрывисто Суворов. – Битый перед венценосцем не оробел, никого не оговорил, значит, и его наследника не убоишься, на поводу у него не пойдёшь. Бери сколько сможешь своих людей и скачи к переправе Розенберга. Скажи ему, чтобы он отводил весь свой отряд на левый берег. Я уже передавал ему такой приказ, да он всё медлит. Убереги князя, Алексей, чтобы волос с его головы не упал! А уж я с ним потом потолкую!

– Слушаюсь! – Егоров щёлкнул каблуками. – При мне конно-егерский эскадрон, есть ещё три десятка верховых коней. Посажу на них своих лучших стрелков.

– Полусотню казаков тебе из конвоя в придачу! – Суворов тряхнул головой. – У них же и заводные при себе есть – забирай себе всех, посадишь ещё на них егерей. Ступай, голубчик! С Богом! – И перекрестил выбегающего из зала генерала.

Уже в дверях Алексей столкнулся с хорунжим Шестопаловым, тот пропустил Егорова и затем зашёл внутрь комнаты.

– Эскадрон, по коням! – вскоре разнеслась команда у полкового штаба, и затрубил сигнал трубач.

– Ваше превосходительство, возьмите нас?! – К Егорову с просьбой подскочил командир волонтёров Пяткин Игнат. – Наши ведь кони, они хозяев лучше знают.

– Да какая разница, наши – ваши! – буркнул Егоров. – У нас коней раз-два и обчёлся, каждый боец на счету. А кто лучше дозорной роты в бою? Ну где же эти казаки?! Ворота откройте настежь! – Он махнул рукой часовым. – Полностью распахивайте, полностью!

– Ваше превосходительство, у меня ведь отряд тоже спаянный. – Пяткин шёл за ним не отставая. – Да мы же в стрелковом бою со своими винтовками каждый пятерых стоим!

– В стрелковом бою, – повторил за ним Алексей. – Хорошо, Игнат, сажай всех своих на коней. И боевого припаса побольше с собой захватите. Осокин! Тимофей Захарович! – крикнул он. – Половину лучших своих отбери, на всех коней всё равно не хватит! Быстрее, быстрее шевелимся, сейчас казаки сюда подскочат!

Действительно, не прошло и десяти минут, как ко въезду во двор дома подскакала та самая полусотня, которую Алексей видел перед главным штабом армии.

– Ваше превосходительство, хорунжий Шестопалов! – представился знакомый уже ему казак. – Велено было под вашу руку полусотню вести с заводными.

– Здорово, Ефим! Сколько свободных с собой коней пригнали?

– Пятьдесят три, – пробасил тот. – Всех, сколько было, по приказу Александра Васильевича забрали.

– Мало, – поморщившись, произнёс Алексей. – Только одну полуроту и сажать. Осокин! – обернувшись, крикнул он стоявшему у колонны егерей капитану. – Рассаживай по заводным своих людей! Всем проверить оружие, припасов взять для долгого боя! Казаки впереди, за ними следом конный эскадрон. Всё, выходим!

Через десять минут две с половиной сотни всадников скакали по дороге на юг к главное реке Северной Италии – По.

Глава 10. На берегу далёкой реки в Италии…

Близ деревни Бассиньяно, верстах в семи ниже Валенцы, река разделялась на два неравных рукава, образуя ближе к правому берегу остров Мугароне. Именно здесь и решил начать переправу командир авангарда корпуса Розенберга генерал-майор Чубаров.

– Ваше превосходительство, заканчиваем уже. – К нему подбежал с докладом командующий пионерами офицер. – Осталось только лишь один трос закрепить, и можем начинать переправляться.

– Долго возитесь, капитан, – проворчал недовольно Чубаров. – Я уже командующему корпусом доложился о том, что начали переправляться, а мы всё ещё здесь, на левом берегу, топчемся. Заводите первую роту Тыртова на паром!

С помощью местных жителей всё быстро доделали, и вот уже целая сотня солдат зашла на огромный паром. Заскрипел натянутый канат, и он потянулся к большому острову. Вскоре на него переправили казачью сотню, и она вступила в воду правой протоки. Коням здесь было по брюхо, и уже через несколько минут казаки выехали на южный берег. Хлопнули выстрелы от отбежавших пикетов французов, и вслед за ними с гиканьем и свистом устремились всадники.

– Неприятель отходит вглубь берега, – доложил Розенбергу Чубаров. – Войск у него напротив нас немного, от силы пара рот. Прошу разрешения преследовать его и занять Валенцу.

– Рано переходить, Николай Андреевич, – высказал своё мнение многоопытный генерал. – Необходимо провести для начала хорошую разведку. А если у Валенцы нас ждут основные силы Моро? Что мы против него тремя тысячами сделаем?

Именно в этот момент и прискакал из Милана великий князь Константин.

– Почему медлим, Андрей Григорьевич?! – прокричал он, спрыгивая с коня. – Неприятеля на противоположном берегу нет, а вы всё здесь, на месте, топчетесь!

– Необходима рекогносцировка, ваше высочество, – попытался объясниться генерал Розенберг. – Мы не знаем, какие нам силы противостоят. Казаки посланы дозором, ждём от них известия.

– Нечего мешкать, ваше превосходительство, прикажите людям идти вперёд! – воскликнул горячо Константин.

– Мы ещё слишком слабы, не дождаться ли нам подкрепления, а уже потом переправляться всеми силами? – попробовал было вновь мягко возразить генерал.

– Я вижу, ваше превосходительство, что вы привыкли служить в Крыму; там было покойнее, и неприятеля в глаза не видали! – резко бросил ему Константин.

Генерал, которого наследник престола чуть ли не обвинил в трусости, покраснел и выхватил из ножен шпагу.

– Я докажу, что я не трус![34] – воскликнул он и, прокричав стоявшей колонне: «За мной!» – поспешил к переправе.

Буквально через пару часов пройдя по грудь в воде правую протоку, авангард генерал-майора Чубарова устремился вглубь берега и без боя занял деревню Бассиньяно. Жители встретили русские войска с радостью и тотчас стали рубить республиканскую эмблему, устанавливаемую повсюду, – Древо вольности (Дерево свободы).

– Господин капитан, освободите паром! – подскакав к переправе, прокричал Егоров.

– Ваше превосходительство, велено по очерёдности войска переправлять! – подбежав, воскликнул командир пионеров. – Таков приказ генерала Розенберга. У нас на очереди две гренадерские роты подполковника Санаева.

– Капитан, у меня личный приказ главнокомандующего генерал-фельдмаршала Суворова, – спрыгнув с коня, с нажимом произнёс Алексей. – Личный и особо важный. Дело касается самого наследника. Вы меня поняли?

– Понял, ваше превосходительство, – промолвил тот, смешавшись. – Да, я вас понял, их высочество только час назад на ту сторону реки переехали.

– Тогда сделайте так, чтобы мы как можно быстрее около него оказались, – понизив голос, попросил Алексей. – Очень нужно, капитан.

– Есть побыстрее! – Тот тряхнул головой. – Гребенщиков, Ильин, выводите гренадер с понтона! – закричал он, побежав к реке. – Быстрее, быстрее на берег выходим! Дело государственной важности! Быстрее, я сказал!

– Первый полуэскадрон, на паром! – скомандовал Алексей. – Остальным не отходить ни на шаг от пристани! Полтина каждому, если быстро мой отряд переправите! – крикнул он суетившимся понтонёрам.

Авангард Чубарова, не встречая серьёзного сопротивления, прошёл три версты и обнаружил французов, занимающих деревню Печетти и её окрестности. Таким образом, неприятель, выставив войска в самой деревне и на окружающих её высотах, полностью прикрывал дорогу на Алессандрию. Русские подразделения начали выстраиваться в боевой порядок для атаки.

– Ваше высокопревосходительство, приказ генерал-фельдмаршала Суворова отводить войска на левый берег. – Алексей подбежал к Розенбергу. – По последним сведениям, против вас собираются основные силы Моро. Они вот-вот подойдут сюда. Нужно срочно отходить!

– Поздно, – скрипнув зубами, глухо произнёс тот. – Войска уже развёрнуты в атакующий порядок. Отбросим французов, вот тогда и будем отходить, генерал. Сейчас князя никак не удастся убедить к ретираде.

– Где он?! – воскликнул Егоров.

– На правом фланге при гренадерах и конной батарее. – Розенберг махнул, указывая рукой направление.

– Велено его охранять и отвести в безопасное место! – прокричал, отбегая, Алексей.

– Бам! Бам! Бам! – заглушая его голос, ударили французские пушки с высот.

– Беги, Алексей Петрович, может, хоть тебя послушает! – прокричал вслед Розенберг.

– Егеря, за мной! – донёсся голос Егорова.

Три сотни саженей быстрого бега – и вот они, две развёрнутые в линию роты гренадеров, во главе которых, словно красуясь, марширует окружённый свитой, с блестящей шпагой в руке князь Константин.

– Всем волонтёрам в круг подле князя! – рявкнул Алексей. – Дозорной полуроте вытягиваться в стрелковую цепь впереди!

Опередив маршировавших под барабанный бой пехотинцев, егеря, разобравшись в боевые пары, пробежали вперёд.

Свистнула картечь и, ударив в одну из маршировавших рот, свалила сразу несколько гренадеров. Алексей нагнулся и схватил фузею убитого.

– Бам! Бам! Бам! – послышалась дробь ружейных выстрелов, это его стрелки вступили в огневой бой.

– Ура, братцы! За императора! Вперёд! – прокричал Константин, взмахнув шпагой. – В атаку! Ура!

– Ура-а! – подхватили клич сотни глоток.

– Ура-а! – прокричал Алексей, стараясь перекрыть собой хотя бы немного стрелковой линии к князю.

– Ура! Ура! – прокричали, пристраиваясь сбоку, Осокин с Лужиным.

«Какая глупость! – блеснула в голове мысль. – Одна-единственная пуля или хороший картечный выстрел – и всё. Ладно, в меня, боевого генерала, но ведь за моей спиной сейчас идёт, красуясь, сын властителя великой империи».

– Ура-а-а! – отгоняя все мысли, прокричал он, сжимая крепче цевьё фузеи. В голове образовалась какая-то звенящая пустота. Вот впереди, шагах в десяти, мелькнуло несколько фигур в синих мундирах и треуголках, блеснули жала их штыков. Один из французов ринулся к нему, стараясь пробить с ходу грудь. Встречный, отбивающий удар своим штыком снизу и вправо, а теперь тысячи раз отработанным рывком. «Э-эх-х!» И Алексей вогнал остриё прямо в сердце нападавшему. Рывок фузеи на себя, три шага вперёд, и перед ним ещё один противник, офицер, норовит срубить его саблей.

– Врёшь, не достанешь, у меня клинок длиннее, – зло процедив сквозь зубы Егоров и, улучив мгновение, резко выбросил штык вперёд, пробивая французу горло. Громко хрустнуло, на лицо с мундиром брызнуло тёплым, а он уже бил прикладом следующего пехотинца.

– Ура-а-а! – словно бы издали в сознание ворвался атакующий русский клич. Слева и справа бежали вперёд гренадеры, и Алексей обернулся назад, отыскивая глазами князя. Тот стоял шагах в десяти и, красный от возбуждения, оглядывал всё поле боя восторженными глазами. Вокруг него круго́м, прикрывая как можно плотнее, стояли люди из свиты и егеря-волонтёры.

– Это виктория, виктория! – воскликнул, потрясая шпагой, Константин. – Французы испугались, они бегут!

– Ваше высочество, здесь небезопасно! – шагнув в его сторону, крикнул Алексей. – Там за высотами к нам приближается главное войско неприятеля. Совсем скоро оно будет здесь!

– Пустое, генерал, мы их победили! – возбуждённо частил тот. – А как мы славно сражались! Я видел, вы троих закололи штыком! Вы всё время у меня перед глазами были! Вы не ранены?! У вас всё в крови!

– Это не моя кровь, ваше высочество, – ответил Алексей. – Константин Павлович, генерал-фельдмаршал Суворов настоятельно просит вас прибыть в главный штаб. Я приехал за вами.

– Вы ведь Егоров?! Я не ошибся?! – воскликнул князь. – Тот самый бабушкин егерь, к которому она так благоволила?! На вашу долю, генерал, уже выпало столько славы, а я в настоящем бою первый раз! Неужели вы не можете меня понять? Я в настоящем бою! Вот довершим разгром неприятеля, и обещаю, мы сразу уедем. Но только не сейчас, генерал! Не сейчас! За мной! – крикнул Константин свите, спеша на вершину холма. – Евграф, – подозвал он адъютанта. – Бегом к орудийным передкам, пусть артиллеристы подтягивают сюда пушки. Поглядите, какой отсюда изумительный обзор. У нас под огнём будут все ближайшие подступы.

Позади раздался топот копыт, это подскакали только что переправившиеся конные егеря и казаки.

– Андрей Владимирович, Ефим, – подозвал к себе прибывших командиров Егоров. – Проедете на равнину в сторону Валенцы, осмотритесь там, пока мы здесь будем стоять, и с докладом ко мне.

Под непосредственным руководством князя прибывшие на передках пушки расцепили и начали расставлять в тех местах, где он указывал. Канониры выставляли ядра, пороховые заряды и картечные картузы, раздували пальники. Подошедшие от переправы батальоны заняли покинутые французами позиции и начали поправлять мешки с песком и корзины.

– Долго стоим, пора в наступление идти! – горячился Константин. – Опять этот Розенберг медлит! Ещё пять минут такого ожидания, и я сам поведу войска!

– Капитан Осокин, готовьте стрелковые позиции! – вглядываясь в подзорную трубу, приказал Егоров. – Наши к холмам обратно летят, а за ними на хвосте погоня.

– Егеря, к бою! – скомандовал Осокин. – Штуцерники, огонь по своему прицелу. Кто с фузеями, ждём!

– Ваше превосходительство, дозвольте нам тоже в цепь, – попросил Алексея Пяткин. – Свита уже гнать устала, князь на нас волком смотрит. А эти евойные, что при нём состоят, и так сами вокруг вьются.

– Оставишь пятерых, – принял решение Алексей. – Но остальные, если понадобится, чтобы наготове были. Пусть хоть волком, хоть тигром на егерей люди князя смотрят, у них приказ, мало моего, значит, самого Суворова – великого князя как зеницу ока оберегать. Как жарко будет, мы все вокруг их высочества встанем.

– Бам! Бам! – хлестнули первые выстрелы из винтовальных стволов.

– Пять сотен шагов до цели! – крикнул, вглядываясь в несущуюся конницу, Алексей. – У кого гладкий ствол – ждём! Целься точнее, братцы, чтобы своих не зацепить. Готовься! Огонь!

Раскатисто бахнул залп из пяти десятков фузей, и егеря начали перезарядку.

– Три сотни шагов до цели! Огонь!

Ещё один залп сбил пару десятков приближавшихся всадников на землю.

– Огонь без приказа! – рявкнул Егоров. – Цепи готовиться к отходу!

«Если конницы французов заскочит наверх, будет худо, – мелькнула в голове тревожная мысль. – Порубят и моих егерей, и две роты пехотинцев».

С посвистом и криками справа из-за холма вынесся на рысях казачий полк Семерникова. Станичники ударили во фланг французским драгунам, и те, смешавшись, начали откатываться от холма.

– Прекратить стрельбу! – крикнул Егоров. – Казаков зацепите!

– Ваше превосходительство, неприятель на подходе! – осаживая рядом жеребца, доложился Воронцов. – Огромная колонна по дороге идёт! Мы только её голову разглядели, как за нами кавалерия понеслась.

– Понял, Андрей, скачи к генералу Розенбергу, сообщишь ему о том, что увидел, – приказал Егоров. – Ваше высочество, на подходе большая колонна французов, – подбежав, известил он князя. – Похоже, это основные силы Моро. Отъезжайте к переправе, мы их здесь задержим.

– Бросить войска мне?! Да вы в своём уме, генерал?! – воскликнул, краснея, Константин. – Вы что, меня за труса принимаете?! Я буду драться или отходить только вместе со всеми! Даже не пытайтесь меня уговорить!

Вскоре вернулись преследовавшие драгунов казаки.

– Французы идут! – кричали пехотинцам всадники. – Много!

Алексей, вглядываясь в подзорную трубу, наконец разглядел неприятеля. В авангарде шла кавалерия, а за ней длинной змеёй топали по дороге пехотинцы.

– Ваше превосходительство, генерал Розенберг просил вам сообщить, что послал к Суворову за подкреплением! – подскакав, доложился Воронцов. – И сюда две роты мушкетёров из полка Тыртова отправил.

– Хорошо, капитан. Спешивай свой эскадрон на обратной стороне холма. Всех, кроме коноводов, выставляй в стрелковую цепь. Передай Шестопалову, чтобы держал свою полусотню конно.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Эскадрон, спешиться! Коноводам отвести коней на сотню шагов!

– Бам! – громыхнул выстрел русской пушки.

– Князюшка сам наводил. – Осокин кивнул на неё. – Вон теперяча к другой побежал. О господи, всё не наиграется, – понизил он голос. – Словно на манёврах царскосельских.

– Тимофей Захарович, язык прикуси! – бросил зло Егоров. – Не ровён час, услышит кто!

– Извините, Алексей Петрович, само вырвалось, – повинился тот. – Позвольте в цепь к своим егерям встать?

– Вместе встанем, – проворчал Алексей. – Вон из эскадрона уже сюда бегут. – И, перекинув за спину на ремень гренадерскую фузею, пошёл вниз по склону.

Французы наступать не спешили. Общая их колонна начала разбиваться на отдельные воинские подразделения, а вот подкатила и артиллерия. Выставив пушки, неприятель издали повёл огонь по высотам. Русская батарея отвечала по ним точными выстрелами.

– Ваше превосходительство, а князь-то, оказывается, дело знает! – крикнул Осокин. – Похоже, зря я про него, вон еле-еле французишки постреливают.

Действительно, проиграв дуэль и потеряв пару пушек от огня русских, артиллеристы неприятеля откатили остальные в тыл. Но в это время под звуки барабанного боя в атаку пошла французская пехота.

– Vive la Republigue! Vive la France! – долетел клич тысяч голосов.

– Стрелкам с нарезными стволами огонь по собственному прицелу! – скомандовал Егоров.

Первыми ударили из своих винтовок волонтёры, через пару минут к ним присоединились и те два десятка стрелков, что имели штуцера. Несмотря на дальнюю цель, пули егерей находили свои жертвы в таких крупных формациях, как ротные и батальонные колонны. Вглядываясь в подзорную трубу, Алексей замечал, как то в одном, то в другом месте валились на землю фигурки солдат. Громыхнули пушечные выстрелы, и на его глазах одно из ядер вошло в самый центр колонны, пробивая в ней словно бы просеку. Но прошла пара секунд – и на месте павших уже шагали новые солдаты.

Позади цепи егерей выстраивались в три стрелковые линии гренадеры и две подошедшие на подмогу роты мушкетёров. Артиллеристы, поправляя прицел, начали перезарядку орудий картечью.

– Федя, с десяток патронов мне дай! – крикнул Егоров. – Этим зарядом только в упор палить!

– Держите, ваше превосходительство! – Лужин, подбежав, передал ему бумажные цилиндрики. – Берите, берите, у нас ещё несколько сумок с запасом есть!

Бухнув вдаль круглой пулей, Алексей перезарядил фузею.

– Пять сотен шагов до цели! – крикнул он, взводя курок. – Положение для стрельбы – «с колена»! Кто с гладким стволом – целься! Огонь! – И сам присев, выжал спусковой крючок.

Пятнадцать секунд перезарядки – норматив для егерей с гладкоствольным ружьём. По привычке считая про себя, он управился с гренадерской фузеей и прижал её приклад к плечу.

– Целься! Огонь!

Пролетело ещё пятнадцать секунд, и громыхнул новый залп. Со свистом и истошным воем пронеслась пушечная картечь. Полторы сотни ружейных стволов били в две подступавшие к высоте колонны. Свинец вырывал, выкашивал в них целые ряды, но французы упрямо шли вперёд. Вот замолчали орудия, боясь попасть по своим.

– Две сотни шагов до атакующих! Огонь!

Позади послышались резкие команды, и раскатисто бахнул ружейный залп. Над головой свистнули пули и ударили по наступающим. Две секунды – и громыхнул ещё один, а следом за ним ещё. Это разрядили фузеи все три шеренги пехотинцев.

– Огонь без команды! – рявкнул Алексей, заталкивая шомполом в ствол новую пулю.

Колонны неприятеля, получив град пуль, встали.

– En avant! – Взмахнув шпагой, вперёд выбежал француз с пышным плюмажем на треуголке. – A la charge![35] Vive la Republigue!

– Чаво горланишь?! – рявкнул перезарядивший винтовку Ковалёв. – Не шуми. – И выжал спусковой крючок.

Пуля ударила французу в грудь, и тот, выронив шпагу, рухнул на землю. Медленно пятясь, обе колонны начали отступать от холма. Двое выбежавших пехотинцев подняли тело командира и засеменили вслед за отступающими. Трещали выстрелы, но пули щадили смельчаков.

– Хорошие солдаты, – проворчал, вращая вороток, Кудряш. – Не чета туркам, однако и их тоже можно бить.

Щёлкнул взводимый курок, громыхнул выстрел, и винтовальный ствол послал ещё одну смерть кому-то в колонне.

– Всем оглядеться! Обиходить оружие! – скомандовал Алексей.

С обратного ската холма подбежали с холщовыми сумками коноводы.

– Держи, держи! – слышали их окрики. – Потом куды надо рассуёшь!

– Держи. – Чумазый егерь-коновод подскочил к Егорову, вытаскивая из сумы горсть патронов. – Ой, виноват, ваше превосходительство! Не разглядел в сумятице! – испуганно выкрикнул он, признав в стоящем генерала.

– Давай уже, – хмыкнул Алексей.

– Ваше превосходительство, а забирайте всю котомку, – предложил коновод. – Тут осталось-то всего ничего. Неужто вы будете по карманам патроны распихивать, да и патронташа у вас нет. А я из новой начну раздавать. – Он тряхнул другой сумой.

– Оставляй, – сказал Алексей и, расправив длинные лямки, перекинул её через плечо. – Федя, кремень новый есть? Тут огранка совсем сбилась, боюсь, осечки пойдут.

– Сейчас, Ляксей Петрович, – засуетился тот. – А чего вы новую винтовку не возьмёте? С этой гренадерской дурой неудобно ведь палить?

– Ничего, фузея как фузея, – произнёс, пожимая плечами, Алексей. – У всех винтовок свои хозяева есть, вот пусть сами и стреляют из них. Крепи кремень. – И отжал курок.

Прошло немного времени, и французы опять пошли в атаку. Вновь били барабаны, и слышался рёв тысяч глоток. На этот раз колонны подошли на полторы сотни шагов, передние шеренги даже дали залп, но под плотным огнём русских начали откатываться. На дороге между тем появилась ещё одна огромная колонна, и, перестроившись в атакующие порядки, свежие силы французов пошли на приступ.

– Ваше превосходительство, на левом фланге наши отходят! – подбежав, сообщил Воронцов. – Как бы не обошли нас! Колонна неприятеля, отбросив батальоны генерала Чубарова, спустилась на равнину!

– Ба-а-ах! Ба-ах! Ба-ах! – раскатисто хлопнули залпы за спиной. В ответ громыхнули от французов. Пули осыпали склон холма. Упал один, другой егерь. Вскрикнул и присел на землю третий.

– Митьку убили! Мишку подстрелили! – донеслись сквозь грохот сражения крики. – Относим к коням! Лекаря, лекаря сюда!

Французы ускорили шаг, старясь поскорее сойтись с русскими стрелками в рукопашной.

– Егеря, отходим! – рявкнул Егоров. – Всем на вершину!

Захватив раненых и убитых, стрелковая цепь побежала назад, туда, где стояли шеренги пехотинцев.

– Ваше высочество, неприятель прорвал левый фланг! – подбежав к окружавшей великого князя свите, доложил Алексей. – Вам нужно немедленно отходить в сторону переправы!

– Пушки, Егоров, тут пушки! – воскликнул Константин. – Нам никак нельзя отдавать их неприятелю!

– Ваше высочество, я настаиваю! – рявкнул, уже не церемонясь, Алексей. – Будьте благоразумны, отходите, иначе мы все тут поляжем! Отходите, иначе будет поздно!

– Комаровский, с пушками остаёшься! – приказал адъютанту князь. – Проследи лично, чтобы ни одна не досталась французам!

– Воронцов, коня князю! – скомандовал Егоров. – Вывозите его и наших раненых к переправе! Головой за князя отвечаешь, Андрей! – пристально глядя в глаза капитану, произнёс он с нажимом. – Чтобы не дай Бог даже волос с его головы не упал!

– Понял, ваше превосходительство! Собой закрывать будем! Эскадрон, по коням!

– Пяткин! Игнат! – Алексей призывно махнул командиру волонтёров. – Тоже садитесь на коней! Быстрей! Не отходите ни на шаг от князя!

Позади послышался звон металла и рёв множества голосов. Русские и французские пехотинцы сошлись на вершине холма в ближнем бою.

– Примкнуть штыки! – оглядывая стоявших вокруг егерей, скомандовал Алексей. – За мной!

Следующие два часа прошли в грохоте выстрелов, скрежете стали, в мелькании множества людей, одетых в свои и чужие мундиры, в криках и предсмертных хрипах. С головы Алексея давно слетела генеральская шляпа, штык гренадерской фузеи сломался, и он сражался саблей. Русские войска, отбиваясь от наседавшего противника, шаг за шагом отходили к переправе.

– Не бежать! Всех перебьют! Держать строй! – рявкнул Егоров, отбивая своим клинком штык.

Русская шеренга, теряя людей, пятилась, стараясь сдержать натиск неприятеля. Какой раз уже до ушей Алексей долетали знакомые слова явно не французского языка.

– Hurra! Niech żyje Polska![36] – вынырнул из напиравшей толпы высокий худощавый военный в треуголке с пером. – Śmierć Rosjanom![37]

– Ах ты курва польская, тут что делаешь?! – отбивая сабельный удар, прорычал Алексей. – Смерть русским?! Ну погоди! На! – И отбив очередной удар, изловчившись, хлестнул поляка саблей по шее.

К рухнувшему телу метнулись двое. «Бам!» – разрядил пистоль в одного из них Лужин.

– Федя, живым второго! – крикнул Алексей. – Край как нужен!

Соловьёв с Аникеевым, орудуя штыками, прикрыли Цыгана, а тот, рванув вперёд, ударил по голове оставшегося у тела рукояткой пистоля и, перекинув его через плечо, потащил назад.

– Прикрываем фельдфебеля! – рявкнул Осокин, орудуя саблей.

– Отходим, братцы! – скомандовал Алексей. – Пятимся, пятимся назад!

Уже в сумерках измождённый непрерывным многочасовым боем арьергард добрался до деревни Бассиньяно, расположенной около реки, ещё немного – и его непременно бы смели подходившие резервы противника. А уж о том, чтобы переправляться на остров Мугароне, не было и речи.

Выручили два батальона из Низовского полка и батальон апшеронцев, приведённые генерал-майором Милорадовичем. Ударив с ходу в штыки, они остановили напор французов и заставили их пятиться.

– Отходите на остров, Алексей Петрович! – крикнул Михаил Андреевич. – Темнеет. Самое время сейчас вам отходить. Князь на острове, оберегайте его!

– Почему он ещё на острове?! – перекрывая шум боя, крикнул Алексей. – Его на пароме первым нужно переправлять!

– Нет парома! – отмахнулся тот. – Местные, сволочи, канат перерезали! Казаки припустились по берегу за ним! Да вот когда только притянут! За мной, братцы! – потрясая саблей, прокричал он призывно. – В атаку! Ура!

– Ура-а! – подхватили клич пехотинцы. – Ура-а-а!

Мимо тяжело дышавшего Алексея бежали со штыками наперевес солдаты.

– Папа! – кинулся к Егорову военный в треуголке. – Папа, живой!

– Ильюха! – Генерал крепко обнял его. – Живой я, сынок, живой, чего же мне сделается.

– Ура-а! – гремел впереди атакующий клич.

– Пора мне, папа! Там рота! – И Илья, оторвавшись, бросился вслед за солдатами.

– Господи, спаси раба твоего воина Илию и огради его… – шептали молитву обветренные губы.

– Ваше превосходительство, разрешите переходить?! – подбежав, спросил Осокин. – У нас на руках семеро раненых, пятеро убитых и ещё одного пленного выносим!

– Переходите, Тимофей Захарович! – разрешил Алексей. – На острове каждому раненому сразу начинайте оказывать лекарскую помощь! У Воронцова там, на вьюках, всё для этого есть, ещё и Онисима специально из лазарета с собой захватили! Всё, Захарович, переходите!

В той стороне, откуда только недавно вышел арьергард, постепенно отдаляясь от берега, гремел бой. Батальоны Милорадовича теснили штыками неприятеля. Где-то там, сражаясь со своей ротой, был его Илья. Алексей развернулся и пошёл к воде.

На широком, вытянутом вдоль течения реки острове расположились отступившие силы генерала Розенберга. Вот уже два часа, как убыли для поисков уплывшего по течению парома казаки. Переправа не работала.

– Худо дело, Алексей Петрович, – беспокоился Розенберг. – Последними апшеронцы сюда переправились, я уже и великого князя уговорил отплыть, глядь, а парома-то и нет, канат перерезанный только лишь один в воде виднеется, и местные на лодках вёслами машут. Вот как их можно понять? Французы ведь их враги!

– Тут так понамешано, Андрей Григорьевич, – тяжело вздохнув, произнёс Алексей. – Кто-то их врагами вовсе даже здесь не считает. Директория ведь, придя, провозгласила свободу, равенство и братство. Понятно, что это лозунги, но кто-то ведь ими проникся. А самое главное, местные австрийцев ненавидят, а тут с нами опять они сюда пришли.

– Да-а, парадокс, – сказал Розенберг. – Ну а нам остаётся только лишь надеяться, что найдётся паром. Милорадович, отбросив неприятеля, вот-вот отойдёт сюда, и придётся удерживать протоку. Ладно, пока ещё ночь, а что будет днём, когда французы поставят на берег пушки?

– Даже думать об этом не хочу, – признался Алексей. – Остров плоский, укрыться от огня негде. Пойду своих проверю, да где князь стоит, посмотрю.

– Андрей Владимирович, Игнат, все целы? – подойдя к прикрывавшим великого князя и ближайшую свиту людям, спросил Алексей.

– У меня трое убиты, ваше превосходительство, четверо раненых, двое без вести пропали, – доложился Воронцов. – В прорыв, когда пошли, их потеряли. У казаков Шестопалова ещё трое погибли.

– В волонтёрском отряде только лишь двое раненых, ваше превосходительство, – произнёс Пяткин. – Это Кузнецов Захар и Лебедев Михаил. Ранения у них лёгкие, перевязали, сражаться дальше они могут.

– Князь как? – поинтересовался, понизив голос, Алексей.

– Да так-то ничего, – пожав плечами, ответил Воронцов. – С нами по-доброму. Видел же, как мы рубились с казаками, расчищая ему проход для отступления. А вот адъютанта своего материл за потерянные пушки. Самыми распоследними словами его величал, как матрос у кабака.

– И сколько пушек потеряно? – решил узнать Алексей.

– Две, ваше превосходительство, – ответил капитан. – И две оставшиеся на берегу у протоки выставили.

– Да-а, протока, – вздохнув, произнёс, оглядываясь вокруг, Алексей. – Сейчас батальоны Низовского и Апшеронского полка отойдут, и будем её оборонять. Остров этот, жаль, плоский, материала никакого нет, чтобы укрытия здесь соорудить. Если французы свои батареи выставят и картечью ударят, мало не покажется. Андрей Владимирович, здесь всех коней выставляй.

– Не понял, ваше превосходительство? – спросил глухо Воронцов.

– Да всё ты понял, капитан! – резко бросил Алексей. – Или у тебя есть другие соображения, как великого князя уберечь?! Выполняйте приказ!

– Есть выполнять приказ, – произнёс тот подавленно.

– А штуцерников своих передай Пяткину! Игнат Пахомович. – Он повернулся к командиру волонтёров. – Выставляй своих и всех тех, у кого винтовальные стволы вдоль протоки. Ваша задача – выбивать орудийную прислугу неприятеля. Пока пушки не выставили, пусть бьют пехоту, но как только появились – весь огонь по ним!

Вскоре показались те батальоны, которые повёл за собой генерал Милорадович. Солдаты, подняв вверх ружья, переходили на остров по грудь в воде. Поддерживая с двух сторон, на берег острова два пехотинца вывели Илью.

– Ранен?! Куда?! – крикнул, бросившись к сыну, Алексей.

– Легко, ваше превосходительство, – зажимая рану на правой руке, сообщил тот. – Штыком чуток распороло. Мелочь.

– Ляксей Петрович, его бы к Онисиму, – посоветовал переминавшийся рядом с ноги на ногу Макарович. – Вот уж кто лекарь от Бога. Разрешите Ильюшу отвести?

– Отведи, Иван Макарович, будь добр. Я в нашем Стринадко как во враче тоже уверен.

– Да у нас свой есть, ваше превосходительство, – сконфуженно произнёс придерживавший командира пехотинец с ефрейторскими галунами на мундире. – Ну чего же мы к вашему…

– Молчать! Генералу будешь перечить?! – рявкнул Дубков. – Знаем мы ваших лекарей, им лишь бы руку оттяпать, ежели рана грязная. А где ей чистой быть в таком вот бою у реки? Пошли, пошли. – И он потянул ефрейтора.

Чуть больше сотни шагов шириной правая протока. Со своего берега русские хорошо слышали команды на чужом языке, долетавшие с противоположного. Французы, построившись в две колонны, попробовали было перейти на остров, но были встречены плотным ружейным огнём. Били картечью по протоке и две установленные пушки. Понеся потери, неприятель отступил.

– Тихо, видать, задумали чего-то, – поделился мыслями стоявший рядом Лужин. – Может, вплавь нам попробовать переправиться на свой берег? За тех же коней держась, как казаки.

– Мы-то с тобой переплывём, Федя, а как же раненые, а как те, кто вообще не умеет плавать? – тихо спросил Егоров. – А таких ведь тут большинство. Оставим их?

– Ну нет, это не дело, – вздохнув, ответил тот. – Ладно, повоюем ещё. – И покрепче сжал ружьё.

– Бам! – ударила с правого берега пушка и с истошным воем полетела картечь.

– Бам! – громыхнула следом вторая, третья, за ними ещё одна и ещё.

– Мать честная, сколько же их! – воскликнул Лужин и поднял ружьё.

– Казаки паром нашли! – вскоре разлетелась весть по острову. – Подтянули, сейчас на нём канат крепят!

Прошло немного времени, и переправа заработала. Как ни уговаривали князя, но переправляться первым он категорически отказался, предоставив это право раненым, сам же остановился, наблюдая.

На берегу для удобства в посадке разожгли несколько костров, и именно сюда навели свои орудия французы. Свинцовые шарики картечи ударили веером, пробив несколько лошадей и стоявших с ними егерей. Один из них размозжил голову Матвею и вошёл в грудь Карпычу. Истекавшего кровью ветерана перенесли на паром и положили рядом с Егоровым Ильёй.

– Полный, нет более мест, тяни! – крикнул, присев рядом с другом, Дубков. – Ваня, держись! Держись, Ваня! – крикнул он, наклонившись. – Нам с тобой ещё к берёзкам ехать, Ваня!

– Без меня уже, – прошептал тот еле слышно. – Наклонись ближе. Камни, ты помнишь разговор, камни, мешечек тот командиру передай, Ляксею Петровичу, лично в руки, Ваня. Помнишь, где лежит? Расскажи ему… Слышишь…

– Сам, са-ам ему передашь! – Дубков помотал головой.

– Нет, Ваня, не смогу я сам, – долетел до его ушей тихий шёпот. – Извиняй, не успел я, всё-ё. – И Карпыч затих.

– Ну почему?! Ну как же так?! – задрав голову и глядя в звёздное небо, прокричал Дубков. – Так не должно было случиться!

– Покойся с миром, деда Ваня, – произнёс, закрывая глаза умершему, Илья. – Прими, Господи, душу православного воина Иоанна. – И, стянув с головы офицерскую треуголку, перекрестился.

Всю ночь шла переправа русских войск на левый берег. Последним вплавь по реке уходил казачий полк Семерникова.

– Андрей Владимирович, сопровождайте князя, – произнёс, стоя у свежевыкопанной могилы, Егоров. – И пленного в штаб передашь. Мы ребяток честь по чести похороним и за вами следом поедем.

Тридцать восемь егерей лежали в ряд, и среди них были два ветерана: Матвей Иванович и Иван Карпович. Невосполнимая утрата как для полка, так и для самого Алексея.

– Последние минуты о вас говорил, Алексей Петрович, – промолвил, стоя рядом, Дубков. – У нас ведь задумка была к вам подойти вместе, да видите как, не успели. Теперь, значит, я сам скажу. Помните битву при Кагуле? Когда вы у нас ещё в унтерах были?

Алексей молча кивнул.

– Мы тогда ещё пашу́ в полон взяли, жирного такого, визглявого, – продолжал рассказывать Макарович. – А у него при себе мешечек был с камнями и золотом. Помните, «что с бою трофеем взято, то твоё по праву свято»? Поделили мы тогда ещё всё по-честному. Так вот, не растратили мы с Ваней, что нам причиталось. Думали ведь как, ежели до отставки доживём, то хоть какую-то конурку прикупим и потом в ней доживать будем, на казённом ведь ноги протянешь. А тут вдруг поместье, ветеранский дом, словно хоромы господские там, тепло, сыто. Куда же всё тратить? Вот и решили мы это всё вам отдать. Может, приют для ребятёнков из подлого сословия захотите построить? Много же сиротами остаются? Я ему про «кадетную» школу, где Ильюша выучился и где сейчас Ко́люшка с Егоркой, рассказывал. Слушал он, головой кивал. Вот бы что-то такое, говорит, тоже придумать, чтобы и в поместье нашем вроде этой была. Понятно, что из неё никто в офицеры не выйдет, ну пусть хотя бы он грамотным будет и воинскому и мирному делу хорошо обученный. Глядишь, унтером потом послужит, а может, напротив, механиком али агрономом станет. Учить ведь дитё многим наукам можно.

– Ну что же, будем считать, что это воля покойного, – промолвил Егоров. – Я понял, Иван Макарович, осталось нам только эту войну закончить и вернуться домой.

Громыхнул залп почётного караула, ушла вдаль колонна русских войск, а на берегу далёкой реки в Италии остался стоять на братской могиле очередной крест.

Глава 11. «Когда выступать, Александр Васильевич?..»

– Принимаем раненых! – суетился во дворе миланской виллы первый помощник полкового врача Стринадко Онисим. – Илья Павлович, у меня здесь два десятка тяжёлых. – Он махнул рукой в сторону подъезжавших повозок. – И на конях ещё три дюжины легкораненых.

– Заносим первыми тех, кого нужно срочно оперировать! – распорядился Дьяков. – Затем всех остальных, глядя по тяжести ран. Вы как сами? Может, отдохнёте?

– Нет. Успеется. Сейчас, только умоюсь. Пропылился сильно в дороге. Митроха! – крикнул он прибывшему с повозками младшему лекарю. – Показывай, кого первыми заносить! Я сейчас!

Подбежавшие нестроевые начали перекладывать на носилки с подвод первых раненых, а из окон здания уже слышались отрывистые команды: «Спирта побольше сюда! Перевязочные несём! Все лампы и свечи зажечь! Быстрее, быстрее шевелимся!»

Алексей, подъехав к зданию главного штаба у Миланского собора, осадил лошадь. Подбежавший солдат принял поводья, и он пошёл к ступеням каменной лестницы, возле которой с двумя своими офицерами стоял командир конно-егерского эскадрона.

– Ваше превосходительство, великий князь в главный штаб доставлен, ваш рапорт генерал-фельдмаршалу передан, пленного забрал к себе генерал-квартирмейстер! – доложился Воронцов. – Алексей Петрович, вам бы, может, лучше подождать? – произнёс он, понизив голос. – Там Суворов с великим князем в кабинете заперся, из-за двери такой крик доносится, мне аж самому страшно стало, поскорее сюда вышел.

– И долго они там так «беседуют»? – поинтересовался Егоров.

– Да уж полчаса это точно.

Дверь во дворец распахнулась, и стоявшие при ней часовые вскинули фузеи с примкнутыми штыками в салюте.

– Осторожно, ваше высочество, тут ступенечка! – Суворов, низко кланяясь, семенил перед великим князем. – Не извольте беспокоиться, Константин Павлович, сейчас вслед за вами и свита тоже выйдет! Карету их высочеству! – крикнул он на всю площадь.

Мимо Алексея прошёл пунцовый, со следами слёз на щеках великий князь, а Суворов, развернувшись, забежал внутрь здания.

– Однако, – озадаченно пробормотал Алексей и пошёл за ним следом.

– Всех под суд! Это так вы своё дело исполняете! – слышался гневный голос фельдмаршала из караульной комнаты. – А вы мальчишки! Вы будете мне отвечать за его высочество! Если вы пустите его делать то, что он теперь делал, то я вас отправлю государю! – долетело из-за дверей. – Бегом за князем! Он что, один будет там стоять?! Ну-у!

Вся свита Константина в количестве десяти человек во главе с генералом Сафоновым буквально вылетела из караулки и понеслась к выходу из дворца.

– Бестолочи! – выругался Суворов и, переведя взгляд на замершего по стойке смирно Егорова, смягчился лицом. – Ага, егерь императрицы?! – хмыкнув, произнёс он доброжелательно. – Пошли ко мне в кабинет. Не бойся, более браниться не буду. Всё знаю! – зайдя внутрь комнаты, резко бросил он, встав перед Егоровым. – Мне уже и Розенберг, и Чубаров обо всём подробно доложились. Много людей потерял?

– Тридцать восемь человек. Трое без вести пропали, шесть десятков егерей ранено. Почти половина посланного отряда из строя выбыла.

– Да-а. – Фельдмаршал покрутил головой. – Около тысячи человек общие потери. Вы дрались с большей частью сил Моро, Алексей. Он бросил на вас дивизию Гренье и Викто́ра, обнажив свой правый фланг, и тем самым дал корпусу Лузиньяна перейти реку ниже по течению. Авангард князя Багратиона уже занял Тортону и угрожает Моро ударом в тыл. Но я никак не ожидал, что в вашем пункте будет такое кровопролитное сражение. Расчёт был только оттянуть на себя силы французов к любому из них и потом отойти на свой берег без большого боя. В другом же пункте, где в это время нет неприятеля, предполагалось переправить все остальные войска и совершить марш к Алессандрии, что в общем-то в итоге и произошло. Но боя у вас быть не должно. – Он посмотрел в глаза Алексею. – Не должно! Кто виновен – знаю, а ты молчи! Урок я ему преподал! Посмотрим, как себя далее вести будет.

– Ваше высокопревосходительство! – В открывшуюся дверь заглянул штаб-офицер. – От вас приказ был сразу по пленному доложиться.

– Заходи, Дмитрий Иванович! – воскликнул Суворов. – Докладывай при генерале, это его люди пленного взяли.

– Юзеф Вуйчек, капрал стрелковой роты из первого польского легиона Домбровского, – зачитал с листа офицер. – С его слов, воевал против нас в 1792 и 1794 годах в Польше. После пленения Костюшко и взятия Праги бежал во Францию и вступил в созданный там Домбровским легион. Про силы и состав его говорить наотрез отказывается. Сказал только, что он поквитался с нами за Польшу и пусть его расстреляют, но его сородичи, как когда-то, вновь будут пировать в Кремле.

– Храбрый солдат, пленили его, когда он своего убитого командира попробовал в тыл оттащить, – произнёс Егоров.

– Храбрый и дерзкий, – заметил Суворов. – Вот о чём мечтает каждый наш враг, хоть турок, хоть поляк, а хоть даже и швед с немцем, – всё бы им в Кремле пировать! Ладно, в общий лагерь для военнопленных его! Пусть австрийцы сами разбираются, как с ним далее поступить. Спасибо, Дмитрий Иванович, не смею вас задерживать, занимайся своими делами, – поблагодарил он штаб-офицера.

– Устал, мундир в крови и пыли весь, а глаза-то живые, с искрой, – заметил, оглядывая Алексея, фельдмаршал. – Понимаю, отмыться, отоспаться бы, а уже потом о деле говорить, но война не ждёт, генерал, побеждает в ней тот, кто на руку твёрд и на ногу скорый. Австрийский корпус фельдмаршал-лейтенанта[38] Лузиньяна с авангардом генералов Багратиона и Карачая, перейдя реку По, ведут наступление на юг. Моро прозевал этот удар и с арьергардными боями спешно отходит. Теперь для нас открыта дорога на Турин! Нужно воспользоваться удобным моментом и занять его. Тем самым весь Пьемонт и север Италии тогда окажется в наших руках, и мы сможем действовать собранными в кулак силами против армий Моро и Макдональда.

– Когда выступать, Александр Васильевич? – спросил негромко Егоров.

– Сегодня, Алексей, сейчас, – глядя в глаза егерю, твёрдо произнёс Суворов. – Вспомни сам: «Одна минута решает исход баталии; один час – успех кампании; один день – судьбу империи». Если мы не воспользуемся открывшейся возможностью, потом с большей кровью будем забирать Турин…

– Андрей Владимирович, скачи в полк, сообщи Милорадовичу, что через час выступаем на Турин, – сбежав по ступенькам, отдал распоряжение командиру конного эскадрона Егоров. – Побольше патронов с собой берём, припасы вьюками. Обоз, чтобы колонну не задерживать, идёт следом. Скажи, что я скоро буду, только вот в госпиталь к сыну заскочу. Всё понимаю, Андрей Владимирович, устали, столько дней в боях и переходах без отдыха. Но очень нужно, Суворов лично просит нас поспеша́ть.

– Понял, ваше превосходительство. Коли уж сам Суворов просит, тогда конечно. Разрешите в полк скакать?!

– Скачи, капитан, – сказал Алексей и вставил ногу в стремя подведённого коня.

Заключение

Павел Первый вступил на престол шестого ноября 1796 года в возрасте 42 лет. В политике его правления можно проследить две главные линии: это искоренить то, что было создано при матери Екатерине Второй, и переделать Россию по образцу Гатчины. Жёсткий порядок, введённый в его личной гатчинской резиденции, Павел хотел распространить и на всю империю. Первый повод продемонстрировать нелюбовь к своей матери он использовал на её похоронах. Павел потребовал, чтобы похоронный церемониал был совершён одновременно над телом Екатерины и убитого в результате переворота 1762 года Петра Третьего. Гроб с телом отца извлекли из склепа Александро-Невской лавры и выставили в тронном зале Зимнего дворца рядом с гробом императрицы. После чего траурной процессией торжественно перенесли в Петропавловский собор. Шествие открывал Алексей Орлов – главный виновник убийства, который нёс на подушке корону Петра. Его сообщники Пассек и Барятинский держали кисти траурного покрова. Следом за ними шествовал новый император, императрица, великие князья и княжны, генералитет и первые сановники. В соборе священники, облачённые в траурные ризы, отпели обоих покойников одновременно.

Ближайшей подруге Екатерины Второй – княгине Дашковой, президенту Российской академии наук и участнице заговора против Петра Третьего, было предписано удалиться в своё имение Троицкое и «предаться воспоминаниям о 1762 годе».

По восшествии на престол новый император освободил содержащихся «по тайной экспедиции», даровал всеобщую амнистию всем чинам, находящимся под судом и следствием, а также простил всех находящихся в опале вельмож и общественных деятелей.

Свободу получили все польские повстанцы, в том числе и генералиссимус Костюшко. Последнему Павел разрешил выехать в Америку в американском военном мундире и даже выплатил огромную денежную компенсацию 60 000 рублей.

Внутреннюю политику своего правления он строил согласно своим принципам, сформулированным на бумаге ещё в молодости: «Для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моём характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

Новый император, по рассказам современников, обладал огромной работоспособностью. С пяти часов утра он был уже на ногах и после короткой молитвы начинал приём докладов от различных чиновников и генералитета, тех же из них, кто опоздал или проспал, незамедлительно увольнял со службы.

Рабочий день его нередко длился до шестнадцати часов, так что работал Павел Петрович крайне добросовестно, исполняя обязанности главы одного из самых могущественных государств того времени. Балы, пиры, увеселительные прогулки, охота и праздное времяпрепровождение были ему чужды. Отдыхом же служило чтение, театр и музыка. А вместо ежедневных прогулок, причём в любую погоду, был утренний двухчасовой развод воинских караулов и вахтпарад полков столичного гарнизона.

Павел ревностно приступил к реформам, менявшим порядки и обычаи, заведённые при Екатерине. Реформирование всего, что было сделано его матерью, являлось главной характеристикой его правления.

Первым делом была установлена чёткая система наследования трона – только по мужской линии, от отца к сыну. Актом о престолонаследовании, действовавшим вплоть до 1917 года, император хотел исключить саму возможность дворцовых переворотов, когда гвардия то низвергала, то возводила государей по своему усмотрению.

Сразу при восшествии на престол им был издан Манифест о трёхдневной барщине, вводивший ограничения на эксплуатацию помещиками крестьянского труда и ограничивавший их владельческие права.

За четыре с небольшим года правления Павел Первый успел необыкновенно много не только из-за своей удивительной трудоспособности, но и благодаря тому, что планы этих преобразовании он подготовил ещё задолго до воцарения в Гатчине. Он резко сократил права дворянства, заставив всех служить государству. Начиная реформу в армии, ввёл строжайшую, на прусский манер, дисциплину. Для него не существовало привилегированных чинов. Все были равны.

К концу правления Екатерины Великой коррупция в стране достигла огромных масштабов. Злоупотребления в гражданской администрации и судах были просто чудовищными. В Сенате к началу царствования Павла было свыше десяти тысяч нерешённых дел, копившихся десятилетиями! Новый государь заставил всех работать.

В канцеляриях, департаментах, коллегиях – везде в пять часов утра уже горели свечи. По приказанию государя перед Зимним дворцом было сожжено пять с лишним миллионов рублей бумажными ассигнациями. А сотни придворных серебряных сервизов были переплавлены в монеты, так необходимые, чтобы закрыть дыру в казне и снизить инфляцию.

Стремление Павла к регламентации всех сфер общества оборачивалось вмешательством в повседневную жизнь подданных. Так, появились указы запрещавшие танцевать вальс, носить круглые шляпы, «носить дамам через плечо разноцветные ленты наподобие кавалерских», читать французскую литературу и многое другое. В первые же дни восшествия на престол у Зимнего дворца был установлен опечатанный личной печатью императора жёлтый ящик с прорезью – для жалоб и писем. Раз в три дня его приносили ему в кабинет, где он его сам и вскрывал.

В армии преобразования начались с замены прежнего обмундирования новыми «прусскими» мундирами. Вернулись так ненавидимые в войсках букли, косы, парики, насаждалась строгая муштра. Порядки, заведённые в Гатчине, были перенесены на всю русскую армию. Так, циркуляром от двадцать девятого ноября 1796 года в главные принципы военного дела были возведены точность построения, выверенность интервалов и гусиный шаг. Было принято три новых воинских устава, составленных по прусскому образцу. Император прогонял заслуженных, но неугодных ему генералов и зачастую заменял их безвестными, нередко бездарными, но зато готовыми исполнять самую нелепую его прихоть. В отставку был отправлен Суворов, в открытую критиковавший новые порядки.

Были и положительные стороны реформы. Ещё в Гатчине родилась самая современная по тем временам русская артиллерия, значение которой не все понимали при матушкином дворе. Именно Павлу должна быть благодарна Россия за то, что сумела достойно встретить в 1812 году превосходного «артиллериста» Бонапарта. Критикуя «павловскую» форму, нужно отметить, что это именно он ввёл шинели для каждого солдата, заменив ими суконные плащи-епанчи. Помимо этого, для зимнего времени были положены тёплые жилеты-куртки на заячьем меху и овчинные безрукавки для ношения под камзолом. Также для часовых вводились караульные овчинные тулупы и валенки. Причём в караульном помещении пар валенок должно было быть столько, сколько необходимо, чтобы каждая смена часовых обувала сухие. Все эти нововведения спасли множество русских солдат в последующих войнах, когда русская армия смогла вести успешные боевые действия в холодное время года, даже не уходя на зимние квартиры. А ведь согласно данным медицинского обследования в армии 1760 года, более всего страдали и, как правило, потом умирали не от боевых ран, а от «ревматических» болезней и болезней органов дыхания.

В 1797 году Павел приказал явиться в полки фиктивным, с рождения зачисленным недорослям и потребовал себе списки «не служивших дворян». В отставку были отравлены семь фельдмаршалов, триста генералов и огромное число старших офицеров. В одной только конной гвардии из списков был исключён 1 541 фиктивный офицер! Канцлер Александр Андреевич Безбородко писал: «Накануне вступления Павла на престол из четырёхсот тысяч солдат и рекрут пятьдесят тысяч было растащено из полков для домашних услуг и фактически превращены в крепостных».

Неприятие всего того, что было связано с именем матери и особенно Потёмкина, порой принимало крайние формы. Так, например, Таврический дворец в Петербурге – один из самых блистательных дворцов столицы – император передал в распоряжение Конногвардейского полка для устройства в нём конюшни и манежа. В центральной зале дворца, в той зале, с которой в восемнадцатом веке не могло сравниться по своей монументальности и богатству ни одно дворцовое помещение столицы, были устроены стойла для коней. Был превращён в казармы и огромный каменный Екатерининский дворец. В нём было приказано поместить четыре батальона Московского гарнизонного полка и назвать Екатерининскими казармами.

В области сословной политики Павел предпринял ряд шагов по урезанию «дворянских вольностей». Был объявлен смотр всем числящимся в полках офицерам, а не явившиеся были уволены в отставку. Были также серьёзно ограничены привилегии для не служащих дворян, а затем приказано большинство из них определить на военную службу. Переходить с военной на гражданскую можно было лишь с разрешения Сената. А не служившим государству дворянам было вообще запрещено участвовать в дворянских выборах и занимать выборные должности.

Павел Первый был противоречивой фигурой в российской истории. Он стремился к укреплению государства и установлению порядка, но его методы были деспотичными и непредсказуемыми. Его реформы были направлены на благо империи, но они вызывали недовольство у влиятельных слоёв общества. В конечном итоге именно недовольство дворянства и привело к трагической гибели государя. Правление Павла Первого стало важным этапом Российской империи, показавшим необходимость реформ и одновременно опасность деспотического правления.

Радикально ломая всё, что создавала Екатерина Вторая, лишь в области внешней политики Павел Первый продолжил курс матери, и в первую очередь в деле борьбы с французской революцией.

Павел Первый решился на участие в антифранцузской коалиции после захвата французами острова Мальта, император же к этому времени был главой ордена мальтийских рыцарей и даже учредил высший орден империи – орден Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийский крест). Захват Мальты был для него равносилен персональному оскорблению. Помог также с решением примкнуть к боевым действиям и австрийский император Франц, который был крайне заинтересован во вступлении России в военный конфликт. Именно он и настоял на назначении Суворова командующим объединёнными силами, хотя Павел Первый полководца не любил.

Формально целью предстоящей кампании было возвращение Франции к её дореволюционным границам. На самом же деле все европейские монархи опасались, что «революционная зараза» перекинется и к ним, отчего горели желанием уничтожить новую французскую власть, пока она не стала достаточно сильной.

Павел Первый вызвал Суворова из имения Кончанского письмом, привезённым флигель-адъютантом Толбухиным: «Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии…» Император Александра Васильевича обласкал, наградил высшей наградой – Большим командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского и отправил командовать объединёнными силами в Италию.

Итальянская кампания началась сражением при Маньяно пятого апреля 1799 года, где австрийские войска потеснили французов и заставили их отойти к реке Адде.

Третьего апреля Суворов прибыл в Верону, где был восторженно встречен местными жителями, а четвёртого в Валеджио, где располагалась главная квартира австрийской армии. Дожидаясь подхода русского корпуса Розенберга, он занимался обучением союзников своей тактике, переведя на немецкий язык написанную им «Науку побеждать».

Седьмого апреля с прибытием русских дивизий войска выступили маршем к реке Адде, где стояла французская армия под командованием генерала Шерера. Десятого апреля отряду генерала Края и авангарду князя Багратиона после небольшой перестрелки сдалась крепость Брешиа. Тринадцатого апреля полтора полка казаков с налёта овладели укреплённым городом Бергамо с цитаделью, взяв при этом в плен 1 300 человек, 12 орудий, знамя и много припасов. Четырнадцатого апреля союзные войска достигли реки Адды, где с пятнадцатого по семнадцатое апреля состоялось большое сражение. Французский главнокомандующий генерал Шерер расположил свою армию на восточном берегу реки, растянув её на сто километров от истоков до устья. Сменивший его пятнадцатого числа генерал Моро посчитал такое построение опасным и попробовал сконцентрировать силы, дав приказ генералам Виктору и Серюрье, оставив небольшие заслоны, двигаться ближе к центру, где и ожидалась переправа союзников. Удар авангарда князя Багратиона на севере не дал осуществиться этим планам. Русские заняли город Лекко и оттянули на себя большие силы из дивизии Серюрье. Главные же силы союзников в это время переправились в районе Ваприо-Кассано и в ожесточённом сражении заставили французов отступить. Генерал Серюрье в связи с потерей связи с главнокомандующим, не зная истинного положения дел, заночевал между Вердерио и Падеро и семнадцатого апреля, будучи окружённым, сложил оружие.

Французами было потеряно 27 орудий, более двух с половиной тысяч убитыми и ранеными, ещё пять тысяч человек попало в плен. У союзников погибло и было ранено две тысячи.

Семнадцатого апреля казачьим полком Молчанова был занят Милан, вступивший в него с войсками Суворов был принят горожанами с великим восторгом.

Армия Моро отошла за реку По, и вслед за ней генерал-фельдмаршал двинул 35 тысяч союзных войск. Все остальные силы осаждали крепости, блокировали подступы к Ломбардии со стороны Швейцарии, наблюдали за южной армией Макдональда, стояли на верхней Адде и у Пьемонта.

Принятые Суворовым меры по формированию национальных войск Ломбардии и Пьемонта встретили горячее неодобрение австрийского правительства, предписавшего привлекать местное население сугубо в австрийскую армию. Руки генерал-фельдмаршала были связаны тем, что продовольственная часть союзниками была изъята из его ведения. Военный совет австрийцев требовал согласовывать с ним любое движение войск, и его не волновало, что расстояние от Милана до Вены составляло семь с лишним сотен вёрст. В Вене не понимали и боялись действий Суворова, назревал кризис.

Двадцать шестого апреля вследствие получения известия об оставлении французами Валенцы и из-за начавшегося отхода их за Апеннины Суворов предпринял наступление. Розенбергу было приказано двинуть авангард Чубарова для переправы через По с целью завладения Валенцы, а отрядам Багратиона и Карачая перехватить пути из Алессандрии в Геную через Маренго и Нови. В главную квартиру армии в это время прибыл великий князь Константин Павлович, которому император Павел Первый позволил состоять при Суворове в качестве волонтёра. Не поставив в известность главнокомандующего, он убыл к войскам Розенберга и настоял на продолжении переправы, несмотря на то что Суворов приказал её прервать. Переправившийся отряд генерал-майора Чубарова (три тысячи человек) был встречен на правом берегу дивизиями Гренье и Викто́ра. После продолжительного сражения, потеряв около тысячи человек убитыми и ранеными, а также два орудия, русскому отряду с трудом удалось отступить за реку. Суворов уже предполагал двинуться на выручку Розенбергу, но неприятель не стал развивать свой успех. Для французов поведение русских не поддавалось никакому разумному объяснению – наступление было начато против укреплённых позиций и крайне малыми силами. Похоже, только недоумение неприятеля спасло в этот раз русские войска от разгрома. Генерал Моро решил, что сражение было просто демонстрацией, что в глубине французов ожидает засада, и остановил своих солдат.

Розенберг прямо указал главнокомандующему на виновника неудачи. На следующий день его высочество отправился к Суворову на беседу. Их разговор продолжался долго. О чём шла речь, доподлинно неизвестно, но Константин вышел от фельдмаршала весь красный и со следами слёз на щеках. После Бассиньяно конвой для него был усилен до ста человек, сам же он стал просто «умницей». На цыпочках входил с разрешения Суворова в зал совещаний и, сев в уголок, с благоговением слушал, какие фельдмаршал отдаёт распоряжения. Изредка, и только когда его спрашивали, подавал весьма неглупые советы. В донесениях же императору Суворов то и дело нахваливал его сына. Совсем скоро, в сражении при Нови, Константин и в самом деле проявит храбрость и будет награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского, а также 50 тысячами рублей в придачу. Отличится он и в легендарном Швейцарском походе. Но это будет уже другая история…

Конец книги. Продолжение следует.

Ссылка на сообщество Бу́лычева Андрея Владимировича ВК:

https://vk.com/writerbulychev

Примечания

1

«Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» – грамота Екатерины Второй, закрепившая привилегии российского дворянства 1785 года.

2

Шкив (от голландского schijf или английского sheave) – фрикционное колесо с жёлобом или ободом по окружности, которое передаёт движение приводному ремню или канату.

3

В 1762 году Указом Екатерины Второй Артиллерийская и инженерная шляхетская школа была преобразована в Артиллерийский и инженерный шляхетский кадетский корпус. В 1800 году вышел Указ Павла Первого «Об именовании Артиллерийского и инженерного кадетского корпуса 2-м Кадетским корпусом». По своей структуре он был близок к 1-му Кадетскому корпусу; обучение в этих двух учебных заведениях стало осуществляться по единой программе. Располагался в Санкт-Петербурге на Инженерной улице, ныне улица Красного Курсанта.

4

От французского ordonnance «приказ, указание», то есть военная комендатура. Учреждена в Санкт-Петербурге приказом Павла Первого 07.11.1796. Первый комендант – гатчинский обер-комендант императора А. А. Аракчеев.

5

Совокупное название курляндского, лифляндского и эстляндского дворянства, этнически принадлежавшего в основном к остзейским немцам или к шведам.

6

Кригс – комиссариат – ведомство в русской армии, занимавшееся вопросами денежного довольствия войск и обеспечения их снаряжением, продовольствием, обмундированием и т. д.

7

От латинского rusticus «деревенский, простой»; облицовка внешних стен здания или некоторых пространств на них четырёхугольными, правильно сложенными и плотно пригнанными один к другому камнями, передняя сторона которых оставлена неотёсанной или отёсана очень грубо и только по краям обведена небольшой гладкой полосой, при этом термин «руст» обозначает либо сам такой камень, либо разделительную полоску между камнями.

8

Орден Святого Владимира второй степени: звезда на левой стороне груди и большой крест на шейной ленте.

9

Здание или помещение, военный склад или кладовая для провианта, фуража, обмундирования, оружия или амуниции.

10

Маленький глиняный горшок.

11

Ежедневные многочасовые смотры караулов перед началом несения ими караульной службы, учения на плацу, прохождения церемониальным маршем в присутствии офицеров гарнизона.

12

Зимовник – утеплённое, зачастую углублённое помещение для зимовки пчёл.

13

Русская четверть (ведра) равнялась одному гарнецу и составляла 3,07 литра.

14

Английский галлон – 4,5 литра.

15

Чарка – 0,123 литра.

16

Берейтор был в каждом кавалерийском полку, назывался им специалист, обучающий правильной верховой езде кавалеристов и выезжающий молодых лошадей.

17

Одна линия – 2,54 мм.

18

Калибр винтовки Фергюсона составлял 16,5 мм.

19

Вершок – 44,45 мм.

20

Лёгкая двухколёсная конная повозка.

21

Придворный военный совет Священной Римской и Австрийской империй.

22

Полы.

23

Штаны.

24

Внимание! Враг атакует! (франц.)

25

Огонь! (франц.)

26

Стреляйте! (франц.)

27

Подполковник.

28

Вперёд! (франц.)

29

Полковник.

30

Туаз – 1,949 метра.

31

Да здравствует наш освободитель! (итал.)

32

Да здравствует Россия! Да здравствуют наши освободители! (итал.)

33

Да здравствует Ломбардия, Да здравствует Италия! (итал.)

34

Розенберг Андрей Григорьевич, из курляндских дворян, родился в январе 1739 года. Начинал службу в 1753 году простым солдатом. В нижних чинах воевал ещё в Семилетнюю войну. Участник сражений при Гросс-Егерсдорфе и Пальциге, где получил тяжёлое ранение, после чего был произведён в первый офицерский чин. Далее последовательно от чина к чину дослужился до генерала от инфантерии. За это время участвовал в обеих Турецких войнах и в Польской кампании, где получил ещё три ранения. На момент описываемых событий был трижды награждён за храбрость.

35

В атаку! (франц.)

36

Ура! Да здравствует Польша! (польск.)

37

Смерть русским! (польск.)

38

Генерал-лейтенант в русской армии.

Content

Андрей Булычев
Егерь императрицы. Виват Россия!

Часть I. Опала

Глава 1. На степном тракте

Глава 2. Штрафная команда

Глава 3. Домой

Глава 4. Хозяйские хлопоты

Глава 5. В путь

Глава 6. Ну вот и всё…

Глава 7. «Ваше оружие, генерал!»

Глава 8. Личность номер десять

Глава 9. Лис и Батый

Глава 10. Освобождение

Глава 11. «Послужим!»

Глава 12. Декалон

Глава 13. Новые изделия

Часть II. Итальянский поход

Глава 1. Весна 1798 года

Глава 2. Сахар, новая винтовка, дела в поместье, а в воздухе вновь запахло порохом

Глава 3. «Генерал вернулся!»

Глава 4. Брешиа

Глава 5. К Бергамо

Глава 6. Бой за Лекко

Глава 7. Сражение при Адде

Глава 8. В Милане

Глава 9. «Чтобы с головы великого князя даже волос не упал!»

Глава 10. На берегу далёкой реки в Италии…

Глава 11. «Когда выступать, Александр Васильевич?..»

Заключение

Примечания