«Лианозовская школа»

Между барачной поэзией и русским конкретизмом

(сборник статей)

Новое литературное обозрение

Москва

2021

© Г. Зыкова, В. Кулаков, М. Павловец, составление, 2021,

© Авторы, 2021,

© О. Денисова, перевод с немецкого статей Г. Хирта, С. Вондерс, О. Гомрингера, 2021,

© М. Павловец, перевод с немецкого статьи Л. Уйвари, 2021,

© А. Плисецкая, перевод с английского статьи Г. Витте, 2021,

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2021,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2021

* * *

Владислав Кулаков, Михаил Павловец

ЛИАНОЗОВО: ВВЕДЕНИЕ

Понятие «Лианозовской школы» или «Лианозовской группы» достаточно давно вошло в лексикон как ценителей поэзии, так и ее исследователей. Чуть менее известны другие названия этого сообщества — «барачные поэты», «русский конкретизм» — может быть, потому, что далеко не все из поэтов, с чьими именами связывается принадлежность к «Лианозову», без оговорок могут быть помещены под данными «ярлыками»… По большому счету, и «Лианозовская школа/группа» именно как школа и как художественно-поэтическая группа — явление, существующее больше в читательском восприятии, чем в социофизической реальности (о чем не раз и на разные лады будет сказано в целом ряде работ, составивших настоящий том). Однако, как известно, читательское восприятие — куда более прочная «скрепа», чем даже реальные человеческие или творческие связи, бывшие между поэтами и художниками: оно точно так же преувеличивало единство и многих поэтических групп Серебряного века, программную солидарность поэтов, некогда оставивших свои подписи под Декларацией ОБЕРИУ, мифологизировало цельность «ахматовского кружка» или ленинградской «филологической школы», вовсе не оставивших после себя никаких манифестов или программных сборников, которые бы очерчивали их круг…

Критики и литературоведы имеют право — и даже должны — проблематизировать любые генерализации и подведения общей черты, но они вынуждены учитывать и то, как, может быть, недостаточное или даже ложное определение осваивается культурой и присваивается ее носителем и потребителем. Так, героическое усилие Омри Ронена, вслед за своим учителем Романом Якобсоном пытавшегося оспорить в своей известной книге «Серебряный век как вымысел и умысел»[1] адекватность определения «Серебряный век» применительно к эпохе рубежа XIX — ХХ веков, привело к тому, что мы глубже стали понимать и своеобразие этого времени и его культуры, и истоки понятия — но не отказались от него в пользу иных, может быть, научно более адекватных. Так и для составителей и авторов настоящего тома понятие «Лианозовская школа/группа» — прежде всего удобная рамка, в которой можно рассмотреть творчество ряда значительнейших авторов второй половины ХХ века в их взаимных отражениях и взаимодействиях между собой и другими фигурами и явлениями данного периода.

Составители тома «Лианозово» прежде всего ориентировались на опыт подготовки и выпуска тома в издательстве «Новое литературное обозрение» «Неканонический классик», посвященный наследию Д. А. Пригова, а также другого подобного издания — «„Это просто буквы на бумаге…“. Владимир Сорокин: после литературы» — и мыслят настоящий том как продолжение серии «Неканонический классик» (сама идея такой серии принадлежит главному редактору издательства Ирине Прохоровой)[2]. Авторам нашей книги близко и стремление коллег подвести первые итоги изучения творчества их авторов, и междисциплинарность подхода к их наследию. Только, в отличие от первых томов серии, в основе тома лианозовского не лежат материалы конкретных «монографических» научных конференций — в этом смысле Лианозову повезло куда меньше, чем вышеупомянутым «неканоническим классикам»: при жизни поэтов было несколько фестивалей с их участием, вот уже 20 лет неутомимый собиратель и исследователь творчества Г. Сапгира Юрий Орлицкий проводит в РГГУ Сапгировские чтения (в 2020 году состоялись XVII-е), а столь же верные наследники, собиратели и исследователи Вс. Некрасова Галина Зыкова и Елена Пенская уже дважды проводили конференцию, ему посвященную… и, по-видимому, всё!

Так что сверхзадача тома «Лианозова» — не только аккумулировать опыт нескольких десятилетий научного рассмотрения творчества поэтов, но и стимулировать исследовательский интерес как к творчеству конкретных авторов, так и к тем дружеским и творческим связям и пересечениям между ними и их современниками, которые и образуют единое творческое поле «Лианозовской школы» и ее окрестностей. Поэтому, с одной стороны, в томе републикуется несколько классических работ, посвященных творчеству конкретных авторов, но это либо перевод на русский язык (наконец-то полный — как в случае статьи Джеральда Янечека или же первый — Предисловия к тому Lianozowo-1992 Гюнтера Хирта и Саши Вондерс), либо статьи, существенно доработанные их авторами, с учетом новых данных или наблюдений (статьи Юрия Орлицкого о Генрихе Сапгире, Александра Жолковского об Эдуарде Лимонове). С другой стороны, ряд авторов написали для тома оригинальные работы, либо нигде до этого не публиковавшиеся, либо — публикующиеся в значительно переработанном виде, когда можно говорить о самостоятельном исследовании. Важно и то, что рядом с маститыми учеными, уже не одно десятилетие пишущими о «Лианозовской школе», в том включены и работы авторов, которые недавно обратились к ее изучению, в том числе и такие, кто вполне проходит по разряду «молодых исследователей». Во многом это был сознательный ход составителей, пригласивших самых разных авторов к сотрудничеству: он символизирует собою сохраняющийся интерес к наследию «Лианозовской школы» в современной науке. Другой принципиальный ход — сопряжение в рамках одного тома представителей разных подходов и школ в литературоведении (как «академических», так и «новых»), а также других гуманитарных дисциплин — лингвистической поэтики, искусствоведения, культурной антропологии, социологии литературы. Несколько вошедших в том работ можно отнести скорее к разряду научной эссеистики, чем строгих в методологическом плане статей — однако и такого рода персоналистическая оптика важна, поскольку позволяет вскрывать аспекты, может быть, недоступные при «объективистском» подходе к художественному материалу.

Несколько слов о структуре тома.

Открывает его статья «Дело житейское: Лианозовская школа» одного из составителей — Владислава Кулакова: в свое время он был одним из первых, кто заявил о «Лианозовской школе» как целостном поэтическом и художественном явлении[3], что дало импульс к целому ряду как критических, так и научных работ о данной группе и ее представителях. Теперь же есть возможность посмотреть на Лианозовскую школу с высоты и прошедших лет, и понимания, какое место она заняла в нашей культуре.

Первый раздел тома — «Лианозово в контекстах»: соредактор настоящего издания литературовед Михаил Павловец возвращается к вопросу о генезисе ставшего уже привычным определения «Лианозовской школы» как «русского конкретизма», помещая «Лианозово» в контекст европейской «конкретной поэзии», что позволяет выявить специфические черты творчества поэтов, пусть и с принципиальными оговорками, рассматривая их как часть общемировых поэтических процессов. В статье отмечается, что не случайно понятие «конкретизм» малоупотребимо по отношению к «конкретной поэзии» за пределами культурной ойкумены нынешней России: оно стало оригинальным альтернативным названием именно поэзии «Лианозовской школы», а также творчества ряда авторов, чьи опыты были близки зарубежной конкретной поэзии. Чешская славистка и переводчица Алена Махонинова существенно углубляет и расширяет материал своих прежних статей, посвященных рецепции поэзии «лианозовцев» в Чехословакии, проясняя механизмы преодоления неофициальной культурой «железного занавеса», существовавшего даже между странами «социалистического лагеря». Эта работа позволяет понять сложность культурных взаимодействий между условными «Востоком» и «Западом», когда авторы и периодические издания из социалистических стран Европы становились своего рода посредниками между неофициальным искусством СССР — и актуальным искусством западных стран, способствуя проницаемости «железного занавеса» и попутно обогащаясь за счет обоих сторон трансферного процесса. Известный не только как поэт и литературный критик, но и как исследователь поэзии, в том числе «наивной» традиции в ней, Данила Давыдов рассматривает конкретные творческие практики авторов «Лианозовской школы», в которых можно опознать черты литературного примитивизма — как и упомянутые выше «барачность» и «конкретность» поэтик авторов Лианозовской школы, черты примитивной эстетики по-разному преломлялись в творчестве разных поэтов и на разных этапах их творчества, что и показано в статье, закрывающей первый раздел издания.

Второй раздел настоящего издания — «Лианозово и визуальное»: безусловно, вопрос о взаимодействии поэтов и живописцев «Лианозова» потребовал бы как минимум подготовки отдельного тома, столь обширны и сложны не только дружеские и родственные, но и творческие связи между ними, далеко выходящие и за локальные, и за временные рамки существования «Лианозовской школы» как творческого сообщества. Однако до сих пор этот вопрос в основном рассматривался мемуаристами, а не исследователями — и работа искусствоведа и арт-критика, пишущего под псевдонимом Веры Весенн, о перекличках визуальных и поэтических образов в творчестве «лианозовцев», как и статья филолога Клавдии Смолы о формировании общего изобразительного ряда в творчестве поэтов и живописцев, о связях «тесноты словесных рядов» и плотности живописных решений с теснотой общего дружеского и творческого круга, становятся важными шагами в освоении данной темы. В тот же раздел включена и статья чешского слависта и арт-критика Томаша Гланца, посвященная авторскому решению художника Виктора Пивоварова по созданию на основе цикла его друга Игоря Холина поэтической книги «Моча и гавно» как солидарного «высказывания» поэта и художника.

Основную часть тома «Лианозовская школа» составляют разделы, посвященные конкретным именам авторов лианозовского круга. Открывает ее, естественно, раздел со статьями об «Учителе» — художнике и поэте Евгении Кропивницком как фигуре, вокруг которой, собственно, и выкристаллизовалась поэтическая группа. Так сложилось, что все три работы раздела выходят на проблему генезиса поэтики старшего автора «Лианозова». Работа итальянского слависта и переводчика Массимо Маурицио посвящена истокам образности поэзии Кропивницкого — в самой атмосфере барачной жизни, а также в городском фольклоре этой среды. Работа литературоведа и стиховеда Павла Успенского рассматривает формирование новой поэтики Евгения Кропивницкого конца 1930-х — 1940-х годов через обретение поэтом особого поэтического субъекта, впоследствии оказавшего огромное влияние на «лианозовскую» поэтику в целом. В эссе петербургского поэта и критика Валерия Шубинского соположены истории выработки своей зрелой манеры двумя разными авторами, оказавшимися в силу сходных обстоятельств за границами «официального» литературного поля, Евгением Кропивницким и Андреем Егуновым (Николевым).

Два следующих раздела посвящены ближайшим друзьям и ученикам старшего поэта — Игорю Холину и Генриху Сапгиру, образующим с ним своего рода «ядро» «Лианозовской группы» вместе с художниками Оскаром Рабиным, Валентиной (женой Рабина) и Львом (ее братом) Кропивницкими. В поле внимания исследователей попадает проза поэтов: критик и литературовед Александр Житенев рассматривает конструктивные принципы, лежащие в основе прозы Игоря Холина, а челябинский литературовед Татьяна Семьян анализирует сюрреалистическую поэтику прозы Генриха Сапгира. Поэзия Сапгира представлена доработанной версией основополагающей статьи Юрия Орлицкого о сложной диалектике полярных начал и установок в его творчестве (кроме того, статья дополнена рассмотрением творчества поэта еще на двух контрастах — в сопоставлении его с ближайшим к нему автором — Игорем Холиным и с автором, которому Сапгира не раз противополагали, — с Иосифом Бродским). Ярославский исследователь Алексей Бокарев рассматривает холинские принципы художественного моделирования реальности на материале его основополагающего цикла «Жители барака» и в сопоставлении с книгой Алексея Цветкова «Эдем», вычленяя характерные черты «барачной поэтики» поэта «Лианозова». Здесь же следовало бы упомянуть статью поэта и лингвиста, специалиста в области философии (в) поэзии, Натальи Азаровой, рассматривающей визионерскую природу дарования Генриха Сапгира через призму «языка мистики» в его поэзии; а также эссе писателя и музыканта Игоря Левшина о роли Игоря Холина в становлении постсоветской молодежной культуры.

Всеволод Некрасов отрицал свое прямое ученичество у Кропивницкого, но никогда не отрицал значимость своих появлений в Лианозове и общения с авторами этого круга, как не отрицал и свою принадлежность к нему. Его творчество в посвященном ему разделе представлено двумя уже известными, но крайне важными работами — объемной (и доработанной) статьей московского поэта и исследователя некрасовского творчества Михаила Сухотина о принципах организации целого в произведениях Вс. Некрасова, а также полным переводом ставшей уже, как говорится, «классической» статьи Джеральда Янечека о функции паронимии в его поэтике. Принципиально новое исследование — большая статья наследников архива и ведущих исследователей творчества Вс. Некрасова Галины Зыковой и Елены Пенской о «детских» произведениях поэта: это не только хроника вовлечения Некрасова, вслед за его товарищами по «Лианозову» Сапгиром и Холиным, в создание книжек для детей, но и анализ подходов к «детскому» творчеству как к литературному ремеслу, продукция которого целенаправленно адресованна «юному читателю», — и как к особому модусу собственного творчества, отличающемуся не прямой адресацией детской аудитории, а лишь отбором тем, могущих ее заинтересовать.

Ян Сатуновский стоит несколько особняком среди прочих поэтов «Лианозова»: в гостях у Кропивницкого или Оскара Рабина он бывал лишь наездами из родного Днепропетровска, а затем подмосковной Электростали, не имел той же известности в неофициальных литературных и художественных кругах, как его товарищи, однако все чаще эту оговорку опускают, рассматривая творчество поэта в контексте группы. Исследования, включенные в настоящий том, заполняют существующие лакуны, позволяя выявить литературную генеалогию Сатуновского как «младоконструктивиста», — в статье поэта, критика, филолога Кирилла Корчагина, а также уточнить представления о составе корпуса и текстов Сатуновского благодаря анализу творческих материалов, сохранившихся в архиве Некрасова, сделанному Галиной Зыковой и Еленой Пенской. Здесь же — перевод статьи одного из главных популяризаторов «лианозовского наследия» и исследователей творчества поэтов этого круга Георга Витте об «эстетике бедности» в творчестве Яна Сатуновского и других неподцензурных поэтов его времени.

Еще два поэта входили в ближайший круг «лианозовцев», но в полной мере к нему не принадлежали: их творчество рассматривается в разделе «„Лианозово“ и его окрестности…». Так, Эдуард Лимонов, появившийся в лианозовских бараках уже ближе к концу 1960-х, представлен двумя работами — артистическим и педантичным разбором его конкретных стихотворений давним исследователем творчества поэта и его другом, известным литературоведом и эссеистом Александром Жолковским, и компаративным рассмотрением ранней поэтики Эдуарда Лимонова и Д. А. Пригова через призму функции в их текстах тавтологического повтора славистом Филиппом Колем. Еще один близкий «лианозовцам» автор — Михаил Соковнин: он дружил с Вс. Некрасовым, который причислял поэта к «лианозовскому кругу»: о «предметниках» Соковнина, близких своей поэтикой лианозовскому «конкретизму», рассуждает независимый исследователь и критик Алексей Конаков.

Группа работ, которым составители настоящего тома отводят особую роль, объединены общим заголовком: «Анализ одного стихотворения» — они замыкают разделы, посвященные творчеству конкретных представителей поэтического «Лианозова». Продолжая традиции одноименного межвузовского сборника под редакцией крупного стиховеда В. Е. Холшевникова (1985)[4], авторы этих статей не только дают своего рода «мастер-класс» по разбору конкретного стихотворного текста, полезный прежде всего для начинающих исследователей, а также для тех, кто еще только осваивает методы аналитической работы с поэтиками, лежащими за кругом давно утвердившихся конвенций. Каждый такой разбор — путь индуктивного восхождения от отдельно взятого стихотворения — к творчеству поэта в целом, своего рода «ключик» к его чтению и пониманию, причем каждый автор выбирает свой методологический инструментарий для входа в творческую лабораторию поэта. Так, итальянский славист и переводчик Марко Саббатини выбрал для анализа стихотворение Евгения Кропивницкого «Секстины»; «Небольшую поэму» Игоря Холина разбирает публикатор наследия неподцензурной словесности, литературовед Илья Кукуй; образец лингвопоэтического построчного комментария одного из стихотворений из книги Генриха Сапгира «Терцихи Генриха Буфарева» — «Бутырская тюрьма в мороз» дает поэтесса и литературовед, автор целого ряда статей о сапгировской поэтике, Дарья Суховей; стихотворение «Ленинград / Первый взгляд» Всеволода Некрасова анализирует славистка и переводчица Энсли Морс; наконец, в широком как литературном, так и историко-политическом контексте рассматривает стихотворение Яна Сатуновского «Пришел рыбак…» критик, литературовед, антрополог культуры Илья Кукулин.

Публикационный раздел настоящего тома мыслился как важное дополнение к включенным в него исследовательским материалам. Основное его предназначение — дополнить и сделать объемным тот контекст, к которому обращаются авторы статей. Раздел включает в себя три важных документа соответствующего времени: его открывает предисловие составителя и переводчика к первой двуязычной антологии русской неподцензурной поэзии «Freiheit ist Freiheit» Лизл Уйвари (1975). Здесь же — переведенная на русский язык вступительная статья Гюнтера Хирта и Саши Вондерс (псевдонимы, за которыми скрывались известные слависты Георг Витте и Сабина Хэнсген) к выпущенному ими в Германии арт-изданию «Lianozowo-1992», включившему не только двуязычные подборки поэтов «Лианозовской школы», но и открытки с их фотографиями и кассету с записями авторского чтения. Наконец, это полный вариант двух статей Всеволода Некрасова «<В Лианозово меня привезли осенью 59…>» и «Лианозовская чернуха», содержащие ценные сведения об истории группы, взаимоотношениях поэтов и художников, излагающая творческое кредо самого автора. Более поздний, уже современный материал — републикация предисловия одного из старейших европейских поэтов, основоположников «конкретной поэзии» Ойгена Гомрингера к недавней двуязычной книге Всеволода Некрасова[5]. Особое место в публикационном разделе нашего тома занимает подборка избранных писем Евгения Кропивницкого его ученикам — Игорю Холину и Генриху Сапгиру — прежде всего тех писем, которые раскрывают непростые, но в целом очень теплые и взаимно обогащающие отношения мэтра и его молодых друзей, а также переписка Евгения Кропивницкого и его жены, художницы Ольги Потаповой, со Всеволодом Некрасовым.

Завершает настоящий том избранная библиография «Лианозова»: основные издания книг и избранных произведений поэтов, их переписки и мемуаров тех, кто был причастен «лианозовскому» кругу; наконец — литературоведческих и критических работ, посвященных тем или иным аспектам творчества авторов. Библиография не претендует на полноту — но она может быть весьма полезной тем, кто хочет больше узнать об особой дружеской и художнической среде, сложившейся в конце 1950-х годов в подмосковном поселке Лианозово и соседнем с ним городке Долгопрудная, а также разобраться в творчестве представляющих ее авторов.

В заключение этого введения хочется сказать, что авторы представленных в нашем томе статей имели возможность читать друг друга на стадии работы над «рукописями», участвовать в обсуждении и комментировании готовящихся к публикации материалов, так что получившийся том — результат настоящего коллективного труда, а не просто сборник статей и документов. Среди тех, кто не представлен в качестве автора работ, но принимал деятельное участие в подготовке издания, следует назвать идейного руководителя неофициальной серии «Неканонический классик» Марка Липовецкого, поэта и публикатора наследия неофициальной культуры Ивана Ахметьева, издателя Владимира Орлова — всем им хочется выразить глубочайшую признательность. В расшифровке и наборе писем Холину и Сапгиру, подготовке библиографии к тому, вычитке сносок к статьям важную роль сыграла бакалавр программы «Филология» Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Екатерина Королева, поэтому отдельная признательность ей, а также Научной комиссии Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, дважды выделявшей средства на оформление научного ассистентства Екатерины во время работы над изданием. Наконец, библиографический указатель к изданию сделан аспирантом программы «Филология» МГУ им. М. В. Ломоносова Михаилом Сапрыкиным: многие часы, проведенные начинающим ученым за этой работой, сэкономили для будущих исследователей часы поисков нужного имени на страницах тома, так что, надеемся, коллеги присоединятся к нашим благодарностям Михаилу.

Владислав Кулаков

ДЕЛО ЖИТЕЙСКОЕ:

ЛИАНОЗОВСКАЯ ШКОЛА

«Лианозовская группа состоит из моей дочки Вали, моей внучки Кати, внука Саши и его отца Оскара Рабина, которые живут в Лианозово»[6], — писал Евгений Леонидович Кропивницкий в объяснительной записке Московскому отделению союза художников (МОСХ), когда его из этого самого отделения исключали в связи с хрущевским разносом на выставке «Новая реальность» в Манеже 1 декабря 1962 года[7] и по обвинению в создании «Лианозовской группы».

В 1988 году Всеволод Некрасов комментировал это так:

ГБ любила группы. Как дичь. Но Лианозово не было группой, в смысле каким-то сговором: просто несколько знакомых между собой художников пользовались рабинскими воскресными показами картин и везли работы сами — кому удобней, ближе доехать до станции Лианозово. Дело житейское… С поэтами, в общем, то же самое… никакого оформления — условий, манифестов, программ — все равно не было. Не было самого вкуса, охоты самим себя обзывать, числить какой-то группой и школой. Зато был серьезнейший интерес (за свой-то ручаюсь) — а что там делают остальные? Так Лианозовская группа, которой не было, и формировала Лианозовскую школу, которой не было, но которая что дальше, то больше ощущается ого какой школой[8].

Лианозово — пятая станция савеловского направления Московской железной дороги, а также район в Северо-Восточном административном округе Москвы и одноименное внутригородское муниципальное образование. Раньше тут был подмосковный поселок Лианозово, а еще раньше, с XVI века, — усадьба Алтуфьево. Русский нефтепромышленник армянского происхождения Степан Георгиевич Лианозов (Степан Геворгович Лианосян, 1872–1949) выкупил имение Алтуфьево в 1888 году под дачные участки. В советское время в усадьбе обосновались учреждения ГУЛАГа, а дачный поселок Лианозово превратили в женский лагерь. В 1960 году, после строительства МКАД, поселок включили в состав Москвы, а к концу 1970-х снесли и возвели типовые советские многоэтажки.

Художник Оскар Рабин в 1950 году устроился десятником на строительстве Северной водопроводной станции — под его началом заключенные разгружали железнодорожные вагоны. Женский лагерь к тому времени закрыли, и ему с женой, художницей Валентиной Кропивницкой, предоставили жилье у места работы — комнату в бывшем лагерном бараке. Сюда-то и зачастили с конца 1950-х каждое воскресенье художники и поэты — показывать и смотреть картины, читать и слушать стихи.

Приезжали художники, писатели, ученые, студенты. Часто присутствовали поэты, а из художников бывали Немухин, Мастеркова, Свешников, Лев Кропивницкий, Евгений Леонидович с Ольгой Ананьевной. Наша работа шла параллельно с работой поэтов. Сапгир, Холин, Некрасов, Сатуновский посвящали художникам свои стихи, находя в их творчестве то, что было им наиболее близко. Шли обсуждения, споры, —

вспоминал Рабин[9]. И все это продолжалось до 1965 года, когда Рабин с семьей получил городскую квартиру у метро «Преображенская». К тому времени «дело житейское» уже вполне превратилось в «ого какую школу» — художественно-поэтическую.

В 1959 году журналист, известный впоследствии диссидент и правозащитник Александр Гинзбург выпустил первый номер самиздатского поэтического альманаха «Синтаксис». Среди десяти опубликованных там поэтов были три лианозовца — Холин, Сапгир, Некрасов. Иллюстрации — Льва Кропивницкого. С этого альманаха, можно считать, и началась история советского литературного самиздата. Вышло всего три номера, во время работы над четвертым Гинзбурга арестовали.

В газете «Известия» 2 сентября 1960 года была опубликована статья Ю. Иващенко «Бездельники карабкаются на Парнас».

Передо мной несколько номеров машинописного журнала под названием «Синтаксис». Судя по различным шрифтам, он печатался не в трех-пяти экземплярах, чтобы украшать собой книжную полку любителя поэзии, а был рассчитан на значительно больший круг читателей. Что же им предлагается в качестве поэтического образца, точнее сказать, в качестве последнего крика поэтического творчества?.. Москвич И. Холин, например, обнаруживает вполне определенный вкус к описанию всяческой дряни и мерзости. Где-то муж побил жену, кто-то напился и подрался с собутыльником, нерадивый хозяин расплодил клопов в квартире — ничто не проходит мимо внимания И. Холина. Он скрупулезно фиксирует все эти детали в своем очередном опусе… Быть может, И. Холин протестует, обличает пороки? Нет, он их коллекционирует… Такова, с позволения сказать, «позиция» и Холина. Он глядит на окружающую действительность с высоты помойки, из глубины туалетной комнаты. Сознательно лишив себя того, что делает человека человеком, — труда, он слоняется возле жизни, брюзжит, изливая желчь в своих плохо срифмованных упражнениях, —

возмущался автор.

Газета «Московский комсомолец» 29 сентября 1960 года опубликовала фельетон «Жрецы „Помойки № 8“». Так называется картина Оскара Рабина 1959 года — «Помойка № 8».

Вот мрачный и грязный холст, глядя на который чувствуешь, как тошнота подступает к горлу. Нет, это не оттого, что понимаешь, что на холсте. Видишь какие-то обглоданные кости, что-то отвратительно переплетающееся, какие-то черные отростки. Но что же это? «Картину» ставят вертикально, перевертывают так и этак. И только прочитав жирную надпись «Помойка № 8», узнаешь «идею» и «содержание» этого поистине шизофренического «полотна», —

писал автор фельетона Роман Карпель.

5 декабря 1962 года выставку «Новая реальность» в Манеже посетил Хрущев и устроил разнос: «Это педерастия в искусстве! Так почему, я говорю, педерастам — 10 лет, а этим — орден должен быть?» И вывод: «Запретить! Всё запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю!» После чего из МОСХа исключили Евгения Кропивницкого.

В том же 1962 году с Вс. Некрасовым познакомился чешский поэт и критик Антонин Броусек (1941–2013). В 1964-м в журнале «Tvář» («Лицо») он опубликовал пять стихотворений Некрасова в своих переводах и заметку о поэте и его лианозовских друзьях. В 1966 году друг Броусека журналист и литератор Пржемысл Веверка (1940–2016) побывал в Москве и опубликовал в чешском еженедельнике «Студент» репортаж «Прогулка по поэтическому ландшафту» о встречах с лианозовскими поэтами и художниками. Весь этот выпуск еженедельника проиллюстрирован работами лианозовских художников. Из поэтов представлены Некрасов и Сатуновский. Об этом подробно рассказывает Алена Махонинова в статье «„Всеволод Некрасов и его круг“: чешские публикации шестидесятых годов о лианозовской группе»[10].

В 1964 году журнал «Иностранная литература» напечатал статью Евгения Головина «Лирика модерн» и его переводы ведущих представителей немецкой конкретной поэзии — Ойгена Гомрингера, Герхарда Рюма, Франца Мона.

Правящим кругам ФРГ выгодна аполитичная и асоциальная поэзия, выгодно отчуждение художника от проблем, которыми живет Германия. Разумеется, лучше терпеть незначительные финансовые убытки, вытащив запыленный реквизит футуристов и дадаистов, чем допустить истинно современную, прогрессивную поэзию большого масштаба. А стремление «модернизировать» поэзию с помощью квантовых уравнений и систем координат говорит только о полной непричастности представителей «новой» поэзии к этому виду искусства[11], —

так заканчивается эта статья. На самом деле это ритуальная дань советской идеологии и маскировка для советской цензуры, и не все так просто с этой вроде бы обличительной статьей и самим Головиным — поэтом, переводчиком, литературоведом из «южинского кружка», литературно-философской компании, сформировавшейся в 1960-е вокруг писателя Юрия Мамлеева[12]. Статью и переводы, естественно, заметили, в том числе в Лианозове, где уже делали примерно то же самое и удивились явным, причем совершенно независимым совпадениям. Позднее, в 1969 году, в «Литературной газете» была публикация известного советского поэта-переводчика Льва Гинзбурга «В плену пустоты»[13], тоже с образцами творчества конкретистов, а в 1974-м в «Иностранной литературе» — еще одна статья Головина, «Конкретная поэзия и конкретность поэзии»[14]. Так что в России о западной конкретной поэзии знали. На Западе о русском конкретизме узнали чуть позже.

В начале 1970-х Москву посетила швейцарская славистка Лизл Уйвари, познакомилась с художниками и поэтами. И в 1975 году в Цюрихе вышла двуязычная книга «Freiheit ist Freiheit: Inoffizielle sowjetische Lyrik»[15] («Свобода есть свобода: неофициальная советская лирика») с немецкими переводами Холина, Сапгира, Некрасова, а также Лена, Бахчаняна и Лимонова. Составитель и автор переводов Лизл Уйвари писала во вступительной статье:

С одной стороны, цель (двуязычия книги. — Прим. авт.) — информировать немецкого читателя о поэтическом развитии, которое имело место в последние 10–15 лет в русском языковом пространстве. Сравнение результатов этого развития с литературными явлениями на Западе обнаруживает удивительные параллели: в России работа с языком проводилась тем же образом, что привело к возникновению конкретной поэзии[16].

В 1977 году художник Михаил Шемякин издал в Париже литературно-художественный альманах «Аполлон—77». Один из разделов этого весомого тома назывался «Группа „Конкрет“».

Группа «Конкрет» является неотъемлемой частью русской неофициальной культуры. В нее входят восемь поэтов: И. Холин, Г. Сапгир, Е. Щапова, Я. Сатуновский, В. Некрасов, В. Бахчанян, В. Лен, Э. Лимонов. Группа образовалась в 1971 году в Москве[17], —

утверждал составитель подборки Э. Лимонов. И объяснял:

Мы считаем, что современная русскоязычная поэзия отдалилась от первоосновы всякой вообще поэзии — от конкретного события, от предметов, стала выхолощенной, абстрактной и риторичной, «литературной». Мы хотели вернуть поэзии ее конкретность, конкретность, которая была у Катулла и средневековых лириков, у Державина и в народном фольклоре. Отсюда и название «Группа конкретной поэзии», или группа «Конкрет»[18].

Евгения Кропивницкого он почему-то не упомянул, но представил его во вступительной статье, как и остальных. И стихи его тоже напечатаны.

В 1979 году Всеволод Некрасов прокомментировал все это в «Объяснительной записке», опубликованной в 1985-м в «литературном» выпуске художественного журнала «А — Я», издававшегося в Париже Игорем Шелковским. «„Группа конкрет“ — чистый вымысел, — писал он. — До конкретности и до кому чего надо доходили больше порознь и никак не в подражание немцам, а в свой момент по похожим причинам. Этот приоритет каждый бы уступил, думаю»[19].

В начале 1980-х в Москву из Бохума, из Рурского университета, приехали на стажировку молодые немецкие слависты Георг Витте и Сабина Хэнсген. В 1984-м выходит подготовленная ими двуязычная книга «Kulturpalast. Neue Moskauer Poesie und Aktionskunst»[20], посвященная московскому концептуализму. Авторы — Вс. Некрасов, А. Монастырский, Л. Рубинштейн, Д. А. Пригов и группа «Мухоморы». Составители и переводчики — Гюнтер Хирт и Саша Вондерс, это литературные псевдонимы Георга Витте и Сабины Хэнсген. В комплекте — аудиокассета с записями авторского исполнения стихов (S-Press — это Sound Press).

В 1989 и 1990 годах в Германии и в России прошел организованный Гёте-центром по инициативе Георга Витте и Сабины Хэнсген фестиваль русской и немецкой поэзии «Тут и там». В 1992-м состоялись лианозовские выставки в Бохуме и Бремене, сопровождавшиеся выступлениями поэтов, причем помимо Холина, Сапгира, Некрасова, читали Герхард Рюм и Франц Мон. Так русские конкретисты наконец лично познакомились с немецкими. Георг Витте и Сабина Хэнсген по аналогии с «Культурпаластом» издали сборник «Lianosowo, Gedichte und Bilder aus Moskau»[21], тоже с аудиокассетой. Авторы — Е. Кропивницкий, Я. Сатуновский, И. Холин, Г. Сапгир, Вс. Некрасов. Составители и переводчики — Гюнтер Хирт и Саша Вондерс.

В «Объяснительной записке» Некрасов писал: «Сатуновский, Холин, Сапгир, мы с Соковниным про группу „47“ в свое время не знали… Были бы группы, их бы назвать „57“. „59“»[22].

Лианозовская группа в основном действительно сформировалась в 1957–1959 годах. «Gruppe 47», объединившая новое поколение немецкоязычных писателей в 1947 году, непосредственного отношения к конкретной поэзии не имела. Но, конечно, прав Некрасов: все это было общим художественным направлением, сформировавшимся независимо по обе стороны бывшей линии фронта, а теперь — железного занавеса. И касающееся не только Германии и России, изживающих катастрофический опыт тоталитарного государства и массового террора. Просто конкретная поэзия (вовсе не ограничивающаяся, кстати, русской и немецкой литературой), как любое авангардное явление в искусстве, особенно обнажила именно художественный характер проблемы, предложив наиболее бескомпромиссные средства ее решения и соответствующие авторские практики.

В 1955 году немецкий философ, представитель франкфуртской школы (считается неомарксистской) Теодор Адорно опубликовал работу «Призмы. Критика культуры и общество». И там был, в частности, такой тезис: «Критика культуры оказывается перед последней ступенью диалектики культуры и варварства: писать после Освенцима стихи — это варварство, оно подтачивает и понимание того, почему сегодня стало невозможно писать стихи»[23].

Эта формулировка приобрела широкую известность в европейском культурном контексте, дошла и до России — попозже, видимо, в 1980-е. Культурный шок, вызванный мировыми войнами и технологиями массового террора (Адорно говорил о нацистских «высоких» технологиях, но коммунистические, может, и не столь «высокие», мало им уступали в «эффективности»), сильно поколебал многовековую архитектонику гуманистической европейской цивилизации. Да что там поколебал — обрушил, вся гуманистическая культура в середине ХХ века лежала в руинах — как и разбомбленная союзниками Европа. Адорно выразил это общее состояние самым радикальным образом: раз мы такое допустили, мы недостойны поэзии, недостойны красоты и вообще самого творческого начала, которое делает человека человеком и которое в наиболее чистом виде выражается поэзией. Мы потеряли человеческий облик и теперь не способны писать стихи, создавать поэзию.

С Адорно в принципе соглашались сами поэты, но категоричность формулировки несколько обескураживала, и позднее, в книге «Негативная диалектика», Адорно вернулся к этому вопросу.

Многолетнее страдание имеет такое же право на выражение, как и замученный болезнью человек имеет право брюзжать и ворчать (выть и орать), поэтому неверно, неправильно, что после Освенцима поэзия уже невозможна. Правильно, наверное, будет задаться менее «культурным» вопросом о том, а можно ли после Освенцима жить дальше[24], —

уточнил он. И дал свой вариант ответа:

Интеллектуалы и художники нередко испытывают чувство, что они не участвуют в бытии, не являются равными партнерами бытия; они всего лишь зрители; на этом предположении Кьеркегор выстроил свою критику сферы эстетического, как он сам называл ее. Между тем критика философского персонализма свидетельствует о том, что любое отношение к непосредственному, дезавуирующее экзистенциальную позицию, обретает свою объективную истину там, где наступает освобождение от ослепления мотивом самосохранения[25].

Современный поэт и переводчик Алёша Прокопьев, в чьем переводе цитировались приведенные выше фрагменты Адорно, так прокомментировал позицию немецкого философа:

Вот это самое важное: «освобождение от ослепления мотивом самосохранения». И отказ от «экзистенциальной позиции». Художник не совпадает с человеком. Вот что это значит. Потому что тождество — это смерть, оправдание смерти. Когда люди стали похожи сами на себя и все вместе друг на друга, тогда и оказалась возможной машинерия тотального убийства. Вот что «подтачивает наше понимание, почему писать стихи невозможно». Варварство — писать стихи, как прежде, «не участвуя в бытии», и не будучи обогащенным пониманием, что «писать стихи невозможно». Стихи только тогда и могут откуда-то взяться, когда наступает такое понимание. Но и этого мало. Нужно еще отказаться от себя, от «экзистенциальной позиции», как формулирует Адорно.

Художник вообще-то всегда не совпадал с человеком, с его частной личностью — у нас об этом еще Пушкин писал. Экзистенциальную позицию понимать можно по-разному, во всяком случае, у экзистенциалистов, начиная с Хайдеггера, она предполагала как раз деятельное участие в бытии. А вот отказ художника от «зрительского» отношения к бытию, по сути, воспроизводящего отношение Творца («и увидел Он, что это хорошо») и в целом присущего всему классическому искусству и искусству эпохи модерна, в России — Серебряному веку, это действительно радикальная перемена, связанная в том числе и с экзистенциализмом, недаром расцветшим как раз после Второй мировой. Но это работает только при «освобождении от ослепления мотивом самосохранения», то есть исключительно в жертвенной позиции, когда на алтарь приносится все — от личной судьбы до собственно поэзии. Поэзия ушла из мира. И вернуться в прежнем виде уже не могла. Поэзии предстояло родиться вновь — причем так, что сам мир ее в новом обличье не узнает — по крайней мере, на первых порах.

«Сделанное Теодором Адорно зловещее предупреждение имеет силу еще и сегодня, — говорил Гюнтер Грасс (между прочим — один из участников „Gruppe 47“) в Нобелевской лекции в декабре 1999 года:

…Речь ведь шла о том, чтобы вызволить немецкий язык из маршевого порядка, вырвать его из идиллий и голубой душевности. Для нас, обжегшихся детей, было важно отречься от незыблемых авторитетов, от идеологических штампов „белое“ или „черное“. Сомнение и скепсис шли рука об руку; словно подарком, они наделяли нас множеством серых ценностей. Я, во всяком случае, наложил на себя эту епитимью, чтобы лишь потом открыть богатство объявленного полностью виновным языка… И это вновь обретенное богатство надо было пустить в ход — вопреки Адорно или же воодушевляясь вердиктом Адорно. Только так можно было продолжать писать после Освенцима — будь то стихи или проза[26].

И как раз наиболее наглядно эта епитимья, о которой говорил Грасс, выразилась в немецкой, а потом и международной конкретной поэзии — важном авангардистском течении второй половины ХХ века. „Мы должны давать только обнаженные слова, без грамматических связей, без отвлеченных понятий, слова, обозначающие либо конкретные действия, либо конкретный предмет“[27], — писал основатель конкретной поэзии Ойген Гомрингер. А отечественный вариант конкретизма сложился в конце 1950-х в подмосковных бараках, где собирались поэты „Лианозовской группы“. И Некрасов так объяснял, чем они занимались:

Действительно ведь, такого конфуза — и речевого конфуза — никакие футуристы не припомнят. „Кричать и разговаривать“ нечем было не то что „улице“, а хоть бы и мне. А как хотелось: еще бы. При том, что шум, крик, Евтушенко, Вознесенский был устроен истошный — тоже симптом. И для таких всяких слов (их мода ретро нынче не носит — требование нового языка, например) — не знаю, были ли когда резоны серьезней. И новенького — да, конечно, но иного, главное, невиновного. Не сотворять — творцы вон чего натворили — открыть, понять, что на самом деле. Отрыть, отвалить — остался там еще кто живой, хоть из междометий. Где она, поэзия[28].

Та же самая епитимья, те же поиски „невиновного“ художественного языка, которого не было, а только предстояло создать.

Епитимья — это, конечно, личное дело каждого, и конкретизм, позднее концептуализм — предельный ее случай, лишь один из полюсов художественного развития. Но прав Прокопьев: нельзя уже было „писать стихи, как прежде“, „не участвуя в бытии“, и не будучи обогащенным пониманием, что „писать стихи невозможно“. Стихи только тогда и могут откуда-то взяться, когда наступает такое понимание»[29]. И, наверное, наглядная демонстрация этого не для всех очевидного факта — одна из главных заслуг лианозовской поэзии.

В 2017 году в Германии в издательстве Хельмута Ланга (небольшое издательство, основанное в 1980-х, специализируется на качественной литературе ХХ века, в том числе русской) Сабина Хенсген и Георг Витте (Саша Вондерс и Гюнтер Хирт) издали книгу стихов Некрасова «Живу и вижу»[30]. Автор предисловия — 92-летний (тогда) Ойген Гомрингер.

Лично с ним русские конкретисты не познакомились, но заочная встреча состоялась. Рассуждая о Некрасове, Гомрингер говорит о «супранациональной поэзии» (der supranationalen Lyrik). Переводчик Ольга Денисова не стала переводить этот эпитет как «наднациональная». Об этом дискутировали, но мне кажется, что переводчик поступил правильно, поскольку Гомрингер имел в виду не какую-то абстрактную международную поэзию, а конкретное единство живого поэтического языка в его постоянном противостоянии с неизбежными тенденциями выхолащивания, омертвения в стихописании (Гомрингер это обозначает английским словом poetry). И тут именно супранациональное единство, то есть единство, предшествующее любому национальному языку. Действительно, конкретная поэзия возникла в 1950-е на Западе и в России независимо друг от друга. И это, наверное, один из самых ярких примеров универсальности поэзии, ее «супранациональности». «Теперь до нас дошел на немецком языке большой русский вклад в конкретную поэзию, но дошел отнюдь не как завершение эпохи модернизма — слишком уж он живет в настоящем, повернувшись спиной к любому прошлому», — пишет Гомрингер:

И оно Некрасову не нужно, — ведь он так же, как и западные конкретисты, стремился реформировать сложную систему, обрести поэтический язык своего времени. Этот язык придерживается наивной и всемирной формулы поэзии: «Живу и вижу», — и ставит ее перед нашими глазами для чтения. И вот слышащий видит, и видящий слышит. Это и есть поэзия[31].

Так формула Некрасова (и художника Эрика Булатова, автора картины «Живу — вижу» и других работ по стихам Некрасова) стала всемирной. Потому что это по-настоящему поэтическая формула, а поэтические формулы универсальны, как закон всемирного тяготения.

Что касается poetry, то Некрасов тоже на этот счет не раз высказывался, обосновывая свою концепцию «поэзии не стихов, но стиха», советуя: «Не пишите стихами, пишите уж сразу стихи». И в литературной полемике ссылался как раз на немецких конкретистов:

Рюм

Мон

делают ремонт

сделали и живут

вот

а мы смотрим-то

у нас-то смотрят

куда

как

жили господа

какие же господа были

как питались

и скажите пожалуйста

ничего питались

и писали стихи

и ежели писали стихи

стихи писали

исключительно же

благороднейшего же типа

стихо сложения[32]

Спустя шесть десятилетий совсем неблагородная «лианозовская чернуха», «барачная поэзия» выглядит безусловной классикой. Нет давно бараков, и новым поколениям приходится объяснять, что это такое («Строение типа коровника» — такое определение для западного читателя дали в одной из «тамиздатских» книжек Холина). С барачным Лианозово Сапгир распрощался еще в 1984 году ностальгическими «терцихами Генриха Буфарева»:

Тут с поезда сойдя, казалось, только шаг

забор? Нет, здесь описывали круг

автобусы — и дальше был барак

Охристая стена — в такую далину́…

Стежком пройдя снежком и подойдя к окну

заглядывал как рыба в глубину

Там в солнце сдвоено: какая-то доска

блеснул очками, кажется, Оскар

качнулась комната как некий батискаф

Хоронят или блазь? Хоронят: слышу медь

И стылая со ржавчиною сельдь

лежит в сугробе так, что любо поглядеть

Из коридора вышли Валя и Оскар —

на яси снял очки, глазами поискал

(от дужки — вот — полоска у виска)

Да, видим: понесли народом долгий ящик

с окошками и крышей настоящей

Несут барак, потряхивает вещи

Там с полки сыплются кастрюли, чашки, плошки

кровати ездят, падают подушки

Из форточки на снег выскакивают кошки

И видно, как все меньше раз за разом

несут на белом к смутным тем березам

дощатый гроб великим переносом

Когда я проезжал и видя корпуса

(забыл упомянуть, что здесь теперь Мокса)

другая жизнь, другие трубеса

(«Хороны барака»)[33]

Но железнодорожная платформа Лианозово никуда не делась. И от нее ушло немало дальних поездов русской поэзии, во многом именно на этой платформе возникли позднее концептуализм, соц-арт и другие влиятельные направления в русском искусстве и литературе второй половины ХХ века. И не будет большим преувеличением сказать, что мы до сих пор стоим на этой платформе, возвращаемся к ней, ссылаемся на нее — на уникальный художественный опыт того, что было делом житейским, а стало «Лианозовской школой», через которую теперь так или иначе проходят все.

Лианозово в контекстах

Михаил Павловец

«ЛИАНОЗОВСКАЯ ШКОЛА» И «КОНКРЕТНАЯ ПОЭЗИЯ»[34]

«Лианозовская школа» и «Лианозовская группа» — до сих пор нет единства в том, как называть это сообщество поэтов и художников второй половины 1950-х — первой половины 1970-х годов, как нет окончательной определенности и в том, кто относится к ядру группы, кто — к ее периферии или входит в более широкий, дружеский круг «близких» к ней авторов: оба понятия употребляются в качестве синонимов, более того, иногда в качестве ее названия употребляются также понятия «барачная группа», а с легкой руки Эдуарда Лимонова — еще и «группа „Конкрет“». В последнее же время все чаще можно встретить определение «лианозовцев» как «русских конкретистов»[35]. Такое многообразие именований одного, пусть и недостаточно жестко определенного, круга поэтов (и художников) требует своего осмысления.

Как показал в своей работе Владислав Кулаков[36], само понятие «Лианозовская группа» возникло благодаря «компетентным органам», перед которыми пришлось объясняться изгоняемому «за формализм» из МОСХа (Московского отделения Союза Художников) Евгению Кропивницкому в 1963 году — понятие «группа» здесь носит скорее юридический (ср. «организованная преступная группа»), чем искусствоведческий смысл, и смысл объяснительной Кропивницкого заключался как раз в том, что никакой группы по сути дела и нет — есть только родственный (и дружеский) круг.

Нередко отрицали существование группы/школы и сами поэты, причисляемые к ней. Так, Генрих Сапгир утверждал:

Никакой «лианозовской школы» не было. Мы просто общались. Зимой собирались, топили печку, читали стихи, говорили о жизни, об искусстве. Летом брали томик Блока, Пастернака или Ходасевича, мольберт, этюдник и уходили на целый день в лес или в поле…[37].

В целом согласен с такой оценкой был и Всеволод Некрасов:

…с поэтами особенная неразбериха. На показах картин бывало, что читались стихи, но «групп» никаких не было. <…> Бывали Сатуновский и Некрасов, приезжавшие смотреть рабинские работы заметно чаще других. Бывали близкие приятели хозяина: Сапгир, Холин. И был, естественно, Е. Л. Кропивницкий: сам поэт, кроме того, что художник. <…> А она была и не группа, не манифест, а дело житейское, конкретное. Хоть и объединяла авторов в конечном счете чем-то сходных…[38].

Действительно, в послевоенное время, особенно в «оттепельное», манифестирование себя в виде литературной «группы» вроде акмеистов или ОБЭРИУ, имеющим общую эстетическую программу, воспринималось в литературных кругах нередко как архаизм — важнее считалось подчеркивать индивидуальность своей поэтики, а не ее концептуальную близость с поэтами своего круга: не случайно, по свидетельству того же Вс. Некрасова, «Над „смогистами“ посмеивались — не как над поэтами, а именно как над „группой“…»[39]. Ни «группа Черткова» (иначе называемая «поэты Мансарды», 1954–1957), ни «филологическая» или «геологическая» школы не имели программных документов, периодических изданий и т. п. (альманахи «Брынза» и «Съедим брынзу» «филологической школы» ЛГУ до сих пор принадлежат скорее области преданий); их «создание» — во многом заслуга мемуаристов или публикаторов[40]. Нельзя не учесть и мнение Данилы Давыдова:

сколько-нибудь декларативные тексты написаны <Львом> Лосевым и Владимиром Уфляндом спустя много лет, в подчеркнуто мемуарном ключе. Занятно и то, что попытка Константина Кузьминского в первом томе его антологии «У Голубой лагуны» противопоставить «филологическую школу» «геологической» остается курьезом, т. к. воспринимается лишь как одномоментный срез места учебы тех или иных авторов, но не знак некой неуловимой общности[41].

В общественном сознании по отношению к «Лианозовской группе» гораздо более утвердилось именно понятие «школа», причем, как и в случае с «группой», остается вопросом, насколько это понятие следует считать строго научным — насколько оно соотносится с понятиями «Озерная школа», «натуральная школа» или, если ближе к нашему времени, «Львовская», «Филологическая», «Ферганская школа» поэзии.

По словам М. Галиной,

региональные поэтические школы существуют или, во всяком случае, могут существовать. Но при определенных условиях — например, наличии некоей романтической «культурной географии», гения места, и вдобавок — должен быть лидер, вокруг которого конденсируется литературный процесс[42].

В этом смысле «Лианозово» действительно можно считать литературной, и даже литературно-живописной «школой» — если избыточно не терминологизировать это понятие и идти скорее от его метафорического, в целом понятного реципиентам значения, чем от строго научного «школа — небольшое объединение литераторов на основе единых художественных принципов, более или менее четко сформулированных теоретически»[43]. Само значение этого слова диктует необходимость для возникновения школы фигуры Учителя, которую для «Лианозовской школы», безусловно, играл Евгений Кропивницкий[44].

Известна значимость поэтов — старших современников, выходцев из Серебряного века для начинающих авторов в конце 1950-х — начале 1960-х годов: общение с еще живыми носителями культурного сознания рубежа веков, прежде всего реальными поэтами — с Борисом Пастернаком (1890–1960) для Андрея Вознесенского, с Алексеем Крученых (1886–1968) — для Геннадия Айги и Виктора Сосноры, с Игорем Бахтеревым (1908–1996) и Василиском Гнедовым (1890–1978) — для Сергея Сигея и т. д. Можно провести параллель между Кропивницким — и Ахматовой, чью конституирующую роль для так называемого «ахматовского кружка» следующим образом охарактеризовал Иосиф Бродский, отрицая при этом какое-то прямое влияние творчества Ахматовой на собственную поэтику:

…Каким-то невольным образом вокруг нее всегда возникало некое поле, в которое не было доступа дряни. И принадлежность к этому полю, к этому кругу на многие годы вперед определила характер, поведение, отношение к жизни многих — почти всех — его обитателей. На всех нас, как некий душевный загар, что ли, лежит отсвет этого сердца, этого ума, этой нравственной силы и этой необычайной щедрости, от нее исходивших[45].

Собственно, непосредственными «учениками» Кропивницкого в его «Лианозовской школе» можно считать только Г. Сапгира и И. Холина, а также, вероятно, Э. Лимонова, который «совсем в другое время — в конце 60-х, как Холин и Сапгир, был учеником Евгения Леонидовича Кропивницкого»[46]. Переписка Кропивницкого с Холиным и Сапгиром[47] показывает, что старший поэт нередко выступал в роли критика своих младших друзей, одобрял или не одобрял их произведения, подчас давал советы по доработке текстов — что вряд ли было бы возможно, если бы между ними не сложились дружески-иерархические отношения. Неслучайно Г. Сапгир в повести «Армагеддон» именно Кропивницкого взял за прототип своего героя Олега Евграфовича Пескова, который ведет одинокую жизнь вдовца в деревянном доме барачного типа без удобств в Долгопрудной, где его навещают друзья и единомышленники, причем в Плане к ранней редакции повести герой носит имя Платона Петровича (и имя, и отчество здесь обладают отчетливо позитивными коннотациями), а собрания у него названы «школой подмосковного Платона»[48].

Об определенном эстетическом, а не только дружеском единстве свидетельствует и практика написания «лианозовцами» произведений, адресованных друг другу или изображающих своих товарищей в качестве персонажей, а также стилизованных в манере своих адресатов. Своеобразный протеистический дар Генриха Сапгира проявился в том, что он посвятил Кропивницкому целый ряд своих стихотворений[49], в том числе и тонко стилизованные «Стихи, которые написал бы мой учитель Евгений Леонидович Кропивницкий, если бы был еще жив», включенные им в цикл «Стихи для перстня» (1981)[50]. Посвящает Сапгир свои произведения и Холину, делая его одним из их персонажей[51]. При этом отдельная важная тема — влияние на Сапгира и Холина минималистической поэтики Вс. Некрасова (см., напр., «Люстихи» Г. Сапгира или холинское стихотворение «Свет / Свет / Свет / Свет / Свет / Свят»[52]. Некоторые стихотворения Игоря Холина написаны в стилистике «Голосов» Генриха Сапгира (например, «Магазин / Грампластинок…» или «Симфония / для четырех ног»)[53]. В общем, такого рода не только образно-тематические, но и ритмико-интонационные, стилевые пересечения формируют общее поэтическое поле «лианозовской школы» — во многом сознательно со стороны их авторов. Если же говорить о взаимоотношениях между поэтами и художниками «Лианозова», то и они проявляются не только в дружеских связях, но и в аллюзиях в стихах «лианозовцев» (вплоть до упоминаний художников и прямых экфрасисов — а также в использовании мотивов и образов «барачной поэзии» в живописи)[54].

Что касается вопроса о релевантности определения «русские конкретисты» применительно к поэтам «Лианозовской школы» — то этот вопрос требует рассмотрения в диахронии — и в соотнесении самой традиции обозначения известных литературных групп как, скажем, «русских символистов» или «русских футуристов». По важному замечанию Романа Лейбова,

Художественная литература (как и другие искусства) постоянно решает задачу освоения инокультурных канонических образцов и воспроизведения достигнутых культурных вершин (идет ли речь о проблеме «нашего Горация» или «нашей „Энеиды“»). Будучи направленным в прошлое, этот способ формирования «догоняющего» национального канона даст обращение к инокультурным классикам (такой подход характерен для эпохи складывания национальной литературы). Позже, в романтическую и постромантическую эпоху, более актуальной становится задача усвоения современных инокультурных образцов («наш Байрон», «наш Гейне», «наши символисты»)[55].

Однако когда национальная литература, а не только отдельные ее представители, становится в ряд ведущих мировых литератур, что для русской культуры, по-видимому, наступило в последней трети XIX века, когда читающий мир узнал имена как минимум Достоевского, Толстого и Чехова, в такой форме усвоения иноэтнокультурных образцов уже нет необходимости — напротив, мировое поле литературы начинает восприниматься еще и как поле соперничества, где важны приоритет и самобытность. Так, если в 1894–1895 годах русский поэт Валерий Брюсов издает под псевдонимом «Валерий Маслов» 3 сборника «Русские символисты», ориентируясь на французских символистов, которых к тому времени знал, изучал и пробовал переводить, то уже русские футуристы всеми способами отказывались признавать свою генетическую близость с итальянскими футуристами, для чего, к примеру, фальсифицировали дату выхода первого коллективного сборника «Садок судей» (не в апреле 1910 года, а якобы в 1908 году, до «Манифеста итальянских футуристов» Томмазо Маринетти). Кроме того, они отказывались до конца 1913 года называть себя «футуристами», предпочитая русскую кальку «будетляне» или название группы «Гилея», а когда приняли, обозначили свое отличие при помощи приставки кубо-. Тем самым акцентировалась похожесть, но при этом самобытность русского футуризма и отсутствие зависимости от итальянских современников.

Однако в эпоху Большого Стиля — в 1930–1950-е годы — советская легальная культура искусственным образом была изолирована от большинства процессов, происходящих в западной культуре: этот «железный занавес» осторожно начали приподнимать только в так называемую эпоху «оттепели» в середине 1950-х годов. Ощущение разрыва связи не только с дореволюционной культурой России, но и общекультурных связей с мировым контекстом было сильно — во многом потому, что было не так много информации, что там, за границами, сегодня происходит. Сведения о новых именах и явлениях в поэзии собирали по крупицам, редкие сборники современной западной поэзии передавали из рук в руки, важной практикой освоения чужого опыта были попытки перевода или подражания западным образцам, однако, как правило, эти подражания носили характер упражнений, пробы сил[56] (так, Владимир Эрль написал в 1964 году несколько стихотворений в подражание немецкоязычным конкретным поэтам, о существовании которых узнал из статьи Евгения Головина)[57]. Однако модернистский культ «новизны» и «приоритета» все еще давал о себе знать: в поэзии похожесть на западные первоисточники могла восприниматься как вторичность, этого было недостаточно для страны со своей мощной поэтической традицией. Выход к читателю за пределами «железного занавеса», как и соотнесение собственных поисков с тем, что уже существует в творчестве других близких по духу авторов, как соотечественников, так и представителей западного искусства, и, возможно, их синхронизация были актуальными задачами для ряда авторов неподцензурной литературы в период ее институциализации. Так, Вс. Некрасов само определение «школа» применительно к лианозовскому кругу выводил из этой установки на общий интерес друг к другу — и к тому, что возникает и развивается за пределами общего круга:

Близко так или иначе никакого оформления — условий, манифестов, программ — все равно не было. Не было самого вкуса, охоты самим себя обзывать, числить какой-то группой и школой. Зато был серьезнейший интерес (за свой-то ручаюсь) — а что там делают остальные? Так Лианозовская группа, которой не было, и формировала Лианозовскую школу, которой не было, но которая что дальше, то больше ощущается ого какой школой[58].

Как известно, первыми публикациями произведений поэтов-«лианозовцев» на Западе стали перепечатка в 48 номере журнала «Грани» за 1965 год самиздатовского журнала «Синтаксис» А. Гинзбурга со стихами Некрасова, Сапгира и Холина. Однако как литературная группа или хотя бы дружеский круг поэты обозначены не были — возможно, из соображений их безопасности. Важное значение для продвижения «Лианозовской группы» в немецкоязычных странах сыграла публикация Лизл Уйвари шести русских неподцензурных поэтов, в том числе Сапгира, Холина и Некрасова, в № 6 за 1973 год австрийского журнала «Pestsäule», а также выпущенный ею в 1975 году на основе этой публикации двуязычный сборник «Freiheit ist Freiheit». Впрочем, самого понятия «Лианозовская школа» и в этой публикации не звучит, как не говорится и о том, что поэты знакомы между собою — возможно, потому что Лизл Уйвари понимала опасность такой характеристики для советских авторов. Зато делается важное заявление о сборнике:

…его цель — информировать немецкого читателя о поэтическом развитии, которое имело место в последние 10–15 лет в русском языковом пространстве. Сравнение результатов этого развития с литературными явлениями на Западе обнаруживает удивительные параллели: в России работа с языком проводилась тем же образом, что привел к возникновению конкретной поэзии[59].

Как заметил Илья Кукуй, исследовавший историю рецепции «Лианозовской группы» в немецкоязычных странах, «именно в предисловии к этому изданию впервые появляется сопоставление лианозовцев с поэтикой австрийских конкретистов»[60]. По крайней мере, опубликованные в 1967 году в антологии «Postavit vejce po Kolumbovi: poezie dvacátého století z celého světa» («Поставить яйцо после Колумба: антология поэзии двадцатого века из всего мира»), по свидетельству Алены Махониновой, «…стихи Некрасова не были замечены чешскими конкретистами, хотя виднейший из них, Йосеф Гиршал, был со-составителем данной антологии»[61]. При том что, добавим от себя, стихи Вс. Некрасова уже были хорошо знакомы славистам в Чехословакии по их публикациям в журнале «Tvář» (1964), газете «Student» (1966) и даже журнале для подростков «MY» (1966).

Чуть позже Эдуард Лимонов в изданном Михаилом Шемякиным альманахе «Аполлонъ—77» выступил со статьей манифестарного характера «Группа „Конкрет“», причем основу этой группы у него составляли как раз поэты «Лианозовской школы»:

Группа «Конкрет» является неотъемлемой частью русской неофициальной культуры. В нее входят восемь поэтов: И. Холин, Г. Сапгир, Е. Щапова, Я. Сатуновский, В. Некрасов, В. Бахчанян, В. Лен, Э. Лимонов. Группа образовалась в 1971 году в Москве. Возраст поэтов самый различный — от 60 лет до 20 с небольшим. Объединились уже сложившиеся поэты, сформировавшиеся вне группы, а не начинающие авторы.

Пылких манифестов мы не писали. Просто, в результате длительного знакомства друг с другом мы увидели, что у нас творчески много общего, все мы хотим от поэзии приблизительно одного и того же. Мы считаем, что современная русскоязычная поэзия отдалилась от первоосновы всякой вообще поэзии — от конкретного события, от предметов, стала выхолощенной, абстрактной и риторичной, «литературной». Мы хотели вернуть поэзии ее конкретность, которая была у Катулла и средневековых лириков, у Державина и в народном фольклоре <так!>. Отсюда и название «Группа конкретной поэзии», или группа «Конкрет»[62].

Как верно заметил Владислав Кулаков, Лимонов понимает «московскую конкретную поэзию как „конкретный реализм“ в смысле сугубого натурализма»[63], тем самым упуская из вида куда более важные связи между поэтами-«лианозовцами» и европейскими конкретными поэтами, касающиеся прежде всего их работы с языком, со словом. Не случайно только в творчестве Вс. Некрасова Лимонов усмотрел схожесть с опытами «современных германоязычных поэтов, в частности Питера <так! — М. П.> Хандке»[64]. Как указал Илья Кукуй, Лимонов использовал именно идею Лизл Уйвари сравнения этих поэтов с немецкими конкретными поэтами[65], однако если Лизл Уйвари адресовалась немецкоязычным читателям, ища в знакомой им немецкоязычной поэзии аналогии тому, с чем они встретятся в творчестве русских неподцензурных авторов, то адресатом Лимонова были все-таки читатели русскоязычные или хорошо знающие русский язык и культуру. По-видимому, представление опубликованных в альманахе «Аполлонъ—77» поэтов как «группы „Конкрет“» для него было скорее формой культурного брендирования — имени, под которым поэты этой группы могли бы впоследствии продвигать свое творчество на читательском рынке. Не случайно в группу Лимонов включил не только себя, но и свою жену — поэтессу Елену Щапову.

Свою версию возникновения самого понятия «Группа „Конкрет“» дал в одном из своих поздних интервью Генрих Сапгир:

Потом приехал из Харькова Лимонов, тоже стал ходить к Кропивницкому, — позднее возник «Конкрет» <…> Этот термин возник в наших разговорах с Лимоновым. Раньше об искусстве много говорили. Ходили и говорили. А «Конкрет» — это уже 1970-е. <…> Так вот, мы ходили и беседовали: что, дескать, мы не хотим метафор, что наш идеал — Катулл, а потом нас всех напечатали в австрийском журнале. И Лимонов придумал нам общее имя — «КОНКРЕТ»[66].

Соотнесение творчества круга русскоязычных авторов с мировой (или ýже — немецкоязычной конкретной поэзией) является проблемой еще и потому, что само это определение не имеет общепринятых границ и дефиниций. Известно, что само понятие «конкретная поэзия» в последнее время приобретает расширительное значение: по мнению германиста и исследователя поэзии Германна Корте (Hermann Korte),

Конкретная поэзия стала синонимом всех литературных опытов, связанных с такими ее разновидностями, как поэзия визуальная, акустическая, элементарная, материальная, экспериментальная, даже абстрактная, и в которых процессы комбинирования, редукции, конструирования, игры, коллажа и монтажа становятся значимыми в качестве принципов создания текста[67].

Как среди русскоязычных, так и среди исследователей других стран стало распространенным также использовать понятия «конкретная» и «визуальная» поэзия как синонимы, что также затемняет вопрос, распространяя понятие «конкретная поэзия» на широкий круг имен явлений поэзии далеко не только второй половины ХХ века, что неоднократно становилось предметом критики со стороны исследователей[68]. Такой подход не учитывает, что «конкретная поэзия», так же как и «Лианозовская школа», — явление в литературе, связанное не только рядом общих формальных приемов, но и определенным кругом авторов, сложившихся в определенное время и в определенном месте (местах) — объединенных как дружескими (а подчас и родственными) связями, так и кругом общих ценностей и идей. Если говорить о немецкоязычной «конкретной поэзии» — наиболее близкой и знакомой поэтам Лианозова, то это явление, как известно, возникло после войны как реакция на кризисное состояние и немецкого языка, инфильтрованного идеологической лексикой и риторикой национал-социализма, и немецкой культуры в целом. В определенном смысле «конкретная поэзия» была аналогом «литературы руин» (Trümmerliteratur), о которой говорил Генрих Бёлль, но касалась главным образом поэзии, а не прозы, причем поэзии подчеркнуто неконвенциональной, нетрадиционной, экспериментальной, и атаковала прежде всего то, что является зоной ответственности поэзии — а именно язык и инстанцию «лирического субъекта». Характерно и то, что в немецкоязычной «конкретной поэзии» обнаруживаются литературные группы — «Венская группа» (Wiener Gruppe, 1954–1964; основные представители Ф. Ахляйтнер, Х. К. Аргманн (до 1957), К. Байер, Г. Рюм и О. Винер)[69] и «Штуттгартская школа/группа» (Stuttgarter Schule/Gruppe: Макс Бензе, Рейнхард Дёль, Людвиг Хариг, Герхард Рюм, Гельмут Хейссенбюттель, Эрнст Яндль и Фридерика Майрёкер)[70]. Не один из «конкретных» авторов имел склонность к манифестированию и даже теоретизированию своей творческой позиции — в результате мы имеем несколько конкурирующих между собою концепций «конкретной поэзии», как правило, разработанных в рамках персональных творческих практик авторами конкретной поэзии. Так, для близкого своими поисками к поэтам Лианозова Францу Мону «конкретная поэзия», в отличие от «визуальной», не отказывается от вербальной семантики, когда графический облик слова используется более как средство изобразительности (в пределе стремясь превратиться в живопись, использующую слова и буквы в качестве равноценных элементов другим средствам живописной изобразительности), но скорее разрушает линеарность связного текста. Тем самым усиливает роль реципиента, который не собирает заново руинированный автором связный текст, а работает с художественным высказыванием, изначально организованным нелинеарно (ненарративно). Близко это понимание Ойгену Гомрингеру, разрабатывавшему поэтические «констелляции» — своего рода «вербальные созвездия» на плоскости листа, связь между элементами которого (как и траектория чтения) отдается на откуп читателю. При этом, пытаясь очертить основные течения в русле конкретной поэзии, Макс Бензе и Рейнхард Дёль выделили шесть ее разновидностей:

1. буквы = буквоконстелляции = букво-картины;

2. знаки = графическая констелляция = шрифто-картины;

3. сериальная или пермутационная реализация = метрическая и акустическая поэзия;

4. звук = звуко-констелляция = фонетическая поэзия;

5. стохастическая и типологическая поэзия;

6. кибернетическая и материальная поэзия[71].

Такое многообразие конкретистских практик и концепций, с одной стороны, вызывало естественный интерес со стороны многих «неподцензурных поэтов» — далеко не только поэтов «Лианозовской школы»: характерные конкретистские опыты мы находим у «трансфуристов» Сергея Сигея, Ры Никоновой, А. Ника и Владимира Эрля, благодаря знакомству с последним — у Леонида Аронзона; у Александра Очеретянского и Вилена Барского, издавших в 1985 году сборник «Конкретная поэзия», в который они включили, помимо некоторых из вышеупомянутых поэтов, также Вагрича Бахчаняна, разрабатывавшего фигуративность стихографики через буквальную реализацию вербальной семантики, ленинградских «неофутуристов» Александра Кондратова и Константина К. Кузьминского, а также художника, экспериментировавшего в области «визуальной поэзии», Юрия Галецкого[72].

С другой стороны, мы видим, что сами «лианозовцы» не спешат признать себя «конкретными поэтами»: так, против этого прямо выступил Всеволод Некрасов, не признавая ни существования группы «Конкрет», ни своей зависимости от немецкоязычных конкретных поэтов («Группа конкрет — чистый вымысел»[73]; «чушь заведомая» — пишет он в статье «Азарт Нихтзайн-Арта, или Хроника немецко-моих отношений по порядку» в книге «Дойче Бух»[74]).

Некрасов неоднократно подчеркивает, что он самостоятельно вышел на круг проблем и приемов, которые отличают представителей европейского конкретизма:

Но к тому времени были у меня те же «Рост», «Вода», «Свобода», кое-что Броусек успел напечатать в чешском «Тваж» <…>. До конкретности и кому чего надо доходили больше порознь и никак не в подражание немцам, а в свой момент по схожим причинам[75].

Действительно, для Всеволода Некрасова важна была не принадлежность к некоторой «группе» или «школе», что обычно означает наличие некоторой «групповой эстетики», от чего он был далек (а в советское время, повторим, эта принадлежность могла еще и создать проблемы). Но для него крайне важна близость общих поисков и творческих принципов с европейскими поэтами. Это подчеркивало включенность того, что делает сам Некрасов и другие поэты, в мировой — по крайней мере, в общеевропейский — контекст. Поэтому, с одной стороны, он настаивал на самостоятельности своей поэтики, с другой — признавал похожесть его собственных поисков и поисков его коллег-конкретистов.

Так, анализируя стихотворение Герхарда Рюма «alles», Всеволод Некрасов пишет о типологическом схождении его собственного поэтического опыта и опытов европейских конкретистов:

…году в 60–62… та же волна проходила через нас, через меня (волна не информации — ее не было, ни о немецких, ни о каких других конкретистах мы ничего не знали — а просто волна состояния)[76].

Интересно и мнение поэта Михаила Сухотина, исследовавшего конкретистские черты поэзии Всеволода Некрасова: соглашаясь с утверждением поэта, что он начинал свое творчество независимо от немецких коллег, исследователь пишет:

Итак, если к 65 году поэтика Некрасова имела в себе уже все черты конкрет-поэзии, оформившись независимо от сходных процессов в Европе, и воспринималась им самим как «новая», то к концу 60-х в ней видны следы непосредственного влияния немецких конкретистов, среди которых Гомрингеру принадлежит особое место[77].

Действительно, в ряде текстов Некрасова можно обнаружить следы рецепции конкретных произведений немецкоязычных авторов: поэт вступает с ними в диалог, а не перенимает как ученик их манеру. Поэтому Вс. Некрасов доброжелательно относился к переводческой и просветительской деятельности творческого тандема Георга Хирта и Саши Вондерс — псевдонимы Сабины Хэнсген и Георга Витте, которые стали основными агентами творчества поэта и всей «Лианозовской школы» в Германии. Именно они выпускают в 1984 году знаменитый двуязычный сборник русских концептуалистов Kulturpalast[78], который открывает большая подборка Вс. Некрасова как предшественника и основоположника русского концептуализма, свою принадлежность к которому — не как к группе, но как к течению в искусстве — Некрасов не отрицал, хотя и трактовал по-своему. Они же выпустили и каталог выставки «Лианозово — Москва: Картины и стихи»[79], прошедшей в Москве, Бохуме и Бремене в 1991–1992 годах: каталог включал двуязычные публикации стихотворений Кропивницкого, Некрасова, Сатуновского, Холина и Некрасова, а также кассету с чтением их стихотворений и подборку открыток[80].

Подчеркивая сходство некоторых сторон поэзии Некрасова с опытами немецкоязычных конкретных поэтов, Хэнсген и Витте настаивали на самостоятельности и самоценности русского автора. При этом показательно, что подготовленную ими двуязычную книгу переводов Некрасова «Живу и вижу / Ich lebe ich sehe» составители и переводчики открыли уважительным предисловием старейшего из немецких конкретистов Ойгена Гомрингера «Живу и вижу — лирика мира по-русски» («„Ich lebe ich sehe“ — Lyrik der Welt russisch»), а в саму книгу включили размышления Некрасова над стихотворениями Гомрингера и Рюма[81].

При этом Некрасов вел довольно последовательную полемику с известным исследователем и пропагандистом современного русского искусства на Западе Борисом Гройсом, который, с точки зрения поэта, претендовал на роль еще и теоретика русского концептуализма, принижая значение для него Некрасова. Русский поэт отказывался признавать новую художественную реальность, в которой околохудожественные институции, прежде всего исследователи и кураторы, формируют современный канон. Ему, можно так сказать, была ближе позиция Гарольда Блума, который считал, что каждый «сильный автор» вступает в соревнование с предшественниками — а мы можем добавить, что роль такого рода предшественников для русских неподцензурных поэтов нередко играли и современные им западные авторы, которые, в отличие от них, оставались в культурном процессе, не были от него изолированы. Согласно Блуму, «сильный» автор подвергает тексты своего предшественника радикальной трансформации, лежащей в основе оригинальности и «странности» новых текстов. Эту трансформацию Блум называет «ошибочным чтением» (misreading) и понимает ее как следствие «страха влияния» (anxiety of influence) перед автором-предшественником. При этом в книге «Западный канон» ученый пишет, что «сильный» автор сам канонизирует себя:

Пробиться в канон позволяет одна лишь эстетическая сила, которая есть прежде всего амальгама: владение образным языком, самобытность, когнитивная сила, эрудиция, яркость стиля[82].

Для Вс. Некрасова все окололитературные институции — лишь инфраструктура, призванная обслуживать художника, а не «делать» его, они инструментальны, и поэтому в книге «Дойче Бух» он отвечает Борису Гройсу:

Искусство, литературу-поэзию делают никак не кураторы и координаторы, как не директора, не редактора, не комментаторы-интерпретаторы, даже не спонсоры, а исключительно авторы. И живет искусство не по программам-проектам, все наоборот[83].

Поэту важен факт его совместных выступлений в Бремене с конкретистами Г. Рюмом и Ф. Моном — это выступление он описывает в книге «Дойче Бух». При этом поэт готов считаться «конкретистом» или «концептуалистом» в отдельных своих произведениях, но не готов относить себя к какой-то группе или конкретному течению в поэзии — разве что к достаточно широкому кругу единомышленников.

Подобным образом поступали и некоторые другие поэты «Лианозовской школы». Так, Игорь Холин никогда не назвал свое творчество «конкретистским»: ему иногда приписывают авторство другого понятия — «барачная поэзия», отталкиваясь от названия его первого цикла «Жители барака» (по аналогии с «барочной поэзией»)[84]. Однако в самом начале 1970-х годов им был составлен небольшой цикл стихотворений «Поп- и конкрет-стихи», некоторые из которых были близки немецкоязычным конкретистам[85]. Тем самым он демонстрировал, что конкретная поэзия для него — одна из возможных поэтических форм, но не главная в его творчестве.

Генрих Сапгир обращался к конкретистским приемам пермутации — но в основном только в своем позднем творчестве, в начале 1990-х годов, в таких книгах, как «Развитие метода» (1991) или «Собака между бежит деревьев» (1994). Тогда же он делает несколько переводов немецких поэтов-конкретистов, ища русские поэтические эквиваленты их опытам[86]. Судя и по переводам, и по авторскому предисловию к подборке, Сапгир прежде всего видел в «конкретных поэтах» авторов, работавших с визуальной формой стиха — что ему не было столь же близко, как, например, Всеволоду Некрасову, но было интересно как поэту, который каждый сборник своих стихотворений строил на каком-то новом приеме, ложившемся в основу всей книжки. В интервью В. Кулакову он говорит об упоминавшейся нами выше статье Евгения Головина «Лирика „Модерн“», а также статье Льва Гинзбурга «В плену пустоты»[87], из которых в середине 1960-х советские читатели узнали о существовании «конкретной поэзии»:

Да, конечно, статьи эти хорошо помню. Но у нас уже все это было к тому времени. Потом уже, в начале 80-х годов, Сергей Сигей и Ры Никонова (такие неофутуристы, мои друзья, живут в Ейске) показали мне книжку — сборник конкретной поэзии, изданный на Западе где-то в конце 50-х. Там были напечатаны англичане, немцы, японцы — на языке оригинала и в английском переводе. Таким мне это показалось интересным, что я сделал десятка полтора переводов. Переводил с английского и с немецкого. Тем не менее та поэзия сильно отличается от нашей, от того, что мы называем конкретизмом, у них поэзия более абстрагированная, визуальная. Мы такими никогда не были[88].

Определенные черты, роднящие его опыты с немецкоязычными конкретными поэтами, можно обнаружить даже у Евгения Кропивницкого: не случайно подборку его стихотворений в издании «Lianosowo 1992» замыкает стихотворение «Полустертая эпитафия», соединяющая опыты «found poetry» с визуальными экспериментами (в том числе — в области «руинированного» слова) и даже концептуалистской поэзией (подменяющей «основной текст» его описанием):

Здесь похоронен (временно —

Кладбище ликвидируют)…

Во цвете лет… безвременно…

(Тут, видимо, датируют.

И дальше крупно) — ОВ. —

(Должно быть, Иванов)[89].

Известно, что современные эпитафии являются ценнейшим материалом для исследователей стиха[90], и текст Кропивницкого допускает сразу несколько взаимоисключающих интерпретаций: как целиком авторский текст, дающий образ полустертой эпитафии, и как использованный «найденный» текст, снабженный попутными авторскими комментариями, указывающими на место, время обнаружения текста и его состояние.

Таким образом, для русских неподцензурных поэтов «Лианозовской школы» их «схожесть» является инструментом продвижения национальной поэзии в пространство поэзии мировой, давая своего рода «ключ» к ее пониманию иноязычным читателем по аналогии со знакомыми ему литературными явлениями. Но при этом для них важно избавить поэта от подозрений в его вторичности, в подражательности иностранным образцам. Даже его интерес к этим образцам понимается не как подражание, но как интерес равного к равным, к близким поискам в общем контексте мировой литературы. Именно включенность в этот контекст при понимании национальной специфики и позволяет сегодня все чаще называть поэтов «Лианозовской школы» русскими конкретистами.

Но в таком случае важно обратить внимание еще и на то, что само по себе слово «конкретисты» или «конкретизм» практически не употребляется ни самими «конкретными поэтами», ни их исследователями: судя по всему, оно если и не впервые возникло, то укрепилось именно в русскоязычной среде — по аналогии с названиями других литературных течений и группировок — «символисты», «футуристы», возможно даже «абстракционисты» или «трансфуристы»: по крайней мере в немецко-, португальско-, франко- или англоязычных антологиях или исследованиях (а это основные языки мировой конкретной поэзии) используются понятия Konkrete Poesie / Dichter, concrete poetry / concrete poets / poesia concreta, / De la poésie concrète и т. п.[91]

Собственно, наша гипотеза заключается в том, что само понятие «русский конкретизм» применительно к творчеству поэтов «Лианозовской школы» — и прежде всего к нему — есть вполне релевантное определение, если понимать под «конкретизмом» вполне органичное для развития русскоязычной поэзии явление, и определять его именно как «конкретизм» необходимо для подчеркивания национального своеобразия — и отличия от европейской и мировой «конкретной поэзии», которой «русский конкретизм», безусловно, родственен, но не тождественен. По-видимому, вслед за Л. Уйвари и Э. Лимоновым одним из первых, кто попытался не просто определить «лианозовцев» как «конкретистов», но охарактеризовать и обосновать их творчество как «конкретистское», был Владислав Кулаков в своей основополагающей статье «Лианозово. История одной поэтической группы», поясняя:

Термин «конкретная поэзия» возник на Западе в послевоенное время, и западный конкретизм, действительно, вполне сопоставим с поэзией лианозовской группы. Разумеется, только в самом общем плане — конкретное выражение каких-то общих эстетических тенденций на нашей почве оказалось резко специфичным. И конечно же, никаких взаимных влияний тут быть не могло, по крайней мере до середины 60-х, когда у нас впервые написали о конкретистах[92].

В этой же статье Кулаков говорит про «конкретистский принцип регистрационности», характерный для ряда стихотворений Кропивницкого, Холина, Сапгира и Сатуновского, ссылаясь при этом на Вс. Некрасова, который говорит о двух типах этой регистрационности, когда пишет об отличии работы с чужим, идеологизированным словом Холина и Сапгира — и работы поэта с собственным словом, не изначально «поэтическим», но осмысленным как таковое в момент его произнесения, словом конкретным:

Почти классическая конкретистская регистрация речевого события, факта, только речь не внешняя (вроде заголовков или вывесок), а внутренняя — или еще чуть глубже. Само событие как момент выхода в иномерность, точка нарушения. Не так кристалл, как сучок. Не знаю, кто еще так умеет себя ловить на поэзии[93].

Ссылка на раннюю (1979–1980) статью Некрасова тут неслучайна: исследователем зафиксирован момент, когда сам Некрасов «ловит на поэзии» в своем собственном понимании поэта своего круга — Яна Сатуновского, тем самым констатируя близость их работы со словом — которая и получает определение «конкретистская регистрация». Замыкая свою статью характеристикой творчества Вс. Некрасова, Кулаков тем самым и очерчивает ядро «Лианозовской школы» из пяти поэтов, ставшее теперь общепринятым (о близости лианозовцам Лимонова или Льва Кропивницкого он в ней упоминает, но «не берет в разработку»), и в финальном абзаце подводит черту под вопросом об общих чертах их творчества, определяющую групповую поэтику, — используя важное понятие: «Лианозовский конкретизм»:

Лианозовский конкретизм, его общеэстетическая стратегия во многом определили все дальнейшее развитие неофициальной поэзии. Творчество лианозовцев (и художников, и поэтов) — классика нового искусства, его основа[94].

Дополнил свои наблюдения Владислав Кулаков в небольшой заметке «Конкретная поэзия и классический авангард»: он не различает здесь понятия «конкретная поэзия» и «конкретизм», используя их как синонимы, отмечает общность истоков у мирового (прежде всего немецкоязычного) и русского «конкретизма» — в поэзии «исторического авангарда» (футуризме, дадаизме), проводит ряд принципиальных разграничений — прежде всего между «конкретной» и «визуальной» поэзией, что позволяет противопоставить ему нынешнее, чересчур расширительное понимание «конкретной» поэзии как поэзии «визуальной» — тому пониманию понятию «конкретное», которое вкладывалось в него в момент зарождения «конкретной поэзии» и которое в равной степени релевантно и мировому, и русскоязычному «конкретизму» послевоенного времени 1950–1960-х годов:

Конкретизм не пытается делать искусство «из всего», вообще стараясь делать, «творить» как можно меньше. Материал сохраняет свое основополагающее значение, но становится уже не столько материалом, который надо разъять, очистить, сколько готовой формой. Он не допускает абстрагирования, освобождения от своих внешних семантических связей, он именно конкретен, функционален. Слово всегда остается «предметом», поэтому визуальность — имманентное свойство конкретной поэзии. Но это не «самовитое» слово, а именно «конкретное», помнящее о своей речевой функциональности. И здесь, на пересечении вербальных и визуальных возможностей такого слова, открывается обширное поле деятельности[95].

Очевидно, что для самого Кулакова временными границами «русского конкретизма» как целостного явления становится конец 1970-х годов, когда одни авторы прекратили творчество (Кропивницкий умер в 1979 году, Сатуновский в 1982-м, Холин оставил творчество уже к началу 1970-х), а поэтики других (Сапгир, Некрасов, Лимонов) довольно далеко разошлись, да и дружеские связи ослабли: так, он свидетельствует, что «сегодняшний Сапгир, конечно, очень далеко ушел от „Голосов“, от „классического“ конкретизма»[96].

В то же время — в начале 1990-х свое видение общности эстетики «Лианозовских конкретистов» предлагают и авторы предисловия к изданию «Lianosowo-92» Георг Хирт и Саша Вондерс:

Свой смысл вкладывают лианозовцы и в понимание термина «конкретный». В отличие от языковых жестов западной конкретной поэзии, указывающих на знаковое качество слова, буквы или звука, у лианозовцев «конкретность» понимается, наоборот, как указание на «предмет»: как взгляд на реалии жизни, не искаженный никакими литературными условностями. И все же, несмотря на различия в подходах, есть также и сходство в этих двух поэтических школах: именно жест цитирования в лианозовской поэзии позволяет конкретной фактуре жизни восприниматься также и как фактура языка. При этом семиотическая ориентация лианозовской поэзии не ограничивается абстрактной критикой языка, а всегда остается конкретной в смысле соотнесенности с повседневными жизненными ситуациями[97].

Характерно, что Владислав Кулаков не всегда различает «конкретный» и «конкретистский», употребляя эти определения в сходных контекстах[98], тогда как западные слависты терминологизируют — видимо, вслед за Вс. Некрасовым — именно понятие «конкретный», отмечая разность понимания данной дефиниции применительно к слову у западных — и русскоязычных поэтов: западное «конкретное» слово — это слово опредмеченное, превращенное в образ или даже в средство изобразительности, русское «конкретное» — скорее противопоставлено слову «абстрактному» — отвлеченному, «опоэтизированному» или идеологизированному — можно сказать, «голому слову на голой плоскости листа».

Михаил Айзенберг в своем очерке «Точка сопротивления» тоже очерчивает свой круг поэтов, которых относит (или которых относят) к «русским конкретистам», как будто исключив из него Е. Кропивницкого (не упоминая его) — но при этом причислив близкого «лианозовцам» М. Соковнина. Говоря о сходстве их с «конкретистами» европейскими, автор цитирует Гомрингера: «Мы должны давать только обнаженные слова, без грамматических связей, без отвлеченных понятий, слова, обозначающие либо конкретные действия, либо конкретный предмет»[99] как наиболее близкого им, но делает оговорку:

Русский конкретизм — прежде всего разрыв с инерцией стихосложения. В поэтический язык вросло столько обязательного — обязательной лексики, обязательного пафоса и сентиментальности, — что, похоже, работать он мог только на холостом ходу. Никакая реальность уже не стояла за его рутинными, почти ритуальными формами[100].

При этом М. Айзенберг в основном посвящает свою статью разговору «о новых возможностях поэтической речи, обнаруженных стиховой практикой Яна Сатуновского и Всеволода Некрасова»[101], — и это позволяет ему провести две разделительные черты: между русским — и европейским «конкретизмом» с одной стороны, и между русским конкретизмом — и концептуализмом с другой, тем самым очертив «лица необщее выражение» этой группы. Для Айзенберга и Сатуновский, и Некрасов не сосредотачиваются на критике языка и поэтического субъекта, как это делают — каждый по-своему — «конкретные поэты» и «концептуалисты». Они осторожно и немногословно ищут в узком промежутке между недоверием к девальвированному опытом «после Аушвица» слову и поэтической традиции — и теми же самыми «словом» и «традицией», но осмысленными как неизбежно идеологический, а потому и тоталитарный «конструкт», возможность нащупать условия проявления субъективного, лирического по своей природе, собственно «поэтического» высказывания. Иначе говоря, «русские конкретисты» в понимании Айзенберга не готовы отказаться ни от субъектности говорящего в стихотворении, ни от «лиризма», пусть и приглушенного конкретистскими «фильтрами»: они пишут о возможности «поэзии», а не о ее «невозможности» в открывшихся обстоятельствах. Поэтому, по словам критика, «авторский голос и подразумеваемый комментарий необъяснимым образом существуют даже в тех стихах Сатуновского, которые сделаны по типу „готовой вещи“ и состоят только из обрывков чужой речи и газетной бестолочи»[102], для Вс. Некрасова же «куда важнее <…> сам текст как языковое переживание, как непредсказуемая возможность лирического высказывания. А это страшно далеко от собственно концептуальных проблем»[103].

Таким образом, после этих работ, а также после статьи М. Сухотина «Конкрет-поэзия и стихи Вс. Некрасова», окончательно закрепляется представление о поэтах «Лианозовской школы» именно как «русских конкретистах» — вслед за «русскими символистами» или «русскими футуристами». Безусловно, не только в творческих практиках поэтов-лианозовцев можно обнаружить типологические схождения с аналогичными опытами их зарубежных современников — «конкретных поэтов», как далеко не только лианозовцы прежде других узнали о существовании этого течения и проявили к нему интерес как к явлению близкому их собственным поискам: об опытах именно «конкретной поэзии» в его общемировом понимании можно говорить в творчестве В. Эрля, А. Ника, Л. Аронзона, А. Кондратова, С. Сигея и Ры Никоновой, В. Бахчаняна, В. Барского, А. Очеретянского и целого ряда других авторов, хотя ни для кого из перечисленных поэтов эти опыты не являются магистральными в их творческих поисках.

Что же касается поэтов «лианозовцев», эти схождения и конкретные факты интертекстуальных контактов (впрочем, на первом этапе односторонних) с западными «конкретными поэтами» достаточно убедительны, как нельзя не видеть и некоторых общих культурно-исторических и даже политических оснований возникновения обеих «школ» именно в СССР и в германоязычных странах, наиболее пострадавших от тоталитаризма предшествующих десятилетий. Но в этом случае очевидны и зримые расхождения, обусловленные тем, что творчество «Лианозовских конкретистов» развивалось прежде всего в общей логике русскоязычной поэзии, восходя к историческому авангарду первой трети ХХ века, — и, по-видимому, во многом обеспечив этот естественный переход от завершившегося в себе авангарда — к поставангарду. Оно вобрало в себя опыт жизни именно в условиях советского тоталитаризма с его репрессивной практикой и его перерождения в более мягкую, авторитарную систему, испытало влияние своеобразного «барачного» быта и уклада советского столичного предместья — и одновременно «подпольного» существования в кругу «своих», в котором творческие связи подчас неотделимы от связей дружеских и родственных. И в этом смысле раннее творчество Э. Лимонова или М. Соковнина действительно ближе к «лианозовскому конкретизму», чем даже творчество тех поэтов, которые сознательно обращались к «конкретной поэзии» как к определенному, уже известному им художественному языку, и при этом принадлежали иным, далеким или вовсе не пересекавшимся с «лианозовским», кругам. Так что определение «Лианозовской школы» как «русского конкретизма», рассмотрение его как своеобразного — но при этом в значительной степени включенного в общемировые культурные процессы даже вопреки известной культурной изоляции СССР, вполне релевантно и научно оправданно.

Алена Махонинова

«ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ И ЕГО КРУГ»:

ЧЕХОСЛОВАЦКИЕ ПУБЛИКАЦИИ ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ, ПОСВЯЩЕННЫЕ АВТОРАМ «ЛИАНОЗОВСКОЙ ШКОЛЫ»

С творчеством некоторых представителей «Лианозовской школы» читатели в Чехословакии могли познакомиться, еще когда она не носила своего имени и была просто небольшим кругом друзей и единомышленников. В официальной чехословацкой печати шестидесятых годов благодаря открытой атмосфере и послаблению цензуры появилось несколько публикаций, посвященных в основном Всеволоду Некрасову и вместе с тем более широкому кругу рекомендованных им поэтов и художников, ставших таким образом для чешских читателей своеобразным «кругом Некрасова». С концом Пражской весны публикации авторов этого круга в Чехословакии почти на тридцать лет прекратились.

Данная статья в возможно более полном объеме представляет чехословацкие материалы о лианозовских авторах, выходившие в журнальных и книжных изданиях на протяжении шестидесятых годов. Одновременно это попытка исследовать способ подачи их творчества иностранному читателю, затрагивающая качество и стиль перевода отдельных стихотворений на чешский язык[104].

* * *

Что ж, вот и вы… пожалуйте!

Пожалуйте, летние гости,

из недр холода,

пожалуйте к нам

по обычаю прежних дней,

с хлебной бронёй,

со слезотворным кристаллом соли,

разъедающим

всё, что слетело с небес.

Пожалуйте в любовные объятья,

где кости трещат

и кровь течёт

из плодов

на исходе солнца.

И снова глухонемые с глухонемыми.

И снова осины,

эти осины, дрожащие от одной мысли про Иуду.

Петух прокричал на заре.

Отрекаюсь,

никогда не знал вас.

Отрекаюсь и дважды,

и трижды[105].

Чешский поэт, литературный критик и переводчик Антонин Броусек (1941–2013) написал это стихотворение 21 августа 1968 года, в день ввода войск стран Варшавского договора в Чехословакию, и опубликовал его на следующий день, в специальном выпуске газеты «Литерарни листы» (Literární listy)[106], в которой он тогда работал редактором.

Последние строки этого горько ироничного стихотворения, в которых лирический субъект решительно отрекается от любого знакомства с «летними гостями из недр холода», имеют для Броусека особое, чисто личное значение, так как их автор с 1958 по 1961 год изучал в Праге, помимо чешской, и русскую филологию. И хотя учебу в Карловом университете Броусек по собственному желанию оставил, на протяжении большей части шестидесятых годов будучи редактором издательства «Свет совету» (Svět sovětů), сотрудником литературного отдела Чехословацкого радио или, во время военной службы, редактором журнала «Ческословенски вояк» (Československý voják), он, тем не менее, интенсивно занимался русской культурой[107], в том числе и неофициальной, и поддерживал отношения с ее представителями. От них, к счастью, молодому чешскому поэту отрекаться не пришлось. Тем более что некоторые русские авторы сами в своем творчестве отозвались на эти позорные события[108]. Среди них, например, и лианозовский поэт Ян Сатуновский, обыгрывающий в тогдашнем своем стихотворении с номером 594 как раз слово «позор».

Какое крестьянство?!

Какая интеллигенция?!

Какой рабочий класс?!

Еще вчера по-чешски:

— Pozor! Pozor!

Сегодня по-русски…

Когда же я буду жить?!

Мне уже за тридцать!

Я ошибся!

Мне уже под шестьдесят![109]

И это стихотворение Сатуновского, впервые публиковавшееся только в 1992 году в его сборнике «Хочу ли я посмертной славы», датировано днем, когда советские танки вторглись в Чехословакию. Настойчивый призыв «Внимание! Внимание!», звучавший в нем по-чешски, и также по-чешски записанный «Pozor! Pozor!», вдруг наполняется своим русским, совершенно другим значением — «позор», т. е. постыдное положение, вызывающее презрение. В силу межъязыковой омонимии слово «позор» по-русски повторять уже не надо. Тем более что чувство собственного стыда явно прочитывается в последующем, отчаянном вопросе «Когда же я буду жить?!» и также в заключительных восклицаниях, лишающих лирический субъект любых видов на будущее. Ведь последняя строка «Мне уже под шестьдесят!» звучит во многом угрожающе и обреченнее, чем предыдущее утверждение «Мне уже за тридцать!» — хотя сам возраст от этого никак не меняется. Но зато после этого одного августовского дня резко меняется перспектива — и вместе с тем, постепенно, отменяются перспективы.

На оккупацию Чехословакии сразу же[110] откликнулся еще один лианозовский поэт, Всеволод Некрасов, в лирическом стихотворении с едва заметным политическим подтекстом.

Ночь

как загустевает

Человек

не успевает

так

как она загустевает

Я не успеваю

Августейшая

густейшая ночь

дач

ночь

дач

ночь

еще дач

Дайте вздохнуть

да еще

вздохнуть

дать

дать

дотянуть

дотянуть

дотянуть

хоть хоть

ну хоть

Вздохнуть

и хватит[111]

Речь, как и у Сатуновского, о переломном моменте, об одной августовской ночи, лишающей человека надолго воздуха, но вовсе не из-за невыносимой летней жары. И то, как вдруг тяжело становится человеку дышать, ощутимо вследствие настойчивых повторов отдельных звуков, корней и целых слов, ощутимо это прямо физически.

Некрасов в своем творчестве отозвался и на более поздние события, непосредственно связанные с той «Августейшей / густейшей ночью». Свое предельно сжатое стихотворение он посвятил их жертве, Яну Палаху, студенту философского факультета Карлова университета, который 16 января 1969 года совершил самосожжение в знак протеста против оккупации, подавления свобод и бездействия общественности.

Ян

Палах

Я не Палах

Ты не Палах

А он

Палах?

А он

Палах

Он Палах

А ты

Не Палах

И я не Палах

Обходясь минимальным набором повторяющихся слов, Некрасов весьма отчетливо выражает скепсис по отношению к «я» и «ты», который вырастает из тех же корней, как и стыд у Яна Сатуновского. Речь не столько о том, что «мне», «тебе» невозможно идентифицироваться с Яном Палахом и его крайним поступком, сколько о том, что у «меня», у «тебя» не хватает смелости выразить протест. Остается только повторно, уже со смиренной интонацией, констатировать простой факт: «И я не Палах».

*

Все три названых поэта, Антонин Броусек, Ян Сатуновский и Всеволод Некрасов, объединены отнюдь не только темой оккупации Чехословакии. Наоборот, в некотором смысле она их скорее разъединила. Как минимум в реальном пространстве — Броусек в сентябре 1969 года, реагируя на растущее давление со стороны чехословацких властей, покинул Восточный блок, эмигрировав в Западную Германию[112]. Все три поэта связаны, прежде всего, знакомством, в результате которого в официальной чехословацкой периодике шестидесятых годов (до августа 1968 года) появилось несколько публикаций, посвященных Всеволоду Некрасову и «его кругу», только позднее получившему название «Лианозовская школа».

Впервые Антонин Броусек посетил Москву весной 1963 года. В интервью Яну Махонину, записанному зимой 2004 года для журнала «Бабылон» (Babylon) в пражской квартире Броусека, тот вспоминал, что с Всеволодом Некрасовым он лично встретился только в 1964 году[113]:

Я попал к нему так, как я в Москве попадал ко всем чего-нибудь стоящим людям. То есть благодаря Виктору Некрасову, автору книги «В окопах Сталинграда», который был единственным человеком в Москве, лично ко мне расположенным. Это был замечательный человек, и он, как и много других замечательных русских, оказался в эмиграции. Когда в 1963 году я впервые собирался в Москву, Виктор Некрасов находился как раз в Париже и оставил для меня на столе адреса всех своих друзей, и с этого момента все и началось. Именно тогда мое внимание впервые обратили на существование Всеволода Некрасова, с которым я впервые встретился в следующем году[114].

Теми, кто обратил внимание Броусека на однофамильца Виктора Некрасова, были друзья романиста, киносценарист Семен Лунгин и его жена, переводчица Лилиана Лунгина, частые гости воскресных выставок в Лианозове. Об этом, собственно, упоминает и Всеволод Некрасов, относя, однако, это событие уже к 1962 году и добавляя к возможным посредникам их знакомства с Броусеком имя филолога Леонида Пинского: «62. Лунгины (и Пинский, если не ошибаюсь) показывают мои стихи чешскому поэту Антонину Броусеку. Знакомлюсь с Броусеком; рекомендую ему стихи Холина, Сапгира, Сатуновского»[115]. Свое впечатление от знакомства со стихами Всеволода Некрасова Броусек, почти сорок лет спустя, описывал с сохранившимся восхищением:

Его экспериментальная поэзия меня поразила, потому что до этого мои представления ограничивались такими обычными клише, согласно которым самими интересными из новейших авторов являются Евтушенко и Вознесенский, и помимо них там <в советской литературе. — А. М.> ничего больше не происходит[116].

И, продолжая, Броусек подтверждал слова Некрасова о том, что тот ему представил и других лианозовских поэтов:

Благодаря Всеволоду Некрасову я вдруг увидел, что там происходит что-то совершенно другое, и этим я полностью загорелся. Для меня открылся абсолютно новый взгляд на русскую литературу. Авторы, с которыми я познакомился и о которых позже заговорили как о лианозовской школе (Игорь Холин, Генрих Сапгир, Всеволод Некрасов и т. д.), сознательно продолжали работу авторов двадцатых годов[117].

В итоге этого знакомства Броусека с литературой, которая оказалась для него на удивление «другой», появилась первая чехословацкая публикация стихов Всеволода Некрасова, в заметке к которой перечислялись и другие лианозовские авторы, в основном художники, и один поэт с искаженной фамилией — Хулин, т. е. Игорь Холин. Эту публикацию в своей лианозовской хронике отмечает также Некрасов, слегка искажая написание чешского названия журнала: «64. Броусек печатает мои стихи (переводы) в № 1 „Tvaz“ <…> („Лицо“) с предисловием, где аккуратно всех нас перечисляет»[118].

Обложка журнала «Тварж» (ЧССР)

Журнал «Тварж» (ЧССР), переводы А. Броусека

Итак, 25 января 1964 года, в первом номере только что основанного журнала «Тварж» (Tvář)[119] было напечатано пять стихотворений Всеволода Некрасова в переводе Антонина Броусека. Об обстоятельствах появления этой небольшой подборки Броусек позже вспоминал:

Когда я вернулся в Прагу, я серьезно взялся за дело, потому что в Праге тогда было проще добраться до источников, чем в самом Советском Союзе. И как раз в той атмосфере, когда рождался журнал «Тварж», я был переполнен этим, и я везде говорил: «Именно это она, настоящая русская литература, которой мы должны заниматься»[120]. И тогда я подумал, раз Союз писателей так настаивает на том, чтобы мы печатали советских авторов, мы будем печатать именно таких[121].

Всеволоду Некрасову и «его кругу» в новом журнале, который вскоре стал трибуной интеллектуалов, критически настроенных против правивших властей и отстаивающих, вопреки цензуре, право на неидеологическую литературу, был посвящен один разворот — две страницы квадратного формата, с черным квадратиком почти посередине первой из них. Вокруг этого слегка сдвинутого центра располагались три стихотворения, остальные два, контрастно оформленные (одно напечатано заметно увеличенными буквами, другое, наоборот, уменьшенными), размешались на второй странице, рядом с заметкой, озаглавленной «Uvedení do Vsevoloda Někrasova» («Введение в Всеволода Некрасова»). В ней Броусек знакомил чешских читателей с автором только что прочитанных ими стихов и представлял им как можно шире контекст его творчества. Начинал он издалека, с объяснения возможной путаницы в русских писателях, носивших фамилию Некрасов:

Это не опечатка, и они даже не родственники. У них всего лишь одинаковая фамилия. В подсознании у чешских читателей пока два Некрасова. И у Всеволода Некрасова есть что-то общее с обоими. Хотя с одним из них все-таки больше, так как Всеволод Некрасов принадлежит к людям, которых нам в сегодняшнем СССР трудно представить без Виктора Некрасова. С классическим Некрасовым, с тем, который стал народным, которого национализировали, Всеволода Некрасова, как ни странно, объединяют, прежде всего, жизненные условия и судьба[122].

Выяснение того, кто есть кто из русских писателей Некрасовых, их сравнение будет повторяться и в последующих публикациях. Как будто их авторы, в том числе и Броусек, руководствовались тем, что, только начав от близкого, они смогут постепенно, выявляя отличия, переходить к более далекому, менее знакомому и, как написал Всеволод Некрасов в статье, посвященной переводу как таковому, «…заодно уж сотворить весь контекст, все, что за словами — иной язык, иную историю»[123].

Поэзию Всеволода Некрасова Броусек уже тогда в своем «Введении» охарактеризовал словом «неожиданная», и, отделяя ее от того, что чешским читателям более знакомо, он продолжал:

Это вдруг ни с того ни с сего что-то совсем другое, чем то, что мы знаем из творчества его поэтических сверстников. Не случайно по отношению к ним у Некрасова очень четко определенная позиция, нередко весьма критическая (Евтушенко). Эта позиция, однако, не вытекает из чувства неполноценности или из ревности к тому, что они пользуются известностью, успехом, возможностями, хотя он имеет едва прожиточный минимум. Эта четко определенная позиция по отношению к сверстникам является лишь частью четко определенной, аккуратной и нонконформистской, ответственной и требовательной позиции Некрасова по отношению к жизни, к людям, к самому себе[124].

И хотя Броусек обращает внимание и на другие, формальные, стилевые отличия поэзии Некрасова от популярных поэтов-шестидесятников (с глубоким признанием и приятным удивлением он отмечает, например, преемственную связь поэзии Некрасова с поэзией Велимира Хлебникова), упор на этическую сторону жизненной позиции и творчества Некрасова остается для автора «Введения» самым главным. Подытоживая сказанное, Броусек о Некрасове пишет:

Его поэзия от остальных отличается всей своей структурой, качественно другим познаванием действительности. В нем, в общем, присутствует интеллект в своем чистом проявлении, а не в виде автоцензуры, корыстной спекуляции, честолюбивого волюнтаризма, как это часто встречается у многих коллег Некрасова[125].

В заключение своего «Введения» Броусек добавляет еще несколько слов о принципе, которым он руководствовался, составляя и переводя свою первую подборку из Некрасова:

Напечатанные стихи не являются подборкой в обычном, переводческом смысле слова. Хотя я естественно старался соблюсти пропорцию между отдельными слоями поэзии Некрасова, подборку я в итоге должен был поневоле подчинить своим слабым переводческим способностям. Несмотря на все мои страдальческие усилия сжимать и освобождать чешский язык, мне пока не удалось найти для многих стихов, заслуживающих перевода, удовлетворительную, параллельную форму[126].

Сомнения Броусека по поводу его переводческих способностей, его опыта более чем уместны, так как эта публикация являлась своего рода премьерой не только для Некрасова (чешские переводы были его первыми опубликованными переводами), но, собственно, и для самого Броусека. В качестве переводчика он пока выступил только раз, переведя, совместно с поэтом Франтишеком Грубином, стихи для второго чешского издания детской повести Григория Белых и Леонида Пантелеева «Республика ШКИД»[127]. Заметим, что свои сомнения по поводу поэтического перевода в целом высказал позже и Некрасов[128], охарактеризовав его слегка пренебрежительным словосочетанием «поэзия понаслышке». В статье «О польской поэзии», написанной в 1976 году, он в этой связи утверждал: «Общее правило: перевод в принципе не может не признавать компромисс лучшего с хорошим. А поэзия именно в принципе — признавать такой компромисс никак не может и не должна. А когда поэзия его допускает, тут ей конец»[129]. Несмотря на свои скептические суждения о переводе поэзии, Некрасов был своим переводчикам за их работу, как минимум на личном уровне, вполне признателен[130].

Первую чешскую подборку из творчества Некрасова открывает перевод стихотворения 1959 года «И я про космическое», заголовок которого по-чешски звучит «I já jsem pro dobývání kosmu». В переводе не только существенно сдвинуто значение (если перевести название обратно на русский язык, то получается «И я за завоевание космоса»), но и как будто упущена сама сущность некрасовской поэзии, ее сжатость, ее принципиальное малословие.

1 В связи с тем, что авторские машинописи, из которых переводил Броусек, не сохранились, оригиналы стихотворений Некрасова мы приводим в сохранившейся редакции, наиболее близкой по времени к переводу. Стихотворение печатается по самиздатскому сборнику 1962 года.

При сравнении перевода с оригиналом, даже если не вчитываться, в глаза бросается обилие непоследовательно размещенных знаков препинания в первом[131], и то, что Броусек в переводе по сравнению с Некрасовым несколько многословнее. Стараясь понять, Броусек договаривает многое из того, что в оригинале остается умышленно недоговоренным. Стремясь сохранить рифму, он добавляет в оригинале не существующие смыслы — как например, в первой строке, где за простым вопросом и ответом «Poletím? Nevím» (Полечу или нет — не знаю) в переводе следует еще и дополнительное объяснение «Už dneska je nával» (Уже сегодня масса желающих), не находящее в оригинале поддержки. Оно необходимо ради рифмы с третьей строкой «Mně stačí, že jsem už dávno lunu ochutnával», которая представляет весьма вольную, «говорливую» интерпретацию оригинала (Мне достаточно того, что Луну я давно пробовал на язык). И на том же основании из стихотворения выпадает город Казань, в котором Некрасов находился вместе с родителями в эвакуации[132], и вместо этого он в переводе оказывается «U tety» (У тети). И, наверно, опять в связи с желанием переводчика сохранить рифму, в стихотворении Некрасова на чешском утверждается, что луны нет: «ZATEMNĚNÍ. / (jenom luna není)», хотя она как раз, единственная, несмотря на все, на войну и голод, есть.

В результате этого многословия, заполняющего некрасовские паузы, почти до неузнаваемости изменено и его раннее, «малаховское» стихотворение:

1 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года. Ср. другие редакции шестидесятых годов в книге — Некрасов Вс. 2013. С. 28 и 511.

Чешский вариант озаглавлен — «V LESE» (В лесу), как будто необходимо читателю в сжатой форме, предварительно прояснить предлагаемый ему «чужой», «неожиданный», «другой» текст. Как будто сам переводчик не верит силе скромного словарного запаса, прерываемого потока речи, рубленого синтаксиса и паузам оригинала. Опасаясь непонимания, он добавляет знаки препинания и много лишних слов от себя, целые строки, отсутствующие в оригинале, — как, например, ничем не мотивированный вопрос во второй: «Koho zapřáhnout k těm strmým vojím?» (Кого запрячь в эти торчащие дышла?). И по той же причине обрастает словами, избыточными атрибутами, словно зарастая как всякий просек, и исходно лаконичная концовка («Слышно садик с танцами, / Он напротив станции»). И лирический субъект в переводе («я» в отличие от «мы» оригинала) оказывается, не известно почему, в окружении или даже в осаде, в садике, где проходят популярные вечерние танцы, в садике около конечной станции («Snad jsem obklíčen v parčíku kde se pořádají / OBLÍBENÉ VEČERY S TANCEM / V parčíku u konečné stanice»).

Небольшие сдвиги значения можно наблюдать и в переводах Броусека, которые стараются сохранить и подчеркнуть прежде всего формальные особенности некрасовской поэзии. Одним из примеров этой тенденции является перевод стихотворения «Про одного гада», точнее его ранней редакции, в заголовке которой присутствует жанровое обозначение — частушка[133].

2 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года.

Стихотворение про одного гада — т. е. про мерзкого, отвратительного человека. Однако в переводе это значение уходит на второй план. Читатель словно змея (а именно это первичное значение чешского слова «HAD», которое в переносном смысле можно воспринимать также как бранное слово, обозначающее коварного человека) загипнотизирован повтором, и убеждается в том, что «…многократный повтор неизбежно выводит в визуальность»[134]. Именно на визуальность делает акцент перевод и его типографическое решение в ущерб значению — как и в случае стихотворения напечатанного мелким шрифтом в нижней части следующей страницы:

4 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года.

Большими буквами выделенное, в столбик выровненное, повторяющееся имя прилагательное «RÁD», которое в сочетании с глаголом «mám/nemám» значит «я люблю / я не люблю», притягивает именно взгляд читателя и как будто не дает ему потеряться в этой немногословной путанице[135].

Типографическим способом подчеркнуто и последнее стихотворение данной подборки. Оно словно служит доказательством слов Броусека о Некрасове, напечатанных рядом, во «Введении в Всеволода Некрасова»:

Двадцатисемилетний Некрасов никогда никому не принадлежал. Только себе. <…> Всеволод Некрасов никогда не принадлежал ни литературе. Ни меценатам. Ни скучающим интеллектуалам. Только себе и своим друзьям. Это в основном молодые художники <…> Впрочем, почти все их имена можно найти в посвящениях его стихов — Кропивницкий (мл.), Рабин, Вечтомов, Хулин <Холин. — А. М.>, Вейсберг и др. Это они «все свои, все мои». Они не хотят брать взаймы. Они хотят давать[136].

3 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года.

Под заголовком «Все ясно с местоимениями» это стихотворение вошло в некрасовский самиздатский сборник 1962 года и было включено в авторский свод «Геркулес», перепечатанный по заказу Вс. Некрасова в начале 1980-х годов Иваном Ахметьевым[137]. В более поздних редакциях заголовок отсутствует. Перевод, скорее всего, опирается на другую, не сохранившуюся редакцию, в которой после вопроса: «ТЫ?» Следует робкий ответ: «Я…» И после следующего вопроса: «ВЫ?» уже уверенное восклицание: «МЫ!»[138]. Учитывая вольное обращение Броусека со знаками препинания в других его переводах, можно предположить, что и здесь они являются лишь его интерпретацией, попыткой уточнить некрасовскую интонацию, передать ее на бумаге.

Все те «МЫ», которые хоть и «одни», но «свои», «мои», тогда, в начале шестидесятых годов, еще официально не назывались ни «Лианозовской группой», ни «школой». Хотя, согласно легенде, само название во время выхода журнала «Тварж» с этими стихами уже существовало, впервые прозвучав в 1963 году, когда Евгения Кропивницкого исключали из Союза художников, обвиняя его в формализме и организации «Лианозовской группы»[139].

*

В чехословацком контексте шестидесятых годов стихотворение «Все ясно с местоимениями» станет для Некрасова словно визитной карточкой. Оно будет метафорическим обозначением пока безымянного круга поэтов и художников, воспринимаемого как «некрасовский круг», — ведь именно Некрасов посвящал своих чешских знакомых в творчество будущих «лианозовцев».

Это стихотворение в переводе Броусека было снова опубликовано 6 апреля 1966 года на страницах четырнадцатого номера еженедельной газеты Чехословацкого союза молодежи «Студент» (Student)[140]. Публикация на этот раз была посвящена не только Некрасову, и, может быть, именно поэтому начало этого «программного» стихотворения оказалось слегка измененным. Вместо «TY? / JÁ… / VY? / MY!» здесь стояло «Já? / Ty! / My? / Vy!». Местоимения поменялись местами, акценты расставлены по-другому — упор делается уже не на «я/мы» — те вдруг оказались под вопросом, а на других — «ты/вы».

Инициатором публикации выступил однокурсник Броусека, журналист и литератор Пржемысл Веверка (1940–2016), который посетил Москву в феврале 1966 года и отправился по следам своего предшественника — к Лунгиным, к Некрасову и «его кругу». Об этом визите свидетельствует также запись Всеволода Некрасова: «66. Везу в Лианозово редактора пражского еженедельника „Студент“ П. Веверку. Итог — солидная по тому времени статья о Лианозово с репродукциями Рабина, Кропивницкой, Вечтомова, Немухина и переводами из Холина, Сатуновского, Сапгира и меня»[141]. Речь о своеобразном поэтическом отчете — «Procházka poetickými krajinami» («Прогулка по поэтическому ландшафту»), который Веверка опубликовал вскоре после возвращения и который сопровождался переводами стихотворений и репродукциями картин. Ни Холина, ни Сапгира, упомянутых Некрасовым, однако, в окончательной подборке не оказалось. Сам Некрасов, называемый Веверкой по-домашнему Сева, выступает в статье в серой, по словам автора, футуристической кепке, в роли его проводника «по всей той Москве, которую мы знаем совсем немного, по всей той Москве, о которой мы почти не догадываемся…»[142]. Своего нового подопечного Некрасов, естественно, уводит в «свой», и как отмечает Веверка, «весьма закрытый» круг друзей. Их имена прозвучат в самом начале:

В маленькой комнате недалеко от центра столицы, но все-таки уже на периферии, <…> топчется рассеянный парень и с отсутствующим взглядом отрывисто рассказывает основные сведения о Рабине, Немухине, Кропивницком. — Потому что в этой комнате находится еще и ряд оригиналов, в цене которых нет сомнения. Однако намного больше их в квартире недалеко отсюда, она переполнена этими художниками, они на стенах, на шкафах, под столом…[143]

У кого конкретно в гостях Веверка тогда зимой 1966 года побывал, не уточняется. Первая комната могла бы принадлежать и самому Некрасову, если бы не слова о периферии, но тот тогда жил в центре, в «маленьком убогом уголке»[144] на Петровке. В письме, которое Веверка отправил Некрасову 26 апреля 1966 года вместе со свежим, «лианозовским» выпуском газеты «Студент», имена тоже не раскрываются — автор лишь уточняет, что речь идет о двух друзьях, «которых мы посетили на нашей первой встрече»[145].

Репортаж продолжается рассказом о посещении воскресной выставки на квартире Оскара Рабина (скорее уже не в Лианозове, а в Москве, куда Рабин перебрался в 1965 году[146]) и описанием его картин, словно втягивающих зрителя в свое условное пространство:

Я гуляю по поэтическому ландшафту остраненной Москвы, которую на своих холстах запечатлел Оскар Рабин. Я гуляю в краю куполов и луковиц, в краю неотесанных бараков и шатающихся улочек, в краю водок, рыб и рублей, в краю труб, христов и подъемных кранов… А прежде всего: Я гуляю в краю дисгармонии и вражды между суровым, строгим и сконструированным порядком картины и неустойчивостью, которая всегда обладает скорее человеческими, чем какими-либо другими признаками[147].

Темным картинам Рабина, подчеркивающим осязаемость окружающей грубой действительности, Веверка противопоставляет воздушное творчество его жены Валентины Кропивницкой, о которой он пишет:

В помещение она приплывает на мифических лебедях, нежно прокладывая себе дорогу растениями странной красоты. Ее ждут мудрые зверки с по-человечески доброжелательным взглядом, они ждут ее с ногами по колени в обязательно живой воде, они ждут ее сидя в рамах спокойных жилищ, они ждут ее перед сказочными церквами. И этот безмерный воображаемый мир Валентина вдруг принимает внутри себя…[148]

Остальных художников «некрасовского круга» Веверка представляет в заключительной части своего рассказа (после слов благодарности за гостеприимство Лунгиных и короткого отзыва на два комедийных фильма — «Тридцать три» и «Похождения зубного врача»). В ней как раз прибегает к строкам из некрасовского стихотворения «Все ясно с местоимениями» — «Все свои / Все мои». Выводя их в подзаголовок, он перечисляет всех тех, кто являются «своими/моими»: «Помимо О. Рабина и его жены В. Кропивницкой, ее брата Л. Кропивницкого, их родителей Е. Кропивницкого и О. Потаповой, помимо Н. Вечтомова к одной такой группе принадлежит и супружеская пара художников — В. Немухин и Л. Мастеркова»[149]. Репродукции картин большинства из упомянутых авторов проходят через весь номер еженедельника «Студент» — на второй странице репродукция картины «Полет» Николая Вечтомова, на третьей «Один рубль» Оскара Рабина, на четвертой его же «Автопортрет с женой» и «Огонь» Владимира Немухина, на пятой две картины Валентины Кропивницкой — «Белые звери» и «Вечерний колокол».

В Чехословакии уже раньше в периодике появились три рисунка Владимира Немухина — его иллюстрации к Бабелю были напечатаны в статье Душана Конечного о молодых советских книжных графиках, опубликованной в третьем номере журнала «Книжни култура» (Knižní kultura) за 1964 год. О Немухине в ней говорилось как об одном из самых талантливых и самых оригинальных рисовальщиков, который, однако, по словам автора статьи, в живописи занимается «посредственным и малоинтересным ташизмом»[150]. Статью Конечного упоминает и Веверка в своем репортаже, описывая, как во время встречи с Немухиным он переводил ему некоторые отрывки. Сам он о картинах Немухина выражается доброжелательнее Конечного:

Из Немухина меня заинтересовала прежде всего монотематическая серия с картами, своеобразные цветные вариации на всю карточную игру, невероятно сосредоточенные и эффектные. Немухин среди своих карт бесспорно является королем: он стоит высоко над материалом и обдуманно организует его непредвзятым взглядом[151].

Судя по нескольким сохранившимся письмам, которые в течение 1966 года Веверка и Броусек отправили Некрасову, они собирались в Праге устроить выставку «некрасовского круга» художников. Еще до выхода посвященного им номера газеты «Студент», 28 марта 1966 года Веверка уверенно сообщал Некрасову:

Что касается выставки, уже с Антоном над этим работаем. Мы были в несколько наших журналах и показали там фотокартинки — некоторые известные специалисты уже этим заинтересовались. С доктором Вахтовой[152] мы будем обязательно говорить на той или будущей неделе[153].

Через месяц, в письме, сопровождающем выпуск газеты, он только в самом конце приписал: «На выставке работается»[154]. Однако переговоры, по-видимому, затягивались. О выставке снова заговорил Броусек только 25 октября 1966 года в самом конце своего письма Некрасову: «…хочу тебе писать насчет выставки — появилась новая надежда — но об этом в следующий раз»[155]. Письмо об этой новой надежде на пражскую выставку не сохранилось; может быть, сама надежда иссякла раньше, чем оно могло быть написано. Выставка «некрасовского круга» художников в шестидесятые годы в Чехословакии не состоялась. Публикация черно-белых репродукций на желтоватых страницах газеты «Студент» на долгое время осталась единственной попыткой познакомить чехословацкую публику почти со всем кругом художников и поэтов, позднее ставших «Лианозовской школой».

Из поэтов в газете «Студент» были представлены только два — естественно, проводник Веверки Некрасов, и вместе с ним Ян Сатуновский. Первый в переводах Броусека, второй в переводе Веверки. Помимо уже печатавшегося стихотворения Некрасова «Все ясно с местоимениями» в газете опубликовано еще одно — озаглавленное словом «Blues» («Блюз»).

1 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года. Ср. другие редакции шестидесятых годов — см. Некрасов Вс. 2013. С. 74 и 472.

В оригинале это стихотворение 1961 года ни в одной из тогдашних редакций заголовка не имеет. Этот весьма далекий и поэтике Некрасова несвойственный заголовок скорее всего появился в результате тенденции, которую мы наблюдали уже в предыдущей публикации, тенденции переводчика или редактора заранее подготовить читателя, настроить его на прочтение стихов в заданном ключе или приблизить столь скромный набор повторяющихся слов к более традиционному представлению о том, что такое стихи[156].

Из Сатуновского Веверка для публикации выбрал его 60-е стихотворение 1946 года о послевоенном быте:

Сам Сатуновский ни в одной из частей репортажа Веверки о «московском поэтическом ландшафте» не упоминается. Зато Сатуновский упоминает газету в своем письме, написанном 28 августа 1966 года Всеволоду Некрасову о чешском поэте, нобелевском лауреате, Ярославе Сейферте (1901–1986): «…в войну я был в Чехословакии — в Праге, Кладно, Усти над Лабой и других местах. Очень люблю эту страну, там у меня друзья, которых я часто вспоминаю. Возможно, некоторые из них — родители теперешних читателей Studenta»[157]. К письму прилагались четыре стихотворения Сейферта, уже раньше переведенные Сатуновским на русский язык, — прилагались они с просьбой передать их чешским друзьям Некрасова, т. е. Броусеку или Веверке.

*

После довольно репрезентативной публикации в газете «Студент» Веверка получил предложение от редакции ежемесячного журнала для студентов средних школ и детей подросткового возраста «МЫ» (MY)[158] подготовить новый материал о Всеволоде Некрасове. Некрасову он об этом сообщил уже после состоявшейся публикации в письме от 26 июля 1966 года: «Редакция этого журнала хотела, чтобы (после того, что я писал в нашей газете Студент) я написал для них что-нибудь про поэта Всеволода Некрасова»[159]. К письму прилагался свежий, седьмой номер ежемесячника «МЫ» за 1966 год с пятью новыми переводами некрасовских стихов[160]. Их автором был опять Антонин Броусек, небольшим вступительным словом их на этот раз сопроводил Веверка. Редакция сочла нужным оговорить это авторство в своем комментарии: «Стихи В. Некрасова на чешский у нас переводят А. Броусек и П. Веверка[161]. Было бы бессмысленным отдавать предпочтение только одному из них, поэтому мы решили опубликовать переводы Броусека и П. Веверку попросить написать вступительную заметку»[162]. В ней Веверка снова указывает на принадлежность Некрасова к замкнутому дружескому кругу художников, которых он тщательно перечисляет (Рабин, Кропивницкая, Немухин, Мастеркова, Кропивницкий, Вечтомов…), припоминая в этой связи строки Некрасова «Все свои / Все мои». Вместе с тем, как и раньше Броусек, Веверка обращает внимание на наследование Некрасова футуризму, прежде всего Велимиру Хлебникову[163]: «…у которого он учился и учится расщеплять язык, открывать язык, бесконечно его раскрывать. Некрасов утверждает, что здесь все еще таятся бесконечные возможности»[164].

Все чехословацкие публикации стихов Всеволода Некрасова в разной мере акцентировали визуальную сторону его поэзии, выражающую, согласно автору, в первую очередь пространственность живой речи[165]. Заметнее всего эта тенденция проявилась как раз в журнале «МЫ», который специально подчеркивал свой современный типографический облик. И хотя оформление стихов не было согласовано с автором, получившим уже готовую публикацию, оно часто весьма органически дополняет и развивает их смысл[166]. Например, постепенно увеличивающийся и уменьшающийся шрифт отдельных строк в «Аховых стихах» («Báseň áchová»), передает как будто усиливающийся и утихающий звук междометий, выражающих то радостное удивление, то пренебрежительное несогласие и насмешку. В стихотворении, открывающемся строкой «Takové jitro» (Какое утро), слово «hora» (гора) увеличено так, что словно горой поднимается, над водой, над морем[167]. Вода в стихах 1961 года, известных то без названия, то как «Стихи про всякую воду» или «Стихи про воду»[168], течет на страницах журнала «МЫ» медленно и предельно равномерно. Отдельные слова и строки этого конкретистского стихотворения настолько строго распределены в пространстве, что словно напрашивается название стихотворения — «Báseň geometrická» («Геометрические стихи»), под которым оно напечатано здесь, опираясь на его редакцию из самиздатского сборника 1962.

В этой связи следует отметить еще одну особенность чехословацких публикаций Некрасова, которой мы уже не раз коснулись. Многим его стихам в переводе даны заглавия, отсутствующие в оригинале, как и в случае двух последних стихотворений, вошедших в подборку в журнале «МЫ». Небольшое стихотворение, начинающееся строками «Утром у нас / Чай с солнцем» в переводе озаглавлено жанровой характеристикой — «Dopisy z prázdnin» («Письма из каникул»)[169].

3 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года.

Заголовок исходит из противопоставления естественной деревенской жизни искусственной московской, которая в переводе приобрела более негативный оттенок, так как вода в нем не газирована, а хлорирована.

Название получило и стихотворение, начинающееся строкой «За полями за лесами», — в него превратилось посвящение Евгению Леонидовичу и Ольге Ананьевне («E. a O. Kropivnickým»). Это стихотворение в период с 1961 по 1993 год разрослось в относительно длинный текст, в котором действительно звучат имена этой супружеской пары лианозовских художников, однако в журнале «МЫ» опубликована только часть, первых девять строк — такой была редакция стихотворения, в которой оно вошло в некрасовский самиздатский сборник 1962 года.

*

Последней публикацией шестидесятых годов, в которую вошли три стихотворения Всеволода Некрасова, стала антология современной мировой поэзии «Postavit vejce po Kolumbovi: poezie dvacátého století z celého světa» («Поставить яйцо после Колумба: антология поэзии двадцатого века из всего мира»), изданная в 1967 году. В качестве ее составителей выступили Антонин Броусек вместе с поэтом, прозаиком и переводчиком Йосефом Гиршалом (1920–2003). В антологии собрано около восьмидесяти поэтов из разных стран и континентов. «Это было задание издательства, — вспоминал Броусек, — но мы с Гиршалом его себе приспособили. Редакторы <…> пошли нам навстречу и позволили нам делать все, что мы сочтем нужным. Задачу нам облегчало и то, что мы работали с уже существующими переводами»[170]. Отобранных мировых поэтов, по словам составителей, объединяли общие принципы современной поэзии, то что она

…динамична, неограниченна и непостижима, что условием ее существования является неповторимость, оригинальность, что она стремится быть вездесущей, быть в одном случае внимательной, точной и аккуратной как хирург, и в другом хоть убивать своих врагов ударами топора[171].

Стихи Некрасова включены в раздел «Коробка фантазии», в который, согласно составителям, вошли: «…стихи, которые просты, доступны и одновременно уже очень характерны для основных принципов современной поэзии»[172]. Два из трех здесь представленных стихотворений Некрасова ранее публиковались («Častuška o jednom hadu» в журнале «Тварж», «Báseň áchová» в журнале «МЫ»). На этот раз они перепечатаны без яркого типографического оформления, подчеркивающего визуальную сторону стихов, их конкретистский характер. К подборке добавлен один новый перевод некрасовского стихотворения конца пятидесятых годов:

3 Печатается по самиздатскому сборнику 1962 года. Ср. раннюю редакцию в сборнике «Слово за слово» — см.: Некрасов Вс. 2013. С. 18.

И в этом переводе Броусек многословнее оригинала, и здесь он помогает читателю уловить интонацию, добавляя наводящие знаки препинания. Может быть, как раз эта излишняя «болтливость» перевода стала причиной того, почему стихи Некрасова не были замечены чешскими конкретистами, хотя виднейший из них, Йосеф Гиршал, был со-составителем данной антологии. Ведь стихи Некрасова доходили до конкретности параллельно международному движению, в силу потребности избавить повседневную речь от ее повсеместной идеологизированности. И слова, сказанные позже соавтором Гиршала, чешским поэтом, прозаиком и переводчиком Богумилой Грегеровой (1921–2014): «Мы чувствовали потребность каким-то способом очистить речь и вернуться к истокам первоначальных значений слов, открыть новые возможности речи, это была общемировая тенденция, а у нас, чехов, наряду с этим была еще одна причина — этическая»[173], — в не меньшей мере относились и к русской ситуации, к поэзии Всеволода Некрасова и других лианозовских авторов.

*

Все периодические издания, в которых печатались стихи Некрасова и «его круга», после вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию постепенно прекратили свое существование. Вся эта «неожиданная» и «другая» литература вынуждена была уйти в самиздат или тамиздат, сам переводчик Некрасова покинул Чехословакию. Некрасов с Броусеком встретились только в декабре 1989 года в Гамбурге во время фестиваля немецкой и русской авангардной поэзии HIER UND DORT, о чем Некрасов свидетельствует в своей «Дойче бух»: «…в Гамбурге обнимаемся с Антонином Броусеком, ярким поэтом чешской „оттепели“ и „Пражской весны“»[174]. И более развернуто в письме своему американскому переводчику, профессору славистики Джеральду Янечеку:

…из самого интересного на фестивале — я же видел Антонина Броусека в Гамбурге. И не узнал, но только потому, что Антон теперь в усах, как Гавел. Без усов бы узнал сразу. Антон преподает в Гамбурге в университете, живет в Берлине, там у жены постоянная работа. Прошлись после вечера по Гамбургу, отличной дорогой, но по мерзкой, помню, погоде и зашли в какой-то полупогребок. Он их всех знает, толкнулся было в соседний, специально чешский — но там уже был полный комплект: видимо, чехов. А рядышком был просто славянский — как я понял по разговору соседей: говорили по-польски. И отличный. Посидели там — как в раю. В Германии в еде вообще, как мы заметили, толк знают. Как и в остальном. Антон думает так же. Ну, он всегда был умный, а сейчас совсем стал профессор. И настроение у него было подходящее: как раз ведь шел декабрь 89. Рассказывал, уже ему были звонки из Праги, предложения от издательств, но он говорил, что торопиться не собирается. Говорил с тигриной улыбкой. Но в Прагу думал наведаться. Говорил, впрочем, и про Москву — но пока что не проявлялся[175].

С начала девяностых годов Антонин Броусек жил попеременно в Германии и Чехословакии, точнее Чехии, куда он окончательно перебрался в 2003 году. В Москву он больше не приезжал. Стихи Некрасова в переводе на чешский язык в пространство официально издаваемой литературы вернулись только в девяностые годы (об их хождении в чехословацком самиздате нет свидетельств). В 1993 году на титульном листе сорок четвертого номера газеты «Литерарни новины» (Literární noviny) были в третий раз опубликованы «Аховые стихи» Некрасова в переводе Броусека[176]. Однако в это время медленно начинается уже другая история, в которой «некрасовский круг» получает свое не просто название, а громкое имя, и становится «Лианозовской школой», современники постепенно превращаются в классиков, и их переводчиками и не менее восторженными пропагандистами становится другое поколение — в том числе и мое, которое в чешский контекст в ряде журнальных и книжных публикаций ввело всех основных лианозовских поэтов и художников[177]. Его работу пока только предстоит критически оценить исследователям, не вовлеченным в процесс.

Данила Давыдов

«ЛИАНОЗОВО» И ПРИМИТИВИЗМ

При попытке описать эстетическую специфику творчества «лианозовцев» обращение к понятию «примитивизм» кажется неизбежным. Однако эта неизбежность при анализе текстов, авторских стратегий, даже форм репрезентации «Лианозова» в социокультурном пространстве проблематизируется.

С одной стороны, «Лианозово» во многом конструируется как эстетическая целостность извне собственно лианозовского круга и во многом позже собственно того периода, когда можно было говорить о сколь-нибудь целостном сообществе. Сам групповой характер «Лианозовской группы» периодически дезавуировался ее основными представителями — начиная с известной объяснительной записки Е. Л. Кропивницкого («Лианозовская группа состоит из моей жены Оли, моей дочки Вали, моего сына Льва, внучки Кати, внука Саши и моего зятя Оскара Рабина»[178]), которую нельзя считать исключительно примером безупречно-издевательского ответа на официозный обвинительный дискурс, но следует, думается, воспринимать во многом всерьез, — и заканчивая рядом позднейших реплик Генриха Сапгира, Всеволода Некрасова и др., например:

Ни Мытнинская, ни Долгопрудненская группа не известны, или во всяком случае у нас идет речь о Лианозовской. Так ведь? А она была тогда и не группа, не манифест, а дело житейское, конкретное. Хоть и объединяла авторов в конечном счете чем-то сходных. Но прекратилась естественно и, в общем, безболезненно с переменой конкретных обстоятельств: мест проживания[179].

И если исторически представление о «лианозовцах» как группе сложилось уже окончательно и вряд ли может быть пересмотрено, то общность их эстетики ощущается скорее интуитивно, нежели на уровне четких дефиниций (отсюда неизбежные попытки многих последующих интерпретаторов дробить лианозовский круг по тем или иным параметрам, включая даже и оценочные характеристики значимости того или иного автора). «Лианозово» предстает тем самым витгенштейновским групповым портретом рода, в котором обнаруживаются «семейные сходства», однако общность черт не может быть распространена ни на одного из членов семьи.

С другой стороны, и сам термин «примитивизм» понимается совершенно по-разному. Будучи в литературоведении до самого последнего времени маргинальным, этот термин так или иначе обыкновенно интерпретируется по аналогии с его определением в искусствоведении, философии культуры, антропологии, лингвистике. Самым важным, по нашему мнению, при разговоре о примитивизме оказывается его неразрывная, хотя и не всегда эксплицированная, связь с примитивом, трактуемым как творчество-артефакт, принципиально внеположенный профессиональной среде и, следовательно, правилам поведения в ней.

Однако при следующем уровне анализа примитив оказывается существующим лишь постольку, поскольку существует профессиональное поле:

В артистическом поле, достигшем высокой ступени эволюции, нет места для тех, кто не знает истории поля и всего, к чему она привела, начиная с определенного, совершенно парадоксального отношения к историческому наследию. «Наивные» художники, названные так из-за их неосведомленности в логике игры, на самом деле создаются и «освящаются» в качестве «наивных» самим полем[180].

В этом смысле примитивизм оказывается своего рода инструментом поля, который легитимирует присутствие в нем не только «наивных» авторов, но и принципов «наивной» поэтики, реальных или воображаемых. Примитивизм предстает своего рода «сверхстилем», а потому может соотноситься с самым широким спектром эстетических практик — от максимально актуальных, определяющих «дух эпохи», до относительно маргинальных. Являясь инструментом легитимации примитива в профессиональном поле, примитивизм оказывается в то же время полностью зависящим от примитива как от механизма «непроизвольного порождения» стилевых стратегий; можно сказать, что до примитивизма примитив как таковой существовал исключительно в качестве артефакта, вступая лишь в случайные культурные связи[181], примитивизм же, будучи вторичен по отношению к примитиву, создал контекст его восприятия. Возможно, и понимание примитива и примитивизма как феноменов «близнечных», рождающихся одновременно, так как один без другого не может существовать, — не обязательно в области реальной художественной практики, но безусловно в области общих эстетических представлений; впрочем, это уже связано с проблемой выделения примитива как самостоятельного феномена и далеко от нашей темы.

Понимаемый таким образом (а мы настаиваем именно на таком понимании), примитивизм описывается уже иной философской метафорой: не «семейным сходством», а «ощупыванием слона» из известной притчи про слепцов, каждый из которых, ощупав ту или иную часть тела слона, сделал далеко идущие — и при этом совершенно нерелевантные выводы о том, что слон собой представляет. Желая найти черты примитивизма, который может проявлять себя на самых различных уровнях, в поэтике группы, свою эстетическую общность никогда не облекавшей в манифест, мы не можем не столкнуться с почти непреодолимыми трудностями. Исследователи обыкновенно избегают, даже используя понятие «примитивизм», применять его к «лианозовцам» в целом, ограничиваясь отдельными (и вполне определенными) авторами. Проще всего было бы пройтись по именам как «основных» «лианозовцев», так и авторов их круга, указывая на степень соотношения того или иного автора с примитивизмом (как это обычно и делается в обзорных работах, затрагивающих интересующих нас авторов). Мы не выбираем легких путей и попытаемся посмотреть на отдельные части слона по очереди, надеясь (возможно — тщетно) в конечном счете собрать животное целиком. Поэтому нам придется отказаться от логически последовательного следования от уровня к уровню «лианозовского» метатекста, как по идее следовало бы. Одни пункты нашего анализа могут не противостоять даже другим, а просто принадлежать к совершенно иной системе координат. Это, конечно же, методологически чудовищно, но ничего иного мы придумать не можем.

Самым очевидным — и самым, пожалуй, исследованным оказывается собственно план содержательный, тот самый материал, который дал второе название «Лианозовской школе» — школа «барачной поэзии»; здесь, понятное дело, контаминируются каламбурная отсылка к барокко и реалии подмосковных барачных поселков с присущим им бытом. Заложенное в такой игре столкновение высокого с низким получает, по общему мнению, наиболее явственную реализацию в поэзии и изобразительных работах Евгения Кропивницкого. «Барачная» эстетика также обыкновенно приписывается Игорю Холину, Генриху Сапгиру первых его книг. Из лианозовских художников с этой же эстетикой явственно соотносятся работы Оскара Рабина и Валентины Кропивницкой, но не других художников этого круга[182].

Поэтика Евгения Кропивницкого в ее классической форме формируется в конце 1930-х годов:

Е. Кропивницкий открывает для своей поэзии новый мир — современность, взятую в ее повседневном, бытовом ракурсе. И этот ракурс оказывается совершенно органичным для поэта, для его манеры «печально улыбаться». Затаенная ирония выходит на первый план, мощно актуализируется совершенно новой образностью[183].

Ранние стихи Кропивницкого уже содержат тот посыл, который затем сформирует поэтику Кропивницкого, однако носят характер более абстрактный:

Мне будни серые страшны,

Сдирание с живого шкуры,

И человечьи авантюры,

Мне будни серые страшны,

Что мракобесом свершены.

Я на сие гляжу понуро…

Мне будни серые страшны,

Страшны с живых сдиранье шкуры

(«Триолет», 1915; С. 512)[184].

В иных случаях они соотносятся скорее с «персонажной» поэзией (см. ниже).

Поэтика Кропивницкого «основного» периода творчества (вторая половина 1930-х — 1970-е годы) постоянно интерпретируется именно как примитивистская[185]. Тематический ряд неразрывно связан со стилистическим; так, постоянное обращение Кропивницкого к твердым формам (триолет, секстина, сонет) деавтоматизирует их с помощью тематического наполнения низовым материалом. «Вторжение быта и иронии способствует своего рода стилевому снижению, „одомашниванию“ традиционных высоких форм, их семантической деформации»[186]; исследователь отмечает «намеренное смешение высокого и низкого, бытового и философского»[187] как одну из доминант поэтики Кропивницкого. Смешение высокого и низкого происходит не только в отношении «взлома» возвышенного поэтического статуса твердых форм, но и в целом на уровне столкновения речевых пластов, подчас выступающих как остраняющий прием: «Без коварства. Без затей / Кормят матери детей. / Ах как много у грудей / Присосалося детей // Дети нежутся, сосут. / О, младенчества сосуд! / Цвет их кожи нежно бел, / Чуть коснешься — покраснел…» («Младенчество», 1948; С. 305); «Покойника приятно видеть — / Он отстрадал, и вот он прах — / Ему не надо ненавидеть / И чувствовать тоску и страх. // Не надо уж ему бороться, / Испытывать земную боль. / Он никогда не улыбнется / На остроумья злую соль» («Покойник», 1978; С. 423); «Вот и январь, опять январь / И новый год опять. / И граждане опять, как встарь, / Почли его встречать. // Коньяк, портвейн, мадера, ром — / Опять, опять как встарь. / Да, новый год — январь притом, — / Как встарь — опять январь…» («Новый год», 1953; С. 360). Мы сознательно взяли примеры (которые можно множить и множить), не вполне или совсем не совпадающие с собственно «барачной» лирикой Кропивницкого, вроде хрестоматийного «У забора проститутка, / Девка белобрысая. / В доме 9 — ели утку / И капусту кислую. // Засыпала на постели / Пара новобрачная. / В 112 артели / Жизнь была невзрачная. // Шел трамвай. Киоск косился. // Болт торчал подвешенный. / Самолет, гудя, носился / В небе, словно бешеный» (1944; С. 131). Именно здесь в наибольшей степени проявляется то свойство, которое делает поэтику Кропивницкого шире «барачной», позволяя соотнестись с совершенно иными регистрами примитивизма.

Ю. Б. Орлицкий отмечает, анализируя один из текстов поэта:

С точки зрения литконсультанта советской газеты, стихотворение это — в самом прямом смысле графомания. Но, похоже, Е. Кропивницкий ничуть не боялся этого ярлыка, напротив, словно бы постоянно провоцировал своего вероятного критика на его приклеивание к собственной литературной репутации[188].

Действительно, для Кропивницкого архаическая лексика, «неуклюжие словечки», будто бы просто заполняющие метрические пустоты, да и собственно набор метрических ореолов, очевидным образом восходящих к символизму и даже к «малым» поэтам досимволистской эпохи (например, к Константину Фофанову), наконец, нескрываемая сентиментальная интонация — все это вполне сознательный набор художественных средств, применимых ко всякому материалу (в том числе «барачному»). Но суть примитивизма Кропивницкого именно в ориентации на «стертые» поэтические линии, которые даже в годы его ранних публикаций в разного рода второстепенных дореволюционных изданиях могли восприниматься на фоне разного рода постсимволистских течений как незамысловатая архаика. Однако остраняющая, сознательная работа Кропивницкого с этим рядом позволяет его видеть внутри вполне значимой, хотя обыкновенно и забываемой постсимволистской поэтической линии, а именно «сатириконовской» — именно в ней остраненно-ироническое и сентиментальное начала находят максимально яркое выражение (здесь же мы обнаружим и параллели с ролевой лирикой).

«Сатириконовцев» обыкновенно не соотносят с примитивистской поэтикой — хотя бы потому, что наиболее известен среди этой группы авторов Саша Черный, в самом деле не вполне имеющий отношение к данному вопросу: и ирония, и снижение высокого — вполне для него характерные черты, но нет деформации формы, тех подчернутых, сознательных «неправильностей», что кажутся необходимым признаком примитивизма. Но такие авторы, как Петр Потемкин или Валентин Горянский, в примитивистском контексте прочитываемы без всякой натяжки.

С другой стороны, для Евгения Кропивницкого важной предстает фигура поэта Филарета Чернова (1877–1940), полностью встроенного в парадигму «стертой» традиции позднего постромантизма, отчасти пропущенного через декадентские фильтры[189]: «…Кто слыша крик новорожденных / Не содрогается душой / За них, невинно обреченных / Принять великий плен земной?» (1916; С. 253)[190]; «…Ты ушел от меня в бесконечность, / Ты забыл, ты оставил меня. / Не зажжет эта страшная вечность / Путеводного в сердце огня» (1920; там же); «…Я чувственно смотрел, я чувственно алкал, / Я слушал чувственно, не утончая слуха, / Я грубо чувствовал, я грубо постигал, / В твою земную плоть не проникая духом» (1926; С. 234). Кропивницкий в своем мемуаре о Чернове подчеркивает «силу», «подлинность» и т. д. этого поэта; характеристика поэтики Чернова дается из констатации его субъективно-лирической установки: «Сущность его поэзии заключается в глубине его „Я“. Объективность им воспринимается как нечто синтетическое, и на долю его анализа падает его „Я“. В анализе своего „Я“ Чернов неистощим — он в этом своем „Я“ усматривает все новые и новые грани и оттенки»[191]. Бессознательность попадания Чернова в некий «стиховой поток» также вполне осознается и подчеркивается Кропивницким: «Филарет Чернов редко кому подражал, он боялся подражания, но часто, почти независимо от себя, он как бы имитировал настроения и звучанья таких поэтов, которых любил и которыми увлекался»[192] (чуть выше Кропивницкий приводит список авторов, таким образом «отражаемых» у Чернова: Блок, Есенин, Клюев, Фет, Тютчев, Лермонтов и «даже» Надсон). Парадоксальность фигуры Чернова в ее не вполне ясном статусе: никак не сознательный примитивист, но и не примитив (пусть во многом самоучка, но все же — человек культуры), Чернов мог бы быть назван оценочно «эпигоном», но мы воздержимся от такого определения. Перед нами скорее представитель своего рода «вневременной», не соответствующей господствующей эстетической парадигме культуры, сохраняющей (пускай и в «стертом» виде) некоторые ценности «поэтического возвышенного». Для Кропивницкого, возможно, именно это (помимо очевидного человеческого влияния) было поводом считать Чернова значительной фигурой, делавшей в некоем «поточном» варианте то же, что Кропивницкий делал осознанно и отрефлексированно.

Нельзя не отметить у самого Кропивницкого и акцентирование тех черт символистской поэтики, которые можно интерпретировать в контексте примитивизма (при этом должны учитываться преимущественно Блок и Сологуб, как раз относившиеся к наиболее важным для Кропивницкого авторам). Уже отмечалось:

Взыскуя простоты, Блок апеллировал к детскому и первобытному. Ребенок или дикарь — это традиционные культурно-антропологические персонификации вожделенного рая наивности, к которому стремится вернуться обремененный грузом культуры европеец. Смещение субъектной перспективы литературного слова к подобным персонификациям и ведет к наивной поэтике[193], —

именно эти черты (пусть и второстепенные) символистской поэтики (а не, скажем, теургические или демонические) Кропивницкий учитывал в качестве ориентира.

Обыкновенно принято говорить о том, что схожий материал Евгений Кропивницкий рассматривает доброжелательно, в то время как другой важнейший для «барачной лирики» автор, Игорь Холин, подходит к нему с максимальной, ледяной нейтральностью:

Видно, что «барачный» Холин целиком вышел из Кропивницкого. Но даже в процитированном выше[194] стихотворении Е. Кропивницкого, отличающемся особой синтаксической лапидарностью, все равно, конечно, ощущается характерная мягкая интонация — «печально улыбнуться». Холин же совершенно непроницаем. Он не улыбается, не иронизирует. Он информирует, «доводит до сведения»[195].

Эта трактовка может быть, с нашей точки зрения, дополнена и отчасти скорректирована таким соображением: Кропивницкий остраняет материал, делая «низкий» быт неожиданно поэтическим (и, одновременно «высокие» поэтические формы приземляя до бытового уровня); сама остраняющая ирония позволяет увидеть комизм, а за ним и сентиментальность обыденности. Холина же можно соотнести с так называемой «поэтикой неостранения»:

Если остранение показывает обыденное как незнакомое, заново, то неостранение — это отказ признать, что незнакомое или новое необыкновенно, причём сам этот отказ признать необыкновенность часто приобретает вопиющие формы и уж, во всяком случае, никогда не бывает эстетически нейтрален[196].

Обыденность не просто в ее сниженности, но в извлечении самой квинтэссенции ужаса обыденной «барачной» жизни предстает притом у Холина само собой разумеющейся. Примитивистскому методу неостранение даже в большей степени соответствует, нежели остранение. Законным образом здесь присутствует и деформация «нормативного» высказывания, не могущая не восприниматься как проблематизирующая ситуацию случайное vs. намеренное (по сути дела, воспроизводящей на одном из возможных уровней оппозицию примитив vs. наив): именно Холин из всех «лианозовцев» (помимо не вполне «лианозовца» Эдуарда Лимонова, о котором речь впереди) в наибольшей степени воспринимается как максимально «сращенный» со своим материалом.

В этом смысле вызывает интерес дискуссия, развернувшаяся вокруг фигуры Холина между двумя яркими молодыми аналитиками левых взглядов. По мысли Алексея Конакова,

Интерпретация стихов И. Холина в качестве конгломерата желающих машин, расположенных на всенародном теле без органов, может быть полезной, если вспомнить о важном различии: у французских авторов таким телом был капитал, в то время как у Холина им является реальный социализм. Известно, что изданный в 1972 году «Анти-Эдип» был расценен общественностью как поспешно подхваченное знамя парижской революции 1968-го, как ее теоретическая апология и присяга на верность ее идеалам. Это воистину радостная и романтическая книга, дерзко мечтающая о совершенно новом способе счастливого человеческого общежития вне капитализма. Но ведь ровно о том же самом пишет в своих стихах Холин. Что же мы видим: машинные метафоры оборачиваются изматывающим трудом, свободное производство желания — перманентной похотью, социалистический коллективизм — грязью и ужасом барачного существования, а перекодирование потоков происходит преимущественно в пивной.

И далее:

Ассоциации роботизированных людей в холинских стихах способны производить лишь ссоры, драки, скандалы, преступления и похоть. Но не выявляет ли такая позиция довольно правое мировоззрение поэта?[197].

В ответе на эту статью Галина Рымбу подчеркивает:

Любой поэтический текст можно прочитать политически. Позиция же самого Холина по отношению к жителям барака объясняется не отстраненной критикой мрачного и смутного единого пролетарского тела, а тем, что он-то как раз полностью отождествляет себя с этим телом. Холин в его устранении «авторского я», которое позже проявится в пародийно-нарциссической игре, сам становится телом абортированной пролетарки, распластанной посреди барака, становится и дерьмом, в котором она лежит. Обратная сторона этой тотальной иронии и жестокого объективизма — это ужас, горечь по отношению к угнетенному народу, угнетенному в результате «великой революции» пролетарию, распиханному по баракам и все же существующему в своей ужасной витальности[198].

Действительно, сближение авторского «я» и «я» персонажного у Холина максимально: несмотря на гротескность и афористический «черный юмор» многих холинских текстов, они не становятся отделенными от субъекта высказывания в его слиянном единстве (затекстовый автор / внутиритекстовый автор / персонаж): «Отдалась начальнику, / Теперь такая мода. / Нельзя допустить / Появленье приплода. / Аборт не удался, / Не попала куда следует спица. / Мать предложила задушить, / Когда народится» (С. 46)[199]; «Работал слесарем на заводе МОСШТАМП / Ремонтировал штамп. / Кто-то по ошибке / Включил рубильник… / Раздавило, как муху. / Остался один напильник» (С. 34); «Обозвала его заразой. / И он, как зверь, за эту фразу / Подбил ей сразу оба глаза. / Она простила, но не сразу» (С. 23).

Но и здесь опознание примитивистского метода оказывается вовсе не обязательно связанным с «барачной» тематикой. Холин ровно таким же способом напрямую соотносит персонажей и лирического субъекта в цикле «Комическое», который, вроде бы, должен восприниматься исключительно пародийно, как своего рода деконструкция модных в ту эпоху мотивов: «Неудача / Иванов / Получил на Луне / Дачу / Лается / На чем свет / Куда только смотрит / Московский совет / Это не ракета / А кляча / В понедельник / Попала / В магнитное поле / В среду / Увязла в космической пыли / В субботу / Опоздал на работу» (С. 72). Наконец, в цикле «Мой дом» неостранение невыносимого бытия достигает максимума, хотя, вроде бы, вовсе изымается из какого-либо явного тематического ряда[200]: «Несчастный / Мне тебя жалко / Тебя погладили по головке / Как ты допустил это / А главное / Как я мог / Пожалеть тебя» (С. 138); «Мама / Кто произнес это слово / Я / Вы с ума сошли / Вы забыли / Что в нашем обществе / Это слово / Находится / Под величайшим запретом» (там же), — возникающий в последнем тексте диалог выводит нас на уже косвенно затронутую проблему субъектности.

Однако прежде нужно отметить собственно стилистическое качество холинского текста, максимально мимикрирующего под «непрофессионализм», но уже даже не графомана (как у Кропивницкого), а просто анти-(или а-)поэтического актора, не осознающего собственно поэтической функции языка. На внешнем уровне это выражается в бедности словаря, метрической выхолощенности (до чистого акцентного или говорного стиха), тавтологичности рифм, ее необязательности и т. д. Этот «бедный язык», конечно, стоит воспринимать как самостоятельный элемент создания «антипоэтической» поэтики. На более глубинном уровне такой тип письма нередко прочитывается как единственно возможная форма «бедной» речи в «бедном мире»; впрочем, А. Конаков подчеркивает вполне «позитивную» речевую установку Холина:

Выразительные средства поэзии Холиным не изгонялись, но скорее перераспределялись: метонимии отдавалось предпочтение перед метафорой, сдержанной инструментовке — перед густой аллитерацией и проч. Установка же на отказ от романтических излишеств, на скромность и простоту вообще была магистральным трендом советской послевоенной поэзии в диапазоне от Б. Пастернака до М. Исаковского. Холин, однако, сумел четко понять таящуюся здесь опасность: постепенное и повсеместное сползание этой простоты в песенность — модус, как правило, резко ограничивающий свободу авторского высказывания и подменяющий его рядом стандартных схем. Собственно, знаменитую отрывочность, фрагментарность, лаконичность холинских стихов, их ритмические перебои и шероховатости <…> можно трактовать именно в качестве перманентной профилактики такого неосознанного «сползания»[201].

С этим трудно не согласиться; однако работа (с необходимыми поправками) Холина в русле текущей советской поэзии может быть «вчитана» сейчас, но вряд ли в момент собственно писания текстов. Представление о Холине как об одном из авторов в ряду иных, кто стремился к «простоте» письма, вступает в явное противоречие с разницей контекстов, в которых существовали, с одной стороны (при всем их различии) Пастернак или Исаковский, а с другой — Холин и другие «лианозовцы». Здесь, пожалуй, скорее была бы возможна аналогия между поэзией «лианозовцев» и Бориса Слуцкого (особенно если мы обратимся к его неопубликованным в советское время, т. е. в прямом смысле слова неподцензурным текстам), вообще очень важная (чего стоят хотя бы многократно отмеченные переклички Слуцкого и Яна Сатуновского[202]). Однако Слуцкий, при всей своей ориентации на официальную литературную ситуацию, прозаизировал, «приводил к простоте» свои тексты, ориентируясь на левоавангардистские установки своей ранней молодости; таким образом, он никак не совпадал с отмеченной Конаковым послевоенной тенденцией в официальной советской поэзии (гораздо более ограниченной, нежели полагает исследователь), но не был близок и «лианозовским» ориентирам в авангардной традиции.

Субъект поэтической речи в примитивизме по определению не может быть одномерен, хотя именно одномерность автор-примитивист и старается, как правило, продемонстрировать. Чем более это удачно получается, тем в большей степени мы можем говорить о сложности субъектной организации текста. Соответственно лирический субъект, маска, персонаж — этими уровнями не исчерпываются возможности примитивистской игры в приближение к и удаление от «я» говорящего. Как мы видим, возможны и диалогические «расщепления» внутри текста, совершенно не обязательно указывающие на характер диалога (внутренний или внешний).

Разнообразная работа с тонкими оттенками субъектности характерна для Генриха Сапгира. Собственно, к «барачной поэзии» Сапгир имеет отношение скорее биографическое, нежели концептуальное: в ее рамках возможно рассматривать только поэму «Бабья деревня» (1958) и некоторые стихотворения из книги «Голоса» (1958–1962); в дальнейшем Сапгир обращается к этому пласту эпизодически, часто аллюзивно или автоцитатно. Значимость Сапгира для «барачной» традиции во многом обусловлена неоднократно отмеченной силой воздействия заглавного стихотворения книги, в котором возникает доведенная до предела «голая» жизнь; характерно, однако, что уже здесь принцип построения текста диалогический, реплики реагирующих на ситуацию свидетелей даны максимально безоценочно и лишь финальная строфа (с четырехкратным повторением строки «Что он — кричит или молчит?») переводит текст на метауровень. Таким образом, даже в этом образцовом стихотворении, построенном на отображении «голой жизни» максимально примитивистскими средствами (несколько варьирующиеся повторы, создающие, впрочем, пространство определенного смыслового различения, выраженного вроде бы тавтологическими средствами), материал сталкивается с эстетической рефлексией, располагающейся на нескольких уровнях.

Принципиальный диалогизм Сапгира, впрочем, не стоит сводить к бахтинскому понятию; он предстает лишь формой (и не самой частотной у Сапгира) разного рода трансформаций субъекта говорения, границы которого каждый раз устанавливаются заново, но, во всяком случае, как правило оказываются формами репрезентации имплицитного автора.

При этом одной из распространенных субъектных трансформационных форм у Сапгира оказывается роль «наивного» произносителя / наблюдателя / действователя. Одной из форм такого рода «наивного» субъекта предстает ребенок. «Детское» вообще может считаться явлением смежным с «наивным», «примитивным»[203], о чем следует вести совершенно иной разговор. К тому ж в случае «лианозовцев», которые почти все так или иначе публиковались со стихами для детей, эта проблема обретает дополнительное измерение. Во всяком случае, вопрос грани между «детским» и «взрослым», кажется, осознавался разными авторами-«лианозовцами» по-разному. Так, Всеволод Некрасов в последней прижизненной книге «Детский случай» (2008), по сути дела концептуирует неразрывность «детского» и «взрослого»; в то же время для Сапгира — наиболее признанного автора для детей среди всех «лианозовцев» — «детское» творчество являлось не вполне «настоящим»: «Помню, поэт Борис Слуцкий говорил мне: „Вы бы, Генрих, что-нибудь историческое написали. Во всем, что вы пишете, чувствуется личность. А личность-то и не годится“. Он и для детей мне посоветовал писать, просто отвел за руку в издательство»[204].

Возвращаясь к сапгировскому «взрослому» творчеству, отметим: «Ребенок» у Сапгира скорее входит в ролевую зону субъектности, нежели представляет собой полноценную форму субъекта (как это бывает у некоторых куда более последовательных примитивистов — от Ксении Некрасовой до Олега Григорьева). Это не всегда сознается. Так, Д. П. Шраер-Петров и М. Д. Шраер называют среди доминант сапгировского творчества «примитивизм, синтез наивно детских и взрослых перспектив, остранение за счет создания детской точки зрения»[205]. Называя при этом в качестве примера книгу Сапгира «Дети в саду» (1983), исследователи не учитывают именно смещенности позиций внутри текста, где «детская» субъектность — лишь одна из возможных: так, в известном стихотворении «Дурочка» ребенок и внешние по отношению к нему акторы уравнены и, более того, грань между ними не вполне возможно провести:

смотр не дыша

на ленивый ша

нета плывет

скаливаясь ра

— вот ака! Вот!

ба отобра

«мы ведь ей добра»

окость-жест в крови

тельность прояви

(С. 310)[206], —

и целостную картину формирует лишь раздробленный на различные «голоса» имплицитный автор.

И, следовательно, в этом контексте ребенок в качестве квазисубъекта ничем не отличается от прочих (поэтому речь о «детскости» «взрослых» стихов Сапгира — тем более в примитивистском ракурсе — можно вести лишь метафорически). Недаром ставшая манифестарной книга «Голоса» (и по сей день многими расценивающаяся как максимально «лианозовская» у Сапгира[207]) насыщена множеством мгновенно меняющихся позиций квазисубъектов и даже безликих акторов. Сам Сапгир говорил о настигшем его тогда «прозрении формы»: «Я вдруг услышал современность, со всех сторон услышал, в разговорах на улице»[208], однако сводить эту поэтику к своего рода «диалогическому гиперреализму было бы опрометчиво». Осколки потенциальных «я» со своим одномерным («наивным») мнением складываются здесь в своеобразный транссубъектный орнамент, при котором собственно индивидуальность акторов не важна, а важен сам процесс перехода фокусировки от одного актора к другому, поэтому перед нами не полифония «равноправных» голосов, а создание весьма рафинированных композиций, состоящих из квантов наивного говорения. Предельным случаем здесь оказывается цитируемый самим автором в разговоре с Вл. Кулаковым текст «Разговоры на улице», но это общий принцип: «…Наклонился конвоир, / Офицер, / Санитар. / …еще живет. / …нести / Разрывается живот, / Вывалились внутренности. / Сознания распалась связь… / Комар заплакал, жалуясь / Вьется и на лоб садится, / Не смахнуть его с лица…» («Смерть дезертира»; С. 26); «Заскрежетали стульями, / аплодисменты, звон бокалов… / Ударили в колокола! / Бегут с кольями… / — Вышибай колом из рам / Этот срам! / в окна, в двери / Экскурсовод вопит: „Горю!..“ / — Реализм, хрю, хрю… / — Растерзали экскаваторы…» («Муж и жена»; С. 48).

Гетероморфность, характерная для ряда книг Сапгира, сама по себе может выступать индикатором примитивистской поэтики постольку, поскольку акцентируется именно как «неправильная» поэтическая речь. В случае Сапгира этот стиховой прием может быть рассмотрен и в таком ракурсе, но в этом случае надо учитывать целую традицию гротескных поэтических нарративов безусловно примитивистского толка, построенных на гетероморфности стиха, начиная, как минимум, с ряда текстов Петра Потемкина и книги Алексея Крученых «Говорящее кино» (1928)[209].

У Сапгира есть опыты с прямой перекодировкой наивных жанров: книга «Лубок» (1990) состоит преимущественно из текстов-«трансформеров», в которых субъект-объектный мир перемешивается уже на уровне синтаксическом, а не только семантическом (отсылка к народному жанру лубка опять-таки здесь скорее метафорична). В другой книге, «Этюды в манере Огарева и Полонского» (1987) мы видим не ироническое приятие позднеромантической традиции, а отчетливое гротескно-примитивистское остранение концептосферы русской культуры XIX в. (точнее, ее мифологизированного отражения): «…Твой смех перерастает в кашель / Ну теперь что доктор скажет / мыза кумыс Баден-Баден Ницца / мама брат жених — уйти уединиться / Монашка деловито: „Какая красавица!“ / Жизнь коротка почти как детское платьице» (С. 295). В целом, однако, надо признать, что примитивизм для Сапгира был лишь одним, причем далеко не самым востребованным, из многочисленных выразительных средств.

Поэтика Яна Сатуновского и Всеволода Некрасова будет рассматриваться нами чуть ниже несколько в ином аспекте. Однако надо подчеркнуть: наивный субъект, «квазисубъект» или персонаж у них возможен как одно из возможных речевых клише. У Некрасова подобный подход носит следовой характер, чаще всего — в текстах, направленных на конкретные «инстанции властного дискурса», институциональные ли, персонифицированные ли. В этом случае реплика и / или позиция «оппонента» остраняется, примитивизируется и затем либо пародируется, либо опровергается подключенным «прямым словом» эксплицитного автора: «наша маргинальность // да нет / это не наша / маргинальность // а ваша наглость // и глубоко / малооригинальная наглость // кстати сказать / сукин ты сын // кто тебе сказал / что ты / текст?»[210].

Для Яна Сатуновского с его принципиальной установкой на речь как на основную материю стиха кванты ролевых или квазисубъектных «наивных» высказываний могут явиться либо поводом для реакции самого лирического субъекта, либо же быть преподнесенными сами по себе, в качестве «чистого» речевого акта. Именно в этом аспекте очевидны параллели между Сатуновским и, с одной стороны, Холиным, а с другой — Сапгиром (в меньшей степени): «Говорит Москва. / Новости медицины, / яйца реабилитированы, / виноват сахар, / он не наш кадр, / сказал Янош Кадар, / кто против, / кто воздержался, / принято единогласно» (1968; С. 273)[211].

Несколько иначе работает Михаил Соковнин. Его «предметники» представляют собой квантование уже не внешних реплик и фактов, а реакций самого лирического субъекта (в том числе на внешние реплики и факты), который в качестве «наивного наблюдателя» (чьи реакции не полностью изъяты из текста, как у Холина, но не могут быть всегда однозначно интерпретированы, а подчас предстают чистой констатацией) очевидно отделен от имплицитного автора, однако при этом не становится персонажем: «…Утро, / утварь, / девы-мечты: / Ира-Ира, / Валентина / и Тамара, / Коля, / я / и Борода, // звук помойного ведра. // Не пора ли нам пора? / Лодырь. / Ворвань. / Надо вовремя. / Ты — клеврет! / А ты — плеврит! // Хорошо говорит…» («Суповой набор» («Болдинский предметник»), 1968)[212].

Обыкновенно остающийся на обочине «лианозовских» штудий, Лев Кропивницкий кажется совсем чуждым нашему сюжету. Это не вполне так: перед нами своего рода редуцированная ролевая лирика, в которой персонажи, как правило, не отождествляются с субъектом, но при этом не вполне отделены от него, проявляясь то через несобственно-прямую речь, то в остраненном изображении имплицитного автора: «…Там клюква и топь, / Тут степь, — / Всё едино — не разлюлималина. / Высшая ступень (Шляпа или феска?) — / Учёная степень. / Ты — профессор. / (Куда бы не метил — / Прямиком к смерти). / А уж коли продребезжал десятилетнюю дистанцию — / Защитил диссертацию!..» («Изведавший запятнанность», 1982; С. 34)[213]; «…Прозвучали тексты как расположенных, так и кудлатых; / Хотя и без того ясно, что распалясь гневом, собою не управишь. / Но ведь распри богопротивны, / И поэтому реальная основа с полной гарантией создана / Без лишней траты времени и сил. / Вступает осмысление перспективы: / Душа нараспашку, / язык на плечо, и все на форум» («По ходу ведения»; С. 85). Сочетание концентрированного косноязычия (включая характерные для Льва Кропивницкого вставки в скобках, напоминающие чуть ли не скальдические переплетения строк в дротткветте) с аналитическими претензиями персонажа заставляют вспомнить дискурсивные практики «естественных мыслителей» (в терминологии Даниила Хармса).

Наиболее очевидным «персонажным» поэтом в «лианозовском» кругу (понимаемом несколько расширительно) остается Эдуард Лимонов. Эта сторона его поэтического письма стала активно рассматриваться после известной статьи Александра Жолковского[214], в которой, среди прочего, приводится и реплика Наума Коржавина о стихах Лимонова: «Да что там говорить — персонажи пишут»[215].

Персонажность эта, особенно в ранних стихах Лимонова, тоже не есть «письмо под маской». Характерные для Лимонова признаки «неправильности» речи и стиха (тавтологичность, нерегулярность и неточность рифм, элементы гетероморфности, грамматическая несогласованность, распад синтаксиса), весьма характерные для стихотворного примитивизма, могут носить как неостраняющий (демонстрирующий «искренность», которая «побеждает форму»), так и остраняющий (позволяющий увидеть дистанцию между эксплицитным и имплицитным автором). Как правило, эти стратегии разведены, у Лимонова же они существуют в соединении, что, с одной стороны, особенно проблематизирует субъектную идентификацию, с другой создает эффект максимального приближения к собственно нерефлективному наивному письму. Именно таким образом возникает своего рода «ложная маска».

Такого рода «проблематичная субъектность» констатируется, между прочим, Жолковским в его блестящем анализе лимоновского стихотворения «В совершенно пустом саду…»: «Никакого лирического „я“, казалось бы, нет. Но под сурдинку за объективностью слышна субъективная нота, тоже минималистская и слегка ухмыляющаяся»[216].

Субъект у раннего Лимонова может быть явлен, подразумеваться или отсутствовать, но всегда остается авторская установка (в общем-то противоположная иным «лианозовцам», кроме столь же «внешней» фигуры, как Лев Кропивницкий) на свою речь как чужую. В этом смысле «персонажность» Лимонова возникает просто из самого факта отчуждения речи от имплицитного автора, но вовсе не как «ролевая» лирика: «Жара и лето… едут в гости / Антон и дядя мой Иван / А с ними еду я / В сплошь разлинованном халате // Жара и лето… едут в гости / Антон и дядя мой Иван / А с ними направляюсь я / Заснув почти что от жары // И снится мне что едут в гости / Какой-то Павел и какое-то Ребро / А с ними их племянник Краска / Да еще желтая собака…» (С. 10)[217]; «От меня на вольный ветер / Отлетают письмена / Письмена мои — подолгу / Заживете или нет? // Кто вас скажет кто промолвит / Вместо собственных письмен / Или слабая старуха / Гражданин ли тощий эН» (С. 20); «Хорошо и скушно быть поэтом / Только русским комариным летом / На старинной даче с самоваром / Хорошо поэтом быть нестарым / Да еще с бутылкою порой / Обнимаясь тонкою рукой // И грибы — отрада для желудка / В лес пойдешь — загадочно и жутко / И с подругой Леной у воды / Вы плюете в темные пруды // Ходит бабка как больной ребенок / Колокольню видно за горой / И когда пойдешь отлить спросонок / То раздавишь ягоды ногой» (С. 372).

При этом уже в ранних стихах Лимонова возникает гипертрофированное «я», которое воспринимается как вариация позднеромантической или декадентской мегаломании: «Я в мыслях подержу другого человека / Чуть-чуть на краткий миг… и снова отпущу / И редко-редко есть такие люди / Чтоб полчаса их в голове держать // Все остальное время я есть сам / Баюкаю себя — ласкаю — глажу / Для поцелуя подношу / И издали собой любуюсь // И вещь любую на себе я досконально рассмотрю / Рубашку / я до шовчиков излажу / и даже на спину пытаюсь заглянуть / Тянусь тянусь / но зеркало поможет / взаимодействуя двумя / Увижу родинку искомую на коже / Давно уж гладил я ее любя // Нет положительно другими невозможно // мне занятому быть / Ну что другой?! / Скользнул своим лицом, взмахнул рукой / И что-то белое куда-то удалилось / А я всегда с собой» (С. 85). Однако гипертрофия «я» не противоречит общему принципу: грандиозный субъект воспринимается как внешний по отношению к имплицитному автору, наравне с прочими отображаемыми объектами, и, следовательно, не подменяет его в качестве «маски», поэтического двойника (интересна была бы параллель с этим свойством поэтики Эдуарда Лимонова и лирическим субъектом Александра Тинякова).

Даже в поздних стихах Лимонова, которые принято отделять от сборников «Русское» и «Мой отрицательный герой», гипертрофированный лирический субъект остается во многом конструктом, отчужденным, а затем вновь присвоенным автором. Влияние внелитературного поведения Лимонова (которое, как можно показать, остается на деле частью литературной прагматики) на восприятие этих текстов искажает перспективу, меж тем, общий принцип остается неизменным: «Я стар и беден, и я груб, / Мой дом не ломится от шуб, / Я выгнал женщину за дверь. / „Пошла, пошла, проклятый Зверь!“ // Я стар. Я беден. Знаменит. / Мой Рот античностью разит. / Я сразу Ромул, вместе Рэм, / Но я прекрасен тем, // Что смело шашни завожу, / За незнакомками слежу / И от пленительнейших фей / Балдею я, злодей…» (2008)[218].

Задействовав не объективистскую, не пассеистическую и не «детскую», а провокативно-эпатажную сторону примитивизма, в наибольшей из всех авторов «лианозовского круга» работая с прагматикой (пост)авангардного поведения, Лимонов заведомо оказывается уязвим для интерпретации, сближающей эксплицитного и имплицитного автора до полного неразличения; отсюда и вписывание Лимонова в «графоманскую» парадигму[219].

В данном случае Лимонов-примитивист, воспринятый сквозь призму своего призрачного альтер-эго, оказывается подвержен символической цензуре «производителей нормы»[220], усложненной еще тем, что перед производителем нормы — не «дикий» примитив, а литератор со сложившейся, пусть и неоднозначной, репутацией. Как в случае «дикого» примитива, подобное ощущение требует замещения (например, редактурой), так и в случае «неподконтрольного» примитивиста начинает работать редактура, но на сей раз опять-таки символическая, либо спрямляющая многоуровневую субъектность автора, либо вовсе оставляя ее за скобками и списывая специфику автора на особенности его репутации и поведения (т. е. интерпретируя поэтику через грамматику, что в случае (пост)авангарда вполне разумно, но требует определенных операций перевода одного уровня на другой, которыми обычно в случае Лимонова пренебрегают).

Интересным образом «графоманская» персонажность, выводимая Жолковским из фигуры капитана Лебядкина (прецедентной в смысле обретения персонажем романа Достоевского собственной литературной репутации), оказывается востребованной в «лианозовских» текстах уже в качестве игры «третьего порядка»: персонаж повести Генриха Сапгира «Армагеддон» Олег Ефграфович перекладывает «Бесов» стихами («Дело в том, что со временем ощутил себя Олег Ефграфович как бы соавтором. И рискнул. Стихи слагать начал. Многолетняя работа, на всю оставшуюся жизнь»[221]), причем Сапгир приводит как раз те фрагменты, где действует капитан Лебядкин. В тексте не только сообщаются эти обстоятельства, но и даются цитаты из труда Олега Ефграфовича: «Мясистый, красный, кучерявый / и пьяный капитан Лебядкин / возник передо мной в воротах, / весь освященный фонарем / Кириллова, который странно / смотрел на пьяного — брезгливо / и словно с жалостью какой…»[222]. Таким образом роман, в котором действует поэт-«графоман», перекладывает стихами поэт-дилетант в повести автора, принадлежащего к кругу, так или иначе соотносимому с «лебядкинской» «маргинальной» (по Жолковскому) поэтической линией[223].

Понятия «примитив» и «примитивизм» имеют ряд терминологических омонимов, с которыми, впрочем, можно обнаружить общее семантическое поле. Таково лингвистическое понятие «семантических примитивов», нередуцируемых элементов семантического метаязыка. По Ю. Д. Апресяну, однако, в метаязыке может быть выделена специфика, характерная для национального языка, и, следовательно, элементарность примитивов оказывается не полной:

Слова естественного языка, которые выбираются на роль примитивов, — это всегда слова «первого плана», наиболее укорененные в языке и культуре. Они обслуживают наибольшее число прагматических ситуаций, которые их по-разному окрашивают. С другой стороны, они наиболее обработаны в культурной традиции, и поэтому обрастают разнообразными ассоциациями… Если семантически сложные лексемы специфичны для языка в силу уникальности комбинации более простых смыслов, то семантически простые лексемы оказываются специфичными для языка в силу уникальности их смысловых связей в языке и культуре[224].

Поэзию конкретизма, важнейшим представителем которой был Всеволод Некрасов (относимый не только к «лианозовскому» кругу, но и к московскому концептуализму), может быть интерпретирована как поэзия, построенная преимущественно на семантических примитивах. С одной стороны, ее основа — атомарные, нередуцируемые слова, с другой каждое из них обладает мощным смысловым полем, и каждый раз может порождать новое значение, не сводимое к словарным: «Это своего рода кварки — реально существующие смыслы, никогда не материализуемые в словах естественных языков»[225]. Говоря о преображении «стертого сознания» в стихах Некрасова, Михаил Айзенберг отмечает: «В обезличенностях, стертостях языка есть другой, скрытый смысл. Эта та область, где язык забывается. Забывает о себе, упускает из вида процесс разговора — и проговаривается»[226]. Но «стертость» эта — не только и не столько стертость социолекта (иначе поэзию Некрасова можно было бы свести к соц-арту). Айзенберг говорит о стертости языка вообще и о том, как поэзия проговаривает внеязыковые смыслы с помощью максимально «стертых» слов. Но это и есть поэтическая репрезентация не проявленных в языке «реальных смыслов». Таким образом, «нулевой» язык, метаязык становится средством поэтической речи.

Для Яна Сатуновского «семантические кванты», «семантические примитивы» куда менее характерны, нежели для Некрасова, хотя именно поэзия Сатуновского часто воспринимается как в максимальной степени происходящая из необработанной речи как таковой. Если у Некрасова стих поддерживается повторами, аллитерациями и т. д., то любые приемы у Сатуновского (включая рифму или каламбур) воспринимаются как прямо продолжающие речь. Если поэзия Некрасова может восприниматься как набор фрагментов, извлеченных из внутренней речи, то у Сатуновского как стихи осознаются фрагменты речи внешней (включающей, впрочем, и собственную, но также фрагментированную). Об этом свойстве поэтики Сатуновского написано довольно много, но наиболее четко, как представляется, ее описал тот же Некрасов:

Максимальная, как бы лианозовская заостренность-определенность-выраженность черт — фактичность — в стихе Сатуновского переходит в иную ипостась — в максимум бесспорности самого качества этой речи, когда речь определенно становится поэзией по качеству, внешне оставаясь совершенно неотличимой от речевого фона по формальным признакам — либо прикидывая те или иные атрибуты, знаки-признаки стихотворной техники как бы для смеху, отстраненно и номинально — так что сами эти атрибуты могут вызывать что-то даже вроде досады… В этом, собственно, и метод стиха, секрет техники: стихи работают как стихи, цепляются за память вообще без видимых признаков стиха — речь и речь. Наша, общая. Тут же становящаяся моей речью…[227]

Выходя далеко за пределы проблематики примитивизма, поэтика Сатуновского соотносится с ним, помимо всего вышесказанного, принципиальным пренебрежением формальными признаками «высокой» поэтической речи, кажущейся немотивированностью смены смысловых звеньев, но в то же время и «безыскусностью» «подлинного» слова, которое у Сатуновского также подчинено закономерностям неостранения (в этом можно было бы, при всей громадной разнице, увидеть близость между Сатуновским и Холиным): «Трави, трави, затворник, / твори стихотворенье: / — сегодня понедельник, / а завтра воскресенье, / а послезавтра вторник…» (1981; С. 430); «Я рифмую дождь и плащ. / А моя жена / срифмовала / плащ / и зонтик. / Что ж? — может быть, она / права» (1965; С. 181); «Всё заминки, заминки… / Со сверхзвуковой скоростью вылетают мысли из головы. / Так что я хотел сказать?» (1974; С. 359).

Наш поневоле беглый и сумбурный обзор (где почти каждый тезис мог бы быть развернут, любой пример подробно проанализирован, а число лишь упомянутых или вовсе не отмеченных разворотов темы превышает число рассмотренных) если и показал целостный облик слона (из упомянутой в начале статьи притчи), то лишь при необходимой констатации: слон в разных своих частях очень разный и слепцы не так уж и неправы. Мы с уверенностью можем констатировать лишь следующее: 1) поэтический примитивизм характерен для разных представителей «лианозовского» круга в разной степени и в отчасти при разном понимании самого примитивизма; 2) тем не менее, на фоне иных групп и сообществ, существовавших в рамках неподцензурной словесности, и, шире, вообще культуры, именно «Лианозово» в наибольшей степени с примитивизмом соотносится (и тут конкуренцию «лианозовцам» могли бы составить разве что поэты ленинградской «филологической школы»). Собственно, эти два тезиса были очевидны и до начала наших рассуждений, однако то, что казалось очевидным интуитивно, надеемся, обрело хоть какую-то доказательность.

«Лианозово» и визуальное

Вера Весенн

«НАШИ ХУДОЖНИКИ И МЫ»[228]

Мы одни — одни мы

Все свои

Все мои

Всеволод Некрасов[229]

Есть несколько веских причин для предпринятой в этом тексте попытки выйти за пределы жанрово-дисциплинарного деления между литературоведением и арт-критикой. Во-первых, нонконформистская субкультура 1950-х — 1980-х годов была продуктом содружества поэтов и художников, не привязанных строго к каким-то профессиональным нишам. Во-вторых, модели независимого искусства, альтернативные «разграничительной» логике арт-институций, отвечают современному интересу гуманитарной теории к социальной и политической самоорганизации. В-третьих, сегодня возникает много вопросов к сложившимся в России методам и теоретической оптике описания независимого искусства. Они выросли из диспозиции восьмидесятых, из стремления встроиться в международную арт-систему. Уже с семидесятых годов в словаре нонконформистского искусства появляются термины-рубрикаторы конкретизм в поэзии, концептуализм в «совриске», в восьмидесятых начинает активно использоваться классификатор постмодернизм. Сегодня же все больший интерес вызывают не универсальные признаки, а обусловленные локальными процессами особенности московского конкретизма, концептуализма и позднесоветского постмодернизма. Лианозовский конкретизм был увлечен не столько визуальностью знака как таковой, сколько минимализацией и проблематизацией авторского присутствия (Вс. Некрасов). Эта тенденция из произведений «лианозовцев» перекочевала в московский концептуализм в виде фигуры «автора-персонажа». При этом многими комментаторами отмечалась антропологичность и «литературность» московского художественного концептуализма, его апелляция не столько к знаку, сколько к повседневной социальной речи. Соответственно, сегодня кажется продуктивным обращение к реконструкции связей внутри нонконформистского сообщества и поля неформального художественного творчества в их исходной неразделенности на «литературу» и «искусство».

Задача данного текста — выявить логику развития независимого московского искусства с точки зрения имманентной преемственности и взаимных влияний между участниками процесса, проанализировать «общие места» в новаторских поисках поэтов и художников. До сих пор трактовка взаимодействия нонконформистской живописи и поэзии ограничивалась в основном констатацией их «иллюстративности» по отношению друг к другу. При этом упускалось из виду, что, к примеру, одним из первых теоретиков независимого визуального искусства был поэт Всеволод Некрасов. Поэты принимали активное участие в подготовке первых официальных выставок: «Лианозово — Москва» в Литературном музее (1991)[230] и «Лианозовская группа» в Третьяковской галерее (1998)[231]. В том же 1998 году Сабине Хэнсген и Георгу Витте удалось соединить поэтов и художников в формате самиздата[232]. В 1999 вышла книга Владислава Кулакова «Поэзия как факт», в которую включена обширная подборка произведений художников-лианозовцев и группы «Сретенский Бульвар»[233]. В нулевых коллекционер Михаил Алшибая собрал и выставил произведения художников-шестидесятников, ставших героями поэмы Генриха Сапгира «Жар-птица»[234]. А совсем недавно художник Виктор Пивоваров «спродюсировал» выставку «Холин и Сапгир. На правах рукописи»[235]. Этот список можно продолжить. Тем не менее, широко признанные связи поэтов и художников так пока и не стали предметом систематического исследования.

Генрих Сапгир отмечал, что они с Холиным никогда не стремились собирать стадионы слушателей и адресовали свои стихи аудитории, составлявшей «человек четыре-пять»[236]. Обстановка поэтических чтений в нонконформистском сообществе — это приватная атмосфера мастерских художников, «интимный круг», по выражению Оскара Рабина[237]. В то же время круг был открытым — как пишет Сапгир, «…каждый мог приехать, прийти и показать свою картинку и прочитать свои новые стихи»[238]. В уединении мастерской, на фоне экзистенциальной солидарности и общей любви не могли не рождаться синергия живописи и поэзии, взаимное цитирование, практика обоюдных посвящений и даров:

…Лианозово тем и Лианозово, что жило и действовало как творческое сообщество. Друг у дружки так или иначе учились: налицо была, как в аквариуме, та точка концентрации, когда жизнь может уже развиваться без внешней подкормки, только светом и кислородом. Все всеми питаются и все и всё всем тут на пользу[239].

Значимость особой атмосферы подтверждает и Илья Кабаков:

…был опыт беспрерывных творческих контактов и — особенно в 60-е — 70-е годы — опыт нежной дружбы. Поэтому можно говорить о едином и очень энергетично заряженном поле, в котором мы все тогда жили[240].

Независимое содружество поэтов и художников не нуждалось в манифестах и программах. Оно строилось на основе «духовного родства», упоминания о котором постоянно встречаются в воспоминаниях. Любовь, дружба, дух и духовное родство здесь мыслятся как силы, утверждающие единство множественного, с их помощью происходит становление общего и обретение себя в качестве «особого племени людей» (И. Кабаков). «Новое искусство» — простая и емкая формула, определяющая предмет общих интересов. Она объединяет все самоописания нонконформистов, начиная с автобиографии Евгения Кропивницкого и заканчивая папками и сборниками МАНИ («Московский архив нового искусства»). Нетрудно также заметить, что творческое содружество, при всей своей камерности, мыслило себя скорее в логике размытых кругов, нежели четко очерченных групп, направлений или школ.

Новое искусство начиналось на окраине, вдали от «репрезентаций пространства»[241], которым Анри Лефевр противопоставляет подлинность опыта повседневной жизни. С этим опытом и погружением в «прочувствованное» (в противоположность «продуманному») Лефевр связывает надежду на преодоление отчуждения, характерного для современных обществ. Ориентация на экзистенцию и чувственное переживание повседневной жизни характерны в целом для европейского послевоенного неоавангарда, наследующего традиции анти-искусства дада и сюрреализма: от леттристов, ситуционисткой психогеографии, дрейфа и исследований британской Независимой группы до фестивалей Флюксуса. Художественные поиски «лианозовского круга» укоренены в той же послевоенной конкретности переживания повседневности и городской среды. Из точки психофизического присутствия разворачивается поэзис как действие. В этом ракурсе поездки поэтов и художников на станцию Долгопрудная и в Лианозово предстают как жанр перформативного действия: художественным событием были не только барачная поэзия и живопись, но факт встречи с ними в барачном пригороде. Неслучайно сохранилось так много фотографий выстроившихся в ряд улыбающихся людей (лианозовцев и их гостей) на фоне серенького неказистого барака (см. вкладку в настоящем издании). Все они — свидетели «пронзительного бытия» (Г. Сапгир[242]), особого экзистенциального переживания, возникшего в послевоенное и постсталинское время. Коллективизация тела в СССР стремилась растворить приватно-личное пространство в социально-публичном. Тем более пронзительным и вызывающим выглядит появление творческой личности, отстаивающей факт своей персональной экзистенции, своего психофизического присутствия. Фотографии документируют момент особого аффектированного чувства реального. Собравшиеся в барачных трущобах люди переживают свою встречу как со-бытиé и художественное событие, что дает повод говорить о возникновении на рубеже 1950–1960-х годов своего рода «барачного акционизма».

Не будет приувеличением сказать, что в формировании «лианозовского круга» принимают участие все посетители «своеобразного центра культуры» (Г. Маневич)[243]. «А это значило: посмотрел сам — покажи другим. И все держалось именно на этом принципе» (Вс. Некрасов)[244]. В том же тексте Некрасов уточняет: «…приезжали не на демонстрацию протеста, а на демонстрацию картин»[245]. Ему вторит Холин считавший, что не дело поэта заниматься политикой[246]. Речь здесь не о феномене «разделения чувственного» в рансьеровском понимании водораздела между искусством и политикой как линии столкновения конкурирующих сил. Правильнее было бы говорить о критической необходимости для нового искусства найти и выстроить какое-то независимое место как условие его элементарного выживания в эпоху тотальной апроприированности, повсеместной охваченности пространства советской идеологической репрезентацией.

Мы же мало сказать сочувствовали диссидентской позиции вполне, думаю, можно сказать, что у нас была такая же позиция, только выражалась она по-другому: мы не выступали, а мы стояли на своем[247].

Уже само по себе слово «художник-абстракционист» в то время приравнивалось к демонстрации протеста и неизбежно становилось частью протестного перформативного поведения. Независимость нонконформистского искусства выросла скорее не из эстетической автономии, а из особой городской топографии и топономии, неотделимой от повседневности. Практика — сама по себе — открытых показов в бараке Оскара Рабина в Лианозове определила время существования «Лианозовской школы» (1958–1965) и дальнейший вектор развития нонконформистской субкультуры. Наиболее характерным для этой революционной практики, как и для всей субкультуры, было отсутствие в их рамках фигуры нейтрального зрителя/читателя[248].

Фрагмент 1. Лианозово

По сути, заново нужно было создавать не только литературный язык, но и отношение автора к литературному слову и даже саму идею авторства, то есть заново решать, зачем можно и нужно писать стихи.

Илья Кукулин[249]

Первым барачным художником-абстракционистом, «поэтом окраины», безусловным «гением места» барачного пригорода и «духовным учителем» (Г. Сапгир[250]), был Евгений Леонидович Кропивницкий. Правда, все эти регалии выглядят неуместно роскошными и слишком громоздкими для скромного работника ДК и убежденного маргинала, учившего «не высовываться». Искусство для Кропивницкого — элементарная естественная потребность человека. Избегая публичных заявлений, он все же оставил ряд текстов с обобщенным изложением своих эстетических взглядов[251]. В них легко уловить эхо нонконформистских формальных дискуссий, например, программные обращения к зрителю и читателю или размышления о личных вещах, которые отстаивают приоритет экзистенциального взгляда на окружающие человека предметы[252]. Кажется верной интуиция Ивана Ахметьева, поместившего эти тексты в раздел «Проза» наиболее полного сборника произведений Кропивницкого[253]. Тексты сохраняют качества, присущие его поэтическому языку, — краткость, особую мягкую ироничность, наивность примитива и множественность авторских позиций, каждая из которых воспринимается как риторически-игровая. Так, в предисловиях к двум разным циклам, написанным в одно время, представлены две диаметрально противоположных разновидности «авторской функции». В предисловии к Книге Первой — цикл «Ожерелье» (1936–1963) — Кропивницкий описывает лирического субъекта как героя с «ощущениями жизни и переживаниями моей юности и молодости. Радость жизни была тогда в сердце моем»[254]. Этот герой вдохновлен созерцанием природы и переживает ее экспрессивно. В тексте «К своим стихам»[255], напечатанном в качестве предисловия к сборнику «Земной уют» (1940–1978), Кропивницкий выступает в роли автора ставшей программной для барачной поэзии формулы: «плоть и кровь бытия интересуют автора стихов». Здесь он демонстративно отрекается от лирической субъективности, характерной для модернистской поэзии, и обращается к поэзии традиционного общественно-эпического звучания. Исследователь моделей субъектности в поэтической лирике Кропивницкого, Олег Бурков[256], отмечает его виртуозную игру с ролевыми масками, минимализирующую авторское присутствие. Это качество поэзии Кропивницкого переходит к другим поэтам «лианозовского круга». «Плоть и кровь бытия», питающая «брутальный реализм» (Вс. Некрасов) барачной поэзии, выходит на первый план в «протокольно-стенографическом стиле Холина и Сапгира — средстве полного устранения авторского голоса»[257]. Тем не менее, конкретистская регистрация речевого события, будь то в фиксации речи внешней (Холин, Сапгир) или в интроспективном приближении к речи внутренней (Некрасов, Сатуновский), не упраздняет полностью лирического субъекта. И нельзя полностью согласиться с Владиславом Кулаковым, который обнаруживает и описывает в лианозовской поэзии (а также в концептуальной) «смерть автора» как симптом воцарения постмодернизма в позднесоветском дискурсивном поле. Скорее на смену автору повсеместно приходит «автор-персонаж»: он присутствует в холинских «Лирике без Лирики», «Почтовом ящике» и, конечно, в цикле стихов «Холин», в дионисийских перевоплощениях Генриха Сапгира и программно в его цикле «Терцихи Генриха Буфарева». Но, в первую очередь, автор-пероснаж — это «поэт окраины» Евгения Кропивницкого, в котором Олег Бурков видит образ «плохого поэта», отсылающий к «авторам второго ряда» времен классической русской поэзии и мастеров низкого жанра «жестокого романса» рубежа XIX–XX веков[258]. Преемственность по отношению к традиции автора-персонажа очевидна в творчестве художников «Сретенского бульвара», в 1970-х тесно общающихся с барачными поэтами, а в дальнейшем этот троп получает широкое распространение в кругу художников МАНИ и галереи APTART[259].

Хотя сам Кропивницкий являет в одном лице и поэта, и художника, в области метода он проводит между ними четкую границу[260]: в живописи для него неприемлемы социально-общественная «плоть и кровь» и персонажные маски. Художник Кропивницкий превозносит абстракцию, трактуя ее в духе экспрессионизма:

Абстрактное искусство — это такое искусство, в которое художник вкладывает открытые [им] ощущения […] Абстракционизм — это новое ощущение бытия, и, конечно, наивно думать, что это только «цех беспредметников»[261].

Абстракция понимается здесь как искусство выражения субъективного экзистенциального переживания, «деформирующего» реальность: «…художник делает это не по неумению, а по тому, что в этой концепции форм и линий он достигает той эмоциональности, которая таится в нем…»[262]. Определение абстракции Кропивницкого позволяет говорить о, возможно, первом в традиции отечественного искусства прямом переходе на платформу экспрессионизма. При этом, определяя абстракционизм как новую онтологию чувственного опыта, Кропивницкий сохраняет категорию прекрасного и предостерегает художника от свойственного экспрессионистской живописи увлечения депрессивными аффектами боли и страдания: «объектами для картин не могут быть противные вещи и люди, так как это будет не в согласии с праздником творчества»[263]. Картина для Кропивницкого — икона экзистенциального мира художника, место воплощения его прозрений и созидания праздничных миров.

При этом, несмотря на призывы Кропивницкого к «верности прекрасному», в среде независимых художников шестидесятых широкое распространение получает экспрессионизм именно депрессивного толка[264]. И одним из первых, кто в полной мере погружается в стихию экспрессионистской живописи, становится прошедший войну и лагеря сын Евгения Леонидовича — Лев Кропивницкий.

Несмотря на различия позиций лианозовских поэтов, сложилась и осознала себя в качестве особого направления барачная и конкретная поэзия. У лианозовских художников подобного общего/группового дискурса искусствоведы обнаружить не смогли. Единственной общей заявленной ими программой был принцип абсолютной творческой свободы. Взаимная дополнительность их уникальных художественных миров компенсировала отсутствие единой системы координат. В живописи, в заразительной экспрессии лирических и метафизических абстракций воплощалась (то есть обретала плоть) художественная экзистенция каждого. «Оркестровый» пафос Лидии Мастерковой, утонченная чувственность «пейзажей» Владимира Немухина, особое ощущение гравитации форм Николая Вечтомова. Но можно утверждать, что определяющей для живописной абстракции, как и для барачной поэзии, была подлинность переживания реального здесь-и-сейчас.

Далеко разнесенные Евгением Кропивницким друг от друга поэтическая и живописная стратегии в практике лианозовцев сменяются целым спектром промежуточных позиций: «Рабин написал картину / Я помню / Чудное / мгновенье / Холин / Стихотворение / Сикстинская мадонна // Хвостенко / И Сапгир / Тоже что-то сочинили / Лунную сонату» (И. Холин)[265]. Некрасов поясняет: «самое интересное было не в самих традициях, а в сюжете столкновения: как к нему отнестись. Как ты к этому относишься. Потом это будет названо концептуализмом»[266]. Драматизм живописного поэзиса Оскара Рабина противоречит художественной теории его учителя. Он рождается из столкновений реальности факта и экзистенциальной заброшенности: «Если бы я был писателем, наверное писал бы что-то вроде дневника»[267], замечает Рабин. Предельная фактичность и одновременно лиричность некрасовской поэзии возникает на границе «внутренней» и «внешней» речи (Библер)[268]. Сатуновский, интимная интонация которого имеет сходное происхождение, иронично предлагает Некрасову: «Поговорим с тобой / как магнитофон с магнитофоном, / лихая душа»[269].

Живописная экспрессивность поэзии Генриха Сапгира в цикле «Голоса» достигает максимума за счет обогащения фрагментами анонимных голосов — речевыми «найденными объектами». Их фонетическая «несовместимость» подражает приемам киномонтажа и определяет коллажный характер всей стихотворной ткани. Они представляются подлинными артефактами городской среды, передающими ее атмосферу, наподобие вставок-аппликаций в картинах кубистов. Их спектр — от голоса власти, доносящегося из черного рупора в коммунальной квартире и заполняющего все пространство («Радиобред»), до обрывков голосов улицы, легких и стремительных, в недосказанности которых возникает воздух/жизнь. Игорь Холин — настоящий коллекционер словесного мусора, обратившийся к языку штампов и клише, словарю жителей бараков и артефактам бюрократического делопроизводства. Созданный им барачный эпос складывается из бесстрастных хроник уличных происшествий, историй болезни и некрологов. Так же, как в живописных полотнах Рабина, его пейзажи барачной жизни включают целую коллекцию «документальных вклеек»: тексты с магазинных вывесок, лозунги, объявления, немудреные надписи, выведенные кем-то на заборах. Стремящийся к документальности фотоотпечатка холинский нарратив деперсонализирует и объективирует людей, делает их неразличимыми в серой панораме застывшего — то ли спящего, то ли умершего, то ли смертельно пьяного барачного пейзажа. Если Холин объективирует своих персонажей, то экспрессивность Сапгира очеловечивает вещи. В «Икаре» («Голоса») — абсурдистском коллаже-портрете, очеловечевание осуществляется на уровне словесной игры: «…бюст — / Автопортрет, / Автофургон, / Телефон- / Автомат». Вещи водят хороводы-рефрены («Одиночество») и становятся лирическими героями поэзии, как, например, в стихотворении «Подмосковный пейзаж с куклой», полностью совпадающем по сюжету с картиной Оскара Рабина, хотя остается неясным, является ли эта картина репликой на поэзию или наоборот. Беспощадная «поэтика показа»[270] овеществляет барачное бытие, бессмысленная и убогая жизнь обывателя становится основой барачной антиэстетики и раскрывается через метафору мусора.

Из художников первым к антиэстетике и теме мусора обращается Оскар Рабин. В его городских пейзажах особое значение приобретают повседневные вещи, которые имеют гипертрофированные размеры и выходят на авансцену. Вторжение натюрморта в пейзаж, в принципе нередкое в модернистской живописи, отмечает момент, когда экзистенция автора размывает границу между личным и всеобщим. Личное приобретает эмблематичность общего и типического. Личные вещи (паспорт, виза, фотографии семейного альбома) оказываются в одном ряду с символически-типическими (бутылка водки, вобла, стакан и газета «Правда»). Рабин не противопоставляет себя и своих друзей жителям барака, и иногда бытовые вещи у него приобретают имена: чайник Немухина, керосиновая лампа Глезера. Рабинская живопись, как и голландский натюрморт, развивает тему «тщетности бытия», и, впитывая его вкус, мусорная антиэстетика неизбежно романтизируется.

Помимо всего, художников и поэтов «лианозовского круга» объединяет поколенческий опыт Москвы 1940–1950-х годов. «Плоть от плоти» Москвы, они не дистанцируются от нее, как не отделяют себя от барачного анти-мира. Фигуры самих поэтов и их друзей-художников нередко возникают в городских ландшафтах, описываемых Сапгиром, Некрасовым и Холиным. Говоря об истоках барачной поэзии, Сапгир рассказывает в одном из интервью о долгих совместных с Холиным прогулках по Москве в 1952–1953 годах. Владимир Немухин вспоминает:

Я рос вместе с городом, вслушиваясь и всматриваясь в него с жадным детским любопытством. Присущие ему черты — отстраненность, радушие, пылкость и скептицизм, безразличие к несовершенствам бытия — входили в мою плоть и кровь, и даже его надменность льстила мне[271].

Фрагмент 2. Чистые Пруды

Дискретность и минимальность, демонстрируемое слово, предлагаемое речение. Концепт. Реди мейд, аппроприация, формализация. Комбинаторика. Интертекстуальность. Редукция авторского я — вы что, всерьез решили, думаете, что знать это все будет тот, кто про это читал и разговаривает, а не кто с этим работает и помалкивает? Для вас это термины и темы науч. разговоров. А для нас рабочие факторы скоро 50 лет.

Вс. Некрасов[272]

В 1960-х Москва меняется. Бараки уходят в прошлое, и тон городской психогеографии начинают задавать хрущевские пятиэтажки с их индивидуальными жилыми капсулами[273]. Переезд в 1965 году семьи Оскара Рабина из барака в хрущевку на Преображенке становится вехой, отмечающей завершение активности «Лианозовской группы». На рубеже 1970-х годов в нонконформистской среде отделяются друг от друга полюса диссидентского движения и неофициального искусства[274]. Вероятно, именно поэтому столь сильный резонанс вызывает устроенная Оскаром Рабиным в 1974 году на пустыре в Беляево так называемая «Бульдозерная выставка», обозначившая критическую точку в отношениях политического и поэтического. Акция на пустыре стала катализатором волны эмиграции и «перегруппировки кругов» (Д. А. Пригов). В это же время полюс нонконформистского искусства начинает осознавать себя частью международного арт-процесса. И если новое искусство лианозовского периода было ориентировано на модернистскую традицию начала века (с присущей ей синергией поэзии и живописи), то в начале 1970-х рождается какое-то обновленное чувство современности, и разделение между художественными медиа снимается уже по-новому — в искусстве концепта. При этом ранее освоенная лианозовскими поэтами стратегия «редукции авторского я» через речевые реди-мейды, повторы, фрагментацию, использование языковых штампов и клише оказывается неожиданно актуальной для художников. В тесном общении с ними лианозовские поэты продолжают разрабатывать проблематику предметности слова, объектности и ситуативности стиха. Но общее для художников и поэтов дискурсивное поле складывается отныне в ориентации на термины-понятия международного современного искусства: минимализм, поп-арт, реди-мейд, комментарий, акция, хэппенинг. По словам Генриха Сапгира, соответствующий «яркий всплеск андеграунда 60-х и, особенно, 70-х годов в нашей поэзии и живописи (а они шли вместе) корнями уходит в предыдущее десятилетие — в конец 50-х годов»[275]. Для Всеволода Некрасова не все так однозначно — он подчеркивает аутентичность шестидесятых, когда «все было как-то спутанно, и все сливалось воедино. Что такое конкретизм: тоже концептуализм, если угодно, потому что любой повтор можно рассматривать как ситуацию»[276]. В среде художников этот период отмечен увлечением проблемой сознания и метафизикой (света, пустоты), его фиксирует и подробно описывает в своих записках Илья Кабаков[277]. Метафизика питает весьма разные направления: от «минималистской» живописи, где она обнаруживается в качестве «белого света», до «поп-артистских» «Псалмов» (1965–1966) Генриха Сапгира.

Расширившийся и уплотнившийся на этом этапе круг независимого искусства впервые был «обозначен и манифестирован», как считает Лев Рубинштейн, в поэме Игоря Холина «Умер Земной Шар» (1965). Составленный Холиным поименный список независимого содружества, «Друзей Земного Шара», свидетельтсвует о необычайной широте горизонта ментальных связей. Нонконформистский круг представлен здесь как часть личной метафизики автора, но поэма оставлена незавершенной: каждый может дополнить перечень ее героев. В 1965–1967 годах Холин производит на свет еще одну «само-инвентеризацию» художественного сообщества — прозаический «концептуальный коллаж» (В. Воробьев) «Кошки Мышки». Генрих Сапгир в цикле «Московские мифы» (1970–1974) стремится сохранить связи между московским подпольем и эмиграцией, искусством и диссидентством, обращаясь к «мифотворчеству как форме и механизму истории и культуры» (Д. П. Шраер-Петров и М. Д. Шраер)[278]. Прежнее «со-бытиé» все более явным образом трансформируется в общее дискурсивное поле, в то время как «собы́тие» все отчетливее облекается в контуры художественного произведения или особого жанра (ситуация, хэппенинг, акция, перформативное поведение).

С середины 1960-х Всеволод Некрасов, Генрих Сапгир и Игорь Холин тесно общаются с художниками Чистых Прудов[279]. Упоминание лианозовских поэтов в одном ряду с художниками этого круга нечасто встречается в искусствоведческих текстах, но постоянно — в источниках мемуарного характера[280]. Поэтов-конкретистов и художников, анализирующих феномен картины, — Эрика Булатова, Олега Васильева, Виктора Пивоварова и Илью Кабакова — связывает, помимо прочего, общая работа в «Детгизе». Поэтические чтения перемещаются в чердачные мастерские вокруг Чистопрудного бульвара. Собирая различные свидетельства, можно восстановить список участников чтений, инициированных Всеволодом Некрасовым в мастерской Булатова и Васильева. В 1960-е годы здесь слушали Сапгира и Холина, а в начале 1970-х Лев Рубинштейн впервые прочитал (а не показал, как ранее) свои карточки. На рубеже 1980-х здесь же звучали стихи Д. А. Пригова и начинает свой путь литератора Владимир Сорокин. Наравне с поэтическим самиздатом получает широкое распространение жанр альбомов с рисунками. Листание альбома — прямое развитие приватно-интимных практик нонконформистского искусства, традиции непосредственного общения зрителя и художника. В альбомных сериях художников получает законченное концептуальное оформление фигура «автора-персонажа». Это дает нам повод сопоставить стихи цикла Игоря Холина «Холин»[281] и альбомы Ильи Кабакова «10 персонажей» (1970–1976). Кабаков утверждает: все персонажи альбомов — «темы моего сознания», «„мифемы“ комплексов, неврозов-проблем или даже истеризмов»[282]. В рисунках сюжет буквально передается глазами персонажей, а сам автор скрывается в тени иллюстраторских клише Детгиза. Холин, напротив, как будто стремится сделать себя максимально видимым: «Я свою фамилию / Выставляю напоказ / Я готов / Повторять ее / Мильоны раз» — заявляет он в одном из стихотворений[283]. Все остальные 15 стихов цикла, завораживающие свойственной автору безупречной клишированностью фраз, указывают на него в третьем лице, объективируют его с некой анонимной позиции как предмет коллективного обсуждения. При общем «уходе в персонажность» между позициями Кабакова и Холина заметно отчетливое различие: персонажи первого представляют многообразие его внутреннего мира, личные «психические переживания», тогда как Холин по-настоящему самоуничтожается, превращает себя в пустое означающее — какую-то «фамилию на слуху», деперсонализированное «общее место». В этот же ряд авторов-персонажей органично вписывается герой альбома Виктора Пивоварова «Лицо» (1975), который, возможно, является самим автором (вроде бы на него похож). Изображения сопровождаются комментариями от его имени. Но автор остается так и не узнанным «старым приятелем», которого зритель никак не может припомнить. Как бы то ни было, во всех этих примерах осуществляется расщепление-упразднение традиционного «аутентичного» авторства. Умелая и веселая игра гротескными масками наглядно передает характерную для всего этого круга абсурдистско-обэриутскую тональность общения.

Поэта Всеволода Некрасова и художников Эрика Булатова и Олега Васильева вполне можно назвать «творческой группой» (М. Сухотин) и соавторами. Они совпадают в лиричности высказывания и стремлении избавить произведение «от всяческих художеств, любых проявлений авторского своеволия»[284]. При общей ориентации на максимальную «разоблаченность», каждый из них разрабатывает свой индивидуальный способ работы с материалом. Если Васильев — «лирический аналитик», как его называет Некрасов, — отдает предпочтение стихии времени и подлинности «события памяти», то Булатов и Некрасов обращаются скорее к пространственному регистру. Булатов в своем аналитическом подходе к пространству картины уделяет особое внимание оппозиции плоскость/глубина. Некрасов, переосмысляя пространство листа и преодолевая линейность стихотворной формы, экспериментирует с веткой-сноской. Визуально-графическое расположение слов и знаков, пробелы и повторы формируют текст-объект. У Булатова изображение уравнено со словом, «которое существует в едином пространстве картины как действующее лицо, персонаж, имеющий такие же права, что и любой изображенный в картине предмет»[285]. Оба элемента акцентируют границу между плоскостью, интерпретируемой как социальное пространство, и глубиной, конструируемой в парадигме метафизики чистого сознания. Движение автора-зрителя в глубь картины, которое Булатов трактует как ситуацию экзистенциального освобождения, созвучно разделению внешней и внутренней речи в поэзии Некрасова, на микроуровне слова также преодолевающего тотализирующую интенцию языка с помощью конкретики речевой ситуации. Характерное для обоих авторов «социально-экзистенциальное „мерцание“» отмечает Владислав Кулаков, рассматривающий их творчество сквозь призму хайдеггеровского Dasein’а[286]. Особо выделяя речевой маркер «ВОТ», коррелятивный «вот-бытию» (Dasein), Кулаков определяет его как некрасовско-булатовский лозунг, обнаруженный и артикулированный ими в соавторстве. Одним из источников вдохновения для этой статьи стала ретроспективная выставка Эрика Булатова «ВОТ»[287]. Название выставки воскрешает возникшее в перестройку ощущение свободы и отсылает не только к поэзии Всеволода Некрасова, но и к серии картин Булатова, датированных рубежом нулевых. В этих картинах движение в глубь картинной плоскости организовано при помощи соединения цитат из поэзии Некрасова с пейзажами, написанными в традиции русской реалистической школы. Впервые преодоление плоскости изображения как акт преодоления социальной закрепощенности и достижения свободы возникает у Булатова в картинах «ИДУ» (1975) и «Севина Синева» (1979), где «путь» текста открывает перспективу голубого неба и белых облаков, воплощающих в булатовском визуальном словаре свободу и «смысл человеческой жизни». В поэзии Всеволода Некрасова сопостовимым символом является воздух (что детально раскрывает В. Кулаков). Поэтому вполне обоснованным выглядит определение как результата соавторства с Некрасовым булатовской картины «Севина Синева» и его серии «ВОТ». В одноименной картине, с очень большой вероятностью, цитируется стихотворение «ВОТ (с точкой в центре О)», которое в разных изданиях Некрасова дается в различном графическом оформлении: от варианта с протяженными горизонтальными линиями-разделителями в журнале «37» за 1978 год: «__ / там / так /__ / вот // / так и я /__ / вот // / а нельзя остаться // / вот / тут /__»[288]; до версии, представленной в книге «Живу вижу», где стихотворение размещено в центре листа с большими пустыми полями и зияющими пустотами между строк[289]. В ряде публикаций некрасовское «вот» появляется на одной странице со словом «Бог», — как, например, в поэтическом номере журнала «А — Я», где формула «БОГ / / ВОТ» помещена в круг и сопровождается веткой-сноской: «Только это не Бог / Вот-вот / А Бог / Больше»[290]. Булатов переносит «вот» в свою схему аналитической картины: буква О помещена в глубине картины и, как пустая точка, разрезана линией горизонта, а согласные пристраивают к ней на поверхности холста две диагонали. В этом изводе некрасовско-булатовское «ВОТ» становится сопоставимым с «Нате!» Маяковского, приобретая громкое звучание публичного слова. Но поэзия Некрасова — негромкая, интимная. Характер лозунгов у его текстов появляется в картинах Булатова, функция которых — транслировать мировозренческие концепты. Поэт не скрывает своего восхищения художником: «Эрик ходит напрямик / как привык / Эрик знает как. И я хочу так / Хочу хотеть»[291].

Нет свидетельств прямого творческого диалога Генриха Сапгира и Ильи Кабакова[292], но очевидна синхронность их обращения к диалектике пустоты и наполненности мира в период 1960–1970-х годов. Генрих Сапгир так описывает координаты своего обращения к этой теме:

пропуски, пустоты, зияющие ничто. Впервые у Пушкина. Евгений Онегин, лирика, «Но если…». У меня: Люстихи, Новогодний сонет. «И все что образует пустоту». Заполняемая пустота. Наполняемая пустота. Кабаков[293].

Пустота у Сапгира мерцающая, ее трудно определить однозначно, она возникает как приостановка дыхания во «Взрыве» («Голоса»). Антитеза наполненности и пустотности обозначена уже в самой последовательности циклов «Голоса» и «Молчание». Цикл стихов «Молчание» (1963) становится отправным пунктом для последовательной работы Сапгира с пропусками слогов и целых строф. Они превращаются в структурный элемент, деформирующий классические формы стиха, в часть фонетического и графического рисунка. В то же время пустота — многогранная фигура сапгировской поэзии, лишь слегка приоткрытая в «Похвале пустоте» («Форма голоса»). Пустоты и пропуски возникают у него из наблюдения за ритмами и звучанием повседневной речи, рождаются из динамики жизни, при этом сапгировская пустота наделена и остраняющей силой философского умозрения. Показательно в этом смыле стихотворение «Сущность» (цикл «Молчание»), в котором угадывается эхо дискуссий художников-шестидесятников о феномене картины: «Белый свет не существует / Он в сознаньи торжествует // Вот / Предмет / Смотришь — / Нет»[294]. Не бытовые вещи, но означающие их слова буквально растворяются наполовину в белом свете. Так же буквально Ильей Кабаковым в картину «утоплена натура» повседневной вещи — как это происходит, например, в работе «Труба, палка, мяч и муха» (1966), которая представляет собой открытый контейнер глубиной 30 см (из серии «картина — предмет»). В своей версии концептуальной поэтики Кабаков так же, как Булатов, объективирует картину, трактует ее как телесную вещь. Так же ориентируясь на традицию модернизма, он акцентирует плоскость холста, обращаясь к текстовым и речевым реди-мейдам, разработанными поэтами-«лианозовцами». Его первая картина с текстом: «Эта строка написана поэтом Некрасовым» (1966) представляет собой абстрактный ритмический узор, к которому снизу — в формате «подписи под иллюстрацией» — добавлены первые 13 строк стихотворения Н. А. Некрасова «Крестьянские дети» («Однажды, в студеную зимнюю пору…» etc.). Речевые реди-мейды у Кабакова впервые появляются в серии «Ответы экспериментальной группы». На картине из этой серии, хранящейся в Третьяковской галерее (1971), фрагменты речи и сопровождающие их «Ф. И. О.» позволяют представить в каждой ячейке разлинованной поверхности холста отдельного персонажа с его/ее микроисторией. Принципом, объединяющим фрагменты, и разгадкой «ребуса» здесь становится местоимение третьего лица, включенное в каждую из клеток таблицы. В тонко выстроенном диалоге с сапгировскими голосами сконструирована прото-инсталляция Кабакова «Диван-картина» (1967) из серии «картина-предмет» — выкрашенный в белый цвет и размещенный на стене диван, к которому прилагается книжечка «Голоса», своеобразная «книга отзывов» с отрывочными высказываниями воображаемых случайных посетителей выставки[295]. Но, объективируя картину, Кабаков в то же время сакрализует ее как «подлинное произведение», противостоящее уравненным в их профанности бытовым вещам и «сэмплам» повседневной речи: «они принадлежат к тому безглазому и бессловесному „ничто“, тому хаосу, который насквозь проникает, пропитывает все, что нас окружает»[296], — пишет художник. И здесь уже обнаруживается принципиальное различие художественных позиций Кабакова и Сапгира. Кабаков дистанцируется от материала жизни в утверждении подлинности и ценности предмета искусства. Сапгир, напротив, открыт и «сопричастен миру» (А. Ранчин)[297]. С присущей его поэзии непосредственной экспрессивностью, роднящей его с художниками-абстракционистами, он очеловечивает обыденные вещи и овеществляет поэзию как объект действия. Эта тенденция отчетливо проявлена в его цикле «Сонеты на рубашках» (1975–1989). Первые сонеты появились как бытовые вещи, превращенные в выставочные объекты: тексты «Тело» и «Дух» были написаны на рубашках и представлены на легендарной выставке 1975 года в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ. Третий объект-рубашку с сонетом «Она» Сапгир выставил в 1976 году на квартирной выставке на Ленинском проспекте, во время знаменитого весеннего фестиваля квартирных выставок. В предисловии к первому изданию сонетов Сапгир заявляет новое направление в визуальной поэзии, которое можно было бы назвать «вещизмом»: «я считаю, что стихи могут быть наглядны и написаны на одежде, тазах, корытах, простынях, чемоданах…»[298]. По свидетельству Виктора Кривулина, в том же году у Сапгира возник проект «комнаты-текста» — квартирной выставки, «представляющей собой связный поэтический текст»[299]. Вероятно, ее частичным воплощением и стал цикл «Сонеты на рубашках». Вокруг канонической формы сонета начинают происходить метаморфозы, размывающие границы между поэтическим словом, автором и обиходной вещью. В паре «I Фриз разрушенный» и «II Фриз восстановленный» сонетная форма символически отождествляется со структурой античного фриза — сапгировский метод пустот и пропусков разворачивается в архитектоническом ракурсе. Руины античной архитектуры, порезы на рубашке и пропуски-пробелы стихотворной ткани уравниваются. Сапгировские пустоты воздействуют на воображение читателя, предлагая ему стать соавтором, и тем самым приближаются к искусству ситуации (хэппенингу и акции). Начиная с «Сонетов на рубашках», линия поэзии как инструмента перформативного действия последовательно развивается Сапгиром в поэме «Быть — может» (1980), книгах «Дыхание Ангела» (1989) и особенно в «Тактильных инструментах. Стихи с предметами» (1999), где поэзия — это, по существу, инструкция-комментарий для перформативного действия и достижения читателем-зрителем подлинного переживания. Некрасов, описывая свойственную ему и Сапгиру визуально-пространственную поэзию в ее движении от текста-объекта к тексту-ситуации, отмечает родство их устремлений с перформативными текстовыми объектами художников поколения семидесятых: кубиками Риммы Герловиной, «элементарной поэзией» и «акционными объектами» Андрея Монастырского, карточками Льва Рубинштейна (вместе с Монастырским стоявшего у истоков «Коллективных действий»). Акционизм семидесятых был, пожалуй, в большей степени ориентирован на антиискусство движения Флюксус, чем на переосмысление универсальных функций языка концептуальным искусством. Антиэстетику — как стратегию нового искусства, характерную еще для «лианозовского круга», — развивает Всеволод Некрасов в своем теоретическом тексте «Авангард авангарда», который, вместе с его текст-объектами, находит свое место архиве МАНИ (1981–1985). Кажется символичным, что Генрих Сапгир посвящает «Новогодний сонет», полностью состоящий из пустых строф, именно Герловиным. Вероятно, утверждая общность их стратегий, в парном к новогоднему сонету «Сонете-комментарии» он поясняет свое послание: «И основное: то что мой концепт / Из белых звуков сотканный концерт / Поэзия же — просто комментарий»[300]. В то же время Генрих Сапгир, оставаясь лианозовцем в утверждении ценности спонтанной экспрессии, замечает:

Я долго думал о том, что меня разделяет с ними, и вот как-то в беседе с Монастырским (в те же годы) я это так сформулировал: «Мне кажется, что у нас разный подход к одним и тем же вещам. Вы разведчики, вы расширяете область искусства. А мне не важно, открыто данное средство миллион лет назад или сегодня. Если мне оно нужно для самовыражения, я его беру. Для вас же самовыражение не главное». Но тогда все эти хэппенинги, акции были, конечно, свежи и интересны[301].

Акционизм середины семидесятых воспринимался лианозовскими поэтами как продолжение пронзительности существования с присущим ему «духом независимости от властей, которым ожило и которым жило всё искусство, начиная с 50-х», и который, по мнению Всеволода Некрасова, «отыскал себе работу по специальности, это и называли концептуализмом»[302].

Однако с 1980-х начинается постепенное взаимное отдаление лианозовских поэтов и концептуального круга. Одно из возможных объяснений этого — появление фактора аудитории (принципиально иного, нейтрального типа зрителя/читателя). Одновременно открывается перспектива реального встраивания художников в систему международной арт-индустрии. В 1979 году выходит первый номер журнала «А — Я», призванного позиционировать новое независимое искусство СССР в международном контексте. И уже с 1978 года Илья Кабаков в «кухонной» и «ЖЭК-овской» сериях обращается к социальной теме и бюрократическому анти-стилю. Тогда же он начинает разрабатывать «стратегию краеведа», собирая артефакты советской полиграфии в альбомы под названиями «В нашем ЖЭКе» и «Наша самодеятельность»[303]. Дистанция по отношению к советской реальности (вырастающая из традиционной для России логики «культурной самоколонизации») позже станет принципом мироощущения и культурного самоопределения для всего московского концептуализма, закрепленным введением в его словарь специального термина «Ливингстон в Африке»[304].

Преемственность коммунального эпоса Ильи Кабакова по отношению к анти-миру барачной поэзии и живописи сложно не заметить. Тема мусора становится лейтмотивом всего его творчества, а «плохой художник» — его главным персонажем. Им задействован весь арсенал приемов барачной поэзии: речевые, текстовые и предметные реди-мейды, фрагментация, повторы и клише, самообъективация и игра с персонажами. Начатый Игорем Холиным анализ языков советского социума переносится на картины-стенды. Возникают и прямые совпадения с «поп- и конкрет-поэзией» Игоря Холина, который в 1960-е и начале 1970-х годов собирал артефакты и интерпретировал как поэтическую форму объекты советского бюрократического делопроизводства: «12 марта 1965 года / в клубе ЖЭКа / состоится беседа / Избирательная система СССР / самая демократичная в мире / Адрес: Еропкинский пер.»[305]. Как и Холин, Кабаков обращается к коллективным формам обыденной жизни, представляя их с холинской фирменной «регистранционностью». Но все же коммунальный мир Кабакова не реалистичен — утрачивая связь с конкретизмом и фактичностью барачной поэзии, этот мир приобретает отчетливый привкус театрального реквизита и декоративности. В отличие от анти-поэзии Холина, разрушающей поэтический язык, стенды и инсталляции Кабакова преходят в модальность спекулятивной социальной критики и потому прекрасно вписываются в контуры индустриализированных музейно-выставочных практик.

В своей поэме «Великий Праздник», название которой перекликается с серией картин Ильи Кабакова «Праздники» (1987), Игорь Холин дает ключ к пониманию своих позиционных разногласий с Кабаковым, представляя их в самоироничном, обыденно-комическом духе. В центре сюжета — зритель, некая восторженная дама, почитательница гения Кабакова, которую Холин заведомо безуспешно пытается соблазнить своей сексуальной привлекательностью. Поэма заканчивается описанием торжественного марша-демонстрации коммунальных жителей, которые нескончаемым потоком — с фанфарами, лозунгами, цветами — устремляются в мастерскую маэстро на Сретенском бульваре. Похожими красками рисует коммунальные массы Генрих Сапгир в своем стихотворении «Художник», также посвященном соцартистскому проекту Ильи Кабакова. Став востребованным импортным продуктом художника, эти массы возвращаются из заграничного турне со своими чашками, ведрами и лопатами, однако не находят себе места в реалиях российской жизни 90-х. Пессимизм Холина и Сапгира в оценке социально-краеведческого проекта Кабакова разделяет и Всеволод Некрасов. В тексте, посвященном Сапгиру, он размышляет о масштабном соотношении между высказыванием художника и его временем, в данном случае — о соотношении его сообщения с советским фоном. Некрасов противопоставляет стратегии Кабакова и Сапгира. Кабаков определил время шестидесятых как «огромное шизофреническое сообщение» и ответил на него своим симметричным шизо-сообщением. Сапгир, которого Некрасов считает самым точным выразителем времени шестидесятых, не то что «дальше всех ушел» от советского фона, но так выстроил свою «ближнюю дистанцию», чтобы, оттолкнувшись посильней, достигнуть в разрыве с фоном ощущения «неповторимости, уникальности момента»[306].

неужели нельзя линию тверже вести?

В. Некрасов

Искусство Оттепели, безусловно, отличается от искусства периода Перестройки, когда у неофициального круга поэтов и художников появляется возможность обрести общественный статус и выйти в публичные пространства. При этом в полемике лианозовских поэтов с художниками московского концептуального круга отчетливо проявляются две противоположные концепции искусства: анархистская и институциональная. Этика анти-искусства лианозовцев: свобода творчества, экспрессивность, самовыражение и реализм как верность материалу. Московской концептуализм исследует структуры и границы репрезентации. Взаимодействие этих двух моделей на рубеже 1960–1970-х годов — это время невероятной творческой свободы, когда полем эксперимента становятся общепринятые границы визуальных и текстовых медиа. В приложении к предмету-объекту, тексту-объекту и акционному объекту с комментарием вопрос «что это: литература или визуальное искусство?» оказывается совершенно несущественным. В 1980-е годы, когда начинается пересборка локальных художественных контекстов в логике институций, возникает проблема выбора. И если круг московского концептуализма легко осваивает языки и коды институциональной репрезентации, то лианозовцы остаются хранителями традиции свободного племени и утопии неотчужденного искусства в отчуждающем контексте уже не тоталитарной идеологии, а нарождающейся арт-индустрии. Логика отношения к своей деятельности как к производству художественного продукта неприемлема для «стоящих на своем», отстаивающих место своей свободы поэтов лианозовского круга.

Клавдия Смола

«ЛИАНОЗОВО» КАК МУЛЬТИМЕДИАЛЬНЫЙ АРТЕФАКТ

Метонимическое сообщество

Пространственная метонимия в заглавии художественной группы, журнала или даже субкультуры, конечно, не была в 1950-х годах новой в истории русской культуры. Такие топографические названия, как «Лианозово», «Обводный канал», «Малая Садовая», «Газаневщина» (дворцы культуры им. И. И. Газа и «Невский»), «Сайгон» (кафе) или еще у́же — «37» (номер квартиры), стилистически отсылают к атмосфере «интимной публичности» литературных салонов и кружков прошлых веков, демонстрируя нередко принцип уютной случайностности самоописания. В ситуации советского андеграунда это заглавие интересно тем, что отражает характер подпольного сосуществования, семиотику встреч и, что еще важнее, неразрывность творчества и жизненного мира. «Лианозово» стало одним из первых объединений неофициальной советской культуры, продемонстрировавших уникальное слияние, если не тождество, образа жизни, материального окружения и художественной активности. И это делает его особенно интересным для сегодняшней гуманитарной науки.

Действительно, ближайший вещественный, социальный и коммуникативный контекст культурной продукции все чаще изучается сегодня как фактор, определяющий семантику и поэтику ее артефактов. Так, бытовые дефициты обществ позднего коммунизма стали одним из излюбленных полей исследования для культурологов и литературоведов. В их поле зрения попадает с этой точки зрения и неофициальная культура Восточной Европы: прекарная материальность сам- и тамиздата, его непрофессиональная, плохо финансировавшаяся продукция оказывается неотъемлемым компонентом «эстетики деформации»[307] или — в случае магнитиздата — «семантики шума»[308]. По мере того как в последние два десятиления на первый план выходил целостный, контекстуальный и во многом объектно ориентированный взгляд на «вторую» культуру, возрастало и внимание к явлениям, уводящим от чистого производства «несоветских» артефактов к нонконформистским инфраструктурам и быту[309].

«Лианозово» задает сразу несколько — ставших впоследствии основными — парадигм андеграунда вплоть до конца 1980-х годов. Оно использовало как дефициты, нищету и вещность своего окружения, так и прагматику своей устной «инфраструктуры» в качестве художественного метода. «Лианозово» позволяет проанализировать само явление (не всех, но многих) неофициальных сообществ как систему разделяемых кодов, общего культурного бэкграунда, похожего отношения к адресату художественного послания и совместно заселяемых физических пространств. Ограниченность сферы андеграунда имела свою сильную сторону: она способствовала как усилению и плотности обмена, так и включению коммуникативного быта в эстетику[310]. Соседство или — в терминах поэтики — принцип пространственной метонимии (жизне-)творчества были и условием, и результатом социального и культурного герметизма, когда встречи, культурная продукция и ее рецепция совпадали во времени и пространстве[311]. Или, когда критика артефакта публикой — невольно избранной, как правило, профессиональной и минимальной по своему составу — вливалась в процесс формо- и смыслопорождения, а последние становились зеркалом «корпоративной» авторефлексии.

Генрих Сапгир не раз отрицал существование «Лианозова» как направления или школы: «Никакой „лианозовской школы“ не было. Мы просто общались. <…> Это не была группа. Был учитель и были ученики. <…> Он учил нас жизни. <…> Это было содружество, куда приезжали все <…>»[312]. Такие высказывания, типичные для многих нонконформистов, противоречат попыткам искусствоведов выстроить парадигму аналогий в мире горизонтальных связей. Сапгир настаивал, скорее, на концепции творческой богемы, объединяющей людей в пределах социальной ниши, не (обязательно) предполагая художественное сходство. Частое отсутствие общих программ у подпольных кружков, особенно до середины 1960-х годов, подтверждает это: «Это была среда знакомых и знакомых знакомых, в которой практиковалось частное литературное сочинительство»[313]. Тем не менее, (тоже метонимическое) определение «барачная поэзия» — несомненный факт коллективного самоописания. Дружба, а порой и семейное родство участников «Лианозовского кружка» стало средой зарождения общей эстетики у таких разных художников и поэтов, как Ян Сатуновский, Игорь Холин, Всеволод Некрасов, Оскар Рабин, Генрих Сапгир и Евгений и Лев Кропивницкие. При этом в живописи сходств было значительно меньше, чем в поэзии. Будучи в 1950-е годы характерным примером ранней фазы искусства советского андеграунда, художники «Лианозова» с запозданием (пере-)открывали для себя табуированные, часто схожие лишь своей несоветскостью стили прошлого и в этом смысле могли быть вполне всеядны, а потому и различны: «<…> на показах картин в Лианозово зрители могли видеть <…> критический реализм, абстракцию, сюрреалистические фантазии и просто ‘безыдейную’ живопись»[314]. Нагляднее всего это описывает Лев Кропивницкий:

Привычно предполагать, что «группа» составляет единое целое. <…> «Лианозовская группа» иная. Беспредметность и фигуративность, эмоциональность и рассудочность, резкая активность и мудрая созерцательность, абстрактность, экспрессионистичность, сюрреалистичность. Это был большой диапазон[315].

Виктор Тупицын называет «Лианозово» «неокоммунальным» сообществом вне эстетического консенсуса («neocommunal body, but in a voluntary and noncoercive way»)[316], в котором тем не менее присутствовал ряд перекличек. Популярная в советологии последних лет метафора коммуналки (и шире: коммунального сосуществования) отсылает в данном случае не столько к пространственным реалиям жизненного мира при коммунизме, то есть случайностности соседства, сколько к принципу идейной коммуны — это был в каком-то смысле поздний антоним раннесоветских домов-коммун, антипролетарское, минималистическое воплощение идеи обобществления быта. Подпольные содружества позднесоветского андеграунда, формы которых во многом предвосхитило «Лианозово», как раз и творили общий творческий быт в мировоззренчески разделяемом пространстве. Но не только. У одной из субгрупп лианозовцев география превратилась в коллективный топос (хронотоп) аутсайдерства. Пусть и открытая для посещений, но эстетически вполне замкнутая, хотя и не однородная среда порождала в этом случае артефакты, ставшие «продуктом» общего коммуникативного горизонта и взаимных влияний.

Интерсубъективность творчества в среде андеграунда была новым контекстом «литературного быта»: «<…> в одни эпохи журнал и самый редакционный быт имеют значение литературного факта, в другие такое же значение приобретают общества, кружки, салоны»[317]. Тыняновская «домашняя семантика» или эйхенбаумовская «литературная домашность»[318] стали мотором семантизации соседства в ситуации несвободы, тропом смежности коммунального пространства. Как и в литературных кружках романтизма, взятых Тыняновым в качестве примера, здесь определенные приемы приобретают новое, системное значение: дружеское послание становится у лианозовцев (и не только) жанровым знаком отграничения от идеологически замусоренного «вне»; вульгаризмы оборачиваются политическим жестом, эстетическим протестом против полированного лингвистического официоза и его искаженным зеркалом; автобиографизм и бытовая исповедальность — ответом на коллективизм тавтологических культурных знаков. Наконец, насыщенная той или иной стилистической семантикой интермедиальность — многочисленные параллели между лирикой и картинами в кругах «Лианозова», «Арефьевцев», «Алефа» или «Газаневщины» — образует альтернативную форму диалогизма, исторически присвоенного и одновременно фактически аннулированного мультимедиальным Gesamtkunstwerk тоталитаризма.

В контексте позднего коммунизма (начиная с постсталинизма второй половины 1950-х) кружки неофициальной культуры интересны как «квази-институции» (по выражению Дмитрия Пригова), занимавшие промежуточную позицию между профессиональными объединениями «наверху» и салонами прошлых веков. Подпольный обмен текстами и артефактами, продукция сам- и тамиздата и, наконец, множество не- и полулегальных коммуникативных ниш были органами альтернативной публичности и ставили поэтому под вопрос «западное» деление общества на публичную и частную сферы[319].

Интермедиальная семиотика (не только) бараков

Станислав Савицкий уже применял синкретический подход к искусству андеграунда, когда писал одновременно о его «возвышенном дилетантизме», приватности его литературных практик и риторики, коллективном творчестве друзей, незавершенности и жанровой гибридности произведений[320]. Еще раньше, в начале 1990-х годов, Георг Витте и Сабине Хэнсген (под псевдонимами Гюнтер Хирт и Саша Вондерс) проанализировали «Лианозово» и более поздние группировки андеграунда как экспериментальные содружества, основанные на взаимодействии следующих методов: устность и фрагментарность творчества; диалог между образом, текстом и голосом; приемы авторефлексии, в целом метапозиция по отношению к собственному искусству, и практики самоархивации, ставшие составляющей групповой эстетики[321].

Действительно, «Лианозово» можно изучать как систему внутренних интертекстуальных и интериконических указателей — от взаимных цитат и «мемуарной поэзии»[322] до поэтической реконструкции бесед, споров и рифмованных отзывов на делающееся hic et nunc искусство. В силу ее профессионального состава медиальный диалогизм группы был наиболее интенсивен и многообразен именно на пересечении иконических, или пикториальных знаков, с одной стороны, и вербальных — с другой. С формальной точки зрения, мы находим здесь чуть ли не все виды диалога живописи и поэзии, классифицированные теорией интермедиальности последних десятилетий: фигуративную поэзию, нео-леттризм, экфразис, включение текста в визуальный артефакт, создание мультимедиальных объектов, которые можно читать и разглядывать одновременно, и т. д. Лианозовский семиотизм выражался в особом внимании к эстетическому коду и феномену знакового переноса, что было, несомненно, зеркалом более универсальных процессов 1950–1960-х годов, а именно (пост-)структуралистского поворота в гуманитарном и художественном знании.

В целом (интер-)медиальная (интер-)семиотика интересна, конечно, прежде всего там, где эстетическое высказывание, или, по-другому, семантика формы переводится из одной знаковой системы в другую. Оге А. Ханзен-Лёве называет этот вид переноса — трансфер эстетического значения — трансфигурацией (в отличие от «транспозиции» и «проекции»): когда, например, пространственная композиция картины отображает «а-перспективное языковое мышление» примитивистского текста, художественной архаики авангарда[323]. Принципиальная — хотя по определению всегда неполная — переводимость иконических знаков в вербальные и наоборот, — как раз и была центральной чертой творческой коммуны «Лианозово». Действительно, влияние неоавангардной поэтики минимализма и конкретизма лианозовских лириков, неоднократно исследовавшейся филологами[324], на характер медиальных связей внутри группы до сих пор изучено мало[325]. То же можно сказать и об обратном случае медиального перевода: влиянии неопримитивизма лианозовской живописи на стихи[326]. Так, статика, «одновременность» картины как вида искусства, но особенно примитивистской, по сравнению с (чаще всего линейно) разворачивающимся в процессе чтения текстом переводится в поэзии Некрасова, Сапгира и Холина в статичный же жест называния, номиналистичную симультанность предметов и (фрагментов) фраз, а часто и в плоскостную графику стихотворения, в котором нет начала, середины и конца. Во многих барачных стихах поэтов школы Евгения Кропивницкого не просто доминирует парадигма нелинейного перечисления-нагромождения, как это часто свойственно лирике как ненарративному жанру, но вообще отсутствует или сведена до минимума синтагматика синтаксиса. Эта отмечавшаяся не раз черта лианозовских текстов[327] обусловливает пикториальный и нередко мифический характер текста: пробелы в значении, изначально свойственные живописи, но ставшие приемом в архаике модернизма — зритель тракует картину сам, в ней нет «объяснения» — воспроизводится в поэтическом минимализме с помощью а-грамматизма, пустот и повторов и приводит порой к ситуации чистой, как бы а-семантичной смежности знаков[328]:

2Некрасов В. «квартал…» // Некрасов В. Стихи из журнала. М.: Прометей, 1989. С. 7.

Более подробное сравнение этой тексто-поэтики со стилистикой лианозовской живописи, воспринявшей с конца 1950-х традиции западного абстрактного экспрессионизма и сюрреализма и во многом противопоставлявшей себя не только социалистическому, но реализму вообще, потребовало бы как филологической, так и искусствоведческой экспертизы.

Как известно, личность Рабина была предметом вдохновения для многих поэтов, составлявших круг «Лианозово» или просто посещавших его. Александр Арефьев ценил Рабина больше как интегральную фигуру художественного подполья, нежели как художника; говоря о его влиянии на окружение, он даже пишет о «цепной реакции»[329]. Этот — опять-таки метонимический, коммуникативный — троп интересно проследить на примере одного интермедиального эпизода.

Визуальную природу многих барачных стихов можно заметить в любопытных случаях версификации цвета и линий/форм Рабина. Поэты переводили картины Рабина в текст не только на уровне темы, то есть реальности московских окраин, но и формально, воспроизводя с помощью синтаксически незавершенных стиховых структур фрагментарную эстетику рабиновских изображений с их а-перспективной предметностью. И наоборот, плоскостная изолированность раннеконцептуальных символических объектов Рабина — обрывков газеты, остатков еды, удостоверений, формирующих первый план, — были иконическим эквивалентом сапгировских и некрасовских анти-синтагм, «культяпок» строк, обрывков фраз. Если «маркером» исторического авангарда было овеществление фактуры слова и буквы через их визуальную изоляцию, их «осамовление», например, на рисунке артбука, то лианозовцы — поставангардисты и прото-соцартисты — соединяли этот прием с изоляцией слова или текста как реди-мейда — на полотне и бумаге. Конечно, таким же образом отражались друг в друге антиэстетика рабиновских пейзажей и низкая, бытовая лексика барачной поэзии.

Если сравнить четыре стихотворения, посвященных Рабину, особенно явственна становится интерсубъективность, порождавшая союз языковой и визуальной поэтики[330]. Это «Рабин: бараки, сараи, казармы…» Сатуновского, «Художник-сюрреалист» Владимира Нестеровского, «Детство» Сапгира и его же «Париж» (оба — из книги «Сонеты-89»). Все тексты прямо «называют» знакомство или дружбу авторов с Рабиным, упоминая последнего или в паратексте (у Нестеровского и в «Париже» Сапгира в посвящении «О. Рабину» / «Оскару Рабину») или в самом стихотворении: у Сатуновского три раза («Рабин: бараки, сараи, казармы / <…> / Рабин: распивочно и на вынос. / Рабин: Лондон — Москва»)[331], в «Детстве» Сапгира один раз («Мы шли и шарили глазами подростки — я и Оскар»)[332]. В тексте Сатуновского биографическая аллюзия дополнительно зашифрована в последней строке «Рабин: Лондон — Москва». Это стихотворение, датированное 1963 годом, отсылает к факту знакомства Рабина с владельцем лондонской живописной галереи Эриком Эсториком в первой половине 1960-х и к планам выставки его картин в Лондоне, которая и состоится в 1964 году. Так как к тому времени выставка была только в проекте, эта строка могла быть не больше чем эхом разговоров в кругу Рабина, то есть результатом «приватного» знания; на «приватность» указывает и посвящение «Оскару». Маркером общего коммуникативного пространства является также (хотя и не так очевидно) мимикрия официозного поношения в адрес художника в стихотворении Нестеровского: «Он рисует — злодей! — / Полусгнивший труп, / <…> // Надо, гада, давно / Посадить в тюрьму!»[333]. Однако эти горизонтальные «смычки» — вплоть до фамильярности поругания — лишь трамплин для создания диалогической поэтики на границе между живописью и словом. Так, у Сатуновского и Нестеровского экфразис картин Рабина становится знаком медиального присутствия «барачной культуры» в тексте, а принцип ut pictura poiesis явлен в заимствовании мимесиса советского быта не из самой реальности, а с полотна:

Рабин: бараки, сараи, казармы.

Два цвета времени:

Серый

и желто-фонарный.

Воздух

железным занавесом

бьет по глазам; по мозгам.

Спутница жизни — селедка.

Зараза — примус

<…>[334]

Он рисует — злодей! —

Полусгнивший труп,

Натюрморт из грудей

И салат из губ.

Он художник-садист,

Он чертей созвал,

У натуры, как лист,

Ногу оторвал.

Посмотри, как орет

Девица-краса:

Что-то лезет ей в рот,

В каше волоса.

<…>[335]

Оба поэта пересоздают образы Рабина изнутри круга единомышленников, каждый со своей, но неизменно родственной Рабину антиэстетикой, причем Нестеровский — с точки зрения советского художественного канона и газетной риторики (так сказать, озвучивание рабиновской газеты «(Не)правды»). Сатуновский же передает позицию зрителя картины, оглушенного увиденным: «Воздух <…> бьет по глазам; по мозгам». Более всего именно здесь фрагментарные образы Рабина отражаются в а-синтагмах строк, (почти) отказывающихся от синтаксиса, а «Зараза — примус» становятся «знаком <советского> низа», используя выражение Бахтина. Именительный падеж — бараки, селедка, примус — передает намеренно упрощенный номинализм барачной школы. Строчка «Два цвета времени:» — это метаиконический прием (здесь: простой индексикальный указатель на цветовую гамму картины перед глазами) и вместе с тем интерпретация: лаконичная заметка о значении (цвета) Рабина для эпохи советской империи знаков.

Если стихотворение Сатуновского — программа, признание в «единомыслии инакомыслия» и перформативный знак принадлежности, то у Нестеровского все совсем по-другому. На картины Рабина в его рифмованной сатире смотрит полуобразованная масса, возмущающаяся уродством: «Посмотри, как орет / Девица-краса». Пятисложник (здесь чередующийся с анапестом) использовался в русской поэзии с XVIII века для стилизации народных песен, например, у Алексея Кольцова или Алексея К. Толстого. Этот фольклорный метр передает у Нестеровского глас народа советского извода, проклятие в адрес «злодея» от декадентского искусства, то есть имитирует травлю нонконформиста. Автор обращается к метрической памяти читателя, как бы цитируя известные пятисложные строки «Косаря» Алексея Кольцова «Раззудись, плечо! / Размахнись, рука!». Фольклор присутствует также в эпитете «Девица-краса» и в суеверном «Он чертей созвал» (намек на демонизацию инакомыслящих, или здесь: инакотворящих). В этой версификационной «историографии» видится горькая ирония преемственности, выливающаяся в народный приговор:

Доказательств полно,

Не спастись ему,

Надо, гада, давно

Посадить в тюрьму![336]

Нестеровский не принадлежал к узкому кругу «Лианозова», он был не столько другом, сколько наблюдателем, поэтому, вероятно, и перспектива, которую он воссоздает, более отдаленная, включающая публичное пространство восприятия. С другой стороны, мимикрия советской травли на «других» советского режима — распространенный прием остранения и во внутренней системе отсылок «Лианозова», особенно у Сатуновского.

В «Детстве» Сапгира, напротив, демонстрируется интимное «мы»: персонажи «Оскар и я» находятся в абсурдном мире как бы фотографических снимков и обрывков фраз советского городского быта:

Выменяли теткину шаль на водку и черняшку

От Совинформбюро: после длительного сопротивления

Мы стояли в снегу перед чернеющей часовней

Мы шли и шарили глазами подростки — я и Оскар

На углу Садово-Самотечной и Котельнической

Конь оборотился ершом и бултых в воду[337].

Топография дружбы с Рабиным, на первый взгляд, вполне миметична — это Москва, «на углу Садово-Самотечной и Котельнической». Но этот мимесис лукав: Садовая-Самотечная улица и Котельническая набережная в Москве не пересекаются. Массимо Маурицио пишет о «вливании» в сапгировскую Москву «множества реальностей в одно общее измерение и смывании точной границы между сном и явью, бредом и рациональным восприятием окружающего мира»[338]. Кажущаяся топографическая синтагма Москвы оборачивается парадигмой перечисления сходного; топонимы взаимозаменяемы, они встречаются или соседствуют не в реальности города, но в ряду обозначающих текста: клочков дискурсов. Узнаваемость, мемуарность, «домашность» (по Эйхенбауму), таким образом, обманчивы: строка «Мы шли и шарили глазами подростки — я и Оскар» окружена реди-мейдами, клише услышанных фраз. Эта любимая особенно Сапгиром, Некрасовым и Холиным и неоднократно анализировавшаяся[339] техника заемной полифонии, с которой первый экспериментирует, например, в цикле «Голоса», нагружена здесь интермедиальной семантикой. Остраненное — так как данное вне контекста, в качестве артефакта — украденное слово сливается с иконическими знаками Рабина. Помещенные рядом с «Совинформбюро» и «после длительного сопротивления» слова «водка» и «черняшка» отсылают не к реальности, но к известным полуколлажным рабиновским объектам — бутылке водки, яичной скорлупе, скелету рыбы и черному хлебу на сером снегу. Идеологизмы же «Совинформбюро» и «после длительного сопротивления» — словесные эквиваленты советского паспорта и газеты: изолированные, полностью лишенные реализма фетиши (классические примеры — картины «Композиция с газетой» или «Натюрморт с рыбой и газетой „Правда“»). Сапгир переносит визуальную семиотику Рабина в текст, лишая разделяемую с другом карту Москвы ожидаемой мемуарной причинности, пространственности и перспективы. Точно так же строка «Мы стояли в снегу перед чернеющей часовней» — цитата-экфразис рабиновского черного на (серо-)белом[340].

Раннеконцептуалистская стилистика текстуальных, квази-центонных — и напрямую включающих текст, буквы, слова — картин Рабина находит в «Детстве» соответствие в таком же дискурсивном, «дюшановском» слове Сапгира. Любопытно, что заем готового вначале был у Рабина, как свидетельствует Лев Кропивницкий, буквальным: «Прежде Рабин практиковал наклеивание готовых этикеток на написанные им бутылки, но потом отказался от этого. Их заменили нарисованные, скопированные почти буквально»[341]. Анализируя коллажность «Лианозова», Алена Махонинова говорит о «речевых объектах», об «абсолютном овеществлении» слова у Сапгира: «<…> сами слова и высказывания постепенно становятся конкретными объектами. Как если бы Сапгир их вырезал из чужого потока речи, склеивал в абсолютно другом порядке»[342]. Неслучайно мысль о зарождении московского концептуализма в бараках Лианозова варьируется во многих работах[343]. Так, Владислав Кулаков не раз писал о постмодернизме и соц-арте «Лианозова», в том числе и так: «Это, конечно, не значит, что соц-арт Пригова или картотека Рубинштейна — только повторение пройденного; <…> но не надо им приписывать то, что сделано другими, у них собственных заслуг достаточно»[344]. О присутствии в сознании лианозовцев тех или иных художественных парадигм времени говорят порой и воспоминания друзей: Михаил Рогинский рассказывает, как на выставке в «Клубе любителей живописи» 1964 года услышал от Сапгира впервые, «что то, что я делаю, — русский поп-арт»[345].

«Детство» — только один из примеров синтетического неоавангарда и одновременно протоконцептуализма барачной поэзии. Заимствуя из авангарда начала XX века технику коллажа, визуальности и обособленности буквы/слова/строки, а также описанной выше одновременности текста-картины, или картины-текста, поэты и художники «Лианозово» вовсе не авангардны в ином: как отмечал Владислав Кулаков, они демонстрируют «регистрационное, невмешательское» отношение к «речевой форме»[346] и таким образом исследуют не сам заимствованный материал, но его контекст.

В своем позднем стихотворении «Париж», посвященном Рабину, Сапгир как будто в память о «Лианозове» претворяет в слово антиэстетику уже парижских пейзажей художника:

Квартал Маре лилово-серебрист

На заднике — дождь брызнул — растушевка —

Античный хлам — блестящая дешевка

«Макдоналдс» вылез как из-за кулис

<…>

Но в сущности Париж мочою пахнет

А над Монмартром — призрак в небесах — нет![347]

«Париж» — диалогическое эхо барачного синкретизма, отдающееся в новой геополитической обстановке и в другом биографическом контексте, уже вне живых «синтаксических» связей дружеского сообщества: «блестящая дешевка / „Макдоналдс“ вылез как из-за кулис / <…> Париж мочою пахнет».

Заключение

Проанализированные здесь примеры — лишь отрывок из многоуровневой системы перекличек в текстах и картинах «Лианозова» активного периода его существования, с середины 1950-х до середины 1970-х годов. Этот еще мало изученный, развивавшийся во времени Gesamtkunstwerk — сеть миметических ссылок (предметы, места, лица), цитат, общих сменявших друг друга претекстов и стилистик. Резервуар индивидуально-коллективных приемов, задававших, но и воспринимавших на протяжении двадцати лет рождение новых нонконформистских эстетик. И отражавших в конечном счете динамику советского андеграунда в течение его первых двух десятилетий.

Именно поэтому вряд ли можно говорить о единстве внутреннего диалогизма «Лианозова», скорее — именно о серии диалогов, так как в круг входили и в нем сообщались, как было сказано, очень разные по манере авторы-(пост)модернисты. Так, к Рабину Сапгир, Холин, Сатуновский и Некрасов были более всего близки постольку, поскольку разделяли с ним экзистенциалистский, проникнутый абсурдом и фрагментарностью взгляд на мир. Но при этом, в отличие от более позднего соц-арта, и частым присутствием рядом с реди-мейдами авторского, лирического голоса-взгляда. В качестве лианозовского диалогического единства проще всего изучать постмодернистское барачное братство — эту программную вывеску группы, легенду раннего, но смотрящего в концептуальное будущее художественного подполья, — но в его пределах были и совсем другие контакты и события на пересечении живописи и поэзии и шире — иконизма и символизма знаков. Достаточно вчитаться в стихотворение Некрасова «Красный-ах-что-платок»[348], посвященное Лидии Мастерковой, или в его же «Тихо»[349], посвященное Владимиру Немухину, или «Колина луна»[350], посвященное Николаю Вечтомову, чтобы увидеть другие, еще/уже совсем не барачные нити лианозовского интермедиального полотна. И здесь более всего — именно художественную ностальгию, ретроутопию формы: «регрессивное» движение к классическому авангарду — кубизму, экспрессионизму или, как в случае ссылок на Вечтомова, сюрреализму[351].

Повторюсь, «Лианозово» было одним из первых «контекстуальных сообществ» советского андеграунда. Его жизненный мир и коммуникативные практики стали средой для рождения новой «домашней семантики», ставшей, тем не менее, универсальным художественным явлением.

Томаш Гланц

«НУЖНО УМЕТЬ / РАЗГЛЯДЕТЬ ЭТО»:

ЭКСКРЕМЕНТАЛЬНЫЙ РЕАЛИЗМ В ЦИКЛЕ «МОЧА И ГАВНО» ИГОРЯ ХОЛИНА

Стихотворения цикла «Моча и Гавно» были написаны в 1960-е годы и изданы в 2011 году художником Виктором Пивоваровым, близким другом поэта и хранителем одного из немногочисленных экземпляров (если не единственного[352]) произведения, вышедшего малым тиражом (14 экземпляров) как «книга художника». В своей автобиографической монографии «Влюбленный агент» Пивоваров вспоминает, что Холин подарил ему сборник в конце 1960-х годов, посмотрев свободную графику Пивоварова, стремящегося тогда к переходу от книжной иллюстрации к живописи. Одна из работ этого периода называется «Карнавал экскрементов» (1968). Холин почувствовал родство. Его дарственная надпись звучала так: «Собрату по говну!» Решение иллюстрировать цикл кажется с этой точки зрения весьма естественным, хотя было осуществлено лишь более чем 30 лет спустя. Но стилистика экскрементальной графики Пивоварова за это время сильно изменилась. Если в конце 1960-х мы видим пространство картины, аналитически разделенное на четыре части, и на каждой из них большое количество миниатюрных, с тонким графическим мастерством нарисованных деталей (кишки, лестницы, ноги, задницы, унитазы…), напоминающих «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха, то иллюстрации холинского цикла сделаны в более «брутальном» стиле, кистью, без геометрической изощренности и цветовых переходов от белой через разновидности серой к черной краске — в одном случае комбинируя рисунок со словами («говно», «вонючее»).

Пивоваров сделал 14 иллюстраций к 12 стихотворениям цикла плюс обложку, компьютерный набор текстов, скопировал черно-белые рисунки, собственноручно сшил листы, пронумеровал экземпляры и добавил место и дату издания: Прага 2011. Это был не только долг и оммаж великой дружбе, но также и проявление глубокого и естественного взаимопонимания. Пивоваров пишет на эту тему:

Рисовать к его стихам было всегда необычайно легко. Казалось, ты попадаешь в какую-то трубу, которая ввинчивает тебя и выносит в пространство, где тебе легко дышать, легко двигаться, легко жить, легко рисовать[353].

Сегодня один из экземпляров хранится в Архиве Музея современного искусства «Гараж» в Фонде Виктора Пивоварова, он оцифрован и выложен в интернет[354], так же, как и «матрица/оригинал для печати»[355].

Подробное описание технических обстоятельств издания приводится не только с целью библиографической порядочности. Они в нескольких отношениях симптоматичны. Оказывается, что некоторые тексты Игоря Холина, классика послевоенной русской поэзии и одного из самых значительных представителей «Лианозовской школы», до сих пор, сто лет после рождения поэта и двадцать лет после его смерти, тридцать пять лет после начала постепенной отмены цензуры в СССР, не изданы иначе, чем в условиях, похожих на самиздат. Это свидетельствует о неровной канонизации наследия лианозовцев. Первое относительно полное собрание поэтических произведений Холина состоялось только в год его смерти[356].

Пивоваров в роли иллюстратора и издателя цикла не озабочен канонизацией и максимальной доступностью издания, он действует в определенной традиции общения в среде неофициальной культуры, к которой принадлежал как он, так и Холин. Для этого типа общения важна, кроме прочих черт, творческая деятельность, основанная на близких личных отношениях (совместные мастерские художников, соавторство, стихи и картины, посвященные друзьям-коллегам), а также зачастую тесная связь литературной и художественной практики. Эмблематичной с точки зрения последнего явления стали картины близкого лианозовцам художника Эрика Булатова, основанные на текстах Всеволода Некрасова. На картинах Пивоварова неоднократно появляются его друзья, включая соратников из лианозовской группы Генриха Сапгира и Игоря Холина — двух, пожалуй, самых близких Пивоварову поэтов (например, в альбоме «Действующие лица» (1996) или в альбоме «Холин и Сапгир ликующие» (2005)), отношения с которыми описываются также в автобиографической книге Пивоварова «Влюбленный агент». Сотрудничество Пивоварова с Сапгиром зафиксировано также в совместных книгах для детей[357].

Хрупкая и уникальная материальность издания, отсылающего к эстетике самиздата (хоть и в новых условиях, с компьютерной печатью и современной копировальной машиной), является также отсылкой к медиальной особенности литературной культуры, которая десятилетиями характеризовала весь культурно-социальный пласт, в котором создавались стихи цикла «Моча и Гавно».

Первым интерпретационным вызовом при встрече с этим сочинением Холина является орфографическое отклонение в названии. Слово «гавно» сам автор прокомментировал в миниатюрном предисловии к стихотворениям: «Слово гавно пишу через а только потому, что лучше звучит». Авторский комментарий одновременно и самый радикальный, и самый последовательный с точки зрения логики эстетической системы Холина. И автор его повторил в простонародном слове «сортир», которое он во втором стихотворении цикла пишет также через «а» как «сартир». Радикализм заключается в ничем не оправданной абсурдности, на первый взгляд, неверного утверждения. Ведь именно «звучит» это слово с обязательным ударением на втором слоге абсолютно одинаково, пишется ли оно через «о» или через «а». Но это с фонетической точки зрения вызывающее утверждение тем не менее оправдано на более глубинном уровне и весьма последовательно. Ведь «конкретизм» как черта лианозовской поэтики проявляется у Холина с предельной прямотой. На это обратил внимание еще молодой Эдуард Лимонов, ставший после своего приезда из Харькова в Москву (1966) активным участником этого сообщества и даже позднее представивший его членов в парижском альманахе «Аполлон-77» как участников придуманной им группы «Конкрет». Даже изобретательные повторы и минималистские ряды слов в поэзии Всеволода Некрасова являются интеллектуальными приемами в сопоставлении с лаконичной прямотой обозначений в стихах Холина.

На эту выразительную черту холинского письма обратил внимание в некрологе 1999 года Павел Пепперштейн, представитель самого молодого поколения неофициальной советской культуры, который, будучи сыном Виктора Пивоварова и поэтессы Ирины Пивоваровой, с детства был знаком с Игорем Холиным и его произведениями[358].

«Холин, — пишет Пепперштейн, — был мастером совершенно прямого взгляда на вещи. <…> В своих стихах он, первый в русской поэзии, стал называть говно говном, мочу мочой, хуй хуем — и делал это без всякого к тому отношения, без психологизма, без юмора, без желания рассмешить или шокировать. Он называл эти вещи так просто потому, что так они называются»[359].

Пепперштейн обозначает эту эстетическую прямолинейность выражением «поэзия совершенной невозмутимости».

Надо сказать, что в случае говна эта безусловная прямота еще радикализована вышеупомянутым целенаправленным и с языковой точки зрения ничем не обоснованным игнорированием ассимиляции гласных. В любом случае этот сдвиг, этот акт остранения превращает вульгарность в художественное произведение.

Название цикла предвосхищает установку на вульгарную лексику: если моча — это нейтральное обозначение продукта жизнедеятельности, выделяемого почками, то в сочетании с говном/гавном она однозначно отсылает к сфере ненормативной лексики, к провокационному употреблению обозначения самых распространенных видов экскрементов. На самом деле, однако, в поэтическом цикле Холина вульгаризмов, грубых слов (например «рожа») и слов, считающихся матом (матерных выражений) совсем немного, ни в коем случае нельзя говорить об их гипертрофированном употреблении; наоборот, возникает впечатление, что они употребляются только в самых необходимых случаях, когда «жопа», «мать ёб» или «хуй» незаменимы. В этих случаях они выполняют особую роль, не социально маркируя говорящего или шокируя читателя своей «неуместностью», но являясь лишь лапидарным обозначением простых явлений жизни, таких, как, в другом контексте, пьянка, драка или клоп:

Дамба. Клумба. Облезлая липа.

Дом барачного типа.

Коридор. Восемнадцать квартир.

На стенке лозунг: МИРУ — МИР!

Во дворе Иванов

морит клопов, —

он — бухгалтер Гознака.

У Макаровых пьянка.

У Барановых драка[360].

Тем не менее, несмотря на то что употребление вульгаризмов у Холина весьма сдержанное, моча и гавно приобретают статус терминов, даже топосов, которые определяют всю поэтическую программу, весь концепт цикла. Не только как тему, но и как генератор смысла или смыслов.

Холин наблюдает свой предмет с большого расстояния, что зафиксировано уже в игре букв о/а в слове «гавно». Его подход концептуален. Автор заинтересован не в натуралистическом толковании, но в системе, в парадигме гавна. Хотя он в своих выразительных средствах крайне лаконичен и прагматичен, использует одновременно то крайнее расстояние, которое создает язык в отношении к описываемому предмету. Ролан Барт пишет в книге «Сад, Фурье, Лойола» (1971), что «язык обладает способностью отрицать, забывать, диссоциировать реальное: в письменном виде дерьмо не пахнет»[361]. Это именно та граница, на которой Холин строит свою поэтику экскрементов. Именно вонь входит в набор тем, но вне рамок смыслового реализма или натурализма. Стихотворное повествование тематизирует вонь с большого, можно сказать космического, расстояния.

В первом стихотворении встречаем акт инициации, переименования. Кал представлен в первых строках через процесс неузнавания. Обозначение словом «кал» называется «странной вещью» — непосредственно до того, как оно подвергается остранению (в слове «гавно»), которое ему возвращает первоначальное, «настоящее», и к тому же историческое значение (употребляемое веками, как подчеркивается в стихотворении). На этой основе — неузнавания и распознания в «исторических границах» семантики — происходит торжественное введение, открытие цикла, цитирующее одновременно пафос официальной советской риторики, в которой слова «слава» и «сила» играли центральную роль («Слава КПСС», «Комсомольская слава», «Знание — сила», «В партии — сила», «Сталевары, наша сила в плавках!» и др.):

Здравствуй кал

Я тебя

Не узнал

Странная вещь

Столько веков

Живем

Всегда называли

ГАВНОМ

Кажется мне

СЛАВА ГАВНУ

СИЛА В ГАВНЕ[362]

После этой здравицы следует второе стихотворение, которое подтверждает, что моча и гавно носят дискурсивный характер. Моча и гавно — это призма, формирующая фиктивный мир, созданный стихотворениями. Эти два явления представляют собой целую систему координат повествуемой жизни. Так, во втором стихотворении мы оказываемся в привокзальной общественной уборной, в которой моча и гавно присутствуют лишь в форме предельной вони (такой интенсивной, что в ней «мухи дохнут»), создающей и заполняющей это место, определяющей его характер. Люди, находящиеся в этой ужасающей вони, реагируют на нее, однако, невозмутимо, занимаются спокойно самыми обычными видами деятельности, «ведут себя в сартире / как дома» (С. 10).

Домашняя обстановка и быт являются одной из важных площадок поэзии Холина. И главным местом действия с этой точки зрения безусловно можно считать барак, увековеченный в самом известном цикле стихотворений автора «Жители барака», написанном тоже в 1960-е годы и опубликованном в СССР тиражом в 3000 экземпляров во время перестройки — также с рисунками Виктора Пивоварова[363]. Цикл можно рассматривать как стихотворный пандан к картинам Оскара Рабина, на которых увековечена атмосфера самих поселков Лианозово и Долгопрудный с типичными бараками и сырой бедностью постсталинского быта. Эта тетрадка надолго стала своего рода литературной сигнатурой поэта. Пивоваров иллюстрировал также библиофильское издание книги Холина «Воинрид»[364] (Москва, 1993), сборник стихов «Сексуальная истома» (рукописная книжка в одном экземпляре, 1993) и последнюю прижизненную книгу поэта (12 экземпляров) «Стихи, не имеющие смысла» (1999)[365].

В цикле «Моча и гавно» домашняя среда, ее уют и ужас, ее интимные и гротескные черты перекодированы с точки зрения логики экскрементов. Так в лапидарном одиннадцатистишии появляется в квартире «<…> кран / вроде каланчи», напрашивающийся уже с точки зрения закономерностей рифмы на «<…> фонтан / мочи» (С. 14). Дальше грамматика поэзии диктует два неологизма — мочерезервуар и мочепровод — и в заключение обстановка элементарного быта, у Холина, как правило, крайне бедная, скудная, превращается в сказочное обилие, которое, как и в случае первого стихотворения цикла, можно читать как параллель к официальной советской репрезентации идеального достатка и достижений всестороннего снабжения в духе ВДНХ. Только это — долгосрочное — счастье подчиняется с точки зрения его содержания тоже семантической базе всего цикла — баснословный и для всех доступный богатый «урожай», это моча.

<…> этот дар

Второй год

Пью мочу

Когда захочу (С. 14).

Экскремент, превращающийся в клад, желанное изобилие или деньги — древняя схема в истории культуры, о которой писал Фрейд в своей статье «Характер и анальная эротика»[366] (1908), указывая на ее начало еще в вавилонской культуре. Эта связь «золота» и «кала» (Gold und Kot)[367] просвечивает и у Холина, который во всем цикле приписывает испражнениям символическое значение и, прежде всего, наделяет их значением исключительной ценности, культового статуса.

Традиция символического трактования экскрементов является древней дисциплиной в истории гуманитарной мысли и в истории культуры. Монографию под названием «Копрологические обряды всех народов: диссертация о деятельности лиц, связанных с испражнениями в религии, лечебном деле, гадании, колдовстве, приворотных зельях и т. д. во всех уголках мира», посвященную толкованию испражнений, написал в конце XIX века офицер армии США, участник Индейских войн и антрополог Джон Грегори Бурк[368]. Ученик Лакана, психоаналитик Доминик Лапорт издает в конце 70-х годов ХХ века «Историю дерьма», написанную в духе французского постструктурализма и постулирующую тезис о том, что управление отходами жизнедеятельности человека имеет решающее значение для нашей идентичности[369]. Согласно Славою Жижеку (в endorsement для английского перевода книги Лапорта в MIT Press, 2000), «говно бросает свою тень даже на самые возвышенные мгновения человеческого опыта»[370] — Жижек имеет в виду двойной катарсис в древнегреческом театре — духовное очищение, с помощью которого душа освобождается от плохих эмоций, и очищение телесное через устранение дурно пахнущих испражнений. Популярную энциклопедию подходов к дерьму под названием «Темная материя — история дерьма» составил литературовед Флориан Вернер[371].

Для Холина испражнение носит лишь косвенно философский характер: единственное, чем его испражнения философичны, — это расстояние, с которого он наблюдает их в разного рода ситуациях. Основная его позиция, однако, — это позиция некого метафизического очевидца, летописца «литературы факта», «очерков», для которых неважно, что списано с натуры (вонючий привокзальный сортир) и что зародилось в художественной фантазии поэта (мочепровод).

Однозначно риторика экскрементов Холина связана с важным идеологическим аспектом — с советским гуманизмом. Манихейство советской системы хорошо известно: с одной стороны, ключевым аспектом экономики и общественного сознания становится репрессия (ГУЛАГ), с другой стороны — преобладает риторика гуманизма и «человечности». Советский социализм — самый человечный, поскольку у каждого есть работа, бесплатное образование, медицина, гарантированный отдых, всем доступная культура и т. д. Холин не критикует это противоречие. Критика вообще не входит в набор приемов поэта. Его дискурсивная стихия — констатация. В данном случае он заглядывает внутрь максимализма по поводу человечности и формулирует очевидный факт, что экспрессивно маркированное обозначение экскремента — «гавно» — обычно приписывается не любому организму, продуцирующему отходы, а именно человеку. Причем эксклюзивно мощным является и запах испражнений, не воспринимаемый так интенсивно в случае других организмов.

Когда мы произносим слово

Гавно

Мы имеем в виду

Человеческое гавно

Самое вонючее

Гавно на свете (С. 16)

Для этого элементарного утверждения Холин пользуется намеками на советскую традицию подчеркивания человечности. Прежде всего в его стихах слышатся, как мне кажется, отзвуки характеристики Владимира Ильича Ленина из одноименной поэмы Маяковского.

Что он сделал,

кто он

и откуда —

этот

самый человечный человек?

<…>

Он был человек

до конца человечьего —

неси

и казнись

тоской человечьей[372].

Одновременно конструкция логической импликации типа «когда мы произносим <…> мы имеем в виду» намекает на другое крылатое выражение из той же поэмы:

Мы говорим Ленин,

подразумеваем —

партия,

мы говорим

партия,

подразумеваем —

Ленин[373].

Еще одним — несколько более отдаленным — подтекстом максималистской формулировки относительно человека можно считать цитату из пьесы М. Горького «На дне» (1902), где ее произносит Сатин, философствующий герой, любящий свободу: «Человек! Это — великолепно! Это звучит… гордо»[374].

Отношение поэтики Холина к поэтике Маяковского еще предстоит подробнее исследовать. Громких и звонких жестов футуристского провокатора у Холина нет, нет ультимативного восторга бескомпромиссных заявлений и беспощадной критики. Но лапидарная убедительность поэтического заявления, краткость и сжатые ритмические министруктуры дают понять, что для Холина, который никогда не был в первую очередь интеллектуальным поэтом, разрабатывающим тонкости интертекстуальных связей, тем не менее наследие авангарда является вызовом. С одной стороны, в смысле ритмической организации стиха, с другой стороны — в плане — иронически трактуемых — утопических проектов нового общества и человечества будущего.

В стихотворении «Если из гавна дадут нам сыр» (С. 22) тоже тематизируется важная составляющая советской идеологии: это поиск новых технологий, которые смогли бы ускорить достижение мечтаний коммунизма.

Одновременно здесь просвечивают и более древние мечты человека алхимического характера: трансмутации с целью синтетического получения благородных металлов и другие виды превращения элементов.

Холин в этом стихотворении, кажется, опирается не на одну конкретную стратегию, а на целый антропологический пласт пожеланий создать что-нибудь необычно выгодно, превратить камни в хлеба, совершить чудо (новозаветное измерение этой процедуры очевидно).

На раннем этапе в советской науке развивались самые смелые планы освоения космоса и строительство в нем городов, как это планировал еще Циолковский. Первый советский спутник в 1957 году, как раз во время лианозовских встреч, актуализировал эту веру в новые ресурсы социалистического производства и отдыха за пределами Земли. Многие верили даже в возможность воскрешения мертвых соответственно «Философии общего дела» Николая Федорова. И в любом случае большие надежды возлагались на инновационные советские материалы и технологические трансформации, обходящие капиталистическую логику и соответствующие скорее логике волшебной сказки с ее чудотворными возможностями. Так, вторичное сырье должно было превращаться в первичное, в СССР было создано Главное управление по заготовкам, поставкам и использованию вторичного сырья «Союзглаввторсырье». Многие открытия и достижения советских технологов и инженеров, подтверждающие преимущества советской системы в целом, демонстрировались на вышеупомянутой ВДНХ, напоминавшей чудотворный и одновременно мистический остров, как на это обратил внимание в своем концептуалистском исследовании Андрей Монастырский, написавший в начале 1980-х годов концептуалистский текст-трактат «ВДНХ — столица мира»[375].

На основе этой логики Холин планирует великие достижения, основанные на превращении говна в полезные продукты. Он поворачивает наизнанку классическую схему, соответственно которой клад может превратиться в кал, как об этом писал Фрейд. «Архаический способ мышления во всех своих проявлениях постоянно приводит в самую тесную связь деньги и нечистоты… — пишет Фрейд. — Существует суеверие, приводящее в связь процессы дефекации с находками кладов, а фигура „Dukatenscheisser“ (непереводимое выражение — обозначающее человека, испражнения коего состоят из дукатов) известна всем и каждому…»[376]

У Холина наоборот: в его логике «гавна» изобилие создается из экскрементов.

Если из гавна

Дадут нам сыр

Тогда мы

Ёб мать

Весь мир

Если из гавна

Дадут нам колбасы

Тогда мы

Мать ёб

Космические трассы

Если из гавна

Дадут нам калачи

Хорошо харчи (С. 22)

В неподцензурной культуре позднесоветского периода субверсивная обработка фрагментов или целых приемов советской риторики и идеологии имеет устойчивое место. Десятки примеров можно приводить как из живописного соц-арта (Соков, Косолапов, Комар и Меламид, Орлов, Брускин и другие), так и на примере многих произведений концептуалистского направления (у Кабакова, Пригова, в ранних рассказах Сорокина и т. д.). Специалистом по остроумному переделыванию идеологически привилегированных советских цитат, лозунгов, крылатых выражений, высказываний и названий книг школьного канона оказался художник Вагрич Бахчанян, самым известным из огромного количества каламбуров которого стала фраза «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью» (в создании которой принимал участие близкий лианозовскому кругу Эдуард Лимонов).

Но в центре работы Холина с клише и подтекстами нет этой легкости остроумия, нет установки на находчивую шутку. Поэт создает свою собственную убедительность поэтического приема рядом с идеологией и с предшественниками, но далеко от соц-арта. Его стихи никогда не являются сатирическими, они написаны не в стилистике смеха, а в стилистике изумления. Причем с установкой не на шок или остранение, а на разработку собственного, уникального (хоть и вписывающегося в историю культуры) понимания явлений и их соотношений.

Это внутреннее и совершенно индивидуальное видение является как в прямом, так и в переносном смысле «внутренним» в стихотворении, посвященном внутренностям женщины. Жанр куртуазного стихотворения, воспевающего красоту женщины, в этом тексте перекодирован поворотом с внешней стороны, «поверхности» женского тела внутрь. Но Холин не сосредотачивается на классических внутренних аспектах, таких, как душа, сердце, мысли или чувства, а со свойственной его стилю прямолинейностью обращается к тому, что «на самом деле» внутри женского идеала: «кишки / начиненные гавном» (С. 18). Последовательно реализуя куртуазный жанр текста, настаивает Холин на красоте и этих аспектов образа прекрасной женщины:

Внутренности женщины

Печень

Желудок

Кишки

Начиненные гавном

Так же красивы

Как и внешние части

Лицо

Груди

Бедра

Нужно уметь

Разглядеть это (С. 18)

Центральным является заключительный императив, служащий своего рода шифром всего поэтического метода Холина: он не описывает явления эмпирической действительности и не создает фантастические миры по ту сторону реального мира, не занимается первично областью рассуждений и процессами мышления, а специализируется на разглядывании явлений, которое, однако, является более чем неординарным.

Один из важных аспектов этого видения касается уровня архаических значений кала, как о них писал в вышеупомянутой статье Фрейд. Стихотворение «Внутренности женщины» в рамках всего цикла уникально тем, что обращается к эротической теме, к теме привлекательности. И утверждая красоту кишок, начиненных гавном, воспроизводит утверждение Фрейда о связи интереса к анальной зоне с сексуальностью — явление, которое ученый наблюдал на ранней стадии развития и которое теряется впоследствии: «эрогенное значение анальной зоны утрачивается, теряется в процессе развития…»[377].

Стихотворное повествование заглядывает, например, в интимно физиологическую область своеобразных экспериментов с собственным телом. Эта линия напоминает некоторые мотивы прозы Юрия Мамлеева, прозаика и поэта, который практически одновременно с «Лианозовской группой» развивал собственную стратегию литературного исследования запредельных зон человеческого бытия. Часто это были поиски по ту сторону моральных норм, включая погружение в область радикальной физиологической и сексуальной патологии. У Холина в небольшом стихотворении у героини своеобразная привычка — разглядывать свою кишку в зеркале:

У нее оригинальная

Привычка

Она надувается

У нее вываливается

Прямая кишка

И торчит из жопы

Как хуй

Она подносит жопу к зеркалу

И улыбается (С. 20)

Тут принципиально именно сопоставление с Мамлеевым, в прозе которого можно наблюдать аналогичные явления, когда радикальный и извращенный акт приводит не к эксцессу, скандалу или к эскалации, а скорее к медитативному умилению (с улыбкой во время разглядывания собственного внутреннего органа в зеркале). Такому толкованию соответствует и рисунок Пивоварова, на котором женщина смотрит в зеркало в позе, которая могла бы быть отсылкой к жанровым картинам «женщина за туалетом» — Анри Тулуз-Лотрека или Эдгара Дега (Пивоваров часто ссылается на произведения художественного канона, выдающимся знатоком которого он является).

В цикле есть несколько стихотворений, которые можно считать заключительными. Из них выделяются два, которые в двух разных отношениях подытоживают всю тему: в первом случае на уровне индивидуальном, а во втором — на уровне коллективном. Оба эти принципа являются в поэтике Холина формирующими: часто повествование воспроизводит, с одной стороны, историю отдельного индивидуума, а с другой стороны — коллективных механизмов, которые являются для отдельного человека детерминирующими (как силы «барака» в цикле «Жители барака»). Одно из этих стихотворений начинается введением в манере сказа: имитируется речевой акт, которым повествователь обращается к своей публике: «Вот что я хочу сказать…». Дальше идет рассказ о процессе испражнения, не приносящий, однако, облегчения, катарсиса, он не заканчивается хеппи-эндом. Для концовки стихотворений Холина является типичным лапидарное разочарование. Избавиться от отходов — полезно и желательно. В этом акте у Холина есть эмансипационный, даже революционный по своему характеру потенциал («Человеку надоело…»). Но вместо благополучной развязки наступает неразрешимая и угнетающая безвыходность, дурная бесконечность (с атрибутами волшебной сказки — «Не видать / Конца и края»[378]): кал оказывается настолько гипертрофированным, что создает некую тотальную среду, которую нет надежды покинуть: субъект попадает в нее без шанса выбраться когда-нибудь: «Убедился человек / Что в гавне сидеть вовек».

Вот что я хочу сказать

Человек

Решил посрать

Это мудро

Это смело

Человеку надоело

Быть с гавном

Себя внутри —

Только

Дьявол подери

Куча выросла такая

Не видать

Конца и края

Человек

Попал в гавно

Человеку

Не смешно

Убедился человек

Что в гавне сидеть вовек

Второй вариант концовки — это в последовательности стихотворений два последних текста сборника, и они проецируют процесс испражнения на место человека в обществе — это мотив, который, будь то имплицитно или эксплицитно, присутствует во всем цикле, но в его конце достигает апогея.

В предпоследнем стихотворении «Фокус прост» описывается конкретно и без любых метафор процедура посещения туалета и акта испражнения. Затем внимание заострено на центральной метафоре — отношении эквивалентности между двумя словами, состоящими из трех букв: «кал» и «дом». Дом здесь — это не барак, не архитектурное явление советской действительности, не быт, а явление экзистенциальное. Выражение «жить/живем в дерьме/говне» оказывается здесь дословным — реализуемой метафорой, причем исходящей из кала, который при подробном рассмотрении оказывается именно тем местом, в котором «мы все» живем:

<…>

Обнюхай свой кал

Посмотри на него

Под определенным углом

ЭТО ДОМ

Дом

В котором

Мы все живем

В последнем стихотворении в очередной раз подчеркивается антропологическое измерение поэтического опуса Холина: оно начинается со слов «Человек / Друг мой и брат» (С. 30). На первый взгляд это отдельный, индивидуальный человек как в стихотворении, где говорится, что «<…> человек решил посрать <…>». Но продолжение идет здесь в другую сторону: к сопоставлению всех людей, которые оказываются рядом друг с другом, причем это не группа людей, а все люди вообще, все человечество: «<…> Что если нам всем / Сесть срать / В один ряд <…>» (там же). В этой виртуальной перформативной постановке, когда в акте испражнения рядом друг с другом оказываются ВСЕ люди вообще, наступает момент удивления «<…> Боже <…>», который задает завершительный аккорд произведения: похожесть, аналогию трех явлений экскрементальной антропологии Холина: человеческих лиц (причем лицо, лик — как в иконописи — это образ высокого начала в человеке, его душевная, нематериальная сущность), жопы (как низкого, телесного начала) и их прообраза, которым является гавно:

<…>

Боже

Какие ЖОПЫ

Какие РОЖИ

Каждая жопа

Каждая рожа

На собственное гавно

Похожа (там же)

Трудно говорить о рецепции или влиянии стихотворного цикла «Моча и Гавно», поскольку его распространение оказалось крайне скудным. И хотя он сейчас общедоступен, то тем не менее кажется, что его осмысление еще только предстоит.

Бесспорной кажется связь холинского цикла с целым рядом художественных произведений современной русской культуры, с разных точек зрения тематизирующих акт/процесс дефекации, сам экскремент как объект, а также другие объекты — включая соответствующие инстанции, среди которых, безусловно, на первом месте следует назвать сортир.

Как уже упоминалось выше, параллельно с холинским циклом возникали рассказы Юрия Мамлеева, в которых телесный низ и его связь с метафизическими поисками часто играют важнейшую роль. В рассказе «Петрова» выступает неординарная невеста, у которой зад вместо лица, в конце рассказа «Голос из Ничто» герой оказывается слоновьим калом, а в рассказе «Дневник собаки-философа» упоминаются мыслители, рассматривающие мир как «самодвижение съестного до кала и от кала обратно, взад и вперед». Кал они рассматривают одновременно как начало и как конец мира, которые между собой сходятся. Мамлеев, кстати, почти никогда не обозначает явления из области дефекации и экскрементов вульгарными словами, а описывает их нейтральной лексикой, дистанцированно и беспристрастно.

Своеобразным продолжением этого подхода можно считать поэтику экскрементов в (особенно раннем) творчестве Владимира Сорокина, где встречается кал или дефекация, как правило в качестве мотива, обозначающего крах, распад, резкий слом некого дискурса, коммуникационных или стилистических рамок. Несколько ярких примеров можно найти в сборнике рассказов «Первый субботник» (1992, рассказы написаны в 1979–1984 годы): так, в рассказе «Сергей Андреевич» выпускник школы и лучший из учеников Соколов благоговейно подъедает за своим учителем оставленную тем под кустом кучку кала, а в рассказе «Проездом» инспектирующий райком партийный чиновник Георгий Иванович в виде поощрения молодого завотдела пропаганды райкома Фомина накладывает целую кучу на подготовленный тем к юбилею комбината макет альбома. Можно вспомнить и тот факт, что пресловутая «норма» из одноименного романа Владимира Сорокина (1979), которую каждый житель страны должен ежедневно потреблять, есть не что иное, как спрессованное дерьмо.

Другого рода сильной метафорой, связанной с дефекацией, оказалась инсталляция Ильи Кабакова, названная «Туалет» и показанная впервые на «Документе» в Касселе сразу после распада СССР, в 1992 году. Место дефекации для Кабакова, однако, не является в первую очередь физиологическим или антропологическим кодом. Для художника важнее тема социально-культурная, его туалет — жилой, но самих людей в нем нет, они куда-то исчезли, сбежали, эмигрировали… Инстанцию можно считать не только продолжением линии «эстетики ЖЭКа» и эстетизации социального низа, которую Кабаков долгосрочно разрабатывал, но и рефлексией судьбы советских людей в конце эпохи, темы свободы от быта, отсутствия материального благосостояния и консьюмеризма в только что распавшейся, ставшей руиной, советской цивилизации.

На концептуальный подход к испражнениям некоторые художники московского акционизма реагировали произведениями с установкой на физиологическую прямоту высказывания. Александр Бренер в 1993 году в зале Ван Гога в Пушкинском музее с криком «О, Винсент!» полез в штаны и вытащил оттуда кусок кала, другой кусок вывалился у него из штанины и остался на полу. Акцию можно понимать и как комментарий к известной работе западноевропейского концептуализма «Дерьмо художника» (Merda d’artista) Пьеро Мандзони (1961).

Переносное значение кала является центральным и в образе навоза у Пелевина в его прозе «Жизнь насекомых» («Инициация»), в то же время, в начале 1990-х годов, возникает поэма Тимура Кибирова «Сортиры», повествующая методом литературных аллюзий (на Державина, Пушкина, обэриутов…) о жизни героя на основе описания «отхожих мест».

Несмотря на этот пласт позднесоветской и ранней постсоветской поэтики экскрементов, а также туалета как общественной институции[379], «Моча и гавно» Игоря Холина остается сингулярным и радикальным шедевром, который наконец постепенно начинает входить в канон русской словесности.

«Лианозово» в портретах

Евгений Кропивницкий

Массимо Маурицио

АРХАИСТ И НОВАТОР: ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ[380]

И. Холин в своем дневнике датирует 1936 годом определение Кропивницким своей «взрослой» эстетики: «В 1936 году, вероятно, под влиянием Филарета Чернова стал усиленно заниматься стихами, которые писал с детства. <…> В 1936 году он нашел себя»[381]. И действительно, в поэтическом корпусе Кропивницкого сохранилось мало произведений, написанных до 1936 года (когда поэту было 43 года). Это наталкивает на мысль о том, что сочиненное до этой даты было уничтожено[382], более того, в воспоминаниях Кропивницкого о Ф. Чернове (1878–1940) он отмечает, что, «оставаясь беспощадным к моей поэзии до 1937 года, Чернов в 1937 году к моим стихам, пишущимся с этого года, решительно меняет позицию, занятую им»[383].

Приятие Кропивницкого Черновым скорее всего говорит о смене в писательской практике первого, тогда пришедшего к характерному для себя стиху. Более того, надо полагать, что отрицательное мнение Чернова относилось скорее к стихотворениям, навеянным деревенской тематикой, поскольку основную часть своих «городских» стихов Кропивницкий напишет лишь после смерти друга-наставника. Таким образом, долгое становление Кропивницкого привело к определению его «деревенской» поэзии во второй половине 1930-х годов, то есть к лаконичности и минимализму в основе этих произведений.

Как мне представляется, Чернов сыграл определяющую для становления поэта-Кропивницкого роль прежде всего в силу своей «невписываемости» в литературный пантеон эпохи, ведь он всегда находился на периферии культурного процесса своего времени, из-за анахронистичной эстетики, противоречащей доминирующим в современной ему литературе темам и формам. Подобная концепция оказалась очень актуальной в подпольной литературе сталинского и послесталинского времени, становясь своего рода признаком значительной доли продукции неофициального искусства. Для Кропивницкого принципиальная маргинализованность привела к разработке «стратегий выживания»[384], особенно в 1930–1950-е годы.

Чернов придерживался эстетического канона середины XIX века (прежде всего «искусства для искусства») в первые десятилетия ХХ века:

<…> Словом «поэт» навсегда очарован,

В жизни одну избираю дорогу,

В панцырь[385] стихов, словно рыцарь, закован,

К чистой поэзии светлому богу.

Пусть мне щитом будет верность призванью, —

Клятвой скрепленная в сердце сурово, —

Пусть мне конем будет — Правды исканье,

Метким копьем — вдохновенное слово[386].

Чистый эстетизм Чернова, в отличие от эстетизма его современников-модернистов[387], не проблематизирует и не применяется как способ разработки оригинальной эстетической парадигмы, как, например, в «Стихах Нелли» В. Брюсова или в творчестве А. Белого или И. Северянина, а скорее повторно предлагает фетовскую концепцию о разрыве поэтического слова и бытовой конкретики[388] полвека спустя.

Именно метафизическая абстракция проявляется в единственном раннем стихотворении (1918), которое Кропивницкий помещал в свои машинописные сборники. О значении именно этого стихотворения свидетельствует то, что по его первому стиху назван единственный прижизненный сборник стихотворений Кропивницкого, опубликованный во Франции в 1977 году:

Печально улыбнуться:

Прощайте, господа! —

Заснуть и не проснуться

Уж больше никогда.

И кануть в вечность мира,

И больше уж не быть…

А звездная квартира

Была и будет жить.

И это царство Бога,

Извечных сил чертог…

Не будет жизни срока,

Бо вечен только Бог[389].

Еще одним автором, сыгравшим значительную роль в становлении Кропивницкого как поэта, был Арсений Альвинг (Смирнов, 1885–1942), по всей вероятности литературный соратник и близкий друг, как позволяет предположить то, что смертельно больной Альвинг «доверил» именно Кропивницкому своего тогдашнего поэтического «питомца», четырнадцатилетнего Г. Сапгира. На раннюю поэзию Альвинга оказало влияние творчество И. Анненского, его ранние стихотворения (1912–1913) порой прямо и открыто отсылают к мотивам автора «Кипарисового ларца»:

НЕВОЗМОЖНО

Есть слова — их дыхание, что цвет,

Так же нежно и бело-тревожно,

Но меж них ни печальнее нет,

Ни нежнее тебя, невозможно.

Не познав, я в тебе уж любил

Эти в бархат ушедшие звуки:

Мне являлись мерцанья могил

И сквозь сумрак белевшие руки.

Но лишь в белом венце хризантем,

Перед первой угрозой забвенья,

Этих вэ, этих зэ, этих эм

Различить я сумел дуновенья.

И, запомнив, невестой в саду

Как в апреле тебя разубрали,

У забитой калитки я жду,

Позвонить к сторожам не пора ли.

Если слово за словом, что цвет,

Упадает, белея тревожно,

Не печальных меж павшими нет,

Но люблю я одно — невозможно[390].

НЕПОПРАВИМО

Меж слов банальной суеты,

Что не задев несутся мимо,

Одно полно и красоты,

И тайных мук — непоправимо.

О, как трагически страшны

Его томительные звенья,

И что за тягостные сны

Над ним плывут без разделенья!

Как в звуковой его тоске,

В преобладании согласных,

Как будто тают вдалеке

Экстазы радостей напрасных.

И пусть забыта горечь дум

С её приманчивой отравой…

Увы: теперь весенний шум

Звучит надорванной октавой.

А тень зелёных фонарей,

В чаду ненужного мерцанья,

Волнует шелесты ветвей

Как бы мольбой припоминанья.

И кто-то, нас не пожалев,

На лунных крыльях серафима,

Все шлет мучительный напев

С его одним — непоправимо[391].

Анненский стремился к «апофеозу невозможности»[392], в то время как Альвинг инвертирует эти постулаты, сводя на нет традицию, к которой он апеллирует (условно говоря, традицию «Невыразимого» В. Жуковского), а также заменяя дихотомию «возможное/невозможное», представляющую поэтическое слово как духовную силу, человеческим, незавершенным и эфемерным измерением, в данном случае символизируемым «надорванной октавой». Перекодировке на формальном и содержательном уровнях предшествует превращение образа «дыхания слова как цвета» в «банальную суету», с одной стороны, и «дуновения звуков» в «преобладание согласных» — с другой. Это — своеобразный перенос «высокой» традиции на более «приземленную» поэтику, которая со временем приведет Альвинга к разработке деэстетизирующего начала, что станет характерной чертой позднего периода его творчества. Наглядный результат этого процесса представляет собой цикл «Бессонница» (1941–1942), собирающий поздние стихотворения, в которых декадентский пафос заменяется конкретностью страшного быта поэта, арестованного, осужденного и познавшего действительность ГУЛАГа в 30-е годы. При этом тематически «Бессонница» связывает поэтику Альвинга через Анненского и Апухтина с традицией «чистого искусства» Тютчева (ср. «Бессонница» («Часов однообразный бой…»)). Для Анненского эта тематика была особенно важна, поскольку такие циклы, как, например, «Бессонницы» или «Лилии», знаменуют его переход к поэтике «Кипарисового ларца»[393].

Три из десяти стихотворений цикла Альвинга «Бессонница» посвящено Кропивницкому, что говорит не только о дружественной связи, но также о некоей общей эстетической установке[394], что позволяет выдвинуть гипотезу о взаимном влиянии двух поэтов и может объяснить переход Альвинга к более «вещественному» («конкретному») стиху. Писательские практики Альвинга и Кропивницкого реактуализируют наследие декадентства в контексте 1930-х и 1940-х годов.

Фигура Анненского оказалась важной и для эстетики Кропивницкого прежде всего на уровне организации поэтического материала и тенденции к собиранию стихотворений по тематическому принципу, как явствует из структуры машинописей автора. Это особенно заметно в сборниках на деревенские темы, более близкие к «медитативной» линии, свойственной как Анненскому, так и представителям «чистого искусства». Еще одно обстоятельство, которое роднит поэтические концепции Анненского и Кропивницкого, заключается в своеобразном «вещизме» первого, в конститутивной конкретности его поэзии (пусть в рамках модернистской и декадентской эстетики[395]), в свою очередь модернизирующей существующий до того времени канон[396]. Никакого отношения к конкретизму, конечно, это не имеет; эта черта скорее встречается в стихотворениях Кропивницкого, особенно в созерцательных картинах, где тематика как таковая отсутствует, но вещи связывают сферу идей и эмоций с конкретным, осязаемым миром, открывающимся перед глазами лирического Я.

Еще один аспект касается того, что творчество Анненского воспринималось акмеистами как «возвращение к человеческим чувствам»[397], то есть прямое выражение чувствительности, отказывающееся от метафизических полетов символистов. Именно переосмысление такого рода чистого эстетизма и составляет один из ключевых векторов творчества Кропивницкого.

Пропал Бальмонт — любимый мой поэт.

А он лежал, я знаю, на рояле.

Увы, увы, Бальмонта книжки нет…

Ужели черти оную украли?

Кто взял её, кто книжку утаил? —

Я совершенно этого не знаю.

Бальмонт всегда мне был особо мил,

Он нужен мне, его я вспоминаю.

Пропал Бальмонт! О, солнечный поэт!

Я без него осиротел в печали.

Увы, увы — Бальмонта книжки нет.

А ведь она лежала на рояле (С. 500).

Гумилев и молодые поэты его эпохи считали Бальмонта творцом «бессодержательных красивых слов»[398], но в свете поэтической концепции Кропивницкого после 1936 года эта отрицательная оценка оборачивается положительной чертой. В своей поэтической деятельности поэт Серебряного века активно применяет традицию, так или иначе соотносимую с «искусством для искусства». В знаковом в этом отношении стихотворении 1967 года Кропивницкий как бы подводит эстетические итоги своей 30-летней (а если считать первые опусы — почти 60-летней) поэтической деятельности:

Искусство для искусства

Как греза, как мечты,

Как вешние цветы.

Искусство для искусства,

Для выраженья чувства,

Для чистой красоты.

Искусство для искусства,

Как греза, как мечты (С. 239).

Такие формулировки, как «вешние цветы», «выражения чувства» и «чистая красота», говорят о поэтической практике самого Кропивницкого, с той единственной оговоркой, что здесь она избегает прямого выражения чувства лирического Я ради максимальной неопределенности.

С точки зрения преемственности, казалось бы, исторический авангард обошел Кропивницкого стороной, и сам поэт неоднократно подчеркивал свою непричастность к нему[399]. Это бросается в глаза прежде всего на формальном уровне стихов, подавляющее большинство которых тяготеет к нарочито традиционным моделям. Излюбленной формой Кропивницкого можно считать триолет, в жанровой форме которого написано около 80 стихотворений в период с 1930-х до начала 1970-х годов. Особенно значимо количество триолетов в цикле «Лирика 1940–1974», где на 71 стихотворение приходится 33 триолета; этот простой подсчет наводит на мысль, что форма средневековой европейской лирики лучше всего подходит для размышлений над абстрактными темами или — в более поздних стихотворениях — конкретными явлениями повседневной жизни, маскированными под рефлексии. Триолет также служит основой для одного из малочисленных «экспериментов с жанрами» — «Триолета-сонета»; оксюморонность этой формулировки решается именно формой, сочетающей в себе оба компонента названия. Экспериментирование с твердыми формами, имеющее в творчестве Кропивницкого скорее редкостный характер, будет активно развиваться его учеником Сапгиром (в «Сонетах на рубашках» прежде всего, но не только в них).

Одно из программных метапоэтических произведений Кропивницкого написано в виде триолета, что связывает эту форму с декларацией и с концепцией поэзии в целом:

Острота моих напевов

Специфична и свежа.

Колыхаясь и дрожа,

Острота моих напевов

Сеет севы сочных севов

Новым радостям служа.

Острота моих напевов

Специфична и свежа (С. 63).

Мы не проводили специального исследования, но количество твердых форм в творчестве Кропивницкого (венок сонетов, секстина, квартина, и т. д.), а также частота обращения к традиционным жанрам (баллада, частушка и др.), в какой-то степени определяют тематику, благодаря чему эта продукция оказывается в русле традиционного стихосложения домодернистской эпохи.

В этом отношении интересно, какую роль играет характерный для Кропивницкого карнавализованный примитивизм и связанная с ним скоморошья средневековая традиция. Простота стихотворной конструкции и поэтического арсенала, кажущееся немотивированным внедрение в текст разговорных оборотов, подчеркнутые плеоназмы («хмурится хмуро» (С. 319); «жуткая ночи жуть» (С. 322), или «лишние» слова, вставленные исключительно ради рифмы и не имеющие прямого отношения к повествованию, все это — «примитивизирующие», «банализирующие» приемы, основополагающие для этой поэтики:

А звери как? А птицы что?

А им-то каково?

А их укроет где и кто? —

Хоть волк (возьмем его) (С. 57).

О таком же нарочитом упрощении композиционной структуры можно говорить в случае использования имен и фамилий в сильной позиции, с помощью которых поэт образует предсказуемые (банальные) омографические рифмы: «Загрустил на даче Соловьев — / Нет ему давно ни в чем удачи, / Распугали люди соловьев — / Не поют они теперь на даче» (С. 24). В отличие от эпизодичности применения этого приема в примитивистских произведениях, он у Кропивницкого встречается относительно часто, что с некоторой долей уверенности позволяет говорить о нем как об опознавательном признаке этой поэтики, отсылающем к наивной поэзии, для которой «рифмы-тезки»[400] — характерная черта, сближающая ее с детской литературой[401] или с низкими жанрами XIX века (например, с традицией Минаева)[402].

В одном из трех бараков

Ютились: Федор Раков

И Николай Бараков.

Они ловили раков.

Они варили раков.

И Раков и Бараков.

Но черные от века,

(О, зверство варки!) — раки,

Стыдясь за человека,

Краснели, словно маки…

Сугубое мученье:

Смерть через кипяченье! (С. 149).

Здесь — ряд характерных для детской литературы приемов, как например присвоение человеческого мышления животным (раки краснеют не от кипятка, а от стыда за человека, который этого чувства не испытывает, чем и уподобляется животному), или языковая игра, приводящая к смысловому абсурду (раки краснеют «словно маки», поскольку не могут «краснеть как раки»). Сказочный нарративный принцип встречается в этом творчестве, например, в виде речевых и интонационных особенностей, звукоподражания или антропоморфизации предметов: «Белеет белый зайчик, / Белея прыг да скок. / Под снегом спит сарайчик, / Под снегом дремлет стог…» (С. 45). В контексте поэтики конкретизма игровое начало, тяготение к легкой поэзии, банализация стихотворного текста, инфантилизм, графоманство и т. д. конститутивны для целого ряда произведений раннего Сапгира[403] и для «барачных» стихов Холина. О влиянии Кропивницкого на себя говорит сам Холин: «Я обязан Кропивницкому всем. Когда я пришел к нему впервые, я не знал ничего. Всякое отсутствие культуры. Он рассказывал мне о поэтах, о художниках. Читал стихи, водил на выставки»[404]. В «Жителях барака» «именные» или «фамильные» рифмы встречаются 21 раз на 76 стихотворений[405], что делает из этого приема один из композиционных принципов цикла и раннего творчества Холина вообще.

«Бедность» интонационного и формального уровней, нарочитая не-изысканность поэтических средств (например, рифмовка из бедных или глагольных рифм, «нейтрализующихся основ рифменной пары»[406]) встречается с такой частотой, что подобные «банализирующие» приемы являют собой метапоэтические декларации о позиционировании пишущего Я как графомана или приверженца неактуальной эстетики. Кроме того, карнавализованность персонажа имеет, конечно, психологизирующую самого персонажа функцию. В отличие от практики «канонического» примитивизма ХХ века, графоманское письмо здесь не является носителем метапоэтического дискурса, а скорее дефинирует говорящее Я, которое полностью заменяет автора. Это и приводит не к созданию фиктивных альтер эго, а скорее к какофоническому сосуществованию речевых масок. Такая писательская манера неизменно повторяется, например, в произведениях, где герои рефлексируют с помощью графоманского письма о современной художественной или поэтической культуре[407].

Тяготение поэтики Кропивницкого к низким, «окололитературным» жанрам позволяет сблизить ее с городским фольклором, для которого характерны «акцент на окраине»[408] или такие темы, как убийство неверной женщины, конфликты, приводящие к дракам с фатальным исходом, и т. д.[409] Интерес к фольклорному колориту остается неизменным как в «деревенских», так и в «городских» текстах. Об этом говорит большое количество духов, чертей, дьяволов и других существ из народных поверий, населяющих эти стихи.

Фольклорная интонация, которой автор говорит о своих персонажах, составляет одно из основных различий между барачными мирами Кропивницкого и Холина[410], несмотря на общее безучастие к ходу событий. Тем не менее, легкость повествования указывает на другое отношение поэта к своим героям, он, казалось бы, симпатизирует им[411]:

Не дождался смерти,

Руки наложил!

Хохотали черти:

Дескать, не дожил:

Руки наложил.

Для людей наука,

Дескать, вот так штука!

Экая потеха,

Черт его дери!

Ой, помрем от смеха!

Что ни говори —

Жить не так-то сладко,

Жить довольно гадко!

Черти хохотали:

Руки наложил!

Черти лопотали:

Помер, не дожил,

Не дождался смерти!..

Радовались черти (С. 334).

При этом обращение к «легким» жанрам отнюдь не отменяет исконный трагизм этой поэзии, а лишь представляет собой средство для маскировки его: «Шлагбаум не закрыла… зевнула… / Черт вылез из печки, кургуз; / Хихикнул — и видит: заснула… / К шлагбауму ж шел автобус. // И поезд к шлагбауму подходит… / Хихикает пакостный черт; / Под носом у спящей проходит / И корчит ей тысячи морд» (C. 345). Фольклорная интонация является константой «барачных» произведений до середины 1950-х годов.

<…> Он теперь гуляет с Любкой,

Он не брезгует любой.

Та, паскуда, красит губки,

Носит шарфик голубой.

Погодите, погодите,

Коли сердцу невтерпеж —

Разочтусь я, помяните:

Окровавлю острый нож (С. 114).

Прилагательное и существительное в финальном стихе образуют некое подобие устойчивого словосочетания фольклорного типа (по образцу «добрый конь», «красна(я) девица», «добрый молодец», и т. д.), но оно диссонирует с просторечным «невтерпеж». Более того, эти слова находятся в тесной корреляции благодаря наличию рифмовки и позиции этой пары в самом конце стихотворения.

Смешение идиолектов дефинирует лирическое Я как существующее одновременно в двух измерениях, городском и архаичном, это и составляет параллель с локализацией самого окраинного района между убранизованным мегаполисом и природной Россией. Окраинный район же населен приезжими, которые во время писания этих циклов еще не потеряли надежду на улучшение своей жизни в мегаполисе, в отличие от «Жителей барака». Поэтому Кропивницкий описывает периферийный район относительно подробно и не без симпатии, в духе специфической лиричности этой поэзии. Наоборот, у Холина облик барачного мира остается весьма неопределенным.

Я поэт окраины

И мещанских домиков.

Сколько, сколько тайного

В этом малом томике.

Тусклые окошечки

С красными геранями.

Дремлют Мурки-кошечки.

Тани ходят с Ванями.

Под гитару томную

У ворот встречаются.

— Митьку били втемную. —

Месяц — улыбается (С. 94).

Не только детали описанной реальности, но и композиционно-стилевая манера, формальная сторона этой поэзии придает «барачному миру» Кропивницкого своеобразный колорит, например, за счет часто повторяющихся стихов из ономатопеических (неречевых) единиц, к тому же в сильной позиции:

Тучи черные чернеют

И ветра угрюмо воют

Навевая холодок…

И лежит он. Он продрог.

Пьян он, пьян — он пьян как стелька,

Лопухи ему постелька.

Шелестит осенний прах…

Ахахах… ахахах… (С. 338–339).

Звукоподражание в финальном стихе, наряду с повторами («Пьян он, пьян — он пьян как стелька») и тавтологиями («Тучи черные чернеют») как бы отвлекают внимание от безысходности и трагедийности, выявляя дуализм восприятия «барачных зарисовок» Кропивницкого. Именно кажущаяся нелитературность, установка на банальное и неумелое (графоманское) письмо обеспечивает творчество Кропивницкого интонационной и экспрессивной свободой, на которой основывается барачный «эпос»[412] Холина.

Еще одним важную черту, связывающую творчества двух поэтов, можно усмотреть в тяге к документальному началу, к передаче быта без прикрас, порой в виде метапоэтических деклараций:

В поэзии уместна ложь,

Уместны в ней мечты и грезы,

Любовь и сладостные слезы…

Но к вам в стихи прокралась вошь,

Прокралась пьянка, поллитровка,

Пролез бандит, за ним воровка.

Какой разврат! Какой позор!

Какая ухарская поза!

Какая будничная проза!

Где ж девушки прелестный взор?

Где ж роза, соловей поющий?.. —

Так говорил мне критик злющий (С. 472).

В метапоэтических композициях Кропивницкий ставит акцент на быт и на конкретность как на основы своей поэтики, в противоположность «лживому», широко распространенному представлению о том, каким должна быть поэзия.

Я связан с бытом

В своих стихах…

Не лучше ли быть слитым

С мечтою в облаках?

Там — блеск неба,

А здесь нехватка хлеба (С. 261).

Понятия «там» и «здесь» не являются взаимоисключающими, но, наоборот, составляют два главных полюса творчества Кропивницкого. Они находят свой баланс в противоречивом контексте периферийного мира и задают ключевой дуализм этой поэтики: в «деревенской» поэзии применяется повествовательная манера и выразительный арсенал, кардинально отличающиеся от поэтического инструментария «городской» линии. В первом полюсе почти полностью отсутствует человеческий фактор (за исключением, пожалуй, «документирующего» лирического героя), что объясняется тяготением к абстракции этой части творчества Кропивницкого. В этих стихах почти ничего не происходит, они — как уже говорилось — представляют собой картинки, навеянные созерцанием окружающей действительности, застывшей во внеисторическом измерении. Ключевое, часто повторяющееся, крайне репрезентативное для этого полюса слово — «радость», неопределенная и неопределяемая эмоция, вызванная немой благодатью на лоне природы.

Стержневое понятие второго полюса — «уют». Оно проявляется двояко: как «земной уют», оно указывает на материальный, вещественный мир, а также на идею потребительства (пусть в специфическом советском смысле). Ему противопоставлен «уют» как домашнее, интимное пространство. В ироничном переосмыслении оно также фигурирует как синоним «смерти», единственного явления, обеспечивающего покой:

Граждане, располагайтесь:

Умершему нужен гроб:

Жил да был — а смерть вдруг — хлоп!

Эй, гробами запасайтесь,

Вот погост, располагайтесь.

Может быть и вправду тут

Обретете вы уют?.. (С. 395).

Понятие «уют» связано с миром людей, прогресса, с миром смертоносным, лишающим жизни и, на более глубоком уровне, контакта с первобытным измерением чистых эмоций и благодати, радости в природной идиллии. В этом отношении мир «людской» и мир барачный (как наиболее репрезентативная модель первого) рассматриваются негативно, хотя дистанцированность наблюдателя от наблюдаемого, казалось бы, смягчает ощущение безысходности мира бараков. Такая же дистанцированность повествователя, но в еще более маркированном виде, характерна для барачного мира Холина.

Параллели между миром бараков Кропивницкого и Холина не только содержательные, но и формальные. Как в одном, так и в другом бросается в глаза скупость выразительных средств, лаконичность и минимализм, короткие композиции (у Кропивницкого преимущественно 8- и 6-стишия) и в конечном счете фрагментированное изложение:

Ночь. Боярская усадьба.

Лунный блеск. Седая осень.

Совий визг. И снова тихо.

Чу! — Кикимора… Блеск кики.

Вышла дивная из баньки.

Замерла при лунном блеске.

Жутко. Лунно. Нелюдимо.

Лунный блеск. Седая осень (С. 72).

Картина осенней ночи сложена из многочисленных мелких ракурсов, предметов, шумов, ощущений и т. д., изолированных друг от друга. Подобная организация поэтического материала скорее всего навеяна деятельностью Кропивницкого как художника. В данном случае можно уподобить короткие и сверхкороткие предложения мазкам пейзажной импрессионистической зарисовки, стремящейся к достоверной передаче эфемерного ощущения. Такая писательская манера свойственна, и даже в еще большей степени, некоторым «городским» произведениям, где фрагментарность возвышается до смыслообразующего и, в конечном счете, самостоятельного приема:

Полночь. Шумно. Тротуар.

Пьянка. Ругань. Драка. Праздник.

Хрипы. Вопли. Безобразник

Едет в Ригу. Тротуар

Весь в движении. Угар

В головах шумит, проказник.

Полночь. Шумно. Тротуар.

Пьянка. Ругань. Драка. Праздник (С. 107).

Маркированная фрагментарность и отсюда вытекающее ощущение бессвязности элементов еще больше выявляет примитивистскую природу этой поэзии. Сопоставление маленьких и по большей части бытовых деталей в форме отдельных предложений усиливает ощущение отстранения наблюдателя от описываемой сцены, и следовательно, степень безучастия, прежде всего эмоционального, в отношении к происходящему. Такое письмо будет основным для первого холинского цикла. Это легко проверить на примере репрезентативного для концепции «Жителей барака» стихотворения, открывающего цикл в первом научном издании:

Заборы. Помойки. Афиши. Рекламы.

Сараи. Могилы различного хлама.

Синеет небес голубых глубина.

Квартиры. В квартирах уют, тишина.

Зеркальные шкапы. Комоды. Диваны.

В обоях клопы. На столах тараканы.

Висят абажуры. Тускнеют плафоны.

Лежат на постелях ленивые жены.

Мужчины на службе. На кухнях старухи.

И вертятся всюду назойливо мухи[413].

Характерная для Кропивницкого непричастность к описываемым сценам переходит в холинскую барачную эстетику, которая по большому счету отказывается от элементов, которые не напрямую связаны с дискурсом об ужасе и безысходности.

У Кропивницкого «барачная» эстетика не так абсолютна, но, как ни парадоксально это звучит, за счет этого бытовая трагедийность у него проявляется даже в большей степени, чем у Холина, поскольку она представляет собой одно из многочисленных явлений жизни, касающееся всех без исключения, а не только жителей барачного мира:

Изнасиловали трое,

Задушили и ушли…

Небо было голубое,

Облака в просторах шли.

Зеленел орешник. Чётко

Стукал дятел, щёлкал дрозд <…> (С. 405).

Таким образом, поэзию Е. Кропивницкого можно рассмотреть как перекодировку традиции «искусства для искусства», эстетизирующего декадентства и «низовых» тенденций конца XIX — начала ХХ века, адаптированной к культурному контексту 1930–1950-х годов с установкой на стертость поэтического арсенала, банальный быт и вытекающую деэстетизацию поэзии как жанра. За счет такого смешения и инвертирования постулатов архаичность Кропивницкого оборачивается новаторской стратегией, в конечном счете проложившей путь для целого ряда важнейших для неофициальной эстетики второй половины ХХ века тенденций и произведений, среди которых, конечно, — «Жители барака» И. Холина.

Павел Успенский

ПОЯВЛЕНИЕ НОВОГО ПОЭТИЧЕСКОГО СУБЪЕКТА:

ПОЭЗИЯ ЕВГЕНИЯ КРОПИВНИЦКОГО КОНЦА 1930-Х — 1940-Х ГОДОВ

В 1936–1937 годах в стихах Евгения Кропивницкого сложилась новая поэтика[414]. Ее важность для дальнейшей истории русской поэзии несомненна: она — наряду с поэтикой Яна Сатуновского (независимо сформировавшейся также в конце 1930-х годов) — легла в основу поэтических принципов Лианозовской группы, которая, в свою очередь, повлияла на московский концептуализм. В данном случае уместно говорить не столько о конкретных персональных влияниях и текстовых перекличках, сколько об эволюции поэтического дискурса, ориентированного на ироничного субъекта, деконструкцию советского языка, словесный минимализм (а иногда и примитивизм), устную речь и выработку новых форм письма, не наследующих напрямую традиционным жанрам и поэтическим формам. Истоки этого дискурса, однако, не всегда очевидны. Каким образом в разгар большого террора возникли новые лирические системы, пересобравшие поэтический язык и оказавшиеся столь важными для неофициальной литературы?

В случае с Сатуновским работающим оказывается достаточно линейное объяснение. Становление его поэтики произошло под влиянием актуального литературного процесса, от которого он воспринял приемы письма, но отказался от его характерной идеологии. Говоря конкретнее, отталкиваясь одновременно как от Сельвинского и ЛЦК, так и от Маяковского, Сатуновский радикально трансформировал поэтического субъекта — его поэтическое «я» стало принципиально не-советским[415]. Однако в его лирике сохранились характерные для старших современников приемы организации словесного материала[416]. В каком-то смысле поэтика Сатуновского — это поэтика Маяковского, которая взрывает себя изнутри: та же установка на устную речь (с характерными выделениями синтагм внутри строки), сходные приемы, даже похожее стремление зафиксировать сознание говорящего субъекта, однако в плане идеологии эта поэтическая система разрушает официальный советский дискурс. Налицо и последствия такого «взрыва»: вместо характерных для «советского» Маяковского длинных текстов, основанных на сочетании спонтанного разговорного языка и продуманных риторических моделей, — короткие стихотворения, как будто идеологически неприемлемые фрагменты (неподцензурные черновики) текстов «лучшего и талантливейшего поэта советской эпохи»[417].

Истоки поэтики Евгения Кропивницкого не поддаются такому линейному объяснению. Исследователи справедливо находят в его стихах связь с русским дореволюционным модернизмом: установка на «чистое искусство», склонность к несколько стилизованному языку (усвоенная благодаря друзьям-поэтам Ф. Чернову и А. Альвингу), отголоски психологизма и жестких поэтических формам И. Анненского (ключевого для Альвинга поэта), а также влияние авангардной живописи и футуристической поэзии (в том числе раннего Маяковского), выраженное в стремлении к условности, примитивизму и балаганной эстетике (последняя характерна в той или иной степени для всего модернизма). На это накладывается также связь с низовой графоманской поэзией («плохопись») и активное обращение к фольклору, прежде всего, к городскому жесткому романсу и частушкам. Сплав разнородных черт породил оригинальную поэтику Кропивницкого, разные черты которой перекликаются с поэзией современников: по линии обыгрывания графомании и примитивизма — с Н. Олейниковым, по линии афористичного словесного минимализма — с Н. Глазковым, по линии фольклорно-сказочного примитивизма — с Г. Гором (при всем несходстве авторов)[418].

В глубокой монографии М. Маурицио отдельное внимание уделяется литературному и идеологическому контексту 1930-х годов, который существенно повлиял на поэтику Кропивницкого. По мнению исследователя, поэтика Кропивницкого во многом формировалась под влиянием советского литературного процесса. Так, например, природная лирика поэта, которая кажется предельно аполитичной, на фоне литературы 1930-х годов могла восприниматься как неприятие официального дискурса. Несколько заостряя, можно сказать, что природные стихи предстают своего рода минус-приемом. При этом исследователь справедливо считает, что такой исключительно политический взгляд обедняет представления о лирике Кропивницкого.

Что же касается барачных стихов, то они как будто создаются под влиянием эстетики соцреализма, с той существенной оговоркой, что Кропивницкий, в отличие от официальных советских писателей, не «лакирует действительность» и не описывает то, что должно быть, как то, что уже есть, а доводит до крайности постулаты письма, описывая реальность мещанско-рабочей окраинной жизни в ее неприглядном свете. Это диалектическое отношение к официальным установкам объясняет плотное обращение к фольклору: Кропивницкий пересматривает чрезвычайно важную роль фольк-/фейк-лора в дискурсе официальной литературы и предлагает альтернативную, более ироничную, стратегию лирического письма, основанную на сходных элементах поэтики. В таком свете примитивизм стихов Кропивницкого — это симметричный ответ на фольклорное упрощение и стертость, если не выхолащивание, официального поэтического языка[419].

Предложенное Маурицио объяснение позволяет основательно связать поэтику Кропивницкого с контекстом 1930-х годов, и почти диалектическая связь поэта с эпохой не вызывает сомнений. Вместе с тем, как кажется, в этом объяснении не до конца высвеченным остается отношение текстов Кропивницкого к официальному дискурсу. Так, Маурицио справедливо считает, что Кропивницкий уходит от политического. Одновременно в ряде его текстов обнаруживается последовательное ироничное обыгрывание и отрицание официального дискурса (как, например, в «Оде» 1940 года — «Ода Пушкину. Поэт…»)[420]. За этим ироничным отрицанием маячит призрак политического жеста. Не вполне же проясненный статус поэтического субъекта в таком контексте может быть осмыслен в тех же категориях, что и статус субъекта у Сатуновского (подчеркну, что Маурицио придерживается более тонкого объяснения, но некоторые пассажи его книги могут подтолкнуть к более простому и линейному политическому объяснению).

Помимо вопроса о позиции субъекта стоит обратить внимание и на характерную тенденцию разделять пейзажную, или природную, и барачную, или социальную, лирику поэта. Им приписывается разная модальность: исследователи подчас говорят о примитивистском гротеске Кропивницкого, но, с другой стороны, отмечают у него лирическое отношение к миру[421]. Такая тенденция возникает благодаря авторской циклизации — в рукописных и машинописных сборниках эти условно тематические/жанровые домены разделены. Если социальная поэзия с ее анти-эстетизмом рассматривается в плане политического, то природная лирика только в самых общих чертах, как минус-прием, может быть связана с идеологией. Иногда она и вовсе рассматривается как философская — в противовес ироничной модальности барачных текстов[422]. Хотя само разделение легитимировано Кропивницким, думается, что такой взгляд не позволяет выявить глубинные, общие для двух тематических классов паттерны письма поэта.

Мне представляется важным, учитывая наработки исследователей, несколько по-другому объяснить формирование поэтики Кропивницкого, прежде всего уделяя внимание новому поэтическому субъекту, статус которого пока остается не до конца проясненным. Именно благодаря субъекту можно связать на общих основаниях жанрово-тематическое разветвление в поэзии Кропивницкого и осмыслить характерную для поэта модальность речи, которая, с моей точки зрения, не должна оцениваться по принципу или/или (или гротеск, или лирический взгляд на мир). Вопрос о субъекте, однако, затрагивает не только идеологическое измерение, но и литературную традицию и, шире, эволюцию русской поэзии. Ниже поэтому будет предложено трехступенчатое объяснение: от закономерностей эволюции русской поэзии я перейду к тому, как Кропивницкий пересобрал элементы литературной традиции, а затем обращусь к особенностям его поэтического «я» в контексте эпохи.

Эволюция русской поэзии

Установка Кропивницкого на примитивизм объясняется необходимостью вернуться в нулевую точку и заново создать поэтический язык. Эта необходимость — прямое следствие соцреалистического письма, дискредитировавшего язык литературы[423]. Более того, лианозовские принципы письма в целом могут описываться не как продолжение модернистской традиции, а как изобретение поэзии заново на фоне / после катастрофы сталинской эпохи. См., например, яркую метафору современного критика:

Лианозовцы, по всей видимости, ощущали себя кем-то вроде людей, которые после ядерной катастрофы честно высекают настоящий каменный топор, в то время как другие торгуют уцелевшими деталями машин и собирают из них симпатичные, но неработающие устройства[424].

При всей важности идеологического контекста и контекста травмы сталинизма стоит подчеркнуть, что до некоторой степени и поэтика Кропивницкого, и поэтика «Лианозова» объясняется закономерностями эволюции русской лирики. В более заостренном виде тезис выглядит так: манера письма и приемы «Лианозовской школы» все равно бы возникли вне зависимости от социальных катастроф и идеологических трансформаций, так как их появление было эволюционно закономерно. Эту закономерность пока, за отсутствием обобщающих статистических исследований, можно проанализировать лишь в первом приближении.

Поэзия русского модернизма развивалась интенсивно, но в рамках определенных формальных ограничений. В качестве конструктивного принципа лирика сохранила силлабо-тонику и рифму, а не пошла по пути верлибра[425]. Модернистский текст статистически предпочитал быть коротким: в период с 1880-х по 1920-е годы в основном писались стихи длиной от 8 до 20 строк с предпочтением 12-строчных произведений[426]. В каком-то смысле образцовый текст модернизма — это короткое силлабо-тоническое рифмованное стихотворение. Сохранение метра и рифмы, как и выбор небольшого оптимального объема, ограничивали способность текста быть информативным: чем более предсказуема система и ее элементы, тем меньше она в состоянии сообщить что-то новое[427]. Русское модернистское стихотворение должно было ухитриться сказать что-то новое в рамках заданных ограничений. Задача была решена за счет ослабления синтаксиса и усложнения поэтической семантики. Повышенная метрическая предсказуемость компенсировалась семантической непредсказуемостью поэтического текста[428].

Эти статистические закономерности отвечают и более интуитивному, не вооруженному математическими методами, взгляду на историю поэзии русского модернизма. Даже с учетом исключений и оговорок нетрудно заметить, как последовательно усложнялась поэтическая семантика: от опытов старших символистов — через символистов младших и постсимволистов — к сильнейшему усложнению поэтик в 1920–1930-е годы (Цветаева, Мандельштам, Пастернак) и далее — не по хронологии, а по уровню сложности — к обэриутскому взрыву.

Предельно обобщая, можно сказать, что стабилизировавшаяся во второй половине XIX века система языка поэзии в модернизме вышла из-под контроля, и на каждом новом историческом витке требовалось последовательное усложнение семантики (даже при том, что ее экспонентное усложнение уравновешивалось «классическими» и консервативными тенденциями).

Усложнение семантики, однако, тоже имеет свои ограничения. Помимо перспективы «разрушения языка» (зловещий призрак, останавливающий пишущего!) — это опасность для текста потерять мнемоничность, которая обеспечивает победу конкретного стихотворения над другими стихами в глазах читателя, заставляет его запоминать текст, а также обеспечивает трансмиссию произведения в культурной традиции[429]. Если стихотворение не может войти в сознание и в нем закрепиться, есть высокая вероятность, что оно окажется в культурном архиве.

Сравнительно быстро достигнув порогового уровня сложности (ср. старших символистов и обэриутов), русская поэзия вновь оказалась перед выбором: либо продолжить курс на усложнение, либо калибровать баланс простоты/сложности в авторских поэтиках, либо, наконец, от сложности повернуть к «неслыханной простоте». Первый вариант реализовался уже ближе ко второй половине ХХ века в элитарных поэтиках, гораздо слабее, чем модернизм, связанных с мнемоничностью текстов (М. Еремин, А. Драгомощенко, А. Парщиков). В 1930-е — начале 1940-х годов в какой-то степени по этому пути — помимо самих обэриутов — пошли Г. Гор в блокадном цикле и С. Петров (развивавший в стихах семантические находки Белого, Мандельштама и Пастернака). «Центристская» траектория, как кажется, оказалась наиболее востребованной для русской неофициальной поэзии второй половины века (от Л. Аронзона до Е. Шварц). Сейчас, однако, важнее сосредоточиться на линии «опрощения» текста.

Сама возможность перехода от «сложного» к «простому» и факты таких переходов в поэтических системах конкретных авторов (Пастернак, Заболоцкий) могут свидетельствовать о том, что для поэтов сложность поэтического текста стала выглядеть доминирующей и потому малоинформативной, а простота — на фоне расцветшей сложности — наоборот, более информативной. Иными словами, если прибегать к удобной метафоре гештальта, на пике модернизма простота была фоном, а сложность — формирующейся фигурой, в конце же 1930-х годов сложность стала фоном, а простота — той (информативной) фигурой, которую можно выстроить в конкретной поэтической системе. Поэзия Кропивницкого (а позже — «Лианозовской школы») попадает именно в эту траекторию «опрощения» стихов. На полях можно отметить, что в эту же траекторию, надо полагать, попадают и некоторые эмигрантские поэты, например, Г. Иванов в 1930-е годы или позже — Ю. Одарченко. Лирика Одарченко, как кажется, в общих чертах демонстрирует одну из возможных реализаций той траектории «простых» стихов, по которой развивалась поэзия Кропивницкого.

Как для сложных, так и для простых стихов необходимы системы сдержек и противовесов. Сложный текст, как уже отмечалось, рискует потерять мнемоничность и оказаться в культурном архиве. Когнитивными компенсаторными механизмами таких текстов, могут служить, например, запакованная в тексте фразеология, которая облегчает его понимание[430], или же логизированная композиция стихотворения, или лежащий в его основе фрейм, который сложным образом описывается и варьируется в тексте. Если же поэтический текст прост, есть угроза, что его простота окажется слишком бесхитростной, а значит, стихотворение будет предсказуемым и неинформативным. Поэтому простые тексты компенсируют свою простоту приростом семантической неоднозначности и усложненности (которая часто связана не с его лингвистическим устройством, а с особенностями его фреймирования и контекстуализации).

Обратимся к двум взятым почти наугад стихотворениям Кропивницкого[431]:

* * *

На козе сидели галки

Собирая козий пух.

Веял ветер — вешний дух.

На козе сидели галки,

У избы торчали палки

И, гуляя, пел петух.

На козе сидели галки

Собирая козий пух.

1938

Прогулка

От росы трава помята.

Веет светлая прохлада.

Пахнет осень. Аромата

Прибавляет также мята.

Из-за лога, из-за ската

Виден дом и сад. Из сада

Не спеша выходит Лада

Алексевна. Ей услада

Погулять. Она так рада.

1943

Созданные в стихах картинки провоцируют своей минималистской герметичностью. Из множества явлений мира в обоих случаях выбирается незначимая ситуация, которая моделируется в стихах с излишней дотошностью (отсюда повторы в первом тексте и добавление — аромата прибавляет также мята — во втором). Незначительность поэтического повода, феноменальная обыденность того, о чем говорится, контрастирует с лирической обстоятельностью и стилистической оркестровкой стихов (примитивизм, осложненный поэтизмами, — вешний дух, услада). Представляется, что главная сложность связана с лирическим субъектом: хотя он не проявляется в тексте напрямую и остается только словесной инстанцией, организующей поэтический материал, основная читательская проблема — понять, почему субъект об этом говорит, что это значит и как найти нужные фреймы описываемых ситуаций. В самом деле: эти стихи нужно воспринимать как сообщения о бытийственных проявлениях мира или же за ними стоит второй план? это графомания или пародия на плохопись? это сказано серьезно или нет? наверное, скорее нет, но тогда что за этим стоит? Конечное фреймирование текстов в данном случае зависит от индивидуальных читательских стратегий, но нельзя не заострить внимание на этой спровоцированной простыми текстами семантической усложненности.

Интересно, что в стихах Кропивницкого этот принцип смыслового двоения проявляется на метауровне. Два экспериментальных текста 1941 года строятся на последовательном обыгрывании рифменных пар. Приведем только первые строфы[432]:

На реке белье я мою,

По шоссе грядут полки.

Я косыночку мою

Поутру сымала с полки. <…>

Мужик не стар — лет сорока,

А на лице разбой и мука.

На мельнице сидит сорока.

Под жерновом течет мука. <…>

В обоих случаях возникает когнитивный диссонанс, вызванный столкновением семантики и акустическим ожиданием рифмы, подкрепленной полным визуальным совпадением слов в рифменной позиции. Так, переакцентуация слов, которая позволила бы сохранить рифму, привела бы к обессмысливанию значения текста (и распаду его ритмического рисунка). Очевидно, что описанная языковая игра строится на контекстуальной графической омонимии (омографах), но мне представляется, что в данном случае она репрезентирует более общий, омонимический принцип семантического устройства высказываний Кропивницкого.

Итак, простота поэтической системы компенсируется у Кропивницкого двоением смыслов, завязанных на говорящем субъекте. В перспективе эволюции русской поэзии выбор «неслыханной простоты», уравновешивающейся усложнением фреймирования и контекстуализации, — это один из закономерных выходов из сложной ситуации, в которой оказалась лирика в 1930-е годы. Подчеркну, что пока речь шла только об имманентных особенностях развития поэзии, даже не предполагающих разговора о персональных литературных влияниях. Вместе с тем для него есть все основания, поскольку амбивалентная модальность поэтического текста — прием, чрезвычайно важный для русского модернизма.

Пересборка русского модернизма

По мнению исследователей, становление поэтики Кропивницкого происходило под влиянием модернизма (см. выше). Однако литературоведы достаточно осторожны в оценках: признавая важность модернизма, они считают необходимым подчеркнуть, что Кропивницкий не в меньшей степени ориентировался на нежно им любимый XIX век. Эта точка зрения задана и самим автором — см., например, его ироничные, предельно амбивалентные оды Пушкину и Фету («Тоньше трепетного Фета / Нет и не было поэта»)[433]. В каком-то смысле ориентация Кропивницкого на поэзию XIX столетия, его традиционность, эстетический консерватизм противопоставляются влиянию поэтики ХХ века. По позднему свидетельству И. Холина (1966), «ни Хлебникова, ни Пастернака, ни Цветаевой — он не признает <…> Блок, Сологуб, Брюсов, Бальмонт — любимые его поэты. Из XIX века Пушкин и Тютчев»[434]. Сверстник русского модернизма, Кропивницкий как будто остановился в своих литературных симпатиях на Блоке и, не принимая дальнейшей темной поэзии, от модернизма повернул вспять — к классической простоте и образцовой ясности XIX века.

С моей точки зрения, необходимо с предельной четкостью проговорить, что такая эстетическая позиция — исключительно модернистская. В предыдущем разделе отмечалось, что экспонентное усложнение поэтической семантики в 1900–1930-е годы уравновешивалось «классическими» и консервативными тенденциями. Действительно, в поэзии первой трети ХХ века выделяется линия, которую можно назвать консервативной тенденцией русского модернизма. Помимо поэтических практик следует также обратить внимание на то, как модернисты осмысляли поэзию XIX столетия, — ее важность, так или иначе, признавалась всеми участниками литературного процесса.

Хорошо известно, что русский символизм пересобрал поэтический канон XIX века. В публицистике Мережковского, Брюсова, Белого и других был на новых началах переосмыслен Пушкин, апроприирован Некрасов, который из выразителя гражданских настроений стал великим мастером и предшественником символизма, переоткрыт Фет, канонизированы Баратынский и Тютчев. XIX век был изолирован и локализован в предшествующей культурной эпохе, но одновременно мог восприниматься как мерило, эталонный образец для подражания и материал для выработки новых поэтических систем.

Из этих установок возникают не только маркированные повторные позиции в литературном поле (Брюсов / … / Хлебников как новый Пушкин), но и поэтики, ориентированные на классику. Следует подчеркнуть, что их генезис, как правило, лежит в области стилистических поисков символистов, которые усиленно экспериментировали со стилистическими и смысловыми пластами поэзии предшествующего столетия. То, что для символистов было экспериментом, для постсимволистов становилось литературной программой, позволяющей ослабить влияние самого символизма. По такой траектории развивались в 1910-е годы поэтики Ходасевича, отчасти Ахматовой и Мандельштама, а также менее исторически успешные «реставрационные» поэтические системы Ю. Верховского или Б. Садовского. В поэзии 1920-х годов плотность обращения к традиции в каком-то смысле усиливается. Ориентация на классику XIX века помогает противостоять культурной катастрофе и «в наступающем мраке» аукаться настоящей поэзией[435]. В 1920–1930-е годы манифестарное обращение к классике проявляется у Мандельштама, Ходасевича, Б. Лившица, С. Парнок и других — вплоть до некоторых текстов Введенского (см., например, его «Элегию»).

Намеченное в самом общем виде переоткрытие и переосмысление поэзии XIX века в русском модернизме позволяет говорить о том, что эстетическая позиция Кропивницкого не сильно отличается от позиции многих его современников, и то, что может казаться внеположностью эпохе, на самом деле свидетельствует ровно об обратном. Поэтому, надо полагать, не стоит ограничивать влияние поэзии модернизма на Кропивницкого Анненским, Альвингом и Черновым.

Между эстетической позицией и ее реализацией, однако, всегда есть существенный зазор. Если говорить не о том, что представлялось, а о том, что получалось, стоит сосредоточиться на самом существенном, а именно — на модальной и смысловой амбивалентности стихов Кропивницкого. Именно здесь, как мне представляется, и произошла пересборка модернистских принципов письма.

Дело в том, что двойная модальность поэтического текста — прием, к которому систематически прибегали младшие символисты, и наиболее последовательно и эффектно он воплощен в стихах и прозе Андрея Белого. О важности словесных экспериментов Белого для постсимволизма хорошо известно, но, конечно, только постсимволизмом 1910-х годов влияние Белого не исчерпывается; исследователи справедливо видят отзвуки и отзывы его опытов в литературе ХХ века вплоть до Пригова[436]. Думается, что к этому еще не полному списку надо добавить Кропивницкого.

Двойная модальность текста — это не что иное, как символистская ирония (напрямую восходящая к романтической иронии). Наиболее наглядно ее специфика проявляется в «Симфонии (2-й, драматической») (1902), которая, согласно авторскому предисловию, строится на трех смыслах: «музыкальном», «сатирическом» и «идейно-символическом», причем «сатирический» смысл, который осмеивает «крайности мистицизма», не уничтожает смысла «идейного», — только взаимодействие смыслов «ведет к символизму»[437]. В «Симфонии», таким образом, нарратив Белого предельно (само-)ироничен, однако ирония не дискредитирует мистические и символистские идеи, но является единственно верным способом говорить об этих высших смыслах. В результате такого столкновения возникает полимодальность произведения, причем ни одной из модальностей нельзя приписать абсолютного главенства: пародия над священными переживаниями пребывает одновременно и священной, и пародийной.

Найденный на заре творческой деятельности нарративно-философский прием проявлялся и в стихах Белого. Поэзия Белого в свете сюжетов статьи особенно важна еще и потому, что она стоит у истоков серьезно-игрового переосмысления канона XIX века в поэзии. Его сборники «Пепел» и «Урна», вышедшие почти одновременно (декабрь 1908 и март 1909 годов соответственно), систематически используют стилистику и мотивный строй лирики XIX века. «Пепел» ориентирован на Некрасова, «Урна» — на язык пушкинской эпохи и на философскую поэзию XIX столетия, и оба сборника последовательно реализуют эталонно-соревновательную и одновременно игровую парадигму обращения с наследием предшествующего столетия. Такая эстетическая установка, очевидно, важна для Кропивницкого.

Здесь же нельзя не отметить, что, по-видимому, опыт классификации стихов Белого оказался весьма существенным для Кропивницкого. Дело в том, что «Пепел» и «Урна» являются диптихом. В сборники вошли стихи, сочинявшиеся в 1900-е годы, причем критерии распределения по книгам зависели от темы: «Пепел» составили тексты, которые можно отнести к социальным, а «Урну» — философско-медитативные произведения. Это заданное Белым тематическое разделение, как кажется, напрямую повторяется в сборниках Кропивницкого, в которых, напомним, стихи конца 1930-х — 1940-х годов тяготеют к разделению на природно-философскую и социальную лирику (взятое отдельно это сопоставление может не казаться убедительным, но оно хорошо встраивается в более обширную область влияния Белого на Кропивницкого).

Уже в ранних стихах Белый использовал символистскую иронию для создания стилизованных стихотворений, ошеломляющих ироничностью и нелепостью образов[438]. Раздел «Прежде и теперь» из «Золота в лазури» (1904) целиком строится на этом приеме; мы остановимся только на одном стихотворении — «Ссоре» (1903)[439]:

Заплели косицы змейкой

графа старого две дочки.

Поливая клумбы, лейкой

воду черпают из бочки.

Вот садятся на скамейку,

подобрав жеманно юбки,

на песок поставив лейку

и сложив сердечком губки.

Но лишь скроется в окошке

образ строгий гувернантки, —

возникают перебранки

и друг другу кажут рожки.

Замелькали юбки, ножки,

кудри, сглаженные гребнем…

Утрамбованы дорожки

мелким гравием и щебнем.

Всюду жизнь и трепет вешний,

дух идет от лепесточков,

от голубеньких цветочков,

от белеющей черешни.

И в разгаре перебранки

языки друг другу кажут…

Строгий возглас гувернантки:

«Злые дети, вас накажут!..»

Вечер. Дом, газон, кусточек

тонут в полосах тумана.

«Стонет сизый голубочек» —

льется звонкое сопрано.

И субтильные девицы,

подобрав жеманно юбки,

как нахохленные птицы,

в дом идут, надувши губки.

Нетрудно заметить, что и приемы, и модальность «Ссоры» предвосхищают приведенные выше стихи Кропивницкого (вплоть до повторов и (случайных) мотивных перекличек: трепет вешний — вешний дух; дух идет от лепесточков, от голубеньких цветочков — аромата прибавляет также мята). Стилизованное в псевдонаивном и описательном ключе стихотворение Белого точно так же оказывается полимодальным, его тоже не так просто фреймировать, а отличие, видимо, заключается, прежде всего, в большем количестве смонтированных сцен и более богатом словаре. Не будет поспешным отметить, что даже на основе этого примера виден генезис особой поэтики Кропивницкого, во всяком случае, его иронично-лирических зарисовок и природных медитаций. Оснований для сопоставления, однако, еще больше.

Если в «Золоте в лазури» Белый экспериментировал с переосмыслением дворянской эпохи, иронично обыгрывая ее репрезентации, то в «Урне» и «Пепле» он обратился к философской и социальной поэзии соответственно. Важно остановиться на втором сборнике. В «Пепле» Белый занимался поэтической антропологией и конструировал современную Россию на некрасовский лад. В этом сборнике амбивалентная модальность поэтического высказывания адаптируется именно к социальной проблематике (подчеркну, что не во всех стихах «Пепла» используется романтическая ирония, однако таких текстов достаточно много, чтобы говорить об ощутимой тенденции). См., например, «Станцию»[440]:

Вокзал: в огнях буфета

Старик почтенных лет

Над жареной котлетой

Колышет эполет.

С ним дама мило шутит,

Обдернув свой корсаж, —

Кокетливо закрутит

Изящный сак-вояж.

А там: — сквозь кустик мелкий

Бредет он большаком.

Мигают злые стрелки

Зеленьким глазком.

Отбило грудь морозом,

А некуда идти: —

Склонись под паровозом

На рельсовом пути!

От интонации этого и подобного текстов Белого тянется прямая линия к «окраинным» стихам Кропивницкого, хотя стоит отметить, что Кропивницкий, в отличие от Белого, меньше озабочен социальным контрастом и классовым диагнозом современной жизни. См., например, стихотворение «Бандит» (1939)[441], в котором также соединяются два мира — мещанский и маргинальный, но соединяются не композиционно, а сюжетно:

Убили в проходном дворе:

Лежал на мусоре раздетый…

А рано утром на заре

Ее смутили вестью этой.

Светилось утро в серебре…

Ее любовник, ей пригретый,

В опасной был всегда игре…

— Ах этот Мишка, он отпетый! —

«Всё чисто», — посланный сказал.

Затем ушел… Она стояла

И с плеч спадало одеяло…

Бандит входил в питейный зал:

На нем картуз слегка измятый

И воротник пальто поднятый.

Нельзя не отметить, что в «Пепле» представлены эксперименты с ролевой лирикой (которую в свое время активно разрабатывал Н. Некрасов). Опять же, и в этих опытах обнаруживается предвосхищение Кропивницкого, ср. фрагмент «Купца» и фрагмент «Окраины» (1937)[442], близкие по речевой ролевой интенции (при разной классовой прописке говорящих субъектов):

Белый

Погуляй со мною лето:

Я тебе, дружок,

Канареечного цвета

Заколю платок.

Коль отдашь тугие косы

Мне на ночь одну, —

Сапожки на ноги босы

Сам я натяну.

Кропивницкий

… У забора ждет крапива,

Как кого бы укусить.

Выпью водки или пива,

Будет чем и закусить.

В животе играет пиво:

— Эй, Маруська, выходи!

Ты, как фабрика, красива

И сзади, и впереди! — …

Весьма примечательно, что в «Пепле» некоторые стихи написаны от лица женщины («Весенняя грусть», «Предчувствие»). Этим приемом широко пользовался и Кропивницкий, и здесь, опять же, проявляется интонационное сродство текстов. Ср.[443]:

Белый

Чего мне, одинокой, ждать?

От радостей душа отвыкла…

И бледная старушка мать

В воздушном капоре проникла…

Кропивницкий

Дома скука: мать бранится….

Тает снег: пришла весна.

По ночам совсем не спится,

Как-то стало не до сна.

Конечно, при сопоставлении Белого и Кропивницкого необходимо делать поправку на разность эпох: очевидно, что Россия 1900-х годов не тождественна Советскому Союзу 1930-х. Именно поэтому у Кропивницкого другие лексические характеристики персонажей и другие маркеры их психологического состояния и социального статуса. Вместе с тем нетрудно убедиться, что целый ряд приемов, среди которых за главенство борются ролевая лирика и полимодальность высказывания (побеждает второе), у Кропивницкого восходят к Белому. Это, по сути, неудивительно, поскольку «Пепел» Белого — уникальный модернистский опыт поэтической антропологии. Вслед за символистом Кропивницкий с помощью ироничной полимодальности дистанцировался от неприглядной окружающей реальности, нашел как бы объективную наблюдательную позицию и внимательно изучал «окраину», моделируя в стихах сознание простых людей[444].

Неудивительно поэтому, что опыт поэтической антропологии Кропивницкого в свете «Пепла» представляется развитием найденных Белым тем, приемов и поэтических ходов. Как и Белого, Кропивницкого в стихах конца 1930-х—1940-х годов интересует лиминальный мир, — мир населенный и простыми недалекими людьми, мыслящими по-другому, и социальными маргиналами, живущими аффектами, будь то желание выпить или отомстить, и отщепенцами, совершающими убийства и творящими насилие. Но одновременно этот мир (как будто из-за долгого изучения из позиции наблюдателя, а по сути, за отсутствием другого) вызывает симпатию своей простотой и бесхитростностью, своим чистым эмоциональным репертуаром (неслучайно исследователи регулярно отмечают симпатию автора к своим персонажам).

Отсюда достаточно много перекличек между стихами двух поэтов, идет ли речь о характерных проявлениях социальной маргинальности (см., например «Из-за угла» (1937), «Бандита» (1939), «Песню пьяницы» (1938) и другие стихи Кропивницкого, сотканные из тем и мотивов «Пепла»), о приеме многозначительно-трагического финального пуанта («Армячишко платан, / В валенке дыра… / Хрипло кроет матом… / Не найти двора…» — «Вечер ближе. Солнце ниже. / В облаках — огни. / Паренек, сверни — сверни же, / Паренек, сверни!»[445]) или же о сходных аллегорических образах (стихотворение «Паук» у Белого и у Кропивницкого[446]).

Итак, если «простота» поэтики Кропивницкого может объясняться закономерностями эволюции русской лирики, то амбивалентная модальность его стихов (необходимая как компенсаторный механизм простоты) восходит к символистской иронии Белого. Для осмысления окраинной жизни и ее представителей Кропивницкий обратился к поэтическим приемам начала века и пересобрал символистскую иронию и приемы стилизации автора «Пепла». Надо полагать, что у Белого Кропивницкий научился не только многомодальным высказываниям, но и поэтической антропологии. Рассмотренные на фоне «Пепла» социальные стихи Кропивницкого находят много тематических, мотивных, нарративных и стилистических перекличек (более подробное сопоставление — тема для отдельной работы; здесь же в скобках отмечу, что самая общая параллель с поэзией Одарченко оправдана не только «простотой» текстов, но и подчеркнутой макабрической иронией Одарченко, вероятно, также связанной со стихами Белого периода антитезы).

Стоит при этом подчеркнуть, что обсуждавшаяся полимодальность стихов Кропивницкого — базовый прием, который определяет как его природно-философскую, так и социальную поэзию; в свете этого приема разделение на тематические домены предстает условным и ничего не объясняющим (само разделение при этом, вероятно, тоже вдохновлено диспозицией текстов одного времени в «Пепле» и «Урне»).

Кропивницкий, таким образом, пересобрал характерные приемы модернистской лирики и переадаптировал поэтику Белого для своей поэтической системы. Однако пока мои рассуждения не объясняют, зачем ему это понадобилось. В самом деле, что это давало Кропивницкому?

Поэтический субъект и советская субъектность

Амбивалентная модальность не только компенсирует простоту текста — она избегает какой-либо определенности, а значит — маскирует истинные коммуникативные намерения говорящего/пишущего и скрывает его «Я». Если символистская ирония для Белого была особым способом разговора о сакральном, то Кропивницкому она (в переадаптированной форме) давала возможность весьма иронично сказать нечто, но одновременно и не сказать ничего определенного. Этот тип избегающего однозначных категоризаций, ускользающего высказывания необходимо связать с практиками субъективации в советскую эпоху.

Прежде всего, оговорюсь, что в рамках статьи мне представляется возможным рассматривать лирику Кропивницкого как практику самоконструирования и саморепрезентации. Пишущиеся в стол стихи мне кажется допустимым уподобить практике ведения дневников «для себя», которая в 1930-е годы была важна именно в плане формирования советского субъекта[447].

Во-вторых, такая точка зрения подкрепляется тем, что феномен полимодальности проявлялся и в жизни поэта (судя по воспоминаниям о нем), и в его эго-текстах. То есть между лирическими текстами, бытовыми высказываниями и практиками саморепрезентации, по-видимому, не было существенного разрыва. См., например, поразительно амбивалентно-лукавое, осциллирующее между ироничным списком банальностей и списком издевательским, проговаривание своих эстетических позиций в поздней автобиографии 1977 года:

Любил все творчески новое и оригинальное. А пошлое, банальное и антихудожественное не любил. Любил природу, растения, цветы, добрых людей, талантливых людей, милых женщин. Все злое, вредное и жесткое, например, войну, борьбу, казни, козни, убийства и бездарных наглецов никогда не любил и не люблю. Любил Россию — ее природу, просторы, избушки и добрый ее народ. Свое стихотворное творчество строил на правде жизни и натуре — не как «должно быть», а как оно есть. <…> Считаю, что искусство должно быть красивым. <…> Считаю, что автор должен проявлять свое лицо, а не подражать. Считаю, что писать глупые стихи, рисовать дурацкие картины, сочинять идиотскую музыку не следует, так как это подло и мерзопакостно[448].

Интонация приведенного фрагмента автобиографии мало чем отличается от интонационных структур стихов автора. Как мы уже могли убедиться, установка на полимодальность пронизывает поэзию Кропивницкого 1930–1940-х годов.

Среди сообщенных в автобиографии амбивалентных банальностей руссоистского толка[449] обращает на себя внимание настойчивое возвращение к подлинности: «правда жизни», отраженная в творчестве, необходимость «проявлять свое лицо». Как будто за этим рядом лукавых утверждений действительно проступает волнующий автора вопрос о его идентичности. Этот вопрос, очевидно, не имел и не имеет простого ответа, поскольку субъект стихов Кропивницкого как раз не проявляет свое лицо.

Здесь мне кажется важным вернуться к началу работы и напомнить о концепции М. Маурицио, который увидел в стихах поэта того времени ироничное отрицание официального дискурса, за которой иногда маячит призрак идеологической оппозиционности. На уровне тем, языка и различных поэтических элементов она, видимо, действительно каким-то образом проявляется, — Кропивницкий словно апроприирует соцреалистическую эстетику и, не принимая ее официальных реализаций, предлагает свою, более правдивую, версию соцреалистического письма. Говоря совсем просто, некоторые тексты Кропивницкого по своим формальным особенностям имитируют соцреалистические приемы, однако содержательно они, конечно, далеки от советского письма.

На уровне поэтического субъекта, на мой взгляд, как и на взгляд Маурицио, о политической оппозиционности речи идти не должно. О ней, напомним, резонно говорить в случае Сатуновского, в поэзии которого субъект предстает принципиально не-советским и то и дело подвергает сомнению официальный дискурс. Это происходит потому, что стихи Сатуновского сами выходят в поле политического и в нем, прямо или косвенно, но все же достаточно ясно, чтобы это считать, манифестируют разрыв с официальной идеологией и ее речевыми репрезентациями. Кропивницкий, однако, выбирает другую стратегию формирования «Я», а его стихи последовательно избегают однозначного политического измерения.

Вместо политической и эстетической оппозиционности мне представляется уместным говорить о более гибком и сложном сценарии самоконструирования и саморепрезентации.

Прежде всего, мне кажется важным подчеркнуть, что Кропивницкого не стоит воспринимать как прямого продолжателя модернистской традиции в сталинскую эпоху. Хотя выше много говорилось о влиянии Белого, очевидно, что речь идет не о наследовании поэтических принципов, а об их радикальной пересборке и трансформации. Субъект в поэзии Кропивницкого достаточно далек от обобщенного поэтического субъекта модернистской поэзии, его практически не волнуют эстетические категории, философские вопросы и трансцендентные сущности. Мир дан в своей ощутимой посюсторонней полноте, однако явления, стоящие за видимыми феноменами, субъекта стихов Кропивницкого не интересуют, — на них можно только намекнуть в многозначительном умолчании, указать, что они остались за рамками ироничного текста. Однако это можно списать на иллюзорность восприятия, словно читателю показалось, что в тексте есть что-то еще, хотя на самом деле в нем это не сказано.

Если пытаться изложить эти импрессионистические формулировки чуть более строго, можно сказать, что у Кропивницкого есть амбивалентная модальность, но, в отличие от Белого, нет сакрального / «идейно-символистского» смысла. Тот же «Пепел», в конечном счете, постигает неразгадываемую тайну истинной России, и за речевыми гримасами ужаса или смеха сам объект описания наделен сакральным смыслом. Подобного отношения к окраинам и ее обитателям у Кропивницкого мы не обнаруживаем.

Ирония поэта, соответственно, обращается не столько на изображенные в тексте предметы и явления, сколько на саму речь. Субъект Кропивницкого порождает высказывания, которые сами себя отрицают или, во всяком случае, сами себе до конца не верят.

Такие формы высказывания отличаются от большинства форм модернистского дискурса. Вместе с тем они неоднозначно соотносятся и с практиками советской субъектности. Согласно теории, предложенной в работах И. Халфина, Й. Хелльбека, О. Хархордина[450], «Я» советского человека исторически обусловлено. В своих практиках выстраивания идентичности и саморепрезентации каждый индивид проходит психологическую перестройку от капиталистического, «темного» мировоззрения и самовосприятия к социалистическому «свету». Процесс субъективации заключается, прежде всего, в приобщении к доминирующему официальному дискурсу, в выстраивании самого себя в соответствии с основными положениями господствующей идеологической системы, в осмыслении своего «Я» в ее координатах. Если проецировать теорию советской субъектности на поэзию Кропивницкого, то стоит признать, что его поэзия не вполне соответствует дискурсивным практикам людей, конструирующих советское «Я». Не вполне соответствует, но вместе с тем и не вполне противоречит, — эта амбивалентность мне кажется принципиально важной[451].

Несоответствие, прежде всего, связано с иронией, которая плохо сочетается с предельной искренностью и серьезностью в дискурсивном самоконструировании советского субъекта. Вместе с тем ирония Кропивницкого последовательно выдает себя то ли за обличительную сатиру, то ли за не вполне ироничную наивность, заставляя темы текста двоится и ускользать. Так, у поэта встречаются стихи, которые вроде бы можно было бы категоризировать как «оппозиционные». См., например, стихи 1939 года[452]:

По витринам — из картона

Хлеб и сыр, и колбаса.

Понаделано их тонны,

Разбегаются глаза.

Эти яства — тоже — проба —

Ну-ка кинь-ка на весы!

Ну-кась, выкуси, попробуй

Деревянной колбасы!

Это стихотворение напрашивается прочитать в духе сатиры на советское изобилие и бытовое благополучие, как и увидеть в нем авторское несогласие с мнимым изобилием, однако такое интерпретационное усилие разбивается о тему текста, который, в конечном счете, сообщает именно что о муляжах для витрины (автор в таком случае оказывается не столько сатириком, сколько скорее наивным графоманом, допустившим неуклюжую экспрессию, но в целом как бы восхищающимся, пусть и до смешного нелепо, как изобилием производственным, так и устройством мира, в котором нельзя съесть деревянной колбасы).

Контрастный пример, стихотворение 1940 года[453]:

Виртуоз на счетах он. И

В канцелярии почёт

За такую бойкость счет.

Виртуоз на счетах он. И

Дома тихо. И иконы.

И уют. И серый кот.

Виртуоз на счетах он. И

В канцелярии почёт.

Текст (теоретически) может быть прочитан как сатирическое изобличение вредителя, если не врага народа, который своими махинациями подрывает советскую экономику. Неслучайно дома у него на стены иконы (хотя много ли он наворовал, если дома только уют и серый кот?). Вместе с тем обличительный дискурс зияет отсутствием самого политического обличения, и герой стихов может оказаться действительно мастером своего дела, заслужившим уважение трудового коллектива; что же касается его быта, то он, изображенный скорее с симпатией, может сообщать о том, что человек, живущий даже в таких не вполне модернизированных бытовых условиях, способен быть членом советского общества. Этот план, конечно, тоже ироничный, но уже не подразумевает изобличительной сатиры.

В этой связи интересно обратить внимание на манифестарный текст 1937 года[454]:

Я поэт окраины

И мещанских домиков.

Сколько, сколько тайного

В этом малом томике.

Тусклые окошечки

С красными геранями.

Дремлют Мурки-кошечки.

Тани ходят с Ванями.

Под гитару томную

У ворот встречаются.

— Митьку били втемную… —

Месяц улыбается.

Как и другие стихи, этот текст амбивалентен. С одной стороны, субъект вроде бы признается в своей симпатии к мещанской окраинной жизни и ее обитателям, и если бы текст сообщал это более эксплицитно, он бы перешел в политическую плоскость. Однако линия симпатии контрастно осложнена элементами советского официального письма: это и типизация (Тани ходят с Ванями), и обещание изобличения (сколько тайного в этом малом томике), и наделение говорящего субъекта объективным внеположным взглядом благодаря сравнению со светом месяца (сам концепт света очень показателен и важен для официального дискурса), благодаря чему субъект способен увидеть за тихой мещанской повседневностью совсем другую сущность людей и разоблачить ее. В последней строке стихов и вовсе напрямую вводится тема иронии (месяц улыбается), которая коннотативно распространяется на весь текст, но опять же, ее характер остается двойственным.

Таким образом, видно, что стихи Кропивницкого за счет их полимодальности не вполне встраиваются в идеологический дискурс и не вполне соотносятся с официальными практиками письма. Наиболее системно амбивалентная, ускользающая установка субъекта логичным образом проявляется в лирических текстах с «Я» как доминирующей инстанцией, а смысловой фокус таких текстов смещается с субъектности на окружающий мир.

Ролевая поэзия, на первый взгляд, более пряма и последовательна в своих высказываниях от лица простого человека. Резонно предположить, что в случае с моделированием / описыванием чужого сознания Кропивницкий чувствовал меньшую стесненность, — за устройство чужого сознания автор вроде бы ответственности не несет. На полях отмечу, что потребность говорить от первого лица и реализация этой потребности в ролевых стихах кажется симптоматичной. Даже при небольшой психологизации в этом видна сублимация: слова и речевые практики нуждаются в воплощении, однако прямое воплощение опасно и потому возникает окольный путь — путь ролевой лирики.

Однако тексты с субъектностью вымышленных персонажей хотя и больше оперируют категорией «Я», все равно последовательно реализуют общий для Кропивницкого принцип ироничной полимодальности. См., например, стихотворение «Любовь плотника» (1940)[455]:

Специалистом я не даром

Числюсь 10 лет.

С конопатчиком Макаром

Не гулять ей — нет.

Поплюю себе на руки

И возьму топор.

Заработаю на брюки —

То-то: я хитер!

Появлюсь изрядным франтом

Прямо в самый сок.

Выйдет Симка — косы с бантом,

Золото серёг.

Я возьму ее под ручку,

В пылком сердце жар.

Посмотри, какую щучку

Я поймал, Макар!

Как и в других примерах, рассказанная здесь история (вместе с продемонстрированным сознанием) может прочитываться двояко, колеблясь между историей о профессионале, который в свободное от работы время пытается наладить свою личную жизнь, и историей о несознательном человеке, который вместо трудовой жизни небдительно захвачен мещанскими интересами. Оба прочтения совершаются в области смешного, осциллируя между сатирическим тоном и доброй иронией. И вновь текст не выходит в политическую плоскость, оставляя под вопросом принадлежность к официальному дискурсу.

Итак, «Я» Кропивницкого, проявляясь в тексте иронично, последовательно избегает политического измерения, прямых высказываний и каких-либо оценок. В этом можно видеть особую жизненную философию, но не стоит забывать, что эта философия стала последовательно воплощаться в слове именно в сталинский период. В основном словесная репрезентация Кропивницкого обходит доминирующие зоны официального дискурса и его рефлексов в письменных практиках самоконструирования советского человека (сознательность, история, коллектив, политика, аффектированность и т. п.), однако напрямую их и не отрицает, не выходя в план политического, в котором и можно продемонстрировать свою причастность или непричастность к идеологии. Поэтому если пытаться ответить на вопрос, где в ситуации конца 1930-х — начала 1940-х локализуется поэтическая речь Кропивницкого, то стоит либо говорить, что она может быть расположена как внутри, так и вне советского дискурса, либо считать (и это, надо полагать, будет более точным ответом), что она расположена ровно на границе между официальным советским дискурсом и дискурсом антисоветским (напомним, что в последней зоне расположена поэтическая речь Сатуновского). В каком-то смысле поэзия Кропивницкого того времени — это сама граница, мембрана, чутко реагирующая на все то, что находится с разных сторон от нее. Представляется также, что эта граница в речевом плане напрямую связана с амбивалентной иронией (если не является ей).

Так во взаимоналожении трех разных областей — эволюционной развилки русской поэзии, в которой напрашивался путь «опрощения» стиха, пересборки приемов модернистской поэтики Белого и переадаптации его символистской иронии и, наконец, осцилляции между признанием и отторжением официального дискурса — сформировалась поэтика Кропивницкого, влияние которой распространяется на русскую поэзию и сегодня.

Валерий Шубинский

ЗАГРОБНАЯ ЖИЗНЬ ПОЭТИКИ:

ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ И АНДРЕЙ НИКОЛЕВ

1

Одна из самых увлекательных тем истории русской поэзии XX века — судьбы людей, которые в антропологическом и языковом смысле в основном сформировались до 1917 года, но не успели (или не вполне успели) к этому времени сформироваться творчески. Причем речь не о «гениях». Не о титанах: не о тех, кто по определению стихийно создает для себя уникальную модель существования.

Модели же, предложенные временем, были, собственно, таковы.

Первая — самоосуществление в качестве, скажем так, раннесоветского поэта. Речь о соединении языкового и культурного мышления, самосознания, оптики, звука, укорененных в высоком модернизме, с большей инструментальностью и более четкой социальной ангажированностью. Пропорции тут могут быть разные и личные ходы разные, но в общем — более или менее понятно, о чем речь: это путь Багрицкого, Сельвинского, Луговского, раннего Тихонова.

Вторая — попытка остаться мастером-неоклассиком, демонстрирующим техническое совершенство и блеск на фоне нового варварства. В эмиграции это оказалось, в общем, невостребованным (после Ходасевича по меньшей мере), но в СССР небольшой общественно-государственный спрос на такую службу был, и поэты состоялись, в том числе и в официальной печати. Шенгели — практически без жертвы личными смыслами, дыханием и звуком (но его и печатали меньше других). Антокольский — без попытки сохранить дыхание (которое и было слабым) и смыслы (за которые не стоило и держаться), но человечески достойно и без деградации. Всеволод Рождественский — с деградацией быстрой и безнадежной, примерно до того же уровня, что и Тихонов, то есть до нуля. Во всяком случае, вакансии были быстро заняты. Дальше (с начала 1930-х) этот путь был возможен только в подполье и полуподполье. К счастью для личностей и талантов оставшихся социально невостребованными, но внутренне сохранными поэтов — от Тарковского до Щировского и до Сергея Петрова.

Третий путь — попытка прорыва к новому варианту свободного языка через авангардные практики. Здесь ставки были очень высоки, но и риск высок. В конечном счете это выходило только у гениев, например, у Хармса или Введенского — им удавалось обрести в дадаистской «бессмыслице» новое звучание старых слов. Другим — даже Поплавскому — в общем, нет. Обэриуты актуализовали (и сделали возможным для других, для тех, кто следовал за ними, например, для Павла Зальцмана) еще один путь — лирико-метафизической полупародии. Где-то совсем поблизости проходила линия Оболдуева и его круга, о которой еще надо размышлять.

Наконец, четвертый (или пятый) вариант: аристократическая небрежность и вяловатость, скольжение по грани банальности, полное исчезновение всех наиболее «высоких» уровней модернистской поэзии: символистской мистики, акмеистического культа гармонии, футуристических дерзаний, замена всего этого персональными элегическими чувствами — при совсем не по-аристократически серьезном отношении к последним. Это путь «парижской ноты». (Не столько Иванова и Адамовича, сколько их учеников, таких, как Штейгер или Червинская. Читая этих поэтов, внезапно чувствуешь, насколько теряет свое горькое обаяние трепетный пустоцвет старой культуры, зощенковский Мишель Синягин или вагиновский Локонов, вместе со своей советской беззащитностью).

Это все присказка. Нас, собственно, интересуют те, кому ни один из этих путей не подошел.

2

Андрей Егунов (Николев) был выходцем скорее из круга Кузмина, а не Гумилева. Это очень важно. Для «Жоржиков» (и даже для Вагинова, всего полгода походившего в «гумилятах») поэтическая форма была все-таки результатом труда, плодом мастерства. Для Кузмина и его круга — неким имманентным свойством личной речи. Георгий Иванов мог припустить вожжи, сделать речь менее формально напряженной, более расслабленной, это было в его воле. Николев, как и Кузмин, мог лишь иронически остранить изощренную игру языка и ритма, но по сути она не зависела от поэта и не могла никуда деться, о каких бы пустяках речь ни шла.

Точнее: то, что Иванов не говорил ни о чем выше посюсторонней «судьбы человека», уже означало трагедию и жертву. «Пустяки» же были либо ширмой для экзистенциального «подтекста» (в духе чеховского диалога) — либо знаком последнего поражения: «распадаются слова и не значат ничего». «Пустяки» николевской поэзии заведомо ничего вне себя не означают:

В мокром снеге доски прели,

пахло далью и навозом,

под заглавием Беспечность

стала выходить газета,

посвященная вопросам.

О как просто все узнали,

что в сегодняшнем апреле

облака не перестали

размножаться в бесконечность,

чтобы сохранилось это (294)[456].

Но — знача ничего — они значат всё; от «метафизики» остается не тема, не «содержание», не пафос, а поэтический язык, чистые конструкции сознания и синтаксиса, в которых смысловой вакуум является зоной порождения сверхсмыслов.

Ты приоткрыл свои уста,

в них оказалась пустота (279).

Сама по себе исходная «пустяковость», дурашливая идилличность (лишь один-два раза в текст проникают упоминания о «залпах тысячи орудий» и жалобы на «соотечественников немусикийских»), форма случайной дневниковой записи, стишка на случай (иногда ничтожный), но неуместно совершенного и этого совершенства стесняющегося, — это, конечно, и защита от времени и места, способ избежать любого, дружественного или враждебного, контакта с ними. Насколько сознательная — вопрос; единственное сохранившееся (и напечатанное при жизни) прозаическое сочинение Николева — роман «По ту сторону Тулы» — это как раз описание (очень необычное по форме, модернистское и потому несколько закамуфлированное) искренней и неудачной попытки утонченного аутсайдера стать советским писателем. В дни войны Николев то ли по своему выбору, то ли силою вещей попробовал себя в роли культурного администратора на оккупированной территории — видимо, с тем же (не)успехом. Можно предположить, что какие-то социальные претензии у него все-таки были. Но хочет того автор или нет, а стихи сами выбирают форму своего существования. И эта форма такова, что не оставляет места ни для социальных реалий, ни для любования «культурой», ни для сколько-нибудь тяжеловесной метафизики, ни, наконец, для личной элегичности.

Можно очень подробно разбирать то, как стихотворение, изначально посвященное ежеутреннему посещению огорода, приходит к такому финалу:

И хлещет свет,

и смерти нет,

гуляем промежду грядок,

и мне тогда

сплошное «да»

весь этот небесный порядок (С. 286).

А можно задуматься о том, что строки «Я полюбил и раннее вставанье» (С. 282) написаны, судя по дате (1947), в лагере — и можно представить себе, что это за вставанье и ради чего. Вообще лагерными годами датируются самые безмятежные стихи Егунова.

Как много в мире есть простого

обычным утром в пол-шестого!

Бог, этот страшный Бог ночной,

стал как голубь, совсем ручной:

принимает пищу из нашей руки,

будто бывать не бывало былой тоски… (С. 277)

В приведенном выше стихотворении про огород и огуречные грядки очень важно ощущение родства с растительным (не животным даже, не природным в широком смысле) миром — которое ведет к «розановскому» (и глубоко противному духу тридцатых годов) отождествлению природного, биологического «порядка» с «небесным». В другом месте — обращение к адресату любовного стихотворения: «ты земля, и я земля» (С. 282). Земля и растение — самое пассивное, самое малое, самое невинное и невменяемое. Это — то, чему не может предъявить счета никакой социум; но оно же — в силу отсутствия у него собственного эго, истории, голоса — обладает связью с высочайшим, глобальным, божественным, которое тем больше, чем менее называемо:

Я живу близ большущей речищи,

где встречается много воды,

много, да, и я мог бы быть чище,

если б я не был я, и не ты.

О играй мне про рай — на гитаре

иль на ангелах или на мне —

понимаешь? ну вот и так дале,

как тот отблеск в далеком окне (С. 281).

Мы говорим здесь о поэтике Николева так, как сложилась она к «Елисейским радостям». В более ранней (1918–1933) «Беспредметной юности» прямо сказано о поражении (социальном и экзистенциальном) и показан механизм сведения мистерии к «разговору о пустяках» и одновременно к пасторали — которая в «Елисейских радостях» вновь становится мистерией.

3

Евгений Кропивницкий, в отличие от Егунова, не принадлежал ни к какому из «высоких» кругов классического Серебряного века. Его учителя — Арсений Альвинг и Филарет Чернов — авторы третьего ряда. Его корни — массовая дилетантская постсимволистская лирика, унаследованный им лирический язык — общий язык периферии раннего модернизма, звук — общий, воздух — общий. Что изначально не было общим? Вот ранние стихи Кропивницкого:

Печально улыбнуться:

Прощайте, господа!

Заснуть и не проснуться

Уж больше никогда.

И кануть в вечность мира,

И больше уж не быть.

А звездная квартира

Была и будет жить (С. 512)[457].

Даже без опущенного нами последнего четверостишия, где вся немудреная метафизика уж совсем разжевывается, этот текст выглядит образцом наивной поэзии — очень милой, но чуть-чуть на грани пародии («звездная квартира», через десятилетия перекликающаяся с рубцовской «звездной люстрой»). В других стихах этого периода Кропивницкий ближе к «новокрестьянским поэтам», но не к Клюеву и Есенину, а к Орешину или Ширяевцу, с их эстетизированной этнографией.

Но вот как звучит голос поэта 22 года спустя, в 1940 году:

Мне очень нравится, когда

Тепло и сыро. И когда

Лист прело пахнет. И когда

Даль в сизой дымке. И когда

Так грустно, тихо. И когда

Все словно медлит. И когда

Везде туман, везде вода (С. 50).

Перед нами утонченнейшее мастерство, причем той же линии, что и мастерство Николева — вообще это стихотворение мог бы написать он. Что же произошло? Просто взросление художника? Или, когда из этого воздуха ушло все обусловленное временем его появления, все «содержание», вся лексика — в нем обнаружились некие уникальные стихостроительные возможности?

Да, все это ушло, но что же тогда осталось? Синтаксис? Интонация? Ощущение невозможности говорения о чем-то вслух? Но о чем же? Ощущение особого пространства и за словами? Слишком обще.

Но это что-то есть, и если Николев не заполняет его ничем (то есть заполняет всем мирозданием), то Кропивницкий идет по совершенно неожиданному пути. Он вводит в стихи и делает «содержанием» самое «немусикийское», что есть вокруг, — быт советских социальных низов.

Тут важно понять, что это за низы. Это не «мужики» — это мещане. Всякий советский человек мещанин (в неуничижительном смысле): не барин же, не купец и уже не крестьянин. Но мещанство мещанству рознь. Герои Кропивницкого (и последующих лианозовцев, особенно Холина) — это даже не герои Зощенко и Олейникова, наивно тянущиеся к «культуре» и в ужасе осознающие ее репрессивную природу. Это просто люди, борющиеся за физическое существование. Это те жители барака, которых потом описывали Андрей Сергеев и Асар Эппель.

В каком-то смысле эти низовые люди были самыми свободными существами в советском социуме, потому что они никак по существу не были вовлечены в государственно-идеологическую жизнь. Их не за что было поймать в ментальном смысле. Ср., возможно, самый удачный из ранних текстов Кропивницкого (1919):

Окрест осенние болотца.

Земля родная тут.

Бредут, хромая, два уродца,

Из древности бредут.

От древней Руси, от убогой

Отстали и бредут.

Бредут далекою дорогой —

Земля родная тут (C. 516).

В финале «уродцев» расстреливают из пулемета. Но жесткость сюжета смягчается сентиментально-эстетическим любованием «древней, убогой» Русью, которое в контексте 1930–1950-х годов совершенно невозможно. Но барачный обитатель сталинских времен так же нищ и беззащитен, как «калика перехожий» и в этом смысле почти так же волен и свят.

Если уж вспоминать про Олейникова, то «барачному» миру Кропивницкого принадлежит разве что «неблагодарный пайщик»: «когда ему выдали сахар и мыло, он стал добиваться селедки с крупой»[458]. Не из принципа, а потому, что селедка с крупой тоже нужна.

Всё нужно всем, всё нужно всем:

Калоши, брюки нужны всем;

Подвязки, юбки и носки,

Кровати, лампы нужны всем.

И чай, и сахара куски,

И керосин — всё нужно всем.

И так до гробовой доски —

Всё нужно всем, всё нужно всем (С. 140).

(Внимание: еще одна газелла, как и «Мне очень нравится…»; это вообще характерная для Кропивницкого стиховая форма.)

Но в результате эти вещи, которые не избавляются от своей функциональности, не превращаются в обэриутские фарлушки или в храмовую утварь, а, наоборот, существуют как предметы минимально необходимого каждодневного потребления, приобретают монументальную значимость именно в своей серьезной функциональности.

Граждане, располагайтесь

По-хозяйски там и тут!

Эх, хорош земной уют!

Хороши земные вещи:

Керосинки, лампы, клещи (С. 394).

Потребитель же, обыватель же обретает ту невинность, то блаженство, которым у Николева обладают растение и земля (и уподобивший им себя человек). Человек-растение — это радикальнее, чем олейниковский человек-насекомое.

Насекомые, кстати, тут выступают скорее как враги. В одном из замечательнейших стихотворений Кропивницкого, «Санитарка», с ними идет война, безумно забавная, но, кажется, мистически окрашенная:

Муж мой не прельстился вшами,

Муж мой занялся мышами —

Травит он мышей.

Я ж веду борьбу с клопами,

Умерщвляю вшей.

Я с клопами, я со вшами,

Мне не до мышей! (С. 311)

Здесь явно присутствует Гофман.

Еще один интереснейший текст — «Дом» (1952):

Дом. Он серого цвета

Этажей — ровно два.

Если теплое лето —

Окрест дома трава.

Но зимою холодной

В нем и сырость и хлад.

Для зимы он негодный

Ибо крив и покат.

В нем живут и зимою —

Голытьба в нем одна.

В щели веет пургою,

В дырки зимка видна.

И зима лишь начнется —

Начинается мор:

Тот да тот вдруг загнется,

Хотя жил до сих пор.

Плохо нищему люду:

Холода люду зло:

Ерзай, зябни, покуда

Не настанет тепло.

А тепло, как настанет,

То другой разговор:

Сразу весело станет

И окончится мор (С. 342).

Тут уж прямая (и размером, и содержанием) отсылка к Анненскому:

Полюбил бы я зиму,

Да обуза тяжка…

От нее даже дыму

Не уйти в облака.

Эта резанность линий,

Этот грузный полет,

Этот нищенский синий

И заплаканный лед!..[459]

Это лишь самый яркий пример. На самом деле таких неожиданных интонационных перекличек (иногда совершенно ненамеренных) у Кропивницкого много: с Блоком, с Кузминым…

Но при этом — ни для какого эстетства места нет. Зима в процитированном стихотворении — не предмет для любования, она (как и все на свете) воспринимается с точки зрения безопасности и удобства людей — и только. Связь с теми осколками представлений о «высоком», которые остались от прежних культур, если и выстраивается поэтом, то предельно прямолинейно:

Если бред все, если жизнь вся тайна,

Если смерть подстерегает нас;

Если мы до глупости случайны —

Кроме водки, что еще у нас?

А любовь! О, как она всевластна! —

Этот трепет похоти слепой,

Эта жуть, что так волшебно-ясна

Для рабов мятущихся толпой (С. 317).

Судя по всему, тут нет никакого «остранения», никакого сарказма, никакого второго дна. Сопоставление Кропивницкого с обэриутами (о чем первым заговорил Владислав Кулаков) — недоразумение. Автору «Земного уюта» чужда не только обэриутская метафизика и мистика, не только «бессмыслица», заумь, абсурд. Сама природа его примитивизма совершенно иная. Кропивницкий лишен всякого элемента пародии, автопародии, полупародии. Он не играет с разными уровнями своей личности: он просто последовательно отключает все уровни мышления и разговора, кроме самого элементарного (и самого высокого, уже надсловесного). Когда не отключает — выходит так, как мы только что видели.

Уж если искать параллели, то не с обэриутами, а с едва родившимся в 1940–1950-е годы (время расцвета таланта Кропивницкого) Олегом Григорьевым, который, впрочем, никогда не написал бы, что «жизнь есть тайна» (хотя хорошо знал это). Мне, впрочем, уже доводилось об этом писать[460].

Но Григорьев был одним из тех, кто заново создавал многомерный поэтический язык. Так же, как и младшие сподвижники Кропивницкого по «Лианозовской группе». Сам же Евгений Кропивницкий успел этот язык унаследовать и нашел для него — точнее, для его интонационно-синтаксического каркаса (не настаиваю именно на этом термине) совершенно неожиданную форму загробной жизни. Иную, чем Андрей Николев (Егунов), но соотносимую.

Марко Саббатини

АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ:

ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ. «СЕКСТИНЫ»[461]

Секстины

Молчи, чтоб не нажить беды,

Таись и бережно скрывайся;

Не рыпайся туды-сюды,

Не ерепенься и не лайся,

5 Верши по малости труды

И помаленьку майся, майся.

Уж раз родился, стало — майся:

Какой еще искать беды? —

Известно, жизнь: труды, труды,

10Трудись и бережно скрывайся.

Не поддавайся, но не лайся,

Гляди туды, смотри сюды.

Хотя глядишь туды-сюды,

Да проку что? — сказали: майся,

15 Все ерунда, — так вот, не лайся.

Прожить бы только без беды,

А чуть беда — скорей скрывайся.

Но памятуй: нужны труды.

Труды и есть они труды:

20Пошел туды, пришел сюды.

Вот, от работы не скрывайся.

Кормиться хочешь, стало — майся,

Поменьше было бы беды,

Потише было бы — не лайся.

25Есть — лают зло, а ты не лайся

И знай себе свои труды:

Труды — туды, труды — сюды;

Прожить возможно ль без беды?

А посему трудись и майся…

30И помаленечку скрывайся.

Все сгинет — ну и ты скрывайся

И на судьбу свою не лайся:

Ты маялся? Так вот, отмайся,

Заканчивай свои труды,

35В могилу меть — туды, туды,

Туды, где больше нет беды.

1948

«Секстины» — одно из самых значительных стихотворений в литературном творчестве поэта и художника Евгения Кропивницкого (1893–1979). Это стихотворение было написано в 1948 году и впервые было опубликовано через лет тридцать, в январе 1977 года в парижском альманахе «Аполлонъ-77». Составленный Михаилом Шемякиным, «Аполлонъ-77» представлял многие направления московского и ленинградского «нонконформизма», уделяя равное внимание литературным, художественным и критическим явлениям (поэзии, прозе, фотографии, живописи, манифестам). Именно в этом «тамиздатском» альманахе, в редакции которого участвовали Константин Кузьминский и несколько деятелей неофициальной Москвы, впервые были собраны воедино самые репрезентативные произведения художников и литераторов «Второй культуры». Евгений Кропивницкий является там одним из главных представителей неофициоза и замечательным учителем «конкретистов» и «лианозовцев» (Г. Сапгир, Вс. Некрасов, И. Холин, Э. Лимонов, Слава Лён, Оскар Рабин и др.); о нем пишет В. Петров: «мы с благоговением воздаем честь таким гигантам самого старшего поколения, <…> как излучающий мудрость и доброту патриарх группы „Конкрет“ — Кропивницкий»[462]. О роли и важности «учителя» более подробно вспоминает его ученик Эдуард Лимонов[463], и позже подобные слова произносит Николай Боков, в парижской «Русской мысли» 8 февраля 1979 года, когда им был опубликован некролог Кропивницкому, скончавшемуся в Москве 19 января 1979 года.

В произведениях Кропивницкого ярко проявились три главные черты современного искусства. Это романтический и одновременно философский взгляд на жизнь, побег от жизни и мудрое принятие ее. И если живопись Е. Л. остается бесконечно светлой и нежной, то литературе он препоручает размышлять о смерти, и ей же — защищаться иронией от наступления угрюмого быта «селедки и водки». Впервые несколько стихотворений поэта были опубликованы в Советском Союзе в 1976 году в детском сборнике, и только в 1977 году А. Глезер выпустил книжку, которая дает некоторое представление о его творчестве[464]. Замечательные «Секстины» и другие стихи вошли в «Аполлонъ-77»[465].

Итак, публикация «Секстин» в «Аполлоне-77», еще при жизни поэта, является блистательным примером литературного мастерства и, видимо, используется в качестве творческого образца для утверждения поэтики Е. Кропивницкого.

Без сомнения, наряду с минимализмом и конкретизмом, поэту свойственен стилистический эклектизм, заключающийся в использовании техники твердых жанровых форм. В стихотворении «Секстины» Кропивницкий обращает особое внимание на сложную поэтическую форму средневекового происхождения; тяжеловесные секстины провансальского трубадура Арнаута Даниэля вдохновляли Данте Алигьери и Франческо Петрарку на создание собственных изысканных произведений, а в России, начиная с XIX века, к этой особой твердой жанровой форме по-разному обращались Л. Мей, Ф. Тютчев, М. Кузмин, К. Бальмонт, В. Брюсов, И. Северянин и др.

Итак, в «Секстинах» Кропивницкий использует традиционную жанровую форму, обращая свое особое внимание на формальные детали строфической организации, на что намекает само заглавие текста. Стихотворение, написанное четырехстопным ямбом, состоит из шести шестистишных строф (36 строк) и относится к типу так называемой «большой секстины». Строго соблюдая правила композиции, автор выбирает классическую форму, где чередуются только две рифмы, мужская и женская, и в начале каждой новой строфы повторяется ключевое (рифмованное) слово предыдущей строфы («майся», «сюды», «труды», «не лайся», «скрывайся»). Таким образом слова-рифмы для первой строфы являются рифмами для всех остальных строф, но в обратном порядке, то есть рифмы, употребленные в первой строфе, в последовательности (1) «беды», (2) «скрывайся», (3) «сюды», (4) «не лайся», (5) «труды», (6) «майся» повторяются в последующих строфах по принципу retrogradatio cruciata 6–1–5–2–4–3.По отношению к первой строфе, во втором шестистишии чередуются рифмы (6) «майся», (1) «беды», (5) «труды», (2) «скрывайся», (4) «сюды», (3) «не лайся». Этот особый композиционный прием, где доминирует принцип управления рифмой, выделяется в каждой строфе по отношению к предыдущей[466]. Обычно «большая секстина» заканчивается трехстишием, в котором содержатся все шесть рифмообразующих слов, но у Кропивницкого трехстишие пропускается и вместо завершения повторяется первое слово-рифма «беды», которое заканчивает последнюю, шестую строфу (aBaBaB BaaBBa aBBaBa aaBBaB BaaaBB BBBaaa)[467]. Неслучайно Кропивницкий приходит к структуре оригинально организованной секстины; как и другие классические формы, его «Секстины» выражаются в ироническом ключе. Вместе с цитатами и высказываниями русских классиков игра с приемами классической конструкции твердых форм намеренно помещает дидаскалические формы и заглавие в грубое, бытовое окружение «лиминального» и «барачного» происхождения[468].

Сохранение свободы слова и личности от внешнего воздействия советского строя общества, противостояние советской пропаганде и идеологическому диктату ударного труда являются очевидными подтекстами, которые создают эффект иронического восприятия стихотворения. Усиление антифразиса происходит на фоне знаменитых тютчевских секстин «Silentium!» (1830), где выделяются слово-цитата начала текста «Молчи» и схема нарастающего количества глаголов повелительного наклонения в повторе[469]. В отличие от трехчастной композиции Тютчева, соблюдая основополагающие принципы секстины, Кропивницкий закрепляет тавтологическое начало и смысловую избыточность стихов в шести строфах. У него, так же как у Тютчева, главный повтор звучит в подборе рифм, поэтому на первый беглый взгляд похоже, что Кропивницкий заимствует композиционную структуру Тютчева, хотя «Silentium!» состоит только из восемнадцати строк, поделенных на три секстины. В стихотворении Тютчева принцип управления рифмой редуцирован и выделяется лишь твердая схема смежной рифмовки (aabbcc ddeecc ffggcc). Единственная формальная деталь, которую Тютчев позволяет себе подчеркнуть, это повторяющиеся концевые мужские рифмы в последних строках секстин («Молчи!»)[470]. Благодаря этой схеме каждая строфа тютчевского текста полностью замкнута в себе — по смыслу, интонационно, синтаксически и музыкально[471]. В синтактическом плане стихотворение Кропивницкого во многом построено на риторических вопросах, которые выделяются во второй строфе «Какой еще искать беды?», в третьей строфе «Да проку что?», в пятой «Прожить возможно ль без беды?» и в конечной шестой строфе, где мгновенный и прямой ответ в третьей строке повышает эстетический уровень пародийного уклона текста: «Ты маялся? Так вот, отмайся». Этот риторический прием был также заимствован из стихотворения Тютчева «Silentium!», во второй строфе которого выделятся ряд философских вопросов («Как сердцу высказать себя?», «Другому как понять тебя?», «Поймет ли он, чем ты живешь?»). Эти риторические вопросы выражают взволнованное настроение тютчевского лирического героя и готовят пространство афористическому стиху «Мысль изреченная есть ложь»[472].

Итак, на основании сравнительно-сопоставительного анализа стихотворения Кропивницкого и стихотворения «Silentium!» Тютчева можно сделать вывод, что главный акцент ставится на императивные высказывания. В композиционном плане само название и начало тютчевского стихотворения показывают, как, прежде чем делиться своими волнениями и мыслями, субъект советует и даже приказывает своему невидимому собеседнику — читателю («Молчи, скрывайся и таи»). Вообще все стихотворение Тютчева построено на глаголах в повелительном наклонении («Пускай <…> Встают и заходят оне», «Любуйся ими — и молчи», «Питайся ими — и молчи» и «Внимай их пенью — и молчи!..»). По всей видимости, за счет самой конструкции «Секстин» и нарастающего количества слов в повторе этот прием у Кропивницкого усиливается. Удивительным образом на столь малом стиховом пространстве увеличивается число глаголов и повелительных предложений: «Молчи», «Таись», «скрывайся», «Не рыпайся», «Не ерепенься и не лайся», «трудись», «майся», «отмайся», «Не поддавайся», «не лайся», «знай», «Заканчивай».

Хорошо адаптированные тютчевские лексические единицы «Молчи», «скрывайся», «таи», «свои» играют важнейшую роль в раскрытии механизмов создания иронического эффекта, хотя, согласно словам Николая Бокова, у Кропивницкого «ироничность бывала обманчивой. К тютчевской теме краткости и бренности человека он относился очень серьезно»[473]. Не случайно тютчевское начало «Молчи, скрывайся и таи» выделяется в первых двух строках стихотворения Кропивницкого, где неточная цитата работает как семантическая реминисценция и как ритмическое и лексическое эхо, которое распространяется во всем тексте благодаря повтору глагола «скрывайся» в рифме. В этом плане роль цитаты «скрывайся» обращает на себя особое внимание: этот призыв подан крупным планом и повторяется в каждой строфе, выделяя зацикленность тютчевского подтекста. Помимо этого, также выявляется пародийное начало рифмы и повторов вместе со стилистическим механизмом снижения лексики («Труды», «беды», «туды», «сюды», «майся», «отмайся», «не лайся»). Стратегия Кропивницкого, на пороге постмодернистского дискурса, сознательно использует правила секстины и предлагает игру цитат и откровенного подражания тютчевской интонации. Заимствование и вариация на чужие темы у Кропивницкого появляются на уровне сознательной вторичности; перефразируя известные изречения Тютчева, автор ориентируется на выражение общезначимого мнения посредством чужого слова. В этом плане «Silentium!» здесь представляет собой метадискурс, он является прообразом, описывающим правила риторической и литературной грамматики. Кроме того, цитатность «Секстин» использует механизм метадискурса для иронического преобразования кодов советского «культурного» поведения и нормативного мышления[474].

Функция контрастного соположения лексических пластов (просторечного, пропагандистского, нейтрального, высокого) на фоне лирической интонации тютчевской поэзии производит впечатление той самой примитивной и искусственной простоты стиха Кропивницкого, которую отмечали многие его критики. Именно в этом плане использование приемов народных жанров и форм (пословица, рефрен, повтор) и одновременное обращение к классическим высоким формам является ключевым приемом. Через эффект рифмованного повтора сниженная лексика, представленная здесь просторечными наречиями «туды», «сюды», «туды-сюды», уживается в зацикленности со словом «труды» и с навязчивым призывом «трудись». Подобное стилистическое снижение «способствует „одомашниванию“ традиционных высоких форм, их семантической деформации»[475].

Нужно еще заметить, что в концовке стихотворения «В могилу меть — туды, туды, / Туды, где больше нет беды», Кропивницкий, по-видимому, отсылает к широко известной «Песне Миньоны» И. В. Гёте «Kennst do das Land?» («Ты знаешь край?..»), особенно к концовке текста: «Ты знаешь край?.. туда, туда съ тобой / Хотѣла бъ я укрыться, милый мой!..»[476].

Активизируется здесь и другой подтекст, который касается языка советских лозунгов о труде. В июне 1930 года Сталин произнес знаменитые слова:

самое замечательное в соревновании состоит в том, что оно производит коренной переворот во взглядах людей на труд, ибо оно превращает труд из зазорного и тяжелого бремени, каким он считался раньше, в дело чести, в дело славы, в дело доблести и геройства[477], —

отсюда появился общеизвестный лозунг социалистической пропаганды «Труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства», который вошел в обиход именно в те самые 1930-е годы, когда отмечалось массовое расширение сети исправительно-трудовых лагерей.

При данном историческом и культурном контексте, на содержательном уровне, в этом стихотворении усиление поэтического пафоса проявляется через главные черты поэтики Кропивницкого: побег от суеты и конформизма, иронический и философский зрелый взгляд на действительность и, следовательно, мудрое восприятие любого жизненного опыта. Видимо, поэт чувствует отчужденность от советской действительности и, переживая свою инородность, выражает неприязнь к сталинской пропаганде и диктату тоталитаризма. На самом деле в тютчевской манере Кропивницкий ставит ряд вопросов полушуточного характера; этот прием оказывается органичным для поэтики Кропивницкого, для его собственной манеры «печально улыбаться»[478]. На семантическом уровне новой аллегорической образностью акцентируется и актуализируется нонконформистская направленность его поэзии. Косвенно возникают вопросы о манипуляции общественным мнением, о чувстве страха и пропагандистском клише «врага народа» в контексте советской культуры и о положении индивида в массовом обществе. Мудрый человек обычно молчалив, он не желает привлекать к себе лишнее внимание; народная мудрость, закрепленная в пословице «слово — серебро, молчание — золото», также является подтекстом в «Секстинах» Кропивницкого. Подобная «мудрость», отсылая к философско-поэтической сути «Silentium!» Тютчева, непосредственно усиливает двусмысленное значение «молчания», «затаенности» и «скрытности» в контексте террора. Как известно, мудрые и скрытные люди не допускают лишней огласки, и этот мотив в советской России был связан с особой страшной обстановкой сталинских репрессий.

Переходя к более философским и культурологическим размышлениям, Михаил Эпштейн различает два вида молчания в русской культуре: политическое и мистическое. С одной стороны, есть недоверие к молчанию, которое воспринимается как форма приспособленчества. С другой стороны, «у Тютчева молчание относится к глубочайшей душевной тайне, к тому, что должно остаться неизреченным и противопоставляется слову-лжи»[479]). У Кропивницкого тютчевский подтекст играет также противоположную роль: тишина, молчание и скрытность не являются лишь поводом для мистического и философского углубления, они относятся к проблемам власти, подавляющей свободное слово, и противопоставляются правде и гласности[480].

В твердых формах стихов Кропивницкого речь о свободе слова находит свой особый стилистический отзвук и тонкую полемическую амплификацию; несмотря на количество повелительных предложений, текст риторически направлен против контроля над человеком. Эта диалектическая противоречивость стихотворения интенсивно работает с издевательством над здравым смыслом, конформизмом и советскими ценностями.

Как известно, взаимоотношение слова и молчания, конформизма и независимого выражения мысли являются актуальными проблемами для современного человека. В традиционной пропагандистской системе допустимое мнение или распространение какой-либо точки зрения являются символом независимости личности, но также становятся знаком равенства между манипулированием и пропагандой. Видимо, Кропивницкий также ставит вопрос о так называемой «фабрикации согласия» и показывает, каким образом она активно использует «спираль молчания» и сосредоточивается на склонности людей к социальному согласию, их стремлению придерживаться конформизма и не выбиваться из общего мнения. При этом пропаганда не исключительное достояние советского, тоталитарного или недемократического режима, а универсальное явление. В этом плане актуальность и универсальность стихотворения Кропивницкого очевидны. Одна из ловушек пропаганды использует возможность выражения свободного слова и мысли и право на протест: эти права неизбежно вызывают эффект бумеранга и усиливают стратегии тотального контроля над человеком и обществом.

Своевременность текста Кропивницкого заключается также в том, что его стихи провоцируют читателя, адресата, и призывают его к размышлению о собственной свободе. Как известно, будучи по своей сути манипуляцией, пропаганда использует социальные и культурные стереотипы с целью создания у человека впечатления, что тот самостоятельно и без внешнего воздействия пришел к нужным для власти выводам и оценкам; сознательно или бессознательно, конформизм требует, чтобы люди не противоречили мнению большинства и молча находились на стороне большинства. Кропивницкий вполне сознательно подходит к теме, и в конечном счете парадоксальным образом из его «Секстин» вытекает вся актуальность вечных тем «слова и молчания», «свободы и рабства». Там, где на поверхностном уровне молчание и труд работают на конформизм и на сохранение статус-кво, с другой стороны, на глубинном, косвенном уровне для Кропивницкого в определенных контекстах «спираль молчания» становится необходимым приемом автоцензуры и средством самоспасения человека от воздействия на него идеологии, (цифровой) пропаганды и контроля власти. По-видимому, в «Секстинах» ощущение поэтической провокации вытекает из живого перемещения твердых жанровых форм, субстратов народной премудрости и тютчевской философской речи, даже если эти подтексты кажутся не последними из признаков, по которым здесь можно различить высочайшую изысканность поэзии Кропивницкого.

Игорь Холин

Александр Житенев

КАК СДЕЛАНА ПРОЗА ИГОРЯ ХОЛИНА[481]

Проза Игоря Холина является не самым популярным филологическим чтением, и работ, ей посвященных, совсем немного. И. Ахметьев, издатель и комментатор И. Холина, указывает, что необходимые ключи к этой прозе пока не найдены: «Итак, есть две книги прозы Холина, и обе, кажется, пока никем толком не прочитаны»[482].

В то же время определенные подходы к ней уже разработаны. И. Кукулин, комментируя малую прозу Холина, отмечает в ней «короткое и внешне бесстрастное описание абсурдного случая или цепочки случаев», при этом именно абсурд дает «преодоление мрака и остановки»; рассуждая о повести «Памятник печке», он характеризует ее как «карнавально-лубочную лирическую хронику» с «домашней, импровизационной основой»[483].

В. Кулаков видит в прозе Холина «прямое продолжение и развитие его поэзии», попытку соединить «конкретистскую лапидарность» с «большим языковым простором». Говоря о романе «Кошки Мышки», он характеризует его как «коллаж, принципиально разомкнутую художественную структуру», в которой «сказовая манера сменяется сверхэкспрессивным, надрывным потоком сознания»[484].

И. Гулин в рецензии на «Кошки Мышки» характеризует роман как попытку создания «нового, совершенного в своей беспристрастности метатекста», где стихи выглядят убедительнее и весомее, чем тот «коммунальный декамерон», в который они помещены[485].

Не претендуя на универсальность обобщений, попробуем и мы наметить несколько подходов к пониманию эстетической природы прозы И. Холина. В качестве точки отсчета хотелось бы взять формулу Я. Сатуновского, относимую к роману «Кошки Мышки»: «Роман держится на темпе закрученной речи, авторские размышления местами выпадают из этого темпа»[486]. Это определение очень точно: в нем акцентируется энергия речевой импровизации, управляющая порождением текста, и многие особенности холинской прозы можно объяснить именно этой энергией.

Во-первых, в романе очень важна стихия рассказывания. Не связность и содержательность нарратива, а непредсказуемость рассказывания как события, разыгрываемого на виду у других. Все персонажи романа «Кошки Мышки» чрезвычайно словоохотливы, у каждого есть своя история, как правило, вмещающая всю жизнь: «Старшина Алексеев. А теперь тихо, я своей жизни историю расскажу» (С. 85)[487]; «Петр Петрович. Я в главные не лезу, а свою историю мне тоже рассказать хочется» (С. 103). Право на историю кажется каждому из них равноценным праву на существование, и некоторые из героев даже оспаривают намерение Автора лишить их речи: «Настасья Петровна. А меня Автор, как на профсоюзном собрании, лишил слова. Свадьба у нас была замечательная. Напекли целую гору картофельных оладьев» (С. 107).

Персонажи требуют к себе внимания и ревниво относятся к любым попыткам их перебить: «Официантка. Не перебивайте меня. Я утоплюсь в бокале вина. Я еще не закончила говорить» (С. 170); «Молодая девушка. Не перебивайте. Я вас не перебивала, когда вы говорили. Дайте спокойно закончить» (С. 8); «Быстро-быстро начала рассказывать историю жизни, опасаясь, что ее перебьют, не дадут договорить до конца, а может, и прогонят» (С. 75). Герои романа пристрастно оценивают рассказы друг друга и вступают в спор относительно оценок, расходящихся с их собственными: «Маня. Не надо про живых. Они такие мерзкие. Мы с Ириной просим Автора продолжать. Нам интересно» (С. 113); «Настасья Петровна. Очень плохой рассказ. Грубый человек, что он может хорошего рассказать?» (С. 102); «Автор. Скажите на милость, кто будет читать длиннющий и довольно-таки несуразный рассказ старшины?» (С. 102).

В рассказе важна занимательность, сочетающая сенсационность и «жизненность»: «Рика. Заткнись с обезьянкой. Послушай, что я тебе расскажу. Ууу!» (С. 55); «Лилианна. Я тебе еще хохму расскажу, не слыхала?» (С. 57). С этой точки зрения оцениваются все истории в тексте, не исключая рамочной истории, созданной самим Автором: «Петр Петрович. Вам кажется, что вы рассказываете интересные вещи, а нам скучно, мы засыпаем. Не учитываете, что нам тоже хочется поговорить на всякие темы. <…> Меня ваш рассказ про Николая Сергеича не интересует, он проходит мимо моих ушей, я его не воспринимаю» (С. 113).

Мерой «жизненности» оказывается вовсе не достоверность повествования, а несоответствие рассказа образу героя: правдиво то, что сложнее или, наоборот, элементарнее того, кто рассказывает. Характерный пример «усложнения» — рассказ Старшины Алексеева о нищете в деревне и сложностях его социализации в городе, расходящийся с его карикатурным портретом: «Теперь в деревне жизнь вроде бы наладилась, а тогда расцветала сплошная нищета. Сам едва не подох с голода. Жрать не дают, а работать принуждают» (С. 85–86). Пример радикального «упрощения» — «мизогиническая» история Николая Сергеевича, которого в начале текста Молодая девушка аттестует как мужчину, непохожего на всех остальных, и который, по собственному признанию, живет «как все, без романтических бредней», и приводит тому доказательство — язвительный донжуанский список (С. 128).

В истории персонажа важна не только ее «жизненность», но и ее вдохновенность. Не случайно в романе подчеркивается исключительность обстоятельств, располагающих к рассказу: «Иногда, когда Василий Яковлевич в ударе, он любит рассказывать всякие истории, которые с ним лично приключались» (С. 191). Крайним, а потому наиболее показательным случаем вдохновенности/сенсационности оказывается фантасмагория. Нередко истории строятся на многократно усиленном фантастическом допущении:

Красные женщины встали на красные колени. И плакали над красной могилой. Из красных глаз катились красные слезы. Из красной земли на красных могилах вырастали красные цветы. Потом красные женщины тоже вскочили на красных коней и полетели в красное далеко. Красные гривы красных коней и красные волосы красных женщин развевались на красном ветру (С. 157).

Фантасмагоричность рассказа определяет возможность появления персонажа из слова, которое тут же порождает самостоятельную историю. Роман переосмысляет форму «текст в тексте», поскольку не допускает четкого разделения разных текстов. Сравнение, однажды появившись, немедленно вытесняется метаморфозой, которая создает собственный сюжет:

Для чего я вам рассказываю об этом поэте? Поэт, как поэт. Теперь таких поэтов из Питера в Москву привозят тоннами, вагонами. Не поэт, а лошадь. Стихи, если они никуда не годятся, прекрасный корм для лошадей рысистой породы. Морда у этого поэта суще лошадиная. И ржет он, как мерин. Протягивает копыто (С. 159).

«Сбрендивший» Автор произвольно тасует роли персонажей и их характеристики, вызывая обвинения в сумасшествии:

Самоубийца старшина Алексеев по фамилии Наполеонов жил в портфеле у одной благообразной старушки, бывшей работницы Наркомпроса. Возможно, что он жил не в портфеле, а в бельевом баке. Но это не имеет в нашем повествовании ни малейшего значения. Вот что. Он снимал угол у самого себя. Красиво. Бесподобно (С. 120).

Стоит отметить, что знаками такого «сумасшествия» оказываются «заумные» фрагменты, в которых рассказ останавливается: «Автор. Теперь ха-ха-ха! Подверните мне гайку. Разболтались шатуны. Храм хирима хрю. Хря хря! Зимамозу Грипоноза. Минутку. Сейчас продолжу. Самоубийца, бийца, вийца» (С. 119–120).

Во-вторых, в романе единственным предметом обсуждения оказывается словесность и ее возможности. Дело не только в том, что в тексте постоянно цитируются и оцениваются разные тексты, но и в том, что пишущими или способными выносить суждение о литературе являются абсолютно все персонажи, включая тех, у которых сложно даже предположить такие способности.

Простоватый рабочий Петр Петрович оказывается в курсе всех литературных новинок, он упоминает о Твардовском и Солженицыне: «Если хотите знать, к нам на завод приезжают самые лучшие писатели. Недавно читал свое новое произведение „Тяпкин на том свете“ товарищ Слабовский» (С. 115); «Недавно я прочитал одну очень интересную книжицу писателя Сложеницына. Он в этой книжке правдиво описывает трудового человека, как он страдал, как переживал свои невзгоды и страдания» (С. 291). Озабоченная, кажется, только связями с мужчинами Настасья Петровна имеет вполне осознанные литературные пристрастия: «Говорили тогда, что эту картину снимали по книжке писателя Кречетова. У него всегда книжки получаются жалостливые. За что я его и люблю» (С. 282). Даже Молодая девушка, у которой от стихов Пушкина голова болит, покупает поэтические книжки: «Самоубийца интересовался у меня, каких я поэтов люблю читать? Я отвечала: больше всего мне нравится поэт Фасадов. Он теперь самый модный поэт» (С. 15).

Стихи пишет Участковый: «Один человек, бывший офицер нашего ведомства старшина Лыков, который вкалывает в гастрономе рабочим, тоже пишет стихи, как и я. Посылает в журналы» (С. 71). Писателем оказывается майор КГБ, визитер богемного вечера в Абельмановке: «Майор г. б. Хочу сказать, что в комитете тоже люди работают. В основном, честные, преданные своему делу <…> Пора с гэбеманией покончить. <…> Да и литературу я знаю не хуже вас. И сам, признаюсь, пописываю» (С. 248). Следователь тоже является ценителем искусств, читателем и близким знакомым Автора. Поэтами оказываются даже случайные посетители ресторана: «Черномазые тоже пишут стихи. Днем на Центральном рынке торгуют редиской, в свободное от работы время шастают по издательствам. Ушлый народ» (С. 171).

Роман наводнен не только писателями, но и критиками. Автор в романе говорит, что против критики «ничего не имеет», при условии, что «она должна быть разумной» (С. 27). Однако это «ответственное дело» в «Кошках Мышках» неизменно превращается в идеологическую спекуляцию, перечеркивающую высказывание. В этом едины Критик Напильников, Один критик, Критик Осетров и Молодой Критик: «Пригласили в дом, сказали, что будут читать интересные, порядочные поэты. А что получилось? Давно не слыхивал подобной чернухи, и вот напоролся на крепчайший маразм выжившего из ума немолодого человека» (С. 214); «Автор окончательно свихнулся. У него поехала крыша» (С. 308).

Автор, который «выступает в романе в нескольких лицах» (С. 33) и раздает свои поэтические тексты разным персонажам, не рассчитывая на возможность понимания, старается предусмотреть все варианты реакций на свое творчество. Но его автокомментарий к стихам откровенно пародиен, что заставляет предположить, что не только предвзятое, но вообще всякое метавысказывание о литературе избыточно: «Если вникнуть внимательней, какой-то намек на что-то есть и в этих двух стихотворениях. Так, во всяком случае, мне кажется» (С. 338); «Это стихотворение, собственно, не требует комментария» (С. 323). Критикам в романе нечего сказать, и Холин последовательно разрушает представление о ценности «другого» как инстанции оценки. Авторитетным «другим» может быть только другой образ самого себя — Волин, Холли, Самоубийца — и рассуждения этого «другого» о том, каким должно быть слово писателя.

Интерес в прозе как определенному типу текста для Холина связан с возможностью постоянного переключения регистров, с переходом от серьезного к смешному, от анекдотического к сказочному, от словесного к спектакулярному, от зримого к непредставимому и т. д.:

Я хочу, чтобы слова в книге сверкали и переливались всеми гранями, всеми звуками и красками. Чтобы от них не несло машинным маслом. Чтобы сюжет из одной стороны в другую перекатывался, как колобок. Чтобы в словах слышался шепот моря, звон ручья. Я хочу, чтобы слова сыпались на меня небесной манной. Вот чего я хочу (С. 60).

«Языковой простор» (В. Кулаков) не предполагает акцента на повествовательности; «коммунальный декамерон» (И. Гулин) — не сущностная, а производная особенность этой прозы. Фабула постоянно вытесняется эффектами рассказывания, и заявленный предмет ускользает из сферы внимания. Об этом прямо сказано уже в авторском предуведомлении: «Отрывки из романа Кошки Мышки. Сам роман уничтожен. <…> Между прочим, после утрат и переделок, сначала исчезли из текста кошки, а затем и от мышек остались незначительные крохи» (С. 5).

В самом деле, и кошка, и мыши упоминаются в тексте дважды — во фрагментах, описывающих быт Волина и, таким образом, становятся его эмблемой: «Дерни эту дверь на себя. Войдя в комнату, не пугайся, будь готов ко всему. Мыши будут сновать» (С. 222); «В комнате ни души. Я и кошка. Два независимых существа. Живем, не мешая друг другу» (С. 196). Однако читателем это значение не улавливается, и в фокус его внимания скорее попадут метафорические расшифровки названия, связанные с бегством и преследованием: противостоянием старшины и «очевидцев», «майора г. б.» и представителей богемы и т. д.

Это «вымывание» предмета из текста можно проследить на двух характерных примерах. Во-первых, точкой отсчета в развертывании сюжета оказывается предполагаемое самоубийство одного из героев, и Автор пытается понять, чем оно было или могло быть вызвано. Однако версии не связываются друг с другом, к разгадке не ведут, и довольно быстро герои перестают проявлять интерес к тому, что должно было стать главной темой их разговора. Во-вторых, в реконструкции истории Самоубийцы, как говорит Автор, поворотное значение имеет скандал с Региной в ресторане «Гагрипш», однако эта история преподносится в романе фрагментарно, и составить достоверное представление о ней не удается. В конце первой трети романа, преодолевая центробежные силы текста, Автор предъявляет «небольшой план событий, которые будут иметь место в тексте», но план этот остается нереализованным.

Изъятие фабулы возмещается выстраиванием бесконечного числа вариантов проживания события и способов рассказа о нем. Так, Николай Сергеич рассказывает о том, как он разрывается по утрам между желанием дойти до туалета и стремлением подольше не выбираться из кровати, и делает огромное число отступлений, растягивая этот эпизод на пятьдесят страниц. При этом и Самоубийца, и Автор настаивают на важности этого фрагмента: «После такой встряски никакая работа в течение всего дня не идет на ум. Думаю, что таким вот образом люди сходят с ума. Начинается с мелочей, с незначительного, а кончается петлей на чердаке или в сортире» (С. 126). Именно здесь читателю становится известно о военном прошлом художника, его сексуальных опытах, круге богемных знакомств и т. д. При этом до туалета он так и не добирается: «При чем же тут троллейбус, если туалет находится в нескольких шагах, а я не могу поднять головы. Если бы я встал, дополз до туалета. Но что-то придавило меня к матрацу. И не дает встать, еб твою мать!» (С. 162).

Таким образом, все важнейшие смыслы романа сведены к событию рассказывания; именно оно оформляет текст и задает его структуру. Эта событийность определяет игру с сюжетом, стилем, модальностями. Тот же принцип положен Холиным и в основу повести «Памятник печке», которую, как и роман «Кошки Мышки», можно интерпретировать как «автотематическую», построенную вокруг образа автора, о котором другие герои постоянно ведут речь.

Только в этом случае в центре внимания не экзистенциальный кризис, а отсутствие официального признания или, вернее, наличие множества эрзацев признания:

Холин. А сколько я имею благодарностей: и от ЦК комсомола, и от Министерства культуры, и, если хотите, от МВД. Чтобы люди чего плохого не подумали, скажу: книжечку написал для пожарников «Как непослушная хрюшка едва не сгорела», а художники Эрик Булатов и Олег Васильев рисунки к ней приложили. И при таких огромных заслугах вы, генералиссимус, называете меня тунеядцем, где справедливость?[488]

Справедливости нет, но фантасмагорическое, как и в «Кошках Мышках», повествование находит ему замену в определении своего места в кругу бытия. В этой связи В. Кулаков справедливо сопоставляет финальную часть текста с «Московскими мифами» Г. Сапгира, имея в виду открытый перечень писательских имен[489]. Осознание законности своего места в этом ряду — замена поэтического «памятника».

Однако правомерным может быть и другое, неожиданное сближение: с поэмой-мистерией И. Бродского (Боцкого в «Кошках Мышках») «Шествие», где каждый из условных героев реализует какую-то поведенческую модель, с которой «неназванный герой» стремится не совпасть. В «Памятнике печке» мотив шествия неоднократно подчеркнут: «Пока Кондрат с Никитой препираются, шествие продолжается» (44); «Шествие, между прочим, продолжается своим чередом» (51); «Замыкает шествие Холин, который несет на своих плечах малолетнюю дочь Арину» (51). Шествие оказывается такой же условной формой скрепления действия, как разбирательство по поводу самоубийства в «Кошках Мышках». И оно тоже связано со стихией устности в разных ее проявлениях.

В. Кулаков, перечисляя, без конкретизации, жанровые векторы прозы Холина, говорит о «поэтике анекдота, байки, притчи, апокрифа». Это наблюдение заслуживает дальнейшего развития. В этой связи представляется уместным вспомнить статью А. Синявского 1978 года об анекдоте как источнике жанрового обновления новейшей литературы. Ее выводы, как представляется, вполне объясняют холинский интерес к возможностям этого жанра:

«Мы живем при анекдотах — в эпоху устного народного творчества»; «В закрытом обществе советского типа <…> анекдот не только служит единственной отдушиной, но и является, по сути, моделью существования. Он выполняет роль микрокосма в макрокосме и является своего рода монадой миропорядка»[490].

Если обратить внимание на квазижанровые заглавия в циклах коротких рассказов И. Холина, то станет очевидным их тяготение к анекдотическому полюсу, к рассказу о сжатом в точку событии: «Зарисовка», «Происшествие», «Случай», «Анекдот». Структура классического анекдота с его двухчастностью и резким переходом из одного смыслового регистра в другой вполне отвечает интересу Холина к смысловому слому, выражается ли он в языковой игре, абсурдном сюжете или смене модальности. Больше того, это самый очевидный пример такого слома.

Обращение к циклам «Заброшенный угол», «Жесткая жизнь», «Чужие сны» позволяет конкретизировать этот вывод. «Анекдотизм» здесь создается парадоксом непредставимого, но зримого, разрывом в причинно-следственных связях, созданным абсурдным действием или фантастическим допущением: «Иван Поводырев, жэковский водопроводчик, стоял посреди кухни собственной однокомнатной квартиры и взирал на дело рук своих» (С. 71); «Представилась мне такая картина. Геракл — древнегреческий герой и силач — оказался в нашей Первопрестольной, в городе Москве» (С. 73).

Фабула служит заполнению смыслового разрыва, при этом и рационализация повествования, и развертывание фантасмагории оказываются двумя сторонами одной медали. Рациональное желание «улицу выпрямить» в рассказе «Кривая улица» приводит к возрастающим в своей абсурдности действиям: «снесли дом», «снесли сад», «сломали мост», «затопили коровник». Не менее рациональное желание выразить признательность за принесенный в больницу гостинец в рассказе «Курага» вызывает образ произрастающего на могиле фантастического дерева, всех желающих одаряющего кульками с курагой.

Абсурдный герой определяет характерное для короткой прозы Холина внимание к второстепенной детали, которая нередко выносится в заглавие: главное и неглавное оказываются обратимы. Так в рассказе «СКВ» история разрушения гастронома неожиданно завершается мыслью о том, что землю, на которой стоял магазин, можно продать за СКВ (свободно конвертируемую валюту). Так в рассказе «Охламон» история конфузного соблазнения разрешается презрительной репликой, брошенной героиней в адрес горе-любовника.

«Анекдотизм» определяет тяготение короткой прозы к циклизации, в основу которой положен универсальный тип сюжета («Чужие сны»), общеизвестный образ («Кремлевские шутки») или канонический текст («Иерусалимские пересказы»). Книга «Кремлевские шутки» (1994) является хорошей иллюстрацией этого тезиса. «Пародируя вошедшие с началом перестройки в большую моду байки о „вожде всех народов“»[491], она ориентирована на анализ мифопорождающих механизмов общественного сознания. Прокомментируем авторский корпус этого сборника, сохранившийся в архиве Г. Сапгира[492].

Холин использует преимущества анекдота как устного жанра, обладающего широким «семантическим диапазоном выражения» и отменяющего стилевые запреты письменной речи[493]. Но традиционная структура анекдота здесь меняется: разрыв причинно-следственной цепи может иметь место в любой части сюжета, а не только в финале; установка на комический катарсис, как правило, отсутствует; сжатость не является обязательной характеристикой текста; факультативной оказывается и его двухчастная форма. В этом смысле тексты Холина близки не только к анекдотам, но и к фольклорным байкам.

С байками их сближает больший, чем у анекдота, объем, ироническая интонация и конкретная пространственно-временная адресация. Однако и в этом случае жанровая параллель оказывается недостаточной: в фольклорном рассказе жанрообразующую роль имеют «риторические операторы достоверности текста»[494]. У Холина речь идет не о достоверности сюжета, но лишь о достоверности его мифологической «рамки». Правдоподобность в цикле Холина — переменная величина, охватывающая далеко не все фрагменты текста и не во всех «байках» проявляющая себя в равной мере. Сохранение достоверной фабульной детали здесь служит лишь условием создания гротескного эффекта.

Метасюжет книги — самовозрастание зла, перерастающее любые границы правдоподобности. Холин снова и снова варьирует один и тот же комплекс мотивов, что, учитывая гротескный модус повествования, с каждым разом делает все более и более очевидным вывод об условности любых мотивировок персонажей. Все попытки объяснить зло терпят крах, и это поражение оказывается смысловым центром книги.

Главный герой «Кремлевских шуток» — Сталин — преподнесен в несочетаемом наборе модальностей. И его образ, и все связанные с ним истории принципиально дискретны. Очевидными полюсами развития сюжетов здесь выступают, с одной стороны, стремление сделать образ максимально сниженным и обытовленным, а с другой — попытка поместить его в фантастический контекст. И в том, и в другом случае границы достоверности резко смещены.

Протяженный ряд трансформаций запускает мотив произвола. Он «отменяет» логику действительности, замещая ее сюжетообразующей волей героя-«шутника». «Шутка» в этом контексте — опыт игрового преображения действительности с деструктивной доминантой. «Соль» всех «шуток» героя — переворачивание наизнанку представлений о возможном, нередко с тяжкими для реципиентов последствиями. Герой шутит со страхом окружающих и утверждает себя через насилие — фактически творимое или предвосхищаемое. Характерный пример — «шутка» над Берией в тексте «Желание»:

Боишься ты товарища Сталина. Не меня бойся, а вот этих (кивок в сторону соратников). Знаешь, дурак, что они с тобой сделают после моей смерти? За муде подвесят к потолку! Ладно, дорогой, испугался, в портки наклал? Не унывай, пошутил товарищ Сталин, немножко пошутил! (С. 35).

Демифологизирующее снижение образа кремлевского «шутника» связано в книге с рядом текстов, в которых Сталин вписан в логику советского быта и возрастных проблем разного рода. У него может течь кран, найти замену которому в силу тотального дефицита невозможно («Кран»), он может ходить в «худых поношках» и сетовать на некачественность советских товаров («Дырки»), проблемой для него оказывается поиск квартиры для знакомого («Серьезный вопрос»). С другой стороны, он обрисован как обладающий телесными немощами: его мучают запоры («Настроение») и геморрой («Геморрой»), он занят ловлей блох («Сапоги») и т. п. Главным персонажем, создающим «профанный» образ «шутника», оказывается уборщица тетя Маша. Она становится свидетельницей сомнительных развлечений вождя («Личный механик»), судачит о нем с соседками («Свет в окошке»), ругается с ним из-за нечистоплотности («Ночной горшок»), лечит «шутника» народными средствами («Компресс») и т. п.

Полюс мифологической трансформации образа связан с гротесковым заострением гордыни и жестокости героя. Сталин лучше всех вождей советского государства рубит головы врагов народа («Аплодисменты»), производит отстрел случайных прохожих в Кремле («Меткие выстрелы»), обнаруживает свойства «вурдалака и кровопийцы» («Три отзыва»), оказывается обладателем «хвоста с черной метелкой на конце» («Между строк») и т. п.

Экспансия фантастического захватывает и пространство, в котором находится герой: попытка засеять Красную площадь приводит к тому, что на ней вырастают «болты и гайки» («Гениальное решение»), появление дракона в Кремле приводит к номенклатурным перестановкам («Мудрый вождь») и т. п. Фокусом гротеска оказывается смерть героя: по одной версии, он просто «смылся» («Замкнутое пространство»), по другой — провалился в подземный ход и завис по пути к центру земли («Последняя шутка»), по третьей — умер естественной смертью, но «начал излучать после смерти черный свет» («Горстка пепла»).

Мир холинских «баек» построен на гротескном заострении идеи сакральности власти, в соответствии с которой любое пересечение связанной с ней семантической границы чревато эксцессами. В цикле несколько раз повторяется сюжет, в котором вождь поднимает случайного человека до статуса «миньона», и всякий раз это возвышение сопряжено с травестийным изображением экстаза: «После второго стакана поэт полез к вождю целоваться. И как тот ни отбрыкивался, но все же получил засос-кровосос. <…> „Ты чего кочевряжишься, я же люблю тебя, как отца родного“» («Поцелуй взасос») (С. 30).

Нередки в книге и вариации на обратный сюжет, когда Сталин «мимикрирует», является где-то без предупреждения или инкогнито. В этом случае сила мифа работает против героя: «В конце сороковых годов Иосиф Виссарионович Сталин <…> решил посетить один из военных подмосковных заводов, но был арестован как шпион и провокатор. <…> „Не пизди, какой ты Сталин! Не Сталин, а рябая старая калошина“» («Переходящее знамя») (С. 42).

Эффект смыслового слома нейтрализуется ссылкой на вмешательство сверхъестественных сил. Любое нарушение статус-кво оказывается беспоследственным, и стремление обнаружить его причину обречено на неудачу. Неудачей заканчивается попытка вручить знамя бдительным охранникам, задержавшим Сталина на проходной завода: «Когда <…> государственная комиссия приехала вручать это знамя, то никакого завода там не обнаружила, а увидела молодое поле, засеянное овсами и ячменями» (С. 43). Точно так же заканчивается в книге поиск художника-провокатора, приславшего в Кремль пародийный портрет Сталина: «Когда разгневанный сановник явился на Кузнецкий, то узнал, что там уже две недели проходит выставка народного творчества. И портреты вождя здесь не рисовались» (С. 146). Необъяснимое, таким образом, оказывается квинтэссенцией советского гротеска.

Во многих случаях, разумеется, сделанные наблюдения еще требуют уточнений. Не весь текстовый корпус исследован, не все текстообразующие особенности выявлены. И тем не менее некоторые выводы общего порядка кажется правомерным сделать. Проза И. Холина имеет речевую природу, она всегда соотнесена с событием рассказывания и может исчерпываться этим событием. Ее тяготение к малой форме с элементарной структурой, в основе которой смена семантического регистра, — прямое следствие этой ее особенности. Внимание к фактурному слову и сжатость до фабульной точки не исключает открытости для взаимодействия с разными жанровыми моделями прозаической миниатюры. Важнейшими из них следует считать анекдот и байку, по-разному тематизирующие границы достоверного и вымышленного. Большая форма строится как серия таких рассказов ради рассказывания. Объемность этой формы позволяет подчеркнуть ее условность, переходы с персонажа на уровень автора и т. д. В то же время игра не является здесь системообразующей, напротив, она — следствие более общих закономерностей, связанных с поиском слушателя, в пределе — с его созданием в самом тексте.

Алексей Бокарев

ПОЭТИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ МИРОМОДЕЛИРОВАНИЯ

В «ЖИТЕЛЯХ БАРАКА» И. ХОЛИНА И «ЭДЕМЕ» А. ЦВЕТКОВА[495]

Изучение литературных связей Игоря Холина имеет уже довольно давнюю историю, хотя и ограничивается до сих пор выявлением «внутрилианозовских» влияний[496]: ни контакты автора с традицией, ни наследование его открытий младшими современниками объектом специального анализа не становились[497]. Вместе с тем очевидно, что поиск общих закономерностей поэтического процесса второй половины XX в. невозможен без установления механизмов преемственности — как на уровне «чужого» слова, так и в типологическом отношении. Предметом исследования в настоящей статье будет соотнесенность двух значимых текстов русской неподцензурной поэзии — «Жителей барака» И. Холина и «Эдема» А. Цветкова, написанных с разницей в тридцать лет (в 1950-е и 1980-е годы). В первом приближении родство их определяется попыткой осмыслить советскую действительность с позиций, далеких от официоза, однако о прямом воздействии одной книги на другую говорить едва ли возможно — Холин никогда не упоминался Цветковым ни среди «учителей», ни в числе поэтов, близких по духу[498]. Тем интересней, отвлекаясь от текстуальных перекличек (они немногочисленны и не осознаются как заимствования) сопоставить произведения, исходя из допущения, что «в сходных историко-литературных условиях могут независимо возникать сходные литературные явления»[499].

Уже отмечалось, что важнейшим условием для типологического анализа художественных текстов является вычленение структурно-семантического инварианта, лежащего в их основе, и дальнейшее описание его трансформаций в разных поэтиках[500]. При этом решающую роль в установлении межтекстовых связей играет не общность мотивно-образных единиц, а «изоморфность структурных принципов их построения»: если взаимодействие компонентов в рамках двух поэтических систем регламентировано одинаковыми правилами, то такие системы являются типологически родственными[501]. В этой связи целесообразно разграничивать понятия «модель мира» и «картина мира»: первое понимается как «язык», включающий в себя определенные «словарь» и «грамматику» (инвариантные особенности произведений, обусловливающие тип поэтики), второе — как конкретный «текст», написанный на этом «языке» (вариативные особенности произведений, формирующие авторскую индивидуальность)[502]. В то время как картина мира отчетливо зависима от миромодели, сама миромодель опирается на общие представления человека, реализующиеся на ключевых уровнях организации текста — в хронотопе и субъектной структуре, которые правомерно рассматривать в качестве базовых типологизирующих признаков[503].

Моделирующие возможности этих категорий неоднократно освещались исследователями[504]. Согласно М. М. Бахтину, «искусство и литература пронизаны хронотопическими ценностями разных степеней и объемов», и «каждый мотив, каждый выделимый момент… произведения является такой ценностью»[505]. Отсюда сюжетно-композиционная, изобразительная и жанровая функции хронотопа, отмеченные ученым: спецификой пространства и времени детерминированы основополагающие параметры текста, в том числе и образ человека в нем[506]. Последний значим и сам по себе, поскольку «для лирики <…> характерно вовлечение в сферу изображения лишь тех элементов действительности, которые важны для точки зрения лирического героя, и притом в непосредственной связи с сюжетом… стихотворения»[507]. По мнению Т. И. Сильман, субъект оказывается эстетическим центром высказывания даже тогда, когда речь идет о третьем лице или состоянии природы: элементы эмпирического мира представляют собой часть души говорящего и окрашивают «его образ как своими возвышенными, так и своими прозаическими сторонами»[508]. Из сказанного следует, что если поэтические системы обнаруживают подобие хронотопа или субъектной структуры, то такие системы необходимо считать типологически родственными.

Итак, отправной точкой предлагаемых наблюдений является предположение о том, что «Жители барака» И. Холина и «Эдем» А. Цветкова воспроизводят одинаковую модель мира, то есть восходят к одному структурно-семантическому инварианту, который мы и намереваемся реконструировать на основе анализа хронотопа и субъектной структуры текста. При этом вариативные черты, определяющие картину мира обоих авторов, не менее существенны, поэтому в задачи статьи входит также описание индивидуальных особенностей каждого произведения.

Книга стихов как выражение модели мира

В самом общем виде сходство рассматриваемых текстов может быть установлено с точки зрения их жанровой природы. В немногочисленных работах, касающихся «Жителей барака»[509], акцентируется особый статус художественного целого, которое, по мнению исследователей, не только претендует на единство темы и замысла, но представляет собой сложную структуру — законченный образ реальности, функционирующей по собственным законам:

«Жители барака» — не просто цикл поэтических миниатюр, но гипертекст. <…> Как из смальты — мозаичная картина, из набора случайных трагикомических эпизодов складывается цельная конструкция, выявляющая новые смысловые слои. <…> Холин — поэт космического мышления. Барак — микрокосм[510].

В том же направлении рассуждают и пишущие об «Эдеме»: «…„Эдем“ — это не просто подведение итогов вещам, накопившимся за несколько лет» — это произведение, которое «следует рассматривать как независимое художественное целое»[511]. Действительно, и Холин, и Цветков создают поэтический универсум, оформляющийся в результате взаимодействия самостоятельных текстов, — книгу стихов, понимаемую как циклическое единство[512]. Согласно И. В. Фоменко, последнее «рождается стремлением к максимально полному, исчерпывающему воплощению авторского мировосприятия», претендуя быть не только проявлением «целостной личности», но и «моделью мира»[513]. Конститутивные черты этой модели, определяющие как типологическую близость текстов, так и их жанровое своеобразие, далее и будут в центре нашего внимания.

Пространство

Формула М. М. Бахтина, согласно которой «приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается и измеряется временем»[514], в отношении книг Холина и Цветкова справедлива лишь отчасти: несмотря на топографические подробности и тщательную проработку деталей, пространственно-временные характеристики текста сопротивляются однозначной идентификации, а их «аномальная» природа бросается в глаза.

Отбор пространственных реалий в книге Холина осознан и определяется кругозором рядового барачного жителя. Местом действия в стихотворениях может оказаться столовая, пивная, очередь в продуктовую палатку, заводской цех, онкологическая больница. Периодически встречаются упоминания кинотеатра, метро, парка, бульвара, площади и т. д., при этом наиболее крупный топографический объект — «столица» — появляется лишь однажды и не имеет конкретных очертаний (в то время как интерьеры питейных заведений обрисованы достаточно подробно). Уже самый поверхностный взгляд на пространство Холина позволяет сделать вывод о его «компактности» и ярко выраженном моноцентризме: наиболее часто в поле зрения автора попадают барак и его обитатели («У меня соседи словно звери, / Наше место жительства барак»[515] — декларируется в одном из стихотворений). Однако при всей своей ограниченности это пространство тяготеет к еще большему сужению или даже полному исчезновению, например: «Нормировщик Несчастливцев из пивной / Возвращался, крепко выпивши, домой. / У барака он споткнулся — и в сугроб: / Он замерз. Ему тесовый сбили гроб» (Холин: 11); «Голова болит, а в глотке / Раздается сип. / Это может быть от водки, / А возможно грипп» (Холин: 22). В первом процитированном стихотворении спациальная модель определяется редукцией персонального пространства героя от «пивной» до «гроба», во втором — оно в принципе аннигилируется, а состояния и действия разворачиваются как бы нигде (и к тому же «отрываются» от субъекта). Если в последнем примере благодаря такому «развоплощению» возникает эффект «внепространственности» и «вневременности» описываемого, то первый текст обнаруживает связь между пространственным опытом героя и событием смерти. Примечательно, что нормировщик умирает не в бараке, а за его пределами (там же происходит у Холина абсолютное большинство смертей, а их в книге немало). Барачное пространство, таким образом, оказывается не просто герметичным, но и безальтернативным: «большой мир» неизменно «отторгает» персонажей, поэтому пересечение его границы чревато гибелью:

Лежит Бутылкин здесь, портной.

Скончался от вина в пивной…

Туда его манила

Привычки сила (Холин: 24).

Смерть настигает героев во время купания в пруду, при исполнении служебных обязанностей, в сарае, на дне котлована и т. д. В состав книги входит даже стихотворение-предупреждение («Берегись автомобиля, / Пешеход! / Береги себя от пыли, / Пешеход!» (Холин: 15)), однако желание вырваться за пределы барака непреодолимо и одновременно невыполнимо — вариант счастливого и окончательного освобождения рассматривается исключительно в гипотетической модальности:

Недавно женился.

Она вдова,

Буфетчица из ресторана «Москва».

Без одного глаза.

Старше в два раза.

Имеет квартиру у института МАИ.

Предположил:

«Помрет, комнаты мои» (Холин: 28).

Несколько иначе организовано художественное пространство книги Цветкова: при очевидных топографических сходствах (персонажи «Эдема» курсируют между парком, ресторанами и пивной, трудятся на заводе и поправляют здоровье в наркологической клинике) оно лишено единого центра, подобного холинскому бараку, а его пределы охватывают не только провинцию на юге СССР, где происходит большая часть событий, но также Москву, «систему редких приполярных городов»[516] и Америку, куда, по одной из версий, эмигрирует главный герой — ономастически тождественный автору Цветков. Описываемое в «Эдеме» пространство, как и в «Жителях барака», нестабильно: Город, наиболее регулярный в книге топографический объект, характеризуется как «прощально щемящая <а>ркадия / исчезновенный мир / за миг до своего <а>рмагеддона» (Цветков: 243)[517]. Если в цитируемом тексте исчезновение мира остается лишь метафорой, то в контексте произведения метафора реализуется в сюжете об эмиграции: уезжая в Америку, герой действительно утрачивает свою «аркадию». В то же время в одном из прозаических фрагментов сообщается, что «Город исчерпывает и замыкает в себе все обитаемое пространство», и «в действительности Цветков благополучно прописан <…> на площади родителей» и продолжает работу «в должности диспетчера стекольного завода» (Цветков: 257). Иными словами, возможность покинуть пределы Города ставится под сомнение, и только смерть, как и у Холина, осмысляется в качестве единственного гарантированного способа выйти за его границы. Эту коллизию, свидетельствующую о замкнутости и относительной непроницаемости пространства, демонстрирует линия погибшего от передозировки нембуталом Данченко:

Такие понятия, как «отъезд», «Америка» и т. д., представляют собой любопытные, но далеко не безобидные формы эскапизма. В конечном счете все это символы, если не синонимы, саморазрушения. Излишне напоминать, в какую «Америку» отправился Данченко (Цветков: 257).

Впрочем, некоторые персонажи все-таки оставляют Город: так, о Ляшенко известно, что «теперь он живет в Заполярье и работает в молодежной радиопрограмме для моряков рыбфлота» (Цветков: 200).

Однако смысловая неопределенность входит в художественное задание «Эдема» и декларируется в одном из прозаических фрагментов: «Теперь возникает вопрос: правда ли все это? <…> Может быть, прошедшее — это все равно что никогда не бывшее» (Цветков: 201). Следовательно, оба варианта судьбы лирического героя существуют в «Эдеме» на равных правах, и ни одному из них нельзя отдать предпочтение. Такая творческая установка принципиально отличается от позиции Холина, для которого важна реальность факта, исключающая любую неоднозначность[518].

Время

Сходны, но при этом индивидуальны способы работы Холина и Цветкова с художественным временем. Уже в самых первых стихах, открывающих «Жителей барака», задается темпоритм его движения — длинные перечислительные ряды предполагают неторопливое скольжение взгляда и фиксируют застывшую, лишенную динамики картину:

Заборы. Помойки. Афиши. Рекламы.

Сараи — могилы различного хлама.

Синеет небес голубых глубина.

Квартиры. В квартирах уют, тишина (Холин: 9).

Раз и навсегда сложившийся порядок жизни приводит к тому, что время замирает и перестает ощущаться: лишь по инерции отмечается смена дней недели, что позволяет отследить приближение зарплаты («Сегодня суббота, / Сегодня зарплата…» (Холин: 15)) или не упустить возможность отдохнуть («Вдруг вскочил, / Как шальной. / Потом вспомнил: / Выходной» (Холин: 33)). Время в стихах Холина явно испытывает кризис, переходящий логические пределы, — даже инверсия сезонов мыслится в порядке вещей и остается неотрефлексированной: «Пролетела осень, / Наступило лето, / Спать ложимся в восемь, / Нет в бараке света» (Холин: 22). В итоге осуществляющееся как повторение одних и тех же событий («Пили. Ели. Курили. / Пели. Плясали. Орали» (Холин: 32)), время начинает осознаваться как циклическое, а книга обнаруживает жанровые черты идиллии. Впрочем, идиллическое у Холина «вывернуто наизнанку»: «золотой век» оборачивается дурной бесконечностью — и даже композиция стихотворений видится иконическим воплощением безысходности:

Рыба. Икра. Вина.

За витриной продавщица Инна.

Вечером иная картина:

Комната,

Стол,

Диван.

Муж пьян.

Мычит:

— Мы, бля-я…

Хрюкает,

Как свинья.

Храпит.

Инна не спит.

Утром снова витрина:

Рыба. Икра. Вина (Холин: 30).

Неслучайно продуктивными поэтическими формами в «Жителях барака» оказываются триолет и его дериваты: основанные на использовании строк-рефренов, они указывают на кругообразность временного потока и неизменность жизненных сценариев (см. стихотворения «В диетической столовой…», «Над женой имел он власть», «Она на кухне жарила картошку» и др.).

Если в книге Холина время ни у кого не вызывает интереса, то в «Эдеме» оно оказывается едва ли не главной темой (отметим попутно, что уже заглавием книги эксплицирована идиллическая природа хронотопа). Лирический субъект тщательно фиксирует его изменения, а в одном из стихотворений иссякновение времени становится основой сюжета[519]. Как и в произведении Холина, время в «Эдеме» может замедляться, практически замирать на месте («а отец <…> горбится над упрямым мотором / в безветренном дрейфе времени» (Цветков: 206)), но в большей степени ему свойственны ускорения, вопреки которым жизнь человеческого сообщества не меняется, — в своем развитии основная масса людей не многим опережает древних скифов:

попусту время верстает шаги

так меж тавдой и варшавой

скиф сусломордый расслабив штаны

скифку манил на шершавый (Цветков: 239).

Никак не влияющее на царящий в «Эдеме» «<первобытный> беспорядок жизни» (Цветков: 212), время подчеркнуто враждебно по отношению к лирическому субъекту. Вместо желанной вечности («хотелось быть всегда» (Цветков: 203)) ему достается «домоклов кукиш» (Цветков: 214), поэтому потенциальное прекращение времени переживается болезненно:

нас в кадре росы ненароком свело

биенье немецкой пружинки

из туч левенгук наставляет стекло

на тщетные наши ужимки

в теснине проспекта удобно видна

оставшихся дней небольшая длина (Цветков: 240).

Вместе с тем неоднократно оговаривается и возможность повторения событий наново: «пуст ковчег зоологии нашей / начинать тебе отче с аза» (Цветков: 195). Причины этой амбивалентности проясняет сюжетная ситуация «Эдема»: книга Цветкова построена как развернутое воспоминание (см. уже в первом стихотворении: «таким я вернусь в незапамятный свет фотовспышки / где набело пелось и жить выходило легко» (Цветков: 193)), а память как раз и позволяет многократно переживать случившееся. Кроме того, в «Эдеме» присутствует явное автометаописательное начало, позволяющее рассматривать текст в качестве лирического повествования о том, как пишется книга. Подобный взгляд делает понятными многие пассажи, связанные с движением времени, например: «будет мрамор текуч как известка / упразднят временную шкалу / и скелет небольшого подростка / в инвентарном пропишут шкафу» (Цветков: 213). Как видно из цитаты, линейное течение времени в произведении Цветкова «упраздняется», на смену ему приходит другой порядок, в соответствии с которым «персонажи движутся по замкнутым фиксированным орбитам и циклически друг с другом взаимодействуют» (Цветков: 257). Таким образом, в «Эдеме», как и в «Жителях барака», художественное время циклично, а все события потенциально обратимы.

Субъектная структура и авторская позиция

Субъектная структура рассматриваемых текстов примечательна едва ли не беспрецедентным для русской поэзии вниманием к объективированному персонажу, который появляется в 86,66 % стихотворений у Холина и в 50 % — у Цветкова[520]. Принципиальная разница произведений состоит в том, что если в стихах Холина объективированный персонаж практически вытесняет другие субъектные формы, то в книге Цветкова ему сопутствует лирический герой, а поэтическое высказывание рождается на пересечении нарративного развертывания сюжета и лирической рефлексии.

Редукция субъективного начала в стихотворениях Холина связана с установкой на реалистическое изображение действительности, существующей как бы вне сферы авторского «я». Отсюда сухой регистрационный тон, ставший «визитной карточкой» поэта и неоднократно отмечавшийся в литературе. Вместе с тем уже ограниченный круг предъявляемых читателю жизненных ситуаций проблематизирует миметический план книги: перечень контактов между персонажами строго регламентирован и практически исключает любовь, дружбу, взаимопомощь. Парадигма их отношений предполагает распитие спиртного, драки, донос, шантаж, и даже самые близкие люди тяготятся друг другом:

Тихо. Тихо. Спит барак.

Лишь будильник: так-тик-так,

Лишь жена храпит во сне —

Спать она мешает мне (Холин: 14).

При этом все действия совершаются автоматически и никак не осмысливаются: немногочисленные попытки оценить собственное состояние или ни к чему не приводят («Думал: / „Водка вредит. / Нужно на что-то решиться, / Пока окончательно не заболел.“ / Вспомнил: / Забыл похмелиться… / Повеселел» (Холин: 14)), или ограничиваются констатацией общедоступных истин («Да, на свете все бывает» (Холин: 18), «„Божья месть“» (Холин: 26), «„Судьба“» (Холин: 34), «„От большого ума“» (Холин: 35) и т. д.). Наконец, сам «человеческий» статус персонажа ставится под сомнение, а в его описании на передний план выдвигаются животные черты:

Схватил ее за горло.

Руки — клещи.

Мутные зрачки

Зловеще светились

Из-под опухших век…

Кто он — зверь, человек? (Холин: 29).

Если в «Жителях барака» беспристрастное изображение событий — единственно возможная авторская позиция, то субъектная ситуация «Эдема» двойственна: элегические размышления лирического субъекта поэтической части «оттенены» протокольным тоном третьеличного повествователя прозаических фрагментов. Сообщаемая в последних информация призвана корректировать лирические высказывания с точки зрения «правдоподобия», однако ни о какой установке на достоверность у Цветкова речи не идет: жизнь персонажей — это один из «сценарных вариантов», который может быть неоднократно переписан «применительно к обстоятельствам» (Цветков: 255). В «Эдеме», как уже отмечалось выше, важен не факт, а множественность версий одного и того же. Тем не менее «механизмы» функционирования героев у Цветкова в целом те же, что у Холина: распитие спиртного, похоть, насилие и донос вполне согласуются с принятыми в «Эдеме» «нравственными и гражданскими уложениями» (Цветков: 257). Жизнь осознается лирическим субъектом как «бездуховный тупик» (Цветков: 222), а человеческие взаимоотношения строятся как «шумное соревнование вредных видов» (Цветков: 212). В отличие от «жителей барака», существование которых лишено духовного измерения (недаром имена собственные называют у Холина не личность, а жизненное «амплуа»: Несчастливцев, Мамочкин, Бутылкин и т. п.), многие персонажи Цветкова не только демонстрируют незаурядный интеллектуальный уровень (так, всего дважды появившийся на страницах книги Шурик примечателен тем, что прочел «от доски до доски „Критику“ Канта» (Цветков: 210)), но и причастны искусству (что, впрочем, не гарантирует образцового морального облика: «Поэтами были также Петренко, Бондарев и Ковтун. <…> Ковтуна посадили за групповое изнасилование, а он был добрый человек в очках» (Цветков: 200)). Очевидно и то, что герои «Эдема», в отличие от холинских, показаны в развитии — Цветков, выступающий в качестве одного из действующих лиц и лирического героя стихотворений, неоднократно отмечает как чужую, так и свою собственную деградацию:

из нравов помню манеру обитателей

перемежать беседу восклицанием бля

это фантом увядающего ума

область куда я беззащитно засыпаю (Цветков: 223).

Ее итог — возвращение к состоянию первочеловека, Адама, и повторение жизненного цикла на новом временном витке.

Итак, искомый инвариант, художественную модель мира в «Жителях барака» И. Холина и «Эдеме» А. Цветкова, можно представить следующим образом. Замкнутое, практически непроницаемое изнутри пространство населено многочисленными персонажами, чьи отношения контролируются агрессией, примитивными потребностями и соображениями личной выгоды. В силу циклического характера времени персонажи постоянно переживают одни и те же события, а беспристрастный автор «протоколирует» их повседневный быт.

Что же касается вариативных особенностей двух текстов, то их анализ приводит к следующим выводам. В «Жителях барака» картина мира стремится к однозначности: ее компоненты характеризуются устойчивыми структурно-семантическими чертами, благодаря которым создается законченный, внутренне непротиворечивый образ бытия. На этом фоне художественные решения Цветкова явно амбивалентны: герметичность пространства в «Эдеме» не абсолютна, единый темп времени не выдержан, персонажи, имея достаточно богатый духовный опыт, могут вести себя в духе древних скифов, а события увидены с двух разных позиций одновременно. Все это выдает ориентацию Цветкова на постмодернистскую эстетику, в то время как Холин остается в рамках неоавангардной парадигмы.

Игорь Левшин

ХОЛИН КАК БЕРРОУЗ, ИЛИ КОСМОС КАК БАРАК

I. Птюч-контекст и Холинские Чтения

Есть контексты, которых исследователи литературы могут долго не замечать, будучи даже не только современниками событий, но иногда и — между делом — участвуя. Просто не приходит в голову, что в некоторых странных контекстах сам объект их исследования был не только замечен, но и сыграл определенную роль. Игорь Шулинский, неизменный главный редактор журнала «Птюч», рассказывал мне: «Игорь Холин был „Отцом Птюча“ (Владимир Сорокин — „Брат Птюча“)».

И немолодой уже Холин был рад такой странной роли (иногда даже казалось, что счастлив).

Недооценивать этот контекст было бы ошибкой, и эту ошибку нередко повторяют, поэтому придется сделать это отступление. «Птюч» не только журнал и клуб — это движение, возникшее на волне проникшего из Англии рейва, какое-то время направлявшее его в России, завертевшее немалые массы — не только молодежи, не только столичной. Дошло до того, что Эдуард Лимонов написал статью «„Пастернаки“, дети их — „птючи“ и „лохи“». И те и другие (и третьи) для него важные и ненавистные составляющие целых поколений:

<…> у «пастернаков» выросли дети их — поколение «птючей». Одноименный журнал и ночной клуб того же имени в столице как нельзя лучше определяют эту совсем уже муторную ересь[521].

Ошибались и настоящие «инсайдеры»: многочисленные иностранцы дивились: «у нас в Европе рейвом увлекаются тинейджеры, а у вас в „Птюче“ сплошь сорокалетние художники, музыканты и бизнесмены». Как теперь известно от многочисленных исследователей модной «темной» философии, Ник Ланд, Марк Фишер были еще как захвачены рейв-движением в Уорикском университете, а косвенно и часть «спекулянтов» (Рэй Брасье и др.), «циклоновед» Реза Негарестани и многие, оставшиеся за кадром. С другой стороны, в ближайшем из концентрических кругов «Птюча» были лаборатории современных медиа (Владимир Могилевский и др.), поддержанные Фондом Сороса и Термен-Центром Московской консерватории[522], а эксперименты любимцев «Птюча», художников «Медгерменевтики», по части деятельности в духе теорфикшн сильно напоминают проекты CCRU (Cybernetic Culture Research Unit) Уорикского университета.

Каким образом Игорь Сергеевич Холин, отец стиля «баракко», стал и «Отцом „Птюча“» и «Русским Берроузом»? Как «Птюч» стал организатором «Холинских чтений», как Холин получил 10 тысяч долларов «Холинской премии»? И, может, главное: есть ли в облике Игоря Холина и в его текстах основания для встраивания в такой контекст?

II. Холин, Берроуз и Ленинский Пед

Начинавшие журнал «Птюч» Игорь Шулинский и Илья Бражников с разницей в год окончили филологический факультет МГПИ им. В. И. Ленина. С Холиным они были знакомы до «Птюча», то есть до начала 1994 года, приглашали его в школу, где тогда преподавали, как и Михаила Сухотина и других неофициальных поэтов и писателей. Холин рассказывал их ученикам про себя, читал стихи свои и своих друзей.

Стихи Холина появились во втором номере журнала (в первом распечатали стихи Николая Байтова — не менее странный выбор для журнала о рейве). Игорь Шулинский считал, что хороший поэт всегда подойдет хорошему изданию, надо только красиво подать историю, вписать стихи в радикальный дизайн. Журналу нужен свой миф. Коллеги (среди которых первый год был и я) подивились, но не возражали. Шулинский объявил любимого поэта Русским Берроузом, учредил «Холинскую премию» на деньги спонсоров журнала и провел Холинские чтения, кульминацией которых было вручение тех самых 10 тысяч долларов, на которые лауреат купил себе компьютер. Доктор филологических наук Илья Бражников свидетельствует (опять же в личной беседе):

в небольшой зал набилось полсотни человек, может быть шестьдесят. Кроме самого Холина читал, например, Владимир Сорокин — это было его первое собственное выступление, он почти не заикался. До этого за него читали друзья.

Напомним, что Холин вполне успешно освоил компьютер в 74 года (хотя я и помогал ему иногда решать проблемы с ОС, заезжая к нему на Ананьевский).

Художник Валентин Воробьев писал: «Он выглядел английским лордом под дождем. Модный реглан „шоко“, клетчатая шляпа, роговые очки и дождевой зонт с резной ручкой»[523]. Действие происходит в 1975 году.

Таким я его не застал. Шулинский рассказывал: «Он был с Марса и выглядел как с Марса, и стихи его были с Марса. Он всегда ходил в джинсах. Он был тут иностранцем, очень отличался и от Генриха Сапгира, и от других неофициальных поэтов». Да, все так: джинсы и рубашка.

Даже Шулинский не утверждал, что стихи Холина отсылают к Берроузу, хотя «стихи пост-барачных циклов психоделичны». Но в романе «Кошки Мышки» общее с «Голым завтраком» все же найти при желании можно.

III. Черепаха в окопах противника

Прежде всего это монтаж стилистически разнородных текстовых отрезков. Вплоть до того, что «Кошки Мышки» местами будто наспех, под дулом дедлайна, скроены из имевшихся черновиков самого разного времени. В любом случае в романе представлены, кажется, все стилистические «разработки» Холина. Конструкция романа почти «психоделична»: текст о самоубийце, который и труп на диване, охраняемый милиционером, и участник беседы. Нарратив, местами вполне связный, разрезается перепалками Автора со своими персонажами. Вставные умеренно достоверные новеллы из жизни совписовской (Передуев=Передреев, Линяев=Куняев) и подпольной (Дверев=Зверев, который, кстати, «торчит у старухи Посеевой», то есть вдовы Асеева) богемы проложены военными воспоминаниями (Холин командовал ротой автоматчиков). Есть холинский вариант «Одного дня Ивана Денисовича». Есть там даже оргии а ля рюс — вставная новелла «Англичанин тяпнем», с участием вышеупомянутых совписов[524].

Действующее лицо Унитаз изъясняется по-крученыховски: «Унитаз: Дыр, быр, гыр»[525].

Заметим, что неодушевленные действующие лица характерны и для неофициала и современника Холина — Владимира Казакова. Скорее всего это совпадение, но вообще-то Холин мог читать прозу Казакова, изданную в Германии в 1970-е или в России в 1990-е.

Доходит и до «падонкаффской» речи из 1990-х. Можно предположить, что он был воодушевлен здесь именно ею, а не, скажем, «Янко крУлем албАнскым» Зданевича, и не изобретал этот «йизык»[526] параллельно — Холин был очень чувствителен ко всему новому.

Вот как ты Николай Сергеич мне гаварил кагдата я тожа люблю гулять па парку Горькава <…> мой знакомый абищал дать фсякую харошую работу[527].

Но важнейшая и, на мой взгляд, наиболее интересная часть книги психоделична без кавычек: Холин передает самое что ни на есть измененное состояние командира роты, то есть себя. После контузии, конечно, а не после веществ. Я, во всяком случае, не знаю свидетельств об употреблении им таковых.

Молодой командир, он же труп самоубийцы Николая Сергеича, бредит, излагая обстоятельства боя, где он лично всадил 71 пулю — диск автомата — в живот немцу/итальянцу/испанцу. Обрывки воспоминаний, обрывки полковника, убитого бомбой, обрывки фронтовых фантазий и слухов здесь искусно замешаны на протяжении десятков страниц, а вишенка на этом кровавом торте — черепаха:

Доктор: Какая черепаха?

— В окопе у немцев, итальянцев или испанцев нашли черепаху. Она была мертва.

— Черепаха?

— Нет, полковая аптечка. На переправе погибла уйма народа. Если бы вы видели, доктор, что там творилось.

<…>

Черепаха оказалась мертва. Не кормили. Потом ударили морозы. Немцы, итальянцы или испанцы удрали, а черепаху бросили[528].

Черепаха в окопах противника, да ещё и послужившая внутренним бронежилетом, отбившим 71 пулю!

<…> был убит полковник. Бомба трахнула его по голове. Уцелел кусок сапога и подбородок. Опознала жена.

<…>

Доктор: Дышите глубоко.

Полковник: Как я могу дышать одним подбородком?

Доктор: У вас есть кусок сапога. Дышите им. На фронте случается и не такое[529].

Николай Сергеич: Полковника мы тогда похоронили в братской могиле. Хорошо, что я тогда от него ушел. Чувствовал, что если в этого немца, итальянца или испанца весь диск не выпущу, то он прикончит меня. Изрешетил я его классически. Все удивлялись, как он после этого остался жив. Доктор сказал, особый случай. В животе у этого немца, итальянца или испанца оказалась черепаха, которую он перед самым началом боя проглотил из гуманных соображений: чтобы она не замерзла. Стреляю в него, а пули отскакивают. Я думал, что убил его, а он оказывается живее всех живых[530].

Николай Сергеич: Лежу под огнем не мин и снарядов, а под градом собственных воспоминаний. До тебя мне дойти нелегко, до уборной четыре шага.

Полковник: Вперед, лейтенант! Если не возьмем эту высоту, всех отдадут под трибунал. Всех — и этих, и тех, которые еще не родились!

— Товарищ полковник, встать не могу. Разрывается мой мочевой, боевой, дорогой пузырь![531]

IV. Холин, музыка и новые медиа

Бредовые птюч-идеи, иногда даже зловещие, ничуть не отпугивали Холина. Шулинский:

Мы задумали совместное выступление Холина с группой «Ночной Проспект»[532]. Раз уж Берроуз выступал в жанре spoken word c группой Material Билла Ласвелла и другими музыкантами, то и Холин должен был читать космические стихи, а <художник Сергей> Шутов по видео вживлять Холину в голову опухоль. Репетиции точно были, но выступление, как сказал мне участник проекта Алексей Борисов, не состоялось.

Оно не состоялось: Холин приболел тогда. Точно известно: Игорь Сергеевич охотно согласился участвовать. Мне трудно представить себе его друзей поэтов или просто ровесников, столь авантюристичных и раскованных. Мне он как-то сказал: «Игорь, вы посмотрите на эти полки с книгами. Это же какой-то абсурд! Когда, наконец, всё это заменят на маленькие полочки с CD?»

V. Космос

Это ключевое слово российского рейв-движения: в 1991 году в павильоне «Космос» прошел первый московский рейв — Gagarin Party. Так что читать стихи из «космического цикла» в Птюч-клубе сам Космос велел.

В цикл входят 62 стихотворения. В оригинальных файлах, любезно присланных мне Владиславом Кулаковым, каждое имеет название. В «Избранном»[533] названий почти нет, поэтому я даю название из оригинала и страницу в избранном.

Действия происходят в 1958-м (!) веке, и они довольно разнообразные: с одной стороны, там немало эпизодов вполне космических масштабов:

<…>

Создают машину

Махину

Таран

Он

Может

Одним ударом

Уничтожить

Марс

Юпитер

Венеру

<…>

(«Плод идей», 71)

Технический

Космический комитет

Заседал

400 лет

<…>

(«Наступательная тактика», С. 80)

А можно заглянуть и еще дальше в будущее:

Господа

Заглянем вперёд

В 300 961 год

<…>

(«Бычья голова», С. 96)

Очень интересно стихотворение, в котором Автомат, как известный кит, отрыгивает из чрева набор из предметов, пролежавших в его желудке вполне себе 1958–20=1938 веков:

Автомат полубог

Проглотил

Старый сапог

Началась отрыжка

Выскочила

Сберегательная книжка

Алюминиевый таз

Автопокрышка

Стопа

Кровельной жести

Удостоверение

Корреспондента Известей

Детские носки

Детская соска

Мешок извёстки

Дамская шляпа

Панама

Магнитофон

И куча

Другого хлама

Весом 800 тонн (С. 84)

VI. И космический барак

Можно сказать, что космический цикл Холина расположился где-то между стимпанком и киберпанком. Иногда хочется назвать этот жанр кибер-частушками. Но вернее будет сказать, что эти стихи — как и можно было ожидать — тяготеют к кибер-бараку. Вот это, например, совершенно барачный мотив:

Свадьба

Женили самосвал

И стиральную машину

Выпили

3675 литров

Бензина

Очумев

Машины

Ворвались в хлев

Самосвал

Перепробовал

Всех свиней

Отдав

На растерзание гостей

Невесту

От которой

После этой операции

Осталось

Мокрое место (С. 94)

Интересно сопоставить холинский космос с космосом Федора Сваровского, где тоже быт. Но какой же он совсем другой!

Счастливые дни

<…>

сплю в спасательной капсуле

вот там тишина

не слышно даже реле

в сухой чистоте

в обнадеживающей пустоте

опять новый год

и утка тушеная в яблоках

на столе

где ел — там заснул

все роботы уберут

<…>

(«Счастливые дни»)[534]

VII. Космопарламент Вещей

То, что Холин превратит космос в барак, можно было ожидать. Менее предсказуемо другое: в космическом цикле много космической «эротики». Эротика была важным ингредиентом и барачного цикла, но в 1958 веке, оказывается, любви покорны люди, животные и машины. Более того, мы встретим там их равноправие и смешение. Все они акторы, как объяснили нам классики акторно-сетевой теории. Причем не пошленький суперкомпьютер — главный инфлюенсер этого века. Предметы самого простого происхождения требуют внимания к себе и иногда его получают. Поэт, кажется, не особенно счастлив:

Мои родители

Вы думаете

Этот блестящий

Предмет

Стиральная

Машина

Ошибаетесь

Я поэт

Единственный

На Венере мужчина

Мои родители

Громкоговорители

Приятели

Выключатели

Лучший друг

Утюг (С. 97)

Но всё же:

Человек

Бог

Иванов

В возрасте 175 лет

Представителями

Всех планет

Избран

Президентом Галактики

<…> («1958 век», С. 60)

По замыслу Бруно Латура, Парламент Вещей начинался с Вакуумного Насоса и Доводчика Двери, но ведь и Пресс, кажется, не худший вариант:

Скрежет Лязг Треск

Рычагов лес

Пресс

Открывает конгресс

<…>

(«Купорос», С. 65)

Вот актор из животного мира:

Заседание академии

Тема

Развитие мышления

У гиппопотама

Докладчик говорил

О влиянии на это

Различных

Философских идей

От мезозойской эры

До наших дней

Впрочем

Сказал он

Вам

Расскажет об этом

Сам

Гиппопотам

<…> (С. 75)

А вот парочка механизмов:

Пара марсиан

Она

Молочный жбан

Он

Маховик

Неплохой мужик

Поэт

Половых органов нет

Вместо них

Гладкое место

Совокупляются

При помощи жеста (С. 62)

Бесстыжая секс-работница тоже механизм. Клиент, видимо, человек:

Кожуха

Возле бара

Незабудка

Курсирует

Автомат

Проститутка

Подмигивает прохожим

Фарой

Она

Опусти сотню в щелку

Изображу

Целку

Он

Пойдём в подворотню

Там темно

Она

Давай тут

Не всё ли равно

Он

Стыдно

Она

Чепуха

Он

Ладно

Заворачивай кожуха (С. 102)

Паука судят механизмы:

Зала правосудия

Идёт комедия

За столом автоматы

Прокуроры

Адвокаты

Подсудимый паук

<…> (С. 74)

Но заключительное стихотворение (в оригинальных файлах, в сборнике оно в стихотворной гуще):

Ухо

Мне говорили

Сказала старуха

На Луне

Построили ухо

Величиной

С территорию Эквадора

Скоро

Можно будет

Подслушивать

Все разговоры

Дед Кирилл

Ее осадил

Ты сошла с ума

Это небылица

Что ты дед

Могу перекреститься (С. 100)

Скорее всего сам Холин считал важным закончить космическую «антиутопию» именно крестящейся старухой.

VIII. Будьте, пожалуйста, злым

Литературную атмосферу, или же контекст наших встреч с Игорем Холиным, попробую воспроизвести, рассказав примечательный эпизод.

У меня есть книга Виктора Ерофеева с дарственной надписью: «Игорю Лёвшину. Будьте, пожалуйста, злым». История необычного пожелания такова: на одном умеренно светском литературном мероприятии Игорь Холин подвел меня к Виктору Ерофееву и представил: «Это критик, злой. Написал про мое стихотворение статью, очень злую, но интересную!»

Я никогда не был злым критиком, но пару раз меня заносило в сторону «постмодернистской критики» — в такую нишу попала моя статья «Этико-Эстетическое пространство Курносова-Сорокина», напечатанная в «Новом литературном обозрении»[535] и имевшая некоторый успех. Воодушевленный, я написал в том же жанре — то есть бреда с редкими проблесками литературоведческого смысла — «разбор» самого известного стихотворения Холина — «У метро Сокола»[536]. Игорь Сергеевич долго смеялся, был очень доволен.

«Лепестки и стебли Игоря Холина» начинались с самых нелепых интерпретаций, которые не буду приводить из стыдливости и заканчивались чуть ли не «рациональным» указанием на то, что послужило поводом к написанию стихотворения. Не обошлось без «мамлеевщины», конечно.

Всякий анализ поэтического текста всегда представлялся мне своего рода расследованием, произведением детективного жанра, с завязкой, разработкой и развязкой. Относительно простое решение бывает порой найти труднее, чем просчитать целый веер многоходовых комбинаций. Ключом к данному отрывку стал всего лишь анжамбеман на первой строке. Черт возьми! Что может быть проще:

У метро

Сокола дочь

мать укокала.

Пораженный догадкой, я бросился в «Ленинку», чтобы вновь поднять архивы тех лет. Полосы воодушевления сменялись ощущениями бессилия и безнадежности: криминальные новости были в те времена нежеланными гостями газет и профессиональных отчетов. Не буду утомлять читателя перечислением препятствий, которые приходится преодолеть биографу в условиях вековой отсталости наших организаторов библиотечного дела. Скажу лишь, что я был с лихвой вознагражден. В доме 34 по Верхней Красносельской улице, рядом со станцией метро «Красносельская», дочь Александра Израилевича Сокола, четырнадцатилетняя Вероника Гулько убила свою мать Любовь Николаевну Гулько! Причина: ссора из-за раздела имущества при расторжении брака родителей!

Эта девушка, староста класса, в школе, кстати, слывшая красавицей, выдала любимому отцу местонахождение отданного матерью якобы в починку проигрывателя. Доведенная до края потоками грязи в адрес отца (инженера в секретном НИИ), а то и просто побоями, Вероника пыталась удавить мать проводом от настольной лампы. Это произошло под утро. Психика девочки не смогла вместить всего ужаса задуманного (для исполнения у ней просто не хватило сил чисто физически). Вероника слышит кашель и стоны матери и, защищаясь от этого всепроникающего ужаса, швыряет на звук все, что попадается под руку: утюг и книги, чашку и бюст Бетховена с пианино, вазу с нарциссами и транзисторный приемник.

Неизвестно, сколько бы продолжался этот кошмар, если бы она не задела выключатель. Зажегся свет. Кровавая масса лица с приклеившимися черепками и белыми лепестками цветов. Зрелище шевелящегося еще, забрызганного красным одеяла. Девушка выбросилась с седьмого этажа.

Искушенный читатель этой в некотором смысле детективной заметки сразу, я думаю, задастся вопросом: откуда же тогда все эти красочные подробности? От нее. От нее самой. Вероника осталась жива, хотя и никогда не сможет передвигаться самостоятельно. Банальный с точки зрения криминалистической практики эпизод послужил таким образом толчком к написанию этого стихотворения.

Кроме того, что мое открытие придает дополнительный оттенок стихотворению в целом, оно производит и еще некоторую работу, на мой взгляд не менее значительную: по смещению акцентов и, тем самым, по ритмическому преобразованию, ритмическому «переписыванию» обеих строк, вводя неожиданное противоборство «прежней» (тонической) структуры двух стихов, и так, кстати, достаточно ритмически изысканной, — с естественным ритмом фразы, которую цезуры делят теперь скорее на три, чем на две части, как бы окончательно «ломая стебель» ритма.

На этом бы мне хотелось закончить эту небольшую статью. Надеюсь, она будет интересна не только узким специалистам, но и широкому кругу интересующихся современной поэзией. Хочется также надеяться, что история стихотворения на этом не оборвется.

Вместо заключения

Шулинский: «Главное, он был крутым стариком. Я бы мог его представить перевозчиком наркотиков — как в фильме „Перевозчик наркотиков“ Клинта Иствуда. Он один был такой. Ни Рабин, ни другие такими не были».

Я бы сказал, что Игорь Сергеевич Холин был «четкий». Но как-то в послелекционной беседе молодой лектор Егор Зайцев придумал, может быть, идеально подходящий эпитет: «Это был конкретный чел».

Илья Кукуй

«НЕБОЛЬШАЯ ПОЭМА» БОЛЬШОГО ПОЭТА

Игорь Холин. Небольшая поэма

Вывалившись

Из лона матери

Не издал вопля

Фельдшерица

5 Стукнув по попе

Сказала

Опля

Двух лет от роду

Упал с дивана

10Повредив головку

Эротические наклонности

Развились

Рано

Трех лет

15Подсматривал

Как писает сестренка

Пяти

Изнасиловал

Котенка

20Восемнадцати

Соседскую дочку

Отец пострадавшей

Сказал

Пусть женится

25Точка

Женился

Все потекло

Как полагается

Он

30Пьет

Она

Лается

Спят рядом

Повернувшись

35Друг к другу

Задом

По утрам

Он сидит на постели

Без порток

40Размышляя

Идти на улицу

В сортир

Или сесть

На горшок

45Конец таков

Стена

Сарая

Гвоздь

Веревка

50Натянутая

Как струна

Ноги врозь[537]

***

«Небольшая поэма» была опубликована в разделе «Разные стихи» поэтического «Избранного» Игоря Холина. В том, что она не входит ни в один из его циклов, есть что-то символическое: это произведение может выступать репрезентацией всего художественного мира поэта. В дальнейших заметках мы постараемся показать, что отношения «Небольшой поэмы» с законами поэтического хосмоса[538] Холина свидетельствуют не только о ее принадлежности к «барачной» поэтике (что очевидно), но и о постмодернистском типе письма Холина в целом. В контексте постмодернизма поэты-«лианозовцы» рассматриваются обычно как ранняя фаза московского концептуализма[539], однако их поэтика — у каждого по-своему — являет собой вполне самостоятельное явление.

Для определения типа постмодернистского письма особо наглядным представляется образ ризомы[540], выдвинутый Ж. Делезом и Ф. Гваттари в первой главе их мозаичной монографии «Тысяча Плато». В плане литературы ризома противопоставляется ими книге-корню, воплощающей в себе принцип мирового древа, при котором рост обеспечивается последовательным расщеплением смыслов и подчиняется бинарной логике. По утверждению философов, такая система «никогда не постигала множественность — ей требуется крепкое основное единство», и движение от общего к частному осуществляется «всегда при условии, что <мы> располагаем крепким основным единством, единством стержня, поддерживающего основные корни» (С. 9). В принципе ризомы «единство целостности утверждает себя, скорее, в ином измерении — в измерении круга или цикла» (С. 10). На первый план выступает горизонтальный уровень комбинаторики, при котором субъект, единичный художественный текст, не развивает смысл своего объекта — порождающего его художественного мира, — а находится с ним в отношениях «единства амбивалентности и сверхдетерминации» (С. 11): обратное предполагало бы телеологичность целого и возможность его последовательного развития. Ризомой Делез и Гваттари называют такой принцип организации множественности, при которой «одно составляет часть целого, будучи всегда вычтенным» (С. 11): смысл конституирует себя в процессе вычленения, а не добавления и развития.

В качестве признаков ризомы философы называют принципы соединения и неоднородности (вычленение и примыкание возможно в любом месте, а не в одной конкретно взятой точке расщепления), множественности (все множества оказываются «расплющены» на единой плоскости консистенции, не коррелируя более с единым центром — говоря словами Холина, «Земной Шар умер»), разрыва (в любом месте ризомы, образуя линии, по которым мы «всегда рискуем обнаружить на ней организации, рестратифицирующие совокупность», C. 17) и, наконец, картографии и декалькомании. Последние два принципа являются наиболее существенными: ризома представляет собой динамичную карту, конструирующую «замкнутое на себя бессознательное» (С. 21); «у нее нет ни начала, ни конца, но всегда — середина, из которой она растет и переливается через край» (С. 37), и художественный текст представляет собой кальку этой карты, фиксацию изменений, позволяющую перевести продукты короткой памяти в статус феноменов.

Безусловно, стилю каждого большого автора присущ эффект узнаваемости, и так же легко, как мы определяем авторство Холина, мы видим почерк Сергея Есенина или Андрея Белого в каждом из их стихотворений. Однако отличие модернистского проекта от постмодернистского — в терминологии Делеза/Гваттари, «книги-дерева» от «книги-ризомы» — в направленности и развитии поэтики: если в литературе модернизма художественный поиск имеет определенный мифо- либо жизнетворческий ориентир, устремлен в будущее либо прошлое и устанавливает между ними вертикальную связь, то в постмодернистском письме новый текст становится исследованием горизонтали, карты местности, вариациями данности, единство которым придает сигнатура автора. Обитателями этой местности у Холина являются жители барака или те, кому посчастливилось там не оказаться.

Многие отмеченные свойства постмодернистского текста-ризомы наглядно реализуются в «Небольшой поэме» Холина. Тематически она является сюжетным развертыванием лаконичного шедевра из цикла «Жители барака»:

Умерла в бараке 47 лет.

Детей нет.

Работала в мужском туалете.

Зачем жила на свете?[541]

Герой «Небольшой поэмы» столь же бессмысленно проводит жизнь и так же бессмысленно, без видимых непосредственных причин, умирает. Конечно, есть и отличия: женщина и мужчина, смерть и самоубийство; в «Небольшой поэме» эксплицитно не обозначено, что «жизнь человека» проходит в бараке (хотя тот факт, что для справления нужды надо «идти на улицу / в сортир» говорит, скорее, об этом). Однако общая диспозиция вполне соответствует «Прологу» знаменитой пьесы Л. Андреева: «Вот пройдет перед вами вся жизнь Человека, с ее темным началом и темным концом»[542]. В «барачном» стихотворении для изложения фактов биографии персонажа достаточно трех строк (возраст / семейное положение / профессия), в «Небольшой поэме» она получает свое развертывание — однако принципиально иное, чем у Андреева. Если в модернистской пьесе мы имеем дело с «кругом железного предначертания», на пути которого человек в то же время «никогда не будет знать, что несет ему грядущий день, грядущий час — минута»[543], то в поэме Холина с самого начала «все потекло / как полагается», и ни у героя, ни, в особенности, у читателя не возникает ни малейшей надежды на непредусмотренное развитие событий. В этом смысле понятно, почему поэма «небольшая»: барачный хосмос не предполагает большой формы и не дает для нее материала[544].

Однако что именно образует здесь поэтический сюжет и дает основание Холину разрабатывать его в жанре пусть небольшой, но поэмы? И в какой степени калька, снятая поэтом с барачной реальности, а читателем — с этого текста, обнаруживает на себе очертания общей карты барачного мира и в свою очередь формирует его дальше?

Жизнь героя в «Небольшой поэме» представлена в четыре этапа: 1) безрадостное рождение (отглагольная форма «вывалившись» контрастирует с издевательски бодрым возгласом фельдшерицы); 2) падение с дивана и повреждение головы, возможно, повлекшее за собой ранее развитие нездоровых эротических наклонностей, кульминирующих в двойном изнасиловании, пробном (котенка) и настоящем (соседской дочки)[545]; 3) женитьба на жертве по настоянию отца изнасилованной, пустившая жизнь героя по накатанной колее под откос; 4) самоубийство, являющее собой не решение проблемы безысходности, а закономерный и понятный стороннему наблюдателю «конец» истории.

Визуально «Небольшая поэма» создана в типичной для Холина форме: лишенный знаков препинания и строфики корпус текста с изысканной рифмовкой и нерегулярным метром, тяготеющий к максимально короткой строке. Описанное выше сюжетное членение на четыре части становится заметно, если записать поэму традиционным образом:

Вывалившись из лона матери,

Не издал вопля.

Фельдшерица, стукнув по попе,

Сказала: «Опля!»

Двух лет от роду упал с дивана,

Повредив головку.

Эротические наклонности развились рано:

Трех лет подсматривал, как писает сестренка,

Пяти — изнасиловал котенка,

Восемнадцати — соседскую дочку.

Отец пострадавшей сказал:

«Пусть женится. Точка».

Женился. Все потекло

Как полагается:

Он пьет,

Она лается.

Спят рядом,

Повернувшись друг к другу задом.

По утрам он сидит на постели без порток,

Размышляя, идти на улицу в сортир или сесть на горшок.

Конец таков: стена

Сарая, гвоздь,

Веревка, натянутая, как струна.

Ноги врозь.

В такой записи видна двойная деконструкция поэтической фактуры поэмы — вначале на уровне «проговаривания» текста, а потом при его записи. В ее основе лежит традиционная строфа из четырех стихов с перекрестными рифмами[546], сама поэма в плане длины предполагаемых строф (если руководствоваться движением сюжета) устроена симметрично: 4–8–8–4. В то же время степень колебаний метра, длины стиха и типа рифм очень высок. В первой «строфе» Холин наглядно противопоставляет акцентный стих двустопному ямбу и прощается с последним, возвращаясь к нему лишь в последней строфе[547]. Рифмы колеблются от мужских, сосредоточенных в основном в последней «строфе», реализующих забивание гвоздя в стену сарая и, тем самым, в крышку гроба персонажа (стена / гвоздь / струна / врозь), до дактилических (полагается / лается). Особенно сильной деконструкции при записи подверглась, естественно, длина стиха: в окончательной версии она колеблется между одним (в 26 строках) и четырьмя словами (в двух)[548]. Это примечательно еще и потому, что изменение длины стиха в традиционной записи находится в корреляции с лирическим сюжетом: относительно последовательное чередование в первой и последней «строфе» (4–3–4–2; 3–2–4–2), замирание во второй (7–2–4–6–3–3–3–3) и разбег к трагическому концу в третьей (3–2–2–2–2–5–8–10).

Переход к свободной форме[549] записи стиха, по наблюдению В. Кулакова, происходит уже внутри цикла «Жители барака»:

Строка, стремясь к информационной насыщенности, может то удлиняться, то сокращаться. <…> Фразы в основном короткие, рубленые, особое значение приобретают паузы — они придают дополнительный вес слову, концентрируют в нем информацию. Рифмовка очень прихотливая: стихотворение пронизывается внутренней рифмой и распадается на строки минимальной длины, часто состоящие из одного слова <…>. Формируется оригинальный конкретистский стих, основной художественно-смысловой единицей которого становится слово; в пределе стих превращается в простой словесный ряд. <…> Значение синтаксиса сводится к минимуму, слова, освобожденные от фразы, взаимодействуют всеми своими нередуцированными контекстами[550].

Что дает Холину такая организация поэтического пространства и насколько она, вкупе с развитием сюжета, коррелирует с описанными выше параметрами постмодернистского письма?

Вытягивание стиха по вертикали, отказ от знаков препинания и отмеченная Кулаковым «конкретность»[551] слова создают эффект сингулярности, «вычитающий» отдельно взятую историю из знакомого читателям Холина барачного контекста. Трагическая судьба персонажа обусловлена социальными причинами, в то же время она конкретна в своей грубой фактографичности. Акцент на факт подчеркнут тем, что Холин практически не использует атрибутивных слов: во всей поэме лишь два прилагательных — «эротические» (наклонности) и «соседская» (дочка), и два причастия — субстантивированное «пострадавшая» и «натянутая» (веревка)[552]. Высокая концентрация глаголов и неатрибутивных глагольных форм (18 глаголов, из них треть в настоящем времени, представляющем произошедшее как актуальное в момент прочтения, и 5 деепричастий) обеспечивает динамику сюжета. Выхода из дурной бесконечности цикла барачной жизни нет, однако детализация жизни персонажа в «Небольшой поэме» делает механизмы коллективного бессознательного наглядными. Это становится заметно, если сравнить развернутый сюжет поэмы с другим стихотворением из барачного цикла:

Это дело было в мае.

Во втором бараке Рая

Удавилася в сарае.

Почему? Никто не знает…

Да, на свете всё бывает[553].

При этом Холин в поэме не дает готового объяснения случившемуся, как, например, в следующем стихотворении:

В углу во дворе у барака сарай,

Повесился в нем кладовщик Николай.

Немало он продал и пропил добра:

Ревизию делали в складе вчера…[554]

Если причины самоубийства в этом стихотворении носят конкретный характер (растрата и неизбежность уголовного наказания после ревизии), то в «Небольшой поэме» ревизию жизни персонажа совершает поэт. Никаких событий, непосредственно вынуждающих главного героя поэмы к самоубийству, нет, это иррациональный и одновременно закономерный конец безрадостного и беспросветного существования, лаконично зафиксированный Холиным в почти репортажной форме. Оттенок эпичности, который придает этому индивидуальному и в то же время типичному, «небольшому» барачному сюжету выбранный Холиным и закрепленный в названии стихотворения жанр, выводит «Небольшую поэму» за пределы зарисовок «Жителей барака» и сообщает ей тот характер сверхдетерминации, о котором пишут Делез и Гваттари. Ее сюжет — калька со сверхсюжета всего цикла, делающая для нас видимым то, что остается невидимым для персонажа. Подобно античному Року, однако в сниженном постмодернистском ключе, рождение в барачном мире вынуждает персонажа в конце совершить неизбежное. Но только в контексте всей карты эта единичная калька обнажает подлинную трагичность сюжета и обнаруживает в единичности, вырванной из множества, — множественность.

От реалистической «чернухи» поэтику Холина отличают типичный для постмодерна прием деконструкции, носящий у него сугубо формальный характер на уровне поэтической фактуры, и черная ирония, манифестацией которой становятся последние слова поэмы. Выражение «ноги врозь» отсылает к лексике производственной гимнастики, ведь повеситься на стене сарая, а не, скажем, на потолке, потребовало от героя почти спортивной ловкости[555]. Тем самым Игорь Холин, найдя свою индивидуальную оптику для отображения хорошо знакомой ему реальности, словно откликается на призыв Делеза и Гваттари: «Не сейте, втыкайте! Не будьте ни единым, ни многим — будьте множественностями! <…> Картографируйте — и никаких фотографий или чертежей» (С. 43–44).

Генрих Сапгир

Юрий Орлицкий

ВВЕДЕНИЕ В ПОЭТИКУ САПГИРА

СИСТЕМА ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЙ И СТРАТЕГИЯ ИХ ПРЕОДОЛЕНИЯ[556]

Генрих Сапгир оставил нам беспрецедентно богатое и разнообразное творческое наследие, до сих опубликованное далеко не в полной мере. Кроме того, постоянно изобретая и совершенствуя новые формы и языки, он создал художественное явление, принципиально трудноописуемое с помощью существующих в науке методик, безусловно опережающее их.

Тем не менее, можно сказать, что все написанное поэтом занимает поистине золотую середину между радикальными формами модернизма, опирающегося на традиции футуризма в различных его изводах, и возобладавшим в отечественном искусстве последних лет постмодернизмом — явлениями, по сути дела, противоположными. Первое предполагает активное и последовательное отрицание всякой традиции, в том числе и модернистской, второе — ее активную, хотя нередко отмеченную знаком отрицания, эксплуатацию.

Для творчества Сапгира характерно снятие этого, казалось бы, принципиально неразрешимого противоречия: с одной стороны, он самым активным образом апеллирует к национальной традиции (причем не к маргинальным ее ответвлениям, а к вполне ортодоксальным фигурам, например, к Пушкину и Фету); с другой стороны, та же самая традиция последовательно трактуется им как своего рода протоавангард.

Именно это факт подсказывает нам наиболее, как представляется, аутентичный способ предварительного, первичного описания художественного мира поэта как совокупности оппозиций, актуализируемых и снимаемых в процессе развертывания как отдельных его текстов и книг, так и творчества в целом. Сначала рассмотрим структурные оппозиции, актуализированные в творчестве поэта.

Важнейшая их них, как нам представляется, это оппозиция «стих — не стих», вообще особенно актуальная для новой литературы и обусловливающая беспрецедентную массированность экспериментов именно на этой границе.

В творчестве Сапгира, в отличие от большинства других современных писателей, эта оппозиция представлена полной парадигмой возможных форм: стих — проза — прозиметрум (объединения стиха и прозы в рамках одного текста) — удетерон (сверхкраткая (однострочная) форма, «достих» и «допроза») — синтетические формы («послестих» и «послепроза»: визуальные, вокальные, перфомансные тексты, не предполагающие адекватной графической фиксации). Уже сам факт этой полноты знаменателен и показывает особый интерес поэта к последовательному испытанию всех возможностей художественной речи и проверке прочности всех границ между стихом и прозой.

Не останавливаясь на подробностях, заметим лишь, что прозиметрия наиболее ярко проявляется в книге «Монологи» и в ряде рассказов; удетерона в точном смысле мы не находим, зато к нему явно тяготеют знаменитая «Война будущего», вербальные компоненты визуальных текстов, минималистские опыты, нулевые (вакуумные) тексты из «Стихов для перстня» и из «Сонетов на рубашках»; синтетические тексты всех видов более или менее плотно рассредоточены по всему корпусу текстов, — т. е. названная парадигма оказывается актуальной для всех периодов творчества Сапгира, практически никогда он не может (и не желает!) укладываться в традиционную бинарную оппозицию «стих — проза».

Точно так же в его малой прозе максимальное «стихоподобие» образуется не только за счет традиционных для этого образования структурных сдвигов в прозаической структуре (уменьшению объемов строф и фраз, выравниванию строф по объему, их версеизации), но и из-за ненормативного для прозы массированного использования стихотворной образности и синтаксиса, эллипсисов и других фигур и т. д.

Таким образом, можно попытаться определить некоторый сквозной сапгировский принцип снятия оппозитивных напряжений — не за счет размывания четкости границ, а за счет дробления полюсных образований и создания широкого многообразия форм.

Эта стратегия успешно реализуется Сапгиром и на оси «эпос — лирика» — прежде всего, благодаря последовательной, начиная с «Голосов», эпизации лирического повествования с помощью насыщения его нарративным элементом, вплоть до поздних «Рассказов в стихах», и не менее последовательной лиризации прозы, особенно малой, завершающейся «лирической эпикой» «Коротких рассказов-93».

Столь же решительно атакует Сапгир и другое фундаментальное для традиционной литературы (и поэзии, и прозы, и драматургии) противопоставление — монологического нарратива и диалогической драматической речи. Здесь он, видимо, идет от аналогичных опытов обэриутов, используя и включение речи персонажей и ремарок в недраматический монолит, и внешне немотивированный переход от нарратива к драматургизированной форме повествования, и травестированное обыгрывание самих компонентов драматургического текста (см. имя персонажа «Пролог» в одноименной драматической сцене; интересные параллели можно найти у безусловного постобэриута В. Эрля).

Следующая оппозиция, которую необходимо назвать, может быть сформулирована как противопоставление принципов художественного максимализма и минимализма. Первый проявляется в характерном для Сапгира «многописании», сказывающемся в беспрецедентном (почти толстовском!!) обилии текстов, а также в своеобразной сериальности ряда поздних книг, построенных на сознательном повторе единого приема на разном словесном материале и в квазитавтологических повторах слов и фраз в разделе «Музыка» «Черновиков Пушкина», а также в книгах «Форма голоса» и «Развитие метода». Второй — в одновременном стремлении к предельному сокращению отдельного текста за счет отказа от его избыточных, по мнению поэта, компонентов. Эта линия прочерчивается от минималистской в традиционном смысле (минимум слов) «Войны будущего» к стихотворным «Детям в саду» с радикальным сокращением слов и прозаическим «Пустотам» со столь же радикальным сокращением объемных фрагментов текста.

На фоне практики радикально настроенного авангарда как снятая оппозиция выглядит в творчестве Сапгира и параллельная (подчас в рамках одного текста) ориентация на визуальное, фонетическое и перфомансное восприятие текста. При этом визуально активными можно считать не только произведения мейл-арта, но и традиционные на первый взгляд стихотворные и прозаические тексты, безусловно, организованные автором графически. Особенно отчетливо видно это в «Псалмах» и «Элегиях», в которых форма и размеры строк и строф, пропуски текста и выделения его, пробелы, тире и т. п. организуют прихотливую эстетически значимую «картинку» текста, принципиально противостоящую «квадратикам» советской катренной силлаботоники, о своей нелюбви к которым Генрих Вениаминович не раз говорил в интервью, устных выступлениях и частных беседах.

Аналогичным образом в начале знаменитого «Парада идиотов» выстраивается отчетливо видимая читателем колонна слов-демонстрантов: в первой строфе первые лексемы всех строк подобны по размерам, звучанию и внешнему виду (Иду — Идут — Идиот (7 раз), а за ними после пробела идут почти одинаковые друг с другом по длине, но явно асимметричные по отношению к начальным слова (2–8-я строки) и группы слов (опоясывающие строфу 1-я и 9-я строки); вторая строфа-колонна еще однообразнее (дисциплинированнее!): все восемь строк в ней начинаются со слов «Идет идиот» и продолжаются примерно одинаковыми по длине (но теперь меньшими константной части) прилагательными. В дальнейшем развертывании текста ключевые лексемы «идут/ет» и «идиот(ы)» также часто оказываются в начальной позиции, но уже нигде больше не образовывают стройных колонн, что связано, очевидно, с тем, что теперь Сапгир акцентирует внимание не на подобии своих персонажей, а на их разнообразии. К тому же графический код тексту уже задан, и он продолжает действовать до самого его конца.

Таким образом, можно говорить и о прямо иллюстративном использовании поэтом визуальной формы стиха. В то время как в ряде «Сонетов на рубашках» функция графики совсем иная — разрушить читательское представление о графической незыблемости консервативной сонетной формы.

С другой стороны, те же «Псалмы» отчетливо ориентированы на фонетическую презентацию, в том числе и на вариативность произнесения. Столь же непредставимы без звуковой формы и «сокращенные» стихи из «Детей в саду» и «Формы голоса». Наконец, в «дыхательных» стихотворениях из книги «Дыхание ангела» (1989) и ряде других, прямо апеллирующих, вслед Фету, к «безмолвному шевелению губ», звуковая форма только описывается автором, ее же реальное исполнение должно реализовываться (вслух или во внутренней речи) самим читателем. Приведем пример из этой, менее других известной книги (обычно Генрих Вениаминович ограничивал знакомство с ней чтением своего хрестоматийного стихотворения «Море в раковине»):

Домовой

(хриплое дыхание)

(мучительный храп)

(детский всхлип)

(резкий выдох) — хук хук хук

(притаился)

(слышно — дышит тихонько)

хук! — (пальцем — там!)

хук хук! — (нет! в другом месте)

(слышно — дышит)

(зашлепал по полу — мягко как ладошками)

1, 2, 3, 4… (шлепки)

1, 2, 3, 4… (шлепки)

1, 2… (шлепки)

1… (вдох — затаился)

(короткий пугающий выдох) — х-ху!

(короткий пугающий выдох) — х-ху!

(кряхтит) — кхе кхе

Х — английское — простой выдох[557]

Своеобразным синтезом двух названных выше тенденций можно считать поздние «Стихи на неизвестном языке», в которых равно значимы и авторское начертание текста, и его предполагаемое звучание.

Как оппозицию можно трактовать и актуальное, часто обыгрываемое в стихах поэта противостояние своего и чужого слова. «Чужие голоса» зазвучали уже в первой книге поэта, так и названной — «Голоса». Затем поэт нередко начал использовать традиционные речевые маски (наиболее явный случай — «Терцихи Генриха Буфарева») и мистификации, как в «Черновиках Пушкина», где дописывание стихов классика соседствует в одном тексте с прямым обращением к нему. Кроме того, многие тексты Сапгира, созданные в разные периоды, включают цитаты и аллюзии, а иногда и целиком построены на их «развертывании» (например, некоторые сонеты и особенно — «трансформационные» стихи из книги «Развитие метода»).

В прямой связи с названной оппозицией, успешно используемой Сапгиром, находится и мнимое противостояние романтического волюнтаризма поэта-теурга и демонстрируемой в ряде поздних книг стратегии автоматического саморазвертывания текста. В более ранних произведениях — «Псалмах», поэме «Еще не родившимся» и ряде других — аналог этому саморазвертыванию находим в пропусках строк и строф (эквивалентах текста, по Ю. Н. Тынянову[558]) и сопутствующих им ремарках, описывающих правила речевого поведения читателя.

На первый взгляд, теургическому пониманию функций поэта должен сопутствовать полный жанровый произвол, каковой мы и обнаруживаем во многих книгах Сапгира: например, там, где он явно выходит за рамки линейного развертывания речи, в синтетические формы. Эту же тенденцию поддерживают и новации в авторских жанрообозначениях — например, «Сонет-статья» или «Терцихи». Однако этот вектор уравновешивается в контексте творчества как целом вполне жанровыми стихотворениями, без труда определяемыми как сатиры, оды, элегии и т. д. Структурированная жанровость обнаруживается и в ряде циклов-книг: «Сонеты», «Элегии», «Псалмы», «Монологи», под обложками которых, правда, мы встречаемся с самыми причудливыми вариациями традиционных жанровых схем и мотивов.

Вообще, жанровые и жанроподобные именования книг («Голоса», «Московские мифы», «Люстихи», «Книга духов», «Терцихи»), организующие их целостность, — отличительная черта творческого мира Сапгира. Для него характерна сквозная концептуальность каждой книги — начиная от заглавия и кончая господством в подавляющем большинстве текстов единого конструктивного приема. На первый взгляд, эта особенность сапгировских книг выглядит как безусловное следование традиции. Однако внутри каждой книги часто возникают вставные иножанровые образования — например, «Жития» в «Московских мифах»; крайне разнородны, в том числе в жанровом и стилистическом отношении, стихи, составившие книгу с явно мистифицирующим читателя названием «Черновики Пушкина». С другой стороны, сквозной для книги прием может импортироваться в другие целостности — как это происходит, например, с «сокращениями» текста или с трансформационными текстами, встречающимися в нескольких книгах.

Без особого труда преодолевает Сапгир господствующий в современной паниронической словесности запрет на пафосность, как правило, четко делящий всех писателей на «архаистов» и «новаторов». Достигается это, как и в разрешении других оппозиций, прежде всего за счет объединения и того, и другого генеральных принципов подхода к действительности и рефлектирующему ее тексту в рамках единого художественного целого — отдельного стихотворения, цикла или книги. Наиболее очевидный пример тут — опять же «Псалмы», где открыто пафосные стихотворения чередуются с откровенно ироническими и игровыми. Позднее это чередование постепенно уходит внутрь текста, создавая его пафосную двунаправленность. И действительно, мало кто назовет Сапгира «ироническим поэтом», однако он — несомненно свой в этой теплой компании (как, впрочем, и во всякой другой).

Возможно, это связано еще с одной характерной особенностью сапгировского мира, которую мы рискнули бы назвать столь же парадоксальным, как и все его творчество, словосочетанием «Жизнетворчество без иллюзий». Эпицентр этого явления — книга «Московские мифы», в которой одна мера обобщенности, общезначимости и сакральности присвоена и античной мифологии, и быту московской богемы. Оба эти мира парадоксально, но вполне органично сходятся в знаменитом «античном» двустишии «Из Катулла»:

С яблоком голубем розами ждал я вчера Афродиту

Пьяная Нинка и чех с польскою водкой пришли (185)

Описанная выше антиномичность творчества Генриха Сапгира не могла не проявиться и в рецепции его творчества. Так, один из главных вопросов, обязательно возникающий перед исследователем — статус детского творчества поэта. Для массового читателя, воспитанного на «Принцессе и людоеде» и «Лошарике», «взрослые» стихи Сапгира воспринимаются чаще всего как дополнение к ним, часто — не вполне обязательное (типа собственного поэтического творчества известных переводчиков); для читателя и почитателя Сапгира взрослого — напротив, как необязательная (а подчас и досадная) ипостась поэта, избравшего средством существования не кочегарку, а писание сценариев и пьес для советского детского театра и кино, выглядит его детское творчество.

Столь же непросто решается и связанный с теми же биографическими реальностями вопрос об официальности/неофициальности поэзии Сапгира — здесь бесспорный, на первый взгляд, статус ставится под некоторое сомнение опять-таки активной и крайне результативной (в отличие от многих единомышленников) работой для юного читателя.

Наконец, описанные выше оппозиции приводят к двоению образа поэта, радикальными модернистами нередко воспринимаемого как чрезмерно робкий новатор, пишущий одновременно вполне традиционные стихи, а традиционалистами — как крайний экспериментатор. Последние, нам кажется, значительно ближе к истине, однако все эти чисто бытовые оценки приводятся здесь только потому, что их корни — в той самой антиномичности творчества поэта, о которой мы говорили выше. Не учитывая ее и не отталкиваясь в каждом конкретном случае от той или иной оппозиции или их комбинации, описать творческий мир поэта или его фрагмент представляется нам невозможным, по крайней мере, на первых порах. Именно поэтому мы решили построить наше «Введение…» как попытку инвентаризации наиболее явных оппозиций, конструирующих, как нам кажется, уникальность творческого космоса крупнейшего современного поэта, не претендуя, разумеется, на полноту и исчерпанность предпринятой попытки.

***

В таком же «пробном» режиме нам представляется очень плодотворной попытка сопоставить художественные миры Сапгира и двух его знаменитых современников: бывшего некоторое время его близким товарищем Иосифа Бродского (не случайно Сапгир ездил к нему в ссылку и даже посвятил этому поэму «Командировка»), с которым они, несмотря на это, принадлежали к абсолютно разным поэтическим школам, и оставшегося ближайшим другом до конца жизни «лианозовца» Игоря Холина, тоже очень во многом не похожего на Сапгира.

Напомним, что в 1977 году в статье об Б. Ахмадулиной «Зачем российские поэты?» Бродский так определяет два основных пути русской поэзии своего времени и, соответственно, две главные стратегии, на которые может ориентироваться современный русский поэт:

Поэзия есть искусство границ, и никто не знает этого лучше, чем русский поэт. Метр, рифма, фольклорная традиция и классическое наследие, сама просодия — решительно злоумышляют против чьей-либо «потребности в песне». Существуют лишь два выхода из этой ситуации: либо предпринять попытку прорваться сквозь барьеры, либо возлюбить их. Второе — выбор более смиренный и, вероятно, неизбежный[559].

«Неизбежность» в конце цитаты — определение собственного пути, который правильнее всего можно определить как «неоклассика». Вместе с Бродским «смирение» выбрали многие другие русские поэты, отдавшие решительное предпочтение традиционным формам, их дальнейшему развитию. Оказалось, однако, что и пожелавших «прорваться сквозь барьеры» в русской поэзии на так уж неизбежно мало: в те же годы, что и Бродский, на русском языке творило несколько безусловно крупных русских поэтов, отдающих решительное предпочтение неоавангардистской поэтике: И. Холин, Вс. Некрасов, Г. Айги. Важное место среди них занимал и Генрих Сапгир; вместе с Бродским они сделались в последние годы своего рода символами двух названных выше традиций: неоклассики и неоавангардизма.

При этом, говоря о Бродском, очень важно иметь в виду, что полноценное понимание особенностей его творческой индивидуальности вне поэтического контекста современности практически невозможно. Для всех современников, знакомых с ним, было очевидно, что как поэт он формировался не только под воздействием русской поэзии Серебряного века и — позднее — англоязычной поэзии, но и под непосредственным влиянием поэтов-современников, среди которых было немало ярчайших индивидуальностей. То, что сам Бродский в своих эссе и интервью никого из них не называет по имени, можно считать не более чем попыткой сознательно выстроить линию преемственности именно от Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой, с одной стороны, и Донна, Блейка и Одена — с другой, а не от Рейна, Кривулина, Стратановского и Уфлянда, например.

И еще одно важное предварительное замечание. На вечере памяти Сапгира в Москве, в Георгиевском клубе поэт Слава Лён очень точно заметил: «У них в Питере был Бродский, а у нас в Москве — Сапгир». Об этом же писала и Е. Невзглядова, точно определившая главное основу противостояния двух городов и родившихся в них на заре так называемого Бронзового века поэтических школ: петербургской с опорой на традицию и московской, решительно тяготевшей к ее расшатыванию и обновлению[560]. Это противостояние сохранилось и тогда, когда Бродский оказался далеко от своего родного города: оно безусловно коррелирует с трехвековым противостоянием двух российских столиц.

Разумеется, у Бродского и Сапгира — поэтов, в равной степени противостоящих эстетике официальной советской поэзии и отталкивающихся от нее, — было много общих черт. Нам, однако, интереснее и важнее показать не их, а отличия, возможно, несколько заостряя и укрупняя их.

Прежде всего, общий пафос каждого поэта, напрямую связанный с выбранной им социальной ролью. Бродский сознательно выступает как поэт-пророк, провозвестник истины, обличитель мировых пороков, творец тотального мифа. Эта роль подразумевает серьезный тон повествования и большой объем продуцируемых текстов; ирония, без которой не мог в конце ХХ века обойтись ни один крупный поэт, сведена у него к минимуму (кстати, характерно, что Сапгир в своих кратких воспоминаниях о встречах с Бродским отмечает в нем именно эту черту: «Ироничный. И в первую очередь, по отношению к самому себе»[561]. Как часто случается, поэт увидел в собрате по перу именно свою главную черту: все творчество Сапгира проникнуто иронией и самоиронией, чего нельзя сказать о большинстве произведений Бродского.

Постмодернистская ситуация, в которой объективно оказались оба поэта, сказалась на их творчестве по-разному: Сапгир, с увлечением отдававшийся веяниям времени, охотно «впускал» в свое творчества как самые разнообразные новации (неофутуризм с его заумью, визуальную поэзию, конкретизм, мейл-арт), так и диалог с традицией (древнерусской поэзией и русской классикой XVIII и XIX веков; европейским сонетом); Бродский, напротив, за исключением нескольких стихотворений (например, широко поэтому известного «Представления»), обычно придерживался традиционных форм.

Характерны в этом смысле и ориентиры, которые выбрали для себя (и о которых писали и говорили) оба поэта: для Бродского это — римская античность, русская поэзия Серебряного века и английские метафизики, Рильке, современные американские авторы неоклассической ориентации, для Сапгира — русская виршевая поэзия, Пушкин и его предшественники («Черновики Пушкина»), русская лирика второй половины XIX века («Этюды в манере Огарева и Полонского»), русский футуризм, западный авангард ХХ века.

Не менее отчетливо сказались эти ориентиры и в переводческом репертуаре обоих авторов. На раннем этапе они, как большинство талантливых современников, занимались стихотворным переводов вынужденно, однако затем каждый выбрал свой круг авторов: Бродский — Галчинского, Одена — в общем, достаточно широкий круг европейских и американских авторов; Сапгир, напротив, переводил меньше: еврейские народные песни, О. Дриза, А. Милна, У. Блейка, немецких конкретистов (Ф. Мона и др.) — вообще, в той или иной степени «игровых» авторов.

Названные предпочтения отчетливо сказались и в выборе стихотворной техники. Особенно очевидно противостояние поэтик сказалось в отношении двух поэтов к свободному стиху. Сапгир начинает использовать различные свободные формы достаточно рано: прежде всего, это акцентный рифмованный и чисто рифменный стих, причем с нерегулярной и очень вольной рифмовкой — своего рода аналог фольклорного раешника. В отдельных строфах рифма, даже приблизительная, может теряться — и тогда перед нами оказывается свободный стих («Ау-Ау» из книги 1958–1962 годов «Голоса», «Храпоидолы» и другие стихи из книги 1963 года «Молчание»). В середине 1960-х верлибр используется им в «Псалмах» и поэме-цикле «Люстихи»; в дальнейшем он появляется практически во всех книгах поэта, чередуясь с разными формами рифмованного стиха и прозаическими миниатюрами («Элегии»).

Первые известные нам опыты обращения Бродского к близким верлибру формам тоже относятся к началу 1960-х годов. Прежде всего это «настоящий» свободный стих «Определение поэзии» (1959) (Сочинения И. Бродского. Том 1. 1992. С. 30–31) и пятая часть цикла «Июльское интермеццо» — «Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона» (1961). В это же время поэт создает также несколько стихотворений белым акцентным стихом, в некоторых из них акцентная доминанта теряется, и они сближаются с верлибром. Это стихотворения 1960 года «Памяти Феди Добровольского» и «Лучше всего спалось на Савеловском…».

Напомню начало первого из них:

Мы продолжаем жить.

Мы читаем или пишем стихи.

Мы разглядываем красивых женщин,

улыбающихся миру с обложки

иллюстрированных журналов.

Мы обдумываем своих друзей,

возвращаясь через весь город

в полузамерзшем и дрожащем трамвае:

мы продолжаем жить[562].

В дальнейшем Бродский ежегодно создает по одному-два стихотворения этим специфическим типом стиха, который можно назвать его собственным аналогом верлибра, своего рода упорядоченным свободным стихом[563].

Спустя несколько лет после собственных опытов свободного стиха Бродский во внутренней рецензии на рукопись ленинградского поэта Геннадия Алексеева так охарактеризует этот тип русского стихосложения, с трудом пробивавшийся тогда в официальную русскую литературу:

Не обладая основным формальным признаком поэзии — рифмой, стихи, представленные в данной рукописи, имеют к поэзии самое непосредственное отношение. Это, так сказать, родное дитя без портретного сходства. Стихи эти написаны свободным стихом, так называемым «верлибром», который еще не завоевал себе в русской поэзии ни места, ни популярности, ибо чрезвычайно трудно добиться того, чтобы строки «держались» сами по себе, без поддержки рифм и твердого метра. Это мало кому удавалось, и глаз и ухо русского читателя к «верлибру» пока еще непривычны. Едва ли в русской поэзии «верлибр» может рассчитывать на большое будущее, но право на существование он имеет наравне со всеми другими формами организации речи. Тем более он имеет это право, когда он обладает такой выразительностью, как у Г. Алексеева.

Стихи Г. Алексеева читаются так же свободно, как если бы они были написаны любым рифмованным четырехстопником, но без тех гармонических (и в общем лишних) ассоциаций, которые связаны с любым часто употребляемым метром. Поэтому взгляд наш становится как бы пристальней, и пристальность эта вознаграждается. Главный эффект, производимый верлибром, это — чудо обыденной речи. То есть, это даже не главный эффект, а главное средство. Мы видим доселе не замечавшуюся нами пластику обыденных оборотов, их своеобразную гармоничность и, тем самым, наше отношение к словам, к собственной ежедневной речи становится глубже, точней, чувство речи и сама речь углубляются.

Рифма и метр, обеспечивающие гармонию, с успехом заменены в стихах Г. Алексеева диалектикой сюжета, пафос — точностью слов, эффектные концовки — логикой мысли. <…> Пусть читатель тем или иным образом все-таки приучается к свободному стиху. Никакое знание не бесполезно, а в таких случаях, как с Г. Алексеевым, подобное знание гарантирует радость[564].

Однако уже в следующем году в своих «Азиатских максимах» (из записной книжки 1970 года) Бродский запишет:

Классическая поэзия (рифмы, метр etc.) дает возможность формального резерва: других рифм, другого метра. Модернисты с ихним verse libre пленники плоскости. Это как рисунок в профиль, когда не можешь представить себе фас. Отсутствие других средств[565].

Соответственно, в его поэзии последующих десятилетий свободный стих и близкие к нему формы раскованного стиха не встречаются; новый интерес к нерифмованному акцентному стиху появляется только в последние годы жизни поэта. Однако Дж. Смит, подробно характеризуя эти произведения, справедливо пишет: «Назвать их свободным стихом не приходится: даже при наибольшей расшатанности они сохраняют отчетливый ритмический профиль»[566].

О метрике Бродского сегодня пишется много; главная мысль большинства исследователей при этом сводится к тому, что ее характеризует сдержанность и сбалансированность, решительное преобладание того или иного типа стиха на каждом этапе эволюции стиховой системы, безусловное предпочтение тонического стиха перед силлаботоникой, обилие стиховых переносов, усиливающих ощущение стиховой природы речи на фоне определенной монотонности, ритмического однообразия. Таким образом, стих оказывается в лирике Бродского скорее фоном, чем активным элементом образной системы.

Для Сапгира, напротив, форма стиха оказывается максимально активным элементом новаторства, он с равным успехом использует как традиционные метры, так и максимально раскованные композиции.

Подобное же противостояние можно отметить и на уровне строфики: Бродский и здесь отдает решительное предпочтение стертым традицией катренам, в большинстве его стихотворений, отчетливо выделенных графически, в то время как Сапгир предпочитает несистемную рифмовку и белый стих с неопределенными, подвижными границами строфоидов. С другой стороны, он охотно использует традиционные твердые формы, в первую очередь — сонет во всем богатстве вариантов этой канонической формы («Сонеты на рубашках»). При этом из 87 произведений, опубликованных в наиболее полном издании сонетов 1991 года, 54 написаны пятистопным ямбом, что вполне вписывается в сонетный канон. Однако второй по частотности размер сапгировских сонетов оказывается столь же абсолютно невозможным для этого самого канона: 15 произведений написано свободным стихом, т. е. с традиционной точки зрения вообще не могут рассматриваться как сонеты из-за отсутствия рифм, образующих обязательную специфическую для сонета форму рифмовки. Сонетами — а точнее, квазисонетами — их делают только каноническое количество строк и авторская воля, согласно которой они помещены в книгу сонетов рядом и вперемешку с «настоящими» образцами этой формы.

Между двумя крайностями-полюсами расположены остальные произведения, поражающие разнообразием используемых в них типах стиха: один сонет написан четырехстопным ямбом, один — разностопным, один — пятистопным хореем, один — четырехстопным амфибрахием, три — акцентным стихом, еще один не имеет стиховой природы вообще, так как состоит только из заглавия; остальные представляют собой полиметрические композиции, чаще всего объединяющие фрагменты полярных размеров: ямба и свободного стиха.

Поразительным многообразием отличается и строфический репертуар сонетов Г. Сапгира: практически все его рифмованные произведения имеют различную рифмовку как с точки зрения чередования мужских и женских окончаний, так и в смысле количества и взаимного расположения рифм. Так, в книге есть сонеты английского, французского и итальянского типа, есть один перевернутый («Поляна в горах») и один сокращенный («Миледи», катрен АввА и два терцета CCd EEd) сонеты. «Неоконченный сонет» обрывается на первом слове последнего терцета — «Почувствовал»; написанный верлибром «Рваный сонет» завершается короткой «дополнительной» строчкой — вопросом «Или Смерть?», помещенным в правом конце пятнадцатой строки, включенной в последний терцет. Наконец, последняя строчка первого терцета в «метафизическом сонете» «Нечто — ничто» занимает две строки, так как, по авторскому комментарию внизу страницы, эта сверхдлинная строка «уходит в бесконечность, ложно понимаемую».

Далее Г. Сапгир, вполне в сонетной традиции, часто выносит название этой формы в заглавия своих стихов, нередко уделяя в них также место рефлексии этого вообще чрезвычайно рефлективного жанра. Примеры названий, включающих жанровое обозначение: «Сонет о том чего нет», «Пьяный сонет» «Неоконченный сонет», «Рваный сонет», «Вечерний сонет», «Сонет во сне», «Сонет с валидолом». Три стихотворения, активно использующие архаизированный стилизованный язык, называются «Сонет Данте Алигьери» и «Сонет Петрарки». Причем последних одноименных — два (как в фортепианном цикле Ф. Листа «Годы странствий»!), и каждое снабжено эпиграфом из итальянского классика.

Необходимо также отметить, что именно в стилизованных сонетах, а также в «Сонете о том чего нет», безусловно ориентированном на традицию Ф. Вийона, вполне выдерживаются основные композиционные нормы сонетного канона, в соответствии с которыми он рассекается на две антиномичные части, а в каждой из них господствует перечислительная интонация. То же, но без явного противопоставления частей, находим, например, в выразительном эротическом сонете «Приап».

Вполне в традиции сонетного жанра Г. Сапгир достаточно часто обращается и к разным видам циклизации, о самом сложном и традиционном из которых напоминает название одиночного текста «Сонет-венок» (хотя в самом этом стихотворении речь идет о вполне буквальном венке, в чем тоже проявляется сложная игра поэта с литературой и жизнью). Чаще всего это парные мини-циклы: «Библейские сонеты», «Пришествие», идущие друг за другом сонеты «Тело» и «Дух» — собственно «Сонеты на рубашках».

Цикл «Сонеты из Дилижана» объединяет пять путевых («мицкевичевских»; эту коннотацию поддерживает и частая у Сапгира крымская тема) сонетов; цикл «Лингвистические сонеты» — четыре произведения, посвященные стихиям и их называнию в разных языках: «Звезда», «Огонь», «Вода» и «Земля»; при этом наиболее «лингвистичен» первый сонет, семь из первых восьми строк которого содержат слова, обозначающие звезду; насыщен разноязычными именами огня и второй сонет, два же последних оперируют в основном ассоциациями на русском языке.

В других случаях парность текстов обусловливается не только общностью тематики и проблематики, но и тесными структурными связями. Так, стихотворение «Фриз разрушенный», отмеченное цифрой I, представляет собой неровно обрезанную по вертикали правую половину второго сонета цикла, «Фриз восстановленный». При этом первое стихотворение начинается буквально с полуслова: «личаем кудри складки», третья строка дана в обоих полутекстах целиком, а последняя в обеих же частях целого состоит лишь из рифмованного конца строки — «нет разгадки!». Отказ от знаков препинания и обилие перечислений делает обе части текста, несмотря на их разную «комплектность», почти одинаково внятными (или невнятными — в зависимости от авангардистского опыта читателя). Важным выразительным средством выступает также графика, в буквальном смысле слова изображающая сначала разрушение, а затем восстановление внешней «классической» (недаром — фриз) архитектоники сонета.

Постмодернистская составляющая отчетливо проявилась, например, в «Сонете-статье», представляющем собой якобы случайно выбранный поэтом «газетный» текст, простое разбиение которого на строки актуализирует «случайные» (в действительности же — мастерски сконструированные поэтом) рифменные созвучия, а двойная сегментация текста автоматически превращает канцелярскую прозу в стих (статью — в сонет). При этом квазислучайность рифмовки подчеркивается искусственным выделением созвучий с помощью разрыва слов на конце строки и неточным характером самой рифмы: «това−» — «Она»; «населе−» — «полне−».

Таким образом, можно сказать, что в сонетах Г. Сапгира активно используются практически все новации, характерные для его подчеркнуто авангардистской поэтики: в области стихотворной техники — свободный стих, полиметрия, монтаж стиха и прозы, включая объемные авторские эпиграфы и комментарии; нарочитые переносы, обрывы и сокращения строки и текста, разные способы визуализации стиха; в работе со словом — обращение к возможностям «сокращенных» и искусственно деформированных лексем, операции с «чужим» и «квазичужим» словом, а также с его эквивалентами в виде отточий и пробелов принципиально разной протяженности. Вся эта гамма нетрадиционных приемов рационально сочетается в сапгировских сонетах с традициями использования этой твердой формы во всем разнообразии ее канонических вариантов, с апелляциями к мастерам сонетного жанра прошлых веков и их творческому опыту. Подобного рода сочетание свидетельствует о господстве в творчестве поэта постмодернистского вектора, безусловно определяющего для подавляющего большинства современных русских авторов.

Интересно, что Бродский тоже писал сонеты достаточно регулярно (по подсчетам О. Федотова, 53, включая самые вольные вариации, с 1962 по 1995 годы); наиболее интересными, по мнению этого авторитетного исследователя, оказываются у Бродского десять его «холостых» (то есть нерифмованных) сонетов, в остальных же он, хотя и допускает «некоторые вольности ритмического порядка», тем не менее, безусловно ориентируется на «сонеты с канонической строгой структурой»[567].

Бродский также вполне традиционно решает в своем творчестве проблему стиха и прозы: он практически не смешивает их в рамках одного текста, крайне редко использует разнообразные формы экспансии прозаического начала в стихотворный текст — будь то прозаические эпиграфы, объемные заглавия, авторские комментарии и вставки и т. д. Сапгир, напротив, весьма охотно монтирует в стих прозу и наоборот: так, прозиметрия появляется в его книгах «Монологи», «Терцихи Генриха Буфарева», «Черновики Пушкина», в ряде рассказов писателя. См., например, название-посвящение одного из сонетов «Алеше Паустовскому, трагически погибшему — перед смертью в подарок этот сонет», снабженного к тому же обширным прозаическим автокомментарием.

Бродский пишет в основном так называемую «прозу поэта»[568]: выразительные эссе и путевые заметки, мемуары, статьи; Сапгир активно обращается к форме прозаической миниатюры, в последние годы пишет и большую прозу, вполне художественную, но почти всегда насыщенную стиховым началом. Так, в его малой прозе максимальное «стихоподобие» образуется не только за счет традиционных для этого образования структурных сдвигов в прозаической структуре (уменьшению объемов строф и фраз, выравниванию строф по объему, их версеизации), но и благодаря ненормативному для прозы массированному использованию стихотворной образности и синтаксиса, эллипсисов и других фигур и т. д.

В стихах Бродский решительно предпочитает «большие формы» (в лирике — элегию), в то время как Сапгир последовательно и разнообразно стремится к предельному сокращению отдельного текста за счет отказа от его избыточных, по мнению поэта, компонентов. Эта линия прочерчивается от минималистской в традиционном смысле (минимум слов) «Войны будущего» к стихотворным «Детям в саду» с радикальным сокращением слов и прозаическим «Пустотам» со столь же радикальным сокращением объемных фрагментов текста. В пределе это приводит Сапгира к «вакуумным текстам», в русской традиции ведущим свое начало от экспериментов А. Добролюбова и В. Гнедова. Самое раннее из таких стихотворений Сапгира — «Новогодний сонет» 1975 года. Это — двухчастная композиция, в которой под общим текстом посвящения («Посвящается Герловиным») следуют два пронумерованных сонета: «1. Новогодний сонет», состоящий из заглавия и пустой страницы, и «2. Сонет-комментарий», состоящий, как положено, из четырнадцати традиционно зарифмованных строк (222). Причем это — действительно, своего рода комментарий к ненаписанному (или стертому?) первому сонету цикла.

Таким образом, Генрих Сапгир не чувствует (и не манифестирует!) себя, как Бродский, исполнителем высшей воли языка, говорящего с миром через поэта, а напротив, старается продемонстрировать скрытые творческие потенции речи, неисчерпаемость ее художественных возможностей, открываемых поэтом.

***

Не менее интересно сопоставить художественный мир Сапгира со вселенной его близкого друга и единомышленника Игоря Холина — такого же, как он, «выпускника» «Лианозовской школы».

Как известно, на первых порах «лианозовцев» объединяла только общая тема: изображение нечеловеческой жизни обитателей предместья, события которой развертывались на двойном фоне: «роскошной» жизни столичной номенклатуры и не испорченной цивилизацией природы[569]. Убогое «барачное» существование, изобилующее бытовыми трагедиями и беспросветным цинизмом, стали главной темой ранних живописных и графических произведений О. Рабина, лирики Е. Кропивницкого, И. Холина, Г. Сапгира, Вс. Некрасова[570].

Наряду с этим воспитанники постоянного члена Союза художников СССР активно изучали опыт поэзии и изобразительного искусства, не включаемый в официальные учебные программы советских вузов, впитывали традиции беспартийного и антисоветского искусства; в результате они сумели далеко опередить официозных художников в освоении передовых литературы и искусства ХХ века. Разумеется, сама широта этого опыта не позволяла поэтам и художникам «Лианозовской школы» ограничиваться «суровым реализмом», диктуемым задачами изображения барачного мира.

Все это необходимо было сказать, чтобы правильнее представить исходные позиции двух поэтов, о творческой неповторимости которых пойдет речь дальше.

Важнейшим принципом обоих поэтов здесь выступает единство поисков, порой экстремальных с точки зрения традиционной эстетики, и опоры на традицию. Последняя особенно отчетливо выражается в использовании традиционных стиховых форм и жанров и в специфических особенностях этого использования. Так, и Холин, и Сапгир охотно обращаются в своем творчестве к сонету — так же, впрочем, как и Бродский. При этом Холин в своих «Трех сонетах» точно соблюдает сонетную форму: это пятистопный ямб с соответствующей канону рифмовкой; однако нарочитая сниженность содержания вступает в явное противоречие с изысканной традиционной формой:

Город

Степь. Солнце. Пыль. Ковыль. Лес, как утес.

Обманна даль. Просторы — океан.

Вот кораблей заморских караван

Все ближе, ближе, смотришь — сена воз.

За далью город, тощих ряд берез.

Провалы улиц. Баня. Ресторан.

На площади гранитный истукан.

В больницах рак, склероз, туберкулез.

В театре пляска, звякают мониста.

В парткоме заседают коммунисты:

Идет распределение квартир.

На фабрике собрание, за Мир.

Дают получку, значит, будет пьянка.

В бараке надрывается тальянка[571].

Сапгир написал сонетной формой целую книгу («Сонеты на рубашках», четыре отдельных издания), причем как традиционных, так и достаточно вольных — например, свободным стихом. Его сонеты можно рассматривать как своего рода образец действия спонтанно возникающего в современной поэзии механизма компенсации авангардистского «беспредела» канонической формальною жесткостью.

С формальной изощренностью сонетной формы в творчестве Холина и Сапгира легко уживается (даже, как мы видели, в рамках одного произведения) нарочитый примитивизм. Так, в «барачных» произведениях Холина использование образных средств практически сведено к нулю, поэт словно бы фиксирует события жизни своих героев, иногда умещая весь их жизненный путь в четыре-пять строк минималистского (и по размерам, и по набору художественных средств) текста:

Умерла в бараке 47 лет.

Детей нет.

Работала в мужском туалете.

Для чего жила на свете?[572].

Характерно, что предельно «примитивна» здесь и используемая поэтом стихотворная техника — так называемый литературный раек, тип стиха, подразумевающий использование лишь одного конструктивного принципа стихотворной речи — рифмы, как правило — смежной при полной неупорядоченности внутренней структуры строки; в русской традиции такой стих восходит к народной городской поэзии.

Минималистская техника используется Холиным и в стихотворениях другой тематики, за пределами «барачного цикла» — например, в его книгах-циклах «Поп или конкрет стихи» и «Свет». Причем поэт использует оба основных варианта минималистского письма: опирающийся на минимальный объем текст и на минимальное количество средств[573]. Пример первого — стихотворения: «Мы / Свет из тьмы» и «М Ж»; пример второго — стихотворение «Свет / Свет / Свет / Свет / Свет / Свят»[574].

В пределе минималистский вектор дает нулевой, или вакуумный текст; стихотворением, состоящим из четырех рядов точек после астериксов, которым открывается цикл «Поп или конкрет стихи»[575].

Надо сказать, что минимализм Сапгира выглядит далеко не так брутально, как холинский. В раннем стихотворении «Война будущего» поэт минимализирует вербальный компонент текста, однако предельно актуализирует его эмоциональность.

Об исключительной значимости для эстетики Сапгира понятий «тишина», «молчание», «пустота» не раз высказывался сам поэт, например, в специальной «Похвале пустоте» из книги 1990 года «Форма голоса» или в «Прологе» к книге драматических отрывков 1982 года «Монологи», где Сапгир, в частности, «своими словами» излагает тыняновскую точку зрения на роль эквивалентов строк и строф в поэзии Пушкина[576].

«Новогодний сонет» — не единственный текст поэта, в котором важные для него понятия материализуются в самой ткани текста. В этом же ряду можно назвать и оставляемые для заполнения читателем места в ранней же поэме «Быть — может!» и в Псалме 150, и «дыхательную» поэму «Море в раковине», и стихотворение «Рисунки» из книги 1979–1980 годов «Стихи для перстня», седьмая, последняя часть которого состоит из номера, звездочки около него и сноски-четверостишия (точно такого же, как шесть предыдущих частей), в котором перечисляются «составляющие Пустоты»:

Здесь тьма людей, растений и существ,

Здесь дни воспоминаний и торжеств,

Здесь мысли, схваченные на лету,

И все, что образует Пустоту[577].

Наряду с минимализмом, как одно из проявлений примитивизма можно рассматривать появление в творчестве Холина свободного стиха[578]. Мы уже видели его в минималистских композициях поэта; не менее важное место занимает он и в более объемных сочинениях Холина, манифестируя их предельную простоту, естественность, «антиискусственность». Например, в стихотворении «Справка» Холин, по сути дела, цитирует прозаический текст документа, разбив его на стихотворные строки и тем самым придав каждому слову особую значимость:

Дана Холиной Людмиле Игоревне

В том

Что она

Работает

Секретарем

Управления ЦКБ[579].

Сапгир тоже активно обращается к верлибру в разные годы своего творчества, однако его свободный стих не столь лапидарен, он используется и в длинных повествовательных рассказах, и в минималистских текстах, и в сонетах; очень часто свободным стихом оказываются написаны фрагменты полиметрических стихотворений или стихи, входящие в состав циклов.

В качестве примера повествовательного верлибра Сапгира можно привести стихотворение «Упущенный случай» из цикла с характерным названием «Этюды»:

седоватый мужчина бегает рысцой

каждое утро

по дорожке парка

на сиреневой майке крупно: L O V E

и миловидная женщина

бегает там же

получасом раньше

на розовой майке: L O V E

если бы случай их свел как-нибудь

они посмотрели бы друг на друга с интересом

пробегая: L O V E и L O V E

но женщина не опаздывала

а как-то не явилась вовсе

L O V E L O V E L O V E

мелькало одиноко между деревьями

может быть вышла замуж

или переехала

он бежит трусцой он трусит рысцой

и не подозревает

какой L O V E он лишился[580].

Вообще, стремление нарушить границы стихотворной речи и перейти на «соседнюю территорию» — еще одна характерная особенности творчества Холина и Сапгира. В последние годы жизни и тот, и другой активно перешли к созданию прозаических миниатюр. У Холина это — небольшие нарративы, опирающиеся на полуфантастические ситуации, сказки и анекдоты с ярко выраженной сатирической направленностью. Сапгир выступает в своей прозе скорее как лирик, стремящийся подчинить себе новую стихию: многие его миниатюры бессюжетны, отрывочны, в них почти всегда господствует лирическое начало, а повествование ведется от первого лица.

Известный автор детских сценариев и пьес, Сапгир постоянно штурмует и другую межвидовую границу, стремясь ввести приемы драматургического текста (реплики, имена персонажей, ремарки; целиком диалоговые рассказы) в свои стихотворные и прозаические сочинения[581]. Так, драматургическое начало обнаруживается уже в первой книге стихов поэта — «Голоса»: например, в стихотворении «Премьера» рядом с «ремарочным» повествованием появляются и сами ремарки.

Далее от книги к книге поэт ищет новые и новые формы контакта с читателем, выходящего за привычные рамки лирического изъявления чувств — например, сценарное повествование, описывающее действие в побудительном аспекте в поэмах «Рундала» (1984) и «Быть — может. Поэма-предостережение с твоим участием» (1981) или в последнем стихотворении из цикла «Псалмы» (переложение Псалма 150). При этом Сапгир перекладывает псалмы 148–150 достаточно точно к оригиналу: так, его диковинные звери взяты из 148-го, где сказано «Хвалите господа от земли, великие рыбы и все бездны / Огонь и град, снег и туман… / Горы и все холмы… / Звери и всякий скот, пресмыкающиеся и птицы крылатые» (т. е. действительно «все дышащее», как пишет Сапгир!).

Для Сапгира становится вполне естественным свободный переход от прозаического или стихотворного монологического повествования к драматургической форме организации диалога. Безусловно сценарными оказываются и обе мистификационные книги поэта — «Терцихи Генриха Буфарева» и «Черновики Пушкина». Неожиданный переход от повествовательной речи к драматургическому диалогу находим также в рассказе «Бабье лето и несколько мужчин». Но самое интересное — две книги писателя, в которых драматургический элемент оказывается на первом плане: «Монологи» и «Дыхание ангела».

«Монологи» названы автором «книгой для чтения и представления». Очень важно, что чтение стоит в этой формулировке на первом месте. Однако по форме произведения, собранные в этой книге, — безусловно, драматургия. Состоит она из ряда не связанных сюжетно драматургических миниатюр, в которых постоянно происходит «ломка» действия, регулярно возникают апелляции к публике (от самых корректных — в конце «Бедного Йорика» Гамлет смотрит в зал и видит нас — до прямых фантасмагорий взаимного участия в «Дуэли» (АКТЕР/ЗРИТЕЛИ) и в «Русской игровой», треть которой — развернутая ремарка, своего рода сценарное описание того, что происходит в зале). В «Дуэли» вообще нет монолога, это — драма ремарок.

Именно от этого монолога можно провести прямую линию к книге «Тактильные инструменты», в которой традиционный для литературы вербальный компонент оказывается вторичным и даже необязательным. Он вытеснен в заглавия и ремарки — вроде бы второстепенные компоненты текста; это происходит в стихотворениях «Море в раковине», «Конец света», «Трепещущий круг», «Март в городе», «Желание-пламя».

Рядом с ремарочными мини-драмами находим тексты, которые можно назвать побудительными — «Ты», «Преображение», «Глоток счастья», вербальная часть которых состоит из глаголов в побудительной форме или в инфинитиве. В этом же ряду можно рассматривать группу текстов, описывающих действия разных персонажей:

ТРЕПЕЩУЩИЙ КРУГ ИСЧЕЗАЯ ВО ТЬМЕ

БРЕЗЖИТ НАСКВОЗЬ

(поцелуй свое дыханье)

(поцелуй свою мысль об этом)

(поцелуй свой поцелуй)[582].

Холин тоже охотно экспериментирует с драматургическими компонентами текста; наиболее заметно это в его «большой прозе» «Памятник печке», где повествовательная проза по ходу действия постоянно переходит в драматургически организованную.

Наконец, собственно экспериментальные формы письма, активно используемые нашими поэтами. Прежде всего, это различные варианты зауми. У Холина это использование отдельных, как правило — коротких слов (например, имен и глаголов) во внешне вполне рациональном повествовании; в ряде случаев они могут рассматриваться как своего рода сокращенные формы слов. Тем более, что рядом с ними Холин помещает действительно сокращенные тексты, например:

Я мню дное венье

передо вилась ы[583].

Аналогичный прием — использование вместо целых слов их фрагментов, включающихся в ритмические и рифменные отношения внутри строки и строфы, — успешно применял и Сапгир — это относится прежде всего к его книгам, написанным на основе «поэтики полуслова». Этот прием опирается на известную всем избыточность русской речи, позволяющую с достаточной степенью точности восстановить даже очень сильно «поврежденный» текст. Сам поэт так описывает процесс создания и механизм этой книги:

Летом 1988 года у подножья вулкана Карадаг и осенью в сосновой роще в Пицунде я сочинил книгу стихов «Дети в саду» по этому методу — окончания слов просто смывал прибой. Между словами возникали разновеликие пустоты, которые были заполнены некой незримой формой и смыслом. И слова угадывались почти сразу, потому что я старался разрывать и не договаривать слова, лежащие близко к центру языка. И в этом заполнении пустот читателем, начиная с первого читателя — самого автора, была неожиданность встречи и радость узнавания, похожая на ту, которая возникает, когда мы ожидаем и полуугадываем в окончании стиха рифму. Обычно в последний момент она конкретизируется. А здесь слово так и остается — мерцающим между бытием и небытием[584].

…Поэтическое наследие Холина вполне обозримо: «Избранное», выпущенное издательством «Новое литературное обозрение» в 1999 году, включают большую часть его стихотворных произведений, а вышедшей вслед за ним том «Избранная проза» с такой же полнотой представляет эту часть наследия писателя. При этом можно без труда назвать произведение, в котором Холин представил почти все свои новации, — это его поэма «Умер Земной Шар».

Сапгир успел количественно больше: его произведения собраны в шести неопубликованных до сих пор томах, хотя значительная часть произведений писателя так или иначе напечатана в книгах и журналах. Описать все многообразие творческих находок двух этих авторов, а также влияние их на поэтические искания следующих поколений русских поэтов — задача литературоведения на ближайшие годы. Однако уже сейчас ясно, что авангардистская составляющая русской словесности во всем разнообразии ее форм черпала и продолжает черпать идеи и вдохновение не только в наследии отечественного футуризма[585], но и в творческой лаборатории поэтов-лианозовцев.

***

И последнее, чисто мемуарное положение, но имеющее, как нам кажется, самое прямое отношение к сути рассматриваемой проблемы. Вспоминая о наших встречах с Генрихом Вениаминовичем, я не могу не отметить и чисто человеческих, биографических антиномий его мира. Во-первых, это касается поразительной органичности его натуры, абсолютного отсутствия в нем какого бы то ни было трагизма, неудовлетворенности, конфликтности, по традиции считающихся неотъемлемыми чертами всякого гения.

Во-вторых, Сапгир был по-настоящему умным поэтом, и не только в бытовом, философском плане — это был прекрасно самообразованный человек, великолепный филолог, блестяще и всесторонне начитанный собеседник. Он рассказывал мне, сколько ему пришлось перечитать, готовясь к грандиозному и небезопасному подвигу «Черновиков Пушкина», высокий смысл которых профессиональному читателю еще предстоит открыть. И еще — он постоянно рефлексировал по поводу своего творчества и творчества других поэтов, хотя и достаточно редко публиковал свои оценки и самооценки. Зато дома, в своих уютных (отнюдь не богемных) последних квартирах он любил поговорить о литературе, через фразу высказывая блестящие мысли, каждая из которых стоила научной статьи, а то и диссертации. К сожалению, у меня сохранились лишь некоторые записи наших интервью и разговоров, а также выступлений Великого Поэта, дружбой с которым я горжусь.

…Готовясь к написанию «Черновиков Пушкина», Генрих Вениаминович для начала освоил пушкинский почерк. Этот поступок можно оценивать по-разному, особенно в свете многочисленных и разнонаправленных современных теорий творчества. Но я хотел бы оставаться традиционалистом и видеть в этом прежде всего способность и готовность к творческому диалогу. И не только с гением-предшественником, но и со всяким другим человеком — будь то юное дарование, приехавшее с края света, или надоевший всем графоман, которого, как думал Генрих, тоже нельзя обидеть и обойти вниманием.

Мне представляется, что и делающее сегодня первые шаги научное сапгироведение сможет добиться успеха только в условиях активного диалога с поэтом и его богатым и разнообразным творческим наследием.

Прежде всего, необходимо подробно описать творческий путь поэта — от книги к книге, каждая из которых стала вехой в истории нашей словесности. То есть прежде чем приступить к анализу конкретных произведений, надо осмотреть и осознать богатство, которое нам оставлено. И лишь потом, шаг за шагом, описывать и интерпретировать его, соотнося каждый элемент индивидуальной творческой системы с ее целым.

Это описание и интерпретация необходимы еще и потому, что Сапгир, как никто другой из современных поэтов, представляет в нашей словесности последних десятилетий не одно какое-нибудь ее направление, а целый их спектр, будучи параллельно (а иногда и одновременно) и постмодернистом, и неоклассиком, и радикальным авангардистом, и сентиментальным лириком, и даже политическим поэтом (например, в «Лицах соца»). Можно сказать, что за четыре десятилетия активной творческой работы он перепробовал все существующие в русской поэзии стихотворные техники, все изобразительные и выразительные технологии; и не просто перепробовал, но многие из них создал сам. Поэтому для умного филолога наследие Сапгира — необозримое поле для исследовательской работы, прогулка по которому сулит открытия не только в области сапгироведения, но и в изучении русской словесности вообще, а также в теории литературы, для понимания многих принципиальных вопросов которой произведения Сапгира дают благодатный и вместе с тем безусловно высококачественный материал.

Тут найдется применение всем современным научным методам: и мифопоэтическому, и интертекстуальному, и биографическому, и психоаналитическому, и структуралистскому, и деконструктивистскому. Текстов и биографических материалов хватит на всех — важно только по возможности объединить усилия и координировать их, не слишком тянуть одеяло на себя. Понимаю, что в сегодняшней обстановке это непросто: многие пишут только для того, чтобы высказаться и /или застолбить место. Но давайте попробуем быть выше этого, пока мы еще помним, о ком идет речь, и можем представить себе, что сказал бы сам Генрих, наблюдая за нашими усилиями. Не дай нам Бог оказаться в одном ряду с тем литературным (или литературоведческим) «начальством», говоря о котором Сапгир обычно снисходительно улыбался и махал рукой…

Наталия Азарова

ЯЗЫК МИСТИКИ У ГЕНРИХА САПГИРА[586]

Генрих Сапгир до недавнего времени трактовался непременно с оглядкой на советское прошлое, и эта связка (советское прошлое и Сапгир), хотя и была неизбежна на первом этапе изучения творчества поэта, сыграла двоякую роль, сначала обусловив взрывной интерес к Сапгиру, а потом — столь же неизбежное взрывное «забывание». Сейчас, по прошествии 30 лет с начала 90-х, нас интересуют уже совсем другие темы и идея эпохи как таковая.

Возможно, настало время пересмотреть не столько понимание текстов, сколько наше отношение к фигуре Генриха Сапгира. Здесь уместен такой термин, как плавающая актуальность (когда-то Гадамер говорил об актуальности прекрасного); как правило, об актуализации текстов говорят при обосновании многократных переводов — прежде всего это относится к классическим авторам, но с не меньшим основанием применимо и к авторам, жившим сравнительно недавно: в той или иной культурной системе одни и те же тексты могут читаться абсолютно по-разному.

Мы можем вернуться к Сапгиру в совсем ином ракурсе — в ракурсе характерных настроений 1980–1990-х годов — и посмотреть на эпоху как на момент перехода. Момент перехода и характерная фигура перехода нас интересует в связи с проявлением типологических характеристик языка мистики.

Действительно, очень многие мистики переходили из одной религии в другую. Так, известные христианские мистики — св. Тереза, Хуан де ла Крус, Луис де Леон — вышли из семей марранов, что напоминает советских еврейских поэтов, которые в переходные 1980-е — 1990-е годы вновь обретают неясно какую религию, чаще под именем христианства.

В эпохи перехода в различных культурных системах воспроизводится обращение к языковым механизмам мистической поэзии. Фигура мистика — это всегда фигура «между» и подразумевает обращение — прозрение — пробуждение — понимание. Поэт, начиная с 1970-х годов, оказывается в переходной эпохе: обладая мистическим чувством и несколько размытым религиозным сознанием, он в то же время должен преодолеть стыдное незнание — прежде всего незнание текстов: он не знает текстов ни еврейских, ни христианских, как знал бы образованный человек, выросший в рамках одной культуры. Вот, например, характерное высказывание позднего Сапгира:

Там есть упаковщик, старый еврей, который говорит, что главное в мире упаковка. И не важно — Будда или Христос, главное, упаковка нарядная, а там может быть даже пустота, и мы этой упаковке поклоняемся и так далее[587].

Это стыдное незнание может купироваться иронией или эстетически-постмодернистским парадоксальным соединением любого с любым, или же языком мистики. Но то же стыдное незнание — это некий действенный вариант религии и непосредственного общения с текстом без учета предыдущих комментариев и толкований.

Как и св. Терезу, не имевшую профессионального христианского образования и постоянно терпевшую обвинения в экуменизме, в непрямом пути, Сапгира тоже легко обвинить в мозаичности сознания и текстов. Это обусловливает новый взгляд на постоянное смешение и переосмысление техник, стилей и манеры говорения у Сапгира. Мозаичность параллельна экуменизму и всегда религиозна, как религиозна и говорливость. Декларируется молчание (см. цикл «Молчание»), но мистик постоянно говорит — молчание как молчание не получается. Говорливость мистика объясняется осознанием, что и «сказать» в хайдеггеровском смысле[588] все равно не получится. В этом Сапгир невольно следует традициям других мистиков, но типологическое сходство этим не ограничивается.

Мистик революционен и консервативен одновременно. Другими словами, мистик — это всегда создатель новых форм и форматов, но новизна, в отличие от авангарда, не может быть его языковой или поэтической стратегией. Постоянное изменение манеры письма, формальное беспокойство также соотносимо с языком мистики. Поэт, пытающийся говорить индивидуальным языком чистого созерцания, обречен на новые формы. Мистик, с одной стороны, формалист, с другой — он не брендирует форму и не стремится к непременной опознаваемости собственного текста: он никогда точно не знает, как надо сказать. Задача мистика — избавиться от любой уверенности, прежде всего в умении говорить.

Предзаданность взгляда на Сапгира-«лианозовца» обусловила отношение к нему и как к религиозной личности: исследователей в основном интересовали способы парафраза, трансформаций или интертексты[589]. Поэт закономерно превращается в некий контрапункт влияний и пересечений текстов, и не ставится вопрос, почему столь различные тексты — библейские псалмы, рубайят, буддийские или даосские источники — непротиворечиво сочетаются в одном поэтическом сознании. Сам по себе интертекст не сообщает нам ничего о способах обращения к Богу. Конечно, эпоха постмодерна обусловливает подобную деконструкцию сочетаний, что не исключает и иную проекцию — на тип религиозного мистика, который, оставаясь в рамках одной религии, будь то суфизм, каббалистика, христианская мистика или те же даосы, — всегда выходит за ее пределы, так или иначе тяготеет к собственному варианту экуменизма. Идя собственным путем установления личных взаимоотношений с Богом, мистик пользуется любыми подручными средствами, отчего подобное смешение и переключение неизбежны. Псалмы — удобный формат для становящейся личной религии — можно вынести сакральный жанр в заглавие, а дальше свободно обращаться с форматом или с тематикой, то есть быть революционным и традиционным одновременно.

Таким образом, постановка вопроса о языке мистики автоматически снимает вопрос о влияниях, заимствованиях, интертексте и так далее. Заведомо понятно, что в ход идет всё, и это всё не иерархично и не укладывается в какой-либо рейтинг.

Рассмотрим одно из лучших стихотворений Сапгира «Голос», входящее в цикл «Стихи для перстня»:

1

В труху истерлось, в пыль смололось…

И лишь один в пустом дому

Живет чужой и страшный Голос.

Прислушиваюсь я к нему.

2

Сам по себе я был еще с утра:

Мне завтракалось, думалось, читалось…

Я весь разъят! Я — пепел… Я — дыра

Орущая!.. Просвечивает хаос…

3

Язык, печенка, селезенка —

Я вынут весь, один костяк.

Сквозь эту ветошь ярче солнца

О Господи! Сверкаешь как! (II, С. 117)[590]

В 1950-х Сапгир работал над переводами Омара Хайяма, и через много лет (цикл «Стихи для перстня» написан в 1981 году) он возвращается к этой теме. М. П. Водолеева, следуя за эпиграфом и высказыванием поэта, пытается доказать, что стихотворение «Голос», как и «Стихи для перстня» в целом, построено на прямых интертекстах из Хайяма[591].

Говоря о Хайяме, надо сказать, что перевод вообще — один из основных механизмов аккомодации к другим культурным системам. Поэт-переводчик всегда осуществляет процедуру аккомодации. Предпосылая к «стихам для перстня» эпиграф из Хайяма, Сапгир использует его не в качестве интертекста — он уже цитирует себя, свои переводы, а не Хайяма. В этом смысле перевод можно рассматривать как операцию перехода из одной религии в другую и нахождение между.

Тем более вряд ли однозначно можно объяснить появление орущей дыры у Сапгира хайямовским интертекстом, так как ощущение «сквозного» себя типологически важно для любого мистика, а какой именно интертекст здесь присутствует — не настолько важно. Например, дыра была авторским коллективным термином обэриутов. Дыра обэриутов связывалась с ничто, маркируя встречу времени и пространства. Дыра транслировалась из поэтического текста Хармса в философско-поэтический текст философа Друскина и обратно: «Я внезапно растворилось / Я дыра в стене домов / Сквозь меня душа пролилась. / Я форточка возвышенных умов»[592]; «Тянет дыра в стене темнотою / Тянет дыра в стене пустотою / Так легко вывалиться в окно / Встанешь на подоконник вывалишься в окно»[593].

В «Голос» Сапгира, как во многие другие его поздние тексты, можно вчитать любые мистические традиции, так как язык мистиков разных эпох, видоизменяясь в разных культурных системах («Стихи для перстня»), тем не менее обнаруживает явное типологическое сходство.

Можно бегло назвать и другие характерные для мистиков топосы и категории, присутствие которых явно прослеживается у Сапгира. Это радость, утро, пробуждение, вершина неопределенности, молчание, ангелы и др.:

скрипят деревья в лазури — Божья Радость

скрипит Божья Радость — в деревьях лазурь

крепка Божья Радость — сильней человека

щиплет за уши обжигает скулы Божья Радость

на ресницах намораживает слезы Радость

как в пустыне восхищает небо дух[594]

Ангелология («Дыхание ангела» и др.) была очень популярна в 1970–1990-е годы, что неслучайно: в эпоху перехода даже прямое обращение к Богу нуждается в некотором посреднике. Это и теодицея, проблема божественного зла, которая мучила всех мистиков («Нострадамус»). Душа для языка поэзии XX века опасное слово, но у Сапгира оно очень частотно, он как будто не боится быть обвиненным в штампах и поэтизмах.

Здесь важно отметить, что мистика не исключает появление топиков, общих мест: возможно, мистики не столь ревниво относятся к собственной неповторимости или неповторяемости текста. С одной стороны, мистик постоянно меняет прием, но если у него случаются повторы или его кто-то повторит — то он позволяет заимствовать себя и легко заимствует сам.

Но гораздо больше, чем отдельные топосы, интересна сама фигура мистика. Виктор Кривулин в «Слове о поэте»[595] называл Сапгира поэтом органическим, натуральным, а природу его поэзии — визуально-визионерской. Кривулину удалось найти абсолютно правильные слова — органический и визионерский, но далее он говорит об антифутуристической (антипрогрессистской) позиции Сапгира и останавливается не на собственно визионерской, а на визуальной составляющей (сонеты на рубашках, живопись, комната стиха и т. д.). Для нас же важна именно органическая и визионерская сторона языка и личности мистика: нечуждость Сапгира обыденной, земной жизни, быта как для стихов, так и для организации собственного жизненного пространства. Для мистика принципиально не подменять жизнь любым видом деятельности, даже поэзией — для него важна жизнь как таковая во всех ее проявлениях. Таким образом, мистик рассматривает поэзию как одно из средств коммуникации, возможно, и не самое успешное, поэзия для него — лишь одна из частей абсолютно многообразного мира.

Для мистиков, как ни странно, очень характерно органическое пребывание в обыденности. Свойство мистиков — тратить, растрачивать время на пустяки, в том числе на пустяковые темы. Поэтому писать детские стихи, стихи для женщин, стихи для простых людей, праздничные стихи — типичное занятие для поэта-мистика. Сан Хуан де ла Крус писал песенки для простого народа и стихи к празднику, как и Сапгир, не считая прикладную поэзию ниже «серьезной».

Можно назвать некоторые типологические языковые механизмы, которые позволяют подозревать мистику в поэзии, даже отвлекаясь от содержания. Язык мистики — некая система, постоянно меняющаяся и подвижная в частях.

Характерный языковой механизм мистика — это неизбегание местоимения «я». У Сапгира гораздо больше, чем у кого-либо из его современников, присутствует в тексте вся парадигма «я»: «меня», «моя», «мой», «мне», несмотря на широко объявленную «смерть автора»:

1. Господи бегу!

2. Оглядываясь вижу

как умножаются мои враги —

или во мне горят их рожи?

<…>

5. И плачу и смеюсь

и не боюсь

6. Здесь лег и спал

а Бог мой сон оберегал

«Псалом 3» (I. С. 179)

Умираю каждый миг

И берет меня рука

Грубо с кафельного пола

Поднимает как щенка

«Эпилог. Стирка» (I. C. 272)

Также для языка мистики характерно обилие отрицаний, предпочтение отрицательной поэтики.

Письмо мистиков, как правило, имеет некоторое сходство с женским письмом и женской поэзией. Женское письмо и появление грамматических женских форм в текстах мистиков было также связано с тем, что основным текстом, интерпретировавшимся в поэзии мистиков, была «Песнь песней». У Сан Хуана поэт говорит о себе в женском роде, это становится возможным благодаря грамматике: душа — alma по-испански женского рода, поэт обращается от имени души к Богу. Возможно, это покажется парадоксальным, но рубашка Сапгира и говорение Сапгира от имени рубашки («Она») опосредованно укладывается в ту же схему.

Мистики прежних времен (Мейстер Экхарт, Раймонд Лулль), как и авторы-женщины, всегда предпочитали вернакуляр (ср. подчеркнуто разговорный Сапгир) титульному или научному языку, и в этом смысле Сапгир, предпочитающий разговорный, сниженный язык, прекрасно вписывается в этот ряд.

Здесь важно сказать, что у Сапгира-мистика, как и у Раймонда Лулля, предпочтение вернакуляра, или разговорного языка, не сводится к фактору адресата, то есть к стремлению овладеть профанной аудиторией, но, скорее, объясняется тем, что вернакуляр менее риторичен и кодифицирован, то есть более пригоден для появления неожиданных («неправильных») сочетаний в говорении.

Важным элементом языка мистиков является рассогласование: слова, которые, казалось бы, не должны стоять рядом — но тем не менее не являются произвольными и не рассматриваются как свобода творчества. Рассогласованность как будто рассчитана на восприятие наивного читателя, не замечающего этой рассогласованности. В языке мистика главное и второстепенное не выделяется. Его интересует всё. Всё — это одна из основных категорий Сапгира, впрочем, это было и у Хармса, и у многих других мистиков. Мистик как будто старается говорить на универсальном языке «всего».

Рассогласование у Сапгира, как и у Хармса, можно списать на языковой эксперимент, но в том-то и особенность языка мистики, что это одновременно и эксперимент, и нет. Мистик иногда притворяется, что он делает это как привычную языковую игру и даже называет это игрой, но на самом деле рассогласования, неожиданное управление и сочетание слов, которые не должны стоять рядом, как раз и обеспечивают эти проскакивания, дыры, в которых способно осуществиться непосредственное обращение:

Я-то думал это где-то там

а это за рукав сейчас потянет

«Я-то думал это где-то там…» (II, С. 161)

Говоря о языке мистики у Сапгира, мы никогда не можем быть уверены, считываем ли мы мистику у Сапгира или она присутствует на самом деле. На этот вопрос нельзя точно ответить, поскольку языковые механизмы мистики так и построены, чтобы не давать однозначных ответов.

Мистик маргинален по отношению к универсальному языку культуры своего времени, и именно поэтому он универсален.

Татьяна Семьян

СЮРРЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕХНИКА ПРОЗЫ ГЕНРИХА САПГИРА

Впервые тема «Сюрреализм в прозе Генриха Сапгира» была представлена мной на Сапгировских чтениях в 2009 году. С тех пор, по моей информации, об этом написано немного[596]. А между тем проблема представляется остроактуальной в изучении творчества Сапгира в целом и его прозаического наследия в частности.

Термин «сюрреализм» в контексте имени Генриха Сапгира упоминается не так часто. Поэт Всеволод Некрасов, размышляя о «секрете эффекта» Сапгира, о месте гения среди многих других интересных поэтов («Были поэты и кроме Сапгира, были и не хуже Сапгира по другим параметрам»), приходит к мысли, что Сапгир был «геометрическим местом точек всех таких слов и понятий: авангардизм, модернизм, экспрессионизм, сюрреализм…»[597]. Ю. Б. Орлицкий пишет о том, что

русская поэзия берет на вооружение некоторые приемы сюрреалистического письма довольно поздно, в 1980–1990-е годы. Элементы сюрреалистической образности можно обнаружить в некоторых стихах И. Бродского, Г. Сапгира, Г. Айги; наиболее последовательно работает с сюрреалистической поэтикой в 1970–1980-е годы художник и поэт Лев Кропивницкий[598].

Примечателен факт, что в анонсе книги Сапгира «Избранное», опубликованном в газете «Коммерсантъ» в 1994 году, имя Сапгира поставлено в одном ряду с Андре Бретоном, основателем сюрреализма. Автор анонса Николай Климонтович пишет о 1960-х годах: «Тогдашнюю артистическую Москву нельзя себе представить без его фигуры, как Париж 20-х — без Андре Бретона»[599].

Исследователи феномена сюрреализма в социокультурном аспекте считают, что сюрреализм —

единственное направление художественной культуры, прошедшее через весь XX век, проросшее в век XXI и ставшее жизненной философией нескольких поколений художников. Являясь, по сути, частью эпохи модернизма, сюрреализм обозначил пик развития авангарда в искусстве середины XX века и органично вошел в поэтику постмодернизма[600].

Мысль о том, что сюрреализм является предтечей постмодернизма, высказывалась литературоведами неоднократно, поэтому логично предпринять попытку анализа сюрреалистической техники в прозе Сапгира — поэта и писателя эпохи формирования и расцвета русского постмодернизма.

Идейная платформа сюрреализма строится на недовольстве существующей действительностью — на отказе от логики, от привычного восприятия вещей, от традиций, на попытке проблематизировать привычные представления о нормах человеческих взаимоотношений, чтобы произошло освобождение человека от обязанностей семейных, гражданских, классовых[601], освобождение «духа». Свобода как необходимая, органическая составляющая человеческой сущности и существования является ключевой идеей художественной концепции Сапгира.

Можно смело утверждать, что для Сапгира сюрреалистическая техника не была экспериментом ради экстравагантности, чем-то внешним или эпизодическим увлечением, сюрреализм в тех или иных чертах присутствует в каждом его прозаическом произведении, и прежде всего в сюжете.

Сапгиру свойственно карнавальное мироощущение, выраженное в том числе в игровой поэтике; очевидно, поэтому сюжеты его произведений парадоксальны, абсурдны, фантасмагоричны — и сюрреалистичны.

Часто сюжеты строятся на идее свободного перехода между параллельными реальностями и различными пространствами. Базовый для эстетики Сапгира принцип коллажа[602] позволяет героям и повествователю легко перемещаться из одного хронотопа в другой. Художественное пространство в прозе Сапгира раздваивается и образует параллельные реальности.

В повести «Дядя Володя», основой сюжета которой и стало существование героя в нескольких реальностях, персонаж говорит буквально следующее:

За последние годы ученые нескольких стран одновременно выдвинули версию о неоднородности времени и параллельности пространства. При каких-то непонятных условиях материальные объекты могут попадать в параллельные миры (С. 150).

Анатолий Кудрявицкий в интервью вспоминает, как Сапгир говорил,

что в прозе возможно — и он потом сделал это в «Дяде Володе» — сравнить ощущение человеком себя одновременно в двух реальностях. Ты можешь жить здесь и сейчас, и одновременно — в другом веке и в другом месте. У Сапгира это есть в прозе. Он говорил, что мы никогда не знаем, в какой еще реальности мы живем сейчас, в этот самый момент. И это отражалось в его стихах тоже. Он был человеком многомерным и, вполне возможно, ощущал себя не только человеком, живущим здесь и сейчас, но в то же самое время кем-то, живущим не здесь и не сейчас[603].

Разные пространства в художественном мире Сапгира могут фантастически совмещаться:

Тем более за воротами гладкая парижская улица тупо уходила в грунтовую расхлябанную дорогу, которая, окунаясь в лужи и виляя, как пьяная, уводила по деревянным мосткам в какой-то забубенный березово-хвойный лес.

Пейзаж был странным даже на первый взгляд. От монумента на площади Республики открывался вид на дачный поселок Подмосковья, дальше высились дома парижского предместья. Вдали синела Эйфелева башня, похожая на игрушечную, на фоне белых вершин кавказских гор, какими они открываются в ноябре с Пицунды (С. 154–155).

Изображение пространства в повести «Дядя Володя» обладает кинематографическим эффектом, выразительно и графично акцентировано вертикальными доминантами (монумент — высокие дома — Эйфелева башня — Кавказские горы). Совмещая географически удаленные друг от друга топонимы, в классической сюрреалистической технике соединяя несоединимое, Сапгир создает объемную панораму мира, который можно окинуть взглядом из одной точки, что напоминает кинематографический эффект.

О кинематографизме поэтики Сапгира сказано еще крайне мало[604]. Сапгир создает описания, структурой и визуальной проработкой напоминающие раскадровку, так визуально ярко описаны все составляющие того или иного сюжетно-композиционного звена. Когда у дяди Володи украли золотой крест с драгоценными камнями,

Дядя Володя не то чтобы похолодел, просто перестал что-либо слышать. Ресторан «Набоков» на глазах стал чернеть и рассыпаться на секции. Люди за столиками с разинутыми ртами беззвучно стали разлетаться в темноту. И закружились хороводом вокруг большого омара, красного красавца на блюде, все быстрей и быстрей (С. 145).

Фантасмагоричность описаний, гротескность изображаемого создают в прозе Сапгира эффект сродни сюрреалистическим эпизодам в фильмах Феллини — «Гранде Феллини», о котором, кстати, у Сапгира есть небольшой рассказ «Феллини и Рождество», посвященный посещению могилы режиссера в Римини. Сапгир очевидно был наделен «кинематографическим глазом». Описывая свое состояние у могилы великого режиссера, автор видит себя в образе Мастроянни, представляет себя в павильоне, где снимается фильм. Легкость, с которой трансформируется пространство в произведениях Сапгира, изумляет бесконечностью вариантов, иногда самых фантастических.

Убегая от возможного преследования, дядя Володя оказался в музее «Метрополитен», «прошел мимо всех рембрандтов в египетский зал» (С. 155), выскочил из музея и завернул в ГУМ. Обыденная логика не работает в сюжетах Сапгира, его произведения строятся на резкой смене хронотопических пластов и нарраторов. Так, одиннадцатую главу повести «Дядя Володя» рассказчик заканчивает тем, что главный герой, находясь в парижском ресторане вместе с телеведущим Киселевым, упоминание имени которого в данном случае является маркером времени, обнаруживает пропажу драгоценного креста и чувствует, как «куда-то проваливается, скорее переносится…», а в следующей главе повествование разворачивается от первого лица и герой оказывается в России времен Гражданской войны. Детали пространственно-временных структур запараллелены: и в ресторане «Набоков», и в низкой и душной сибирской избе, куда в своем сновидении попадает герой, — синие бархатные диваны и плакат на стене, изображающий Николая Второго на фоне Эйфелевой башни. Повторяются и реплики персонажей, при этом каждая фраза содержит слово крест, вокруг потери которого вертятся все мысли главного героя.

Талант Сапгира проявляется не только в умении создавать сюрреалистические коллажи, карнавально-красочные картины в традициях народной смеховой культуры, но и в тонкой ироничной игре с читателем, который должен следить за фантасмагорическим сюжетом, языковой игрой, а также замечаниями повествователя, касающимися непосредственно устройства текста: например, рассказчик вспомнил, «как на предыдущей странице этот Федя повесил старого казака за мародерство» (С. 146).

Из-за постоянных перемещений дядя Володя путается в пространстве, забывает, где он находится в данный момент, путает детали — «из следующей жизни влезла» (С. 128); «Одно ставило в тупик: если она находится в Москве, надо брать дипломат, если — в Париже, надо брать старый портфель» (С. 152). Перемещение в иное пространство героев произведений Сапгира происходит либо в момент интимной близости, либо когда герой находится в измененном состоянии сознания из-за алкоголя или таблеток. А дядя Володя практически всегда в состоянии опьянения, вся его жизнь проходит на грани яви и сна или фантазий. Фантастически происходит перемещение героя в Париж, необъявленным сном оказывается его пребывание в душной сибирской избе, где он допрашивал двоих пролетариев.

Красноречивое сближение тематики и поэтики прозы и поэзии Сапгира акцентировано в мотиве сна и сновидений. Например, в поэме «БЫТЬ — МОЖЕТ!» создается эффект зеркального лабиринта, калейдоскопа, что получает визуальное выражение: текст сначала набран в зеркальном отражении, затем это же стихотворение дано в его традиционном виде:

Я вижу сон что вижу сон

Который — сон что вижу сон

И этот сон уводит в бесконечность

Которая уходит в бесконечность[605]

Сюжет повести «Дядя Володя» калейдоскопически преломляется, сюрреалистически дробится — «жизней было много, и они наплывали друг на друга» (С. 118), что находит визуально-графическое выражение в использовании разных шрифтов. Фрагмент текста, где герой одновременно осмысляет две субреальности, выделен более мелким шрифтом по отношению к основному шрифту всего текста. Внутри этого отрывка разные пространственно-временные континуумы акцентированы не только одинаковыми фразами, но и шрифтовым рисунком:

Надо было собираться на работу.

Надо было собираться на работу.

Он прошлепал к столу, помещение было обширное, на столе стояла бутылка «Смирновской», у араба купил — освещенный навес, поздно торгует. Налили первый стаканчик, опрокинул — «как в топку кинул», поискал взглядом сигареты на столе, похлопал по карманам пиджака, нашел, с удовольствием закурил первую. Таблетки были в нагрудном карманчике.

Завернувшись в плед и сунув босые ступни в хозяйские туфли, свои были где-то там, он прошел к столу, знал — там стояла бутылка «Московской», плеснул и выпил — даже не почувствовал. Закусил двумя розовыми пилюлями.

Под столом потертый мамлеевский портфель — сначала не узнал. Паническая мысль! Футляр на месте — ощупью понятно.

Под столом валялся новенький дипломат — чей? мой? Паническая мысль! Торопливо раскрыл — футляр на месте (С. 148).

О Сапгире говорят: «Игра курсивами, кстати, это то, что Генрих любил»[606].

Персонажи прозы Сапгира хотят жить в экзотическом мире и грезят о нем. Раздваивается не только их жизнь, но и смерть, как в повести «Дядя Володя». Герой в будничной реальности умирает от тяжелой болезни, а в сюрреалистическом мире погибает от выстрелов преследующих его киллеров. Возможно, в повести «Дядя Володя» голографический крест является метафорой, знаком фантастической, выдуманной реальности? Сложно ответить однозначно на этот вопрос, потому что в художественном мире прозы Сапгира размыты шаблоны и критерии восприятия, сюжетные линии сюрреалистичны и раздвоены. Реализовать идею жизни вне пространственных, временных, телесных границ ярче всего удается в сюрреалистической технике.

Свобода существования как мечта, эталон, некая высшая реальность изображена Сапгиром в романе «Сингапур». Герой романа способен свободно перемещаться из скучной и серой Москвы в яркий и теплый Сингапур. Происходят эти путешествия в другой, экзотический мир в момент соития героя с женой Тамарой, которая в Москве — инвалид, не может ходить и передвигается на коляске, а в Сингапуре удивительным образом излечивается.

Существование второго, альтернативного московскому, экзотического мира поначалу не кажется герою романа сновидением: напротив, оба мира без усилий взаимопроникаемы и существуют самого разного рода подтверждения связи между ними. Например, герой вымок во время одного из путешествий в экзотическую страну (свалился в воду вместе со слоненком), и это замечает его московский коллега по работе; как посланец от Тамары из Сингапура в Москву к Сперанскому приходит гость — человек со слоновьим хоботом.

Кстати, упоминание имени Тамара как альтернативного реальному обнаруживается в лирике Сапгира — в стихотворении «Кира и гашиш» из цикла «Голоса. Гротески». Героиня называет себя другим женским именем: «Кира / Накурилась гашиша, / Не соображает ни шиша. / Смеется заливается! / Иодковский удивляется: / — Кира! / Что с тобою, Кира? / — Я — не Кира. / Я — Тамара!»[607].

Мысль о сновидческом характере всего происходящего в Сингапуре начинает мучить Сперанского позже, когда герой неожиданно возвращается во время утреннего пробуждения обратно в московскую реальность и выясняет, что он уже много лет живет в браке с Аллой.

Герой романа «Сингапур» не случайно характеризует альтернативную реальность так: «главная-то жизнь — это теперь: блаженная полоса Сингапура, как новые безвредные наркотики» (С. 26). Сюрреализм создает параллельные миры подсознания (сверхсознания), куда человек устремляется на поиски духовной родины.

Для героя романа Сингапур и есть та духовная родина, где главным критерием подлинности бытия в противовес мнимому пребыванию является свобода — телесная и социальная. Выход в подлинную реальность у сюрреалистов возможен не только в пространстве физиологически естественного сна, но и в галлюциногенном пространстве под воздействием наркотических веществ.

По сюжету романа главный герой употребляет наркотические таблетки, в главах с четырнадцатой по семнадцатую описаны состояние и видения, вызванные передозировкой: «И представляется мне, будто я иду по улице — и лежу распростерт под мокрой от пота простыней одновременно» (С. 96). Герой, который лежит в больнице после реанимационных мер от передозировки, видит, как «профессор снимает кончиком хобота очки с переносицы» (С. 103).

Сюрреализм тесно связан с идеями Фрейда и психоанализом[608], сам Бретон пользуется выработанной Фрейдом символикой. Сюжет романа Сапгира представляет собой, по сути, психоаналитическую технику реконструирования сновидений, а герой обладает, если обратиться к терминам психоанализа, психикой «первобытного» типа, т. е. свободной от ограничений и запретов цивилизации.

В главах девятой и десятой есть интересные примеры, когда герои (Сперанский и Тамара), находясь у статуи спящего Будды, описывают видения, выполненные Сапгиром в технике фрейдистских сновидений: присутствуют хрестоматийно известные по работам Фрейда образы яйца, гнезда, птенца, когтей и т. д.

Искусство сюрреализма находит подлинную реальность в личностно-чувственной сфере. Как пишут исследователи сюрреализма, «Эротику сюрреалисты подняли до уровня важнейшего философского и поэтического принципа. Позже, комментируя VIII международную выставку сюрреализма, выставку специально эротическую, Бретон писал (в статье, названной „Эротизм — это единственное искусство по мерке человека“): „Можно сказать, что …в общем характеризует и определяет сюрреалистические произведения в первую очередь их эротическое содержание“»[609].

Фабула романа «Сингапур» связана с эротическим мотивом: во время интимной близости мистическим образом герои перемещаются из Москвы в Сингапур. С объяснения этого загадочного обстоятельства начинается завязка произведения, в которой герой-повествователь рассказывает, что они с женой — «обычная женатая пара, москвичи не первой молодости», у жены отказали ноги и они не могут путешествовать и ходить в походы, как бывало в студенческие годы. «Может быть поэтому мы научились попадать в разные места, обычно от нас удаленные, другим способом» (С. 10). Им удалось побывать не только в Сингапуре, четвероногое и двухголовое существо, которым они себя ощущали во время соития, «могло оказаться где-нибудь на песке у моря или на крыше нью-йоркского небоскреба» (С. 10), в пойме Амазонки.

Язык романа телесен, изобилует описанием тактильных, зрительных впечатлений, эротических метафор, которые прозрачны для понимания в силу архетипичности и символичности. Смешение разных культурных и географических маркеров создает сложную, пространственно трудно определимую картину — то ли зимней Москвы, то ли Таиланда, описания, построенные в цепочки сновидческих ассоциаций, сплетаются в причудливую картину, создают ощущение нереального, экзотического мира. Детали и образы — описания змей, яйца — передают атмосферу сексуального томления: «Неожиданно вся содрогнувшись, ты уклонилась от змеиных ласок и объятий. И я вспомнил: узкая, гибкая, ты принимала меня, втягивала по-змеиному — и уже в памяти растягивающаяся головка гюрзы, надетая на куриное яйцо» (С. 11).

Языковой символизм отразился и в заглавии романа. Каждый говорящий и пишущий об этом произведении замечает анаграмматическую игру в названии романа, перекликающемся с фамилией его автора: Сапгир — Сингапур[610]. В анаграмматической игре зашифрована идея концептуальной неодномерности мира, мечта о возможности прожить несколько вариантов жизни, о свободе от предопределенности, обыденности и скуки. Для героя-повествователя, являющегося альтер-эго автора даже физически («пожилой усатый» — с. 12), не существует границ и условностей. Существуют в нескольких вариантах его жена и он сам. Андрей может видеть себя со стороны, может видеть себя в облике своего соперника Сергея и постепенно приобретать его черты, как и Сергей становится похож на Андрея[611].

Для Сапгира характерно фокусировать зрение разных персонажей в одной точке художественного пространства, дублировать персонажей независимо от их пола и сущности. В романе «Сингапур» мужской и женский фокус могут соединяться даже в границах одного предложения: «Я спешила, вернее спешил к приятелю» (С. 50).

Герои романа легко трансформируются в других персонажей, примеряют на себя чужие тела. Например, Тамара, рассуждая о возможности остаться в волшебном Сингапуре, превращается в резиновый манекен, монашку, мальчишку-погонщика, забавного слоненка и т. д., испытывая их телесный опыт и чувства. Описанные метаморфозы даны в логике свободных ассоциаций, ярко акцентируя в тексте сюрреалистическую технику письма.

В романе Сапгира телесность — это «фигура» мысли. Прекрасно иллюстрируют эту идею описанные в романе способности третьей женской героини, Татьяны, которая может воплощать свою мысль физически, и эти «картинки», как называют их герои, видят окружающие.

Текст в прозе Сапгира очень густой, насыщенный, не дающий возможности читателю расслабиться: надо следить за метаморфозами образов, сюжета, сменой повествователя. Сапгир везде «расставляет крючочки», играет с читателем, в том числе используя словесную игру, которую следует отметить в контексте других приемов литературного сюрреализма:

Я обернулся: давешний слоненок — совсем близко, маленькие глубоко сидящие глазки, честное слово, улыбались. — Привет. — Привет, — повторил я машинально. — А я к тебе, по поводу статьи, кутьи и тому подобной галиматьи… — Послушай, — растерянно пробормотал я, — почему ты не там, а здесь? И что за дикость затягивать хоботом и топить в гнилой воде?

— Что ты имеешь в виду? В воде, в виду или в аду? — недоумевал слоненок. — Я пришел, чтобы посоветоваться. И в журнале я тебя не топил, а наоборот (С. 15).

В романе можно увидеть присущие творчеству Сапгира в целом приметы автоматического письма — парцелляции, эллипсические конструкции, фрагментарный синтаксис, лексические и синтаксические повторы, соединение в одном предложении разных семантических компонентов, визуальные акценты в расположении текста.

Всякие мелочи и всякие мелочи,

Фотоаппараты и парфюмерия,

Парфюмерия и конфеты,

Парфюмерия и аптека,

Парфюмерия и часы,

Часы, часы, часы, часы,

Зонтики, зонтики, зонтики, зонтики,

Запахи, запахи, запахи, запахи,

Апельсины, папайя, бананы, дурьян,

Кухня на колесах, кухня на колесах,

Жаренные бананы на больших сковородках,

Утки по-пекински, рис по-сычуански,

Китайцы, малайцы, индусы, машины

И — мотоциклисты! —

в красных, серебряных, голубых, золотых шлемах с блестками — и это все проносится, сверкает, кружится, завывает, глазеет, пестреет, насыщается, курит и пьет, будто огромное колесо китайского базара днем и ночью вращается вокруг нас (С. 26).

Графическая структурность этого фрагмента акцентирует (как уже указывалось выше) кинематографическую поэтику прозы Сапгира. Обильные, подробные описания детально визуализируют художественный мир его произведений и напоминают эскизы к декорациям. Данный фрагмент ритмизован перечислительными рядами, сегментацией текста, глагольной рифмой, что выдает в романе Сапгира прозу поэта.

Визуально-графические особенности текстов Сапгира, в частности его техника «пустотных текстов», «поэтика полуслова», получили научное осмысление[612]. В романе «Сингапур» примеры такого оформления текстовых фрагментов очевидно работают на создание особой атмосферы, в цитируемом ниже фрагменте — эротической, чувственной, выполняя в то же время своего рода эвфемистическую функцию. В шестнадцатой главе таких пустотных фрагментов три. Вот один из них:

…луна заливает все бунгало, можно сказать, окунулись в луну.

…твои губы, язык…

…снова пробуждается: я — это он!

Темная рама окна — с головкой ящерицы…

…кто кричит: мы или ящерицы? Или

Птицы на берегу? Черный мохнатый страусиный кокос.

…плаваем друг в друге (С. 42–43).

В этой главе, как и во всем романе, также совмещены мужской и женский нарративы, данные во фрагментированных репликах персонажей:

…луна уходит с постели.

…и ты отвернулась.

…я и не заметила, когда ты

отодвинулся от меня, потянув на себя простыню, почти на край (С. 43).

Сюрреалистическая, таинственно-фантазийная сюжетная основа романа не отрицает тот факт, что Сапгир действительно побывал в Сингапуре, он рассказывал об этом в одном из интервью, и так же, как в романе, подробно описаны реалии Москвы, так же реалистично изображен герб Сингапура (странная фигура льва-русалки), пятки и папиллярные узоры на подошвах реальной статуи лежащего спящего Будды.

Фантастические образы в прозе Сапгира существуют параллельно с вполне узнаваемыми и биографическими деталями. В рассказе «Голова сказочника» действуют в качестве персонажей сам Сапгир, его друг и соавтор Геннадий Циферов, чьи портретные характеристики узнаваемы, упоминается мультфильм 1964 года «Лягушонок ищет папу», над сценарием которого Цыферов и Сапгир работали вместе. Очень органично и естественно эти реалии помещаются в контекст фантастического.

В рассказе «Голова сказочника» прочитываются гоголевские фантастические мотивы. Повествователь видит огромную голову своего друга, существующую отдельно от тела. Она плывет над облаками, «подплывает, большая, как планета». «Да не снилось мне. Просто я все время вам твержу, что все мы живем, где и не такое возможно и обыкновенно» (С. 288), — утверждает повествователь в конце произведения.

Сюжетике прозы Сапгира свойственны неожиданные решения, небанальные и чаще всего фантастические событийные ситуации.

Рассказ «Человек с золотыми подмышками» начинается с повествовательной, сказочной интонации: «В одном южном городе жил человек, у которого светились подмышки. Когда он поднимал подмышки, оттуда ударял яркий свет — ярче электрического фонаря» (С. 309).

Сюрреалистический сюжет рассказа, представленный в карнавальной поэтике, создает юмористический эффект. «Улицы в этом городе, как и в других городах России, плохо освещались, и, когда человек поздно возвращался домой, соседей это заставало врасплох» (С. 309). На человека с золотыми подмышками жаловались «бдительные пенсионеры», старушки, просили разобраться с «зафиксированным явлением», его «отправляли в милицию и больницу».

Неожиданное качество героя рассказа выглядит логичным в контексте творчества Сапгира, в котором карнавально соединяется высокое и низкое и акцентируется телесное.

Человек с золотыми подмышками видел в зеркале невыразительное лицо и незначительных достоинств фигуру, но понимая, что «ведь не зря же так», ждал какого-то неожиданного жизненного поворота. «Так и проходила эта жизнь больших ожиданий и несбывшихся надежд» (С. 310).

Фантастическая деталь в портретном облике героя могла бы сделать рассказ только лишь развлекательно-смешным, но Сапгир всегда совмещает полюсные позиции — трагическое и комическое, сакральное и профанное — и в художественном мире рассказа человек с нелепым качеством тела, вызывавшим смех его жены в интимные моменты, получает возможность стать пророком. Комический эффект создается сюрреалистической деталью — золотыми подмышками, которые толпа принимает за мистический знак.

В рассказе пародируется массовая культура с ее истерическим интересом к неожиданным проявлениям человеческого организма, стремлением увидеть в телесной нестандартности проявление чуда. Яркая в своем абсурдном проявлении сюрреалистическая черта в облике героя воплощает мечту об обретении Спасителя, который даст миру свет. Здесь Сапгир буквализирует, опредмечивает известную метафору, карнавально профанируя хрестоматийную историю, связанную с приходом Мессии.

Примечательно то, какую именно область человеческого тела выбирает Сапгир. Подмышки не самая выразительная часть человеческого организма, не романтизированная, не наделенная пафосной знаковостью, как, например, сердце или глаза. Очевидно, что такой экзотический для искусства и литературы объект выбран Сапгиром не случайно. Конечно, у Сапгира не было идеи высмеять религиозный культ. Поздние стихи, например в книге «Тактильные инструменты» (стихотворение «Храм»), показывают его серьезное отношение к религии. Идея рассказа высмеивает не отношение к религии, а те манипулятивные стратегии, которые могут окружать культовые ритуалы.

История, начавшаяся как анекдот, завершается кровавой драмой. «Все шло по известному сценарию» (С. 316), — сообщает повествователь. Начались беспорядки, свет везде погас, дело завершилось страшным убийством (поджогом) человека, который объявил человека с золотыми подмышками Спасителем. И сам он потерял свою фантастическую особенность.

Карнавальный мир прозы Сапгира не всегда создает комический эффект. Зрелищность и зримость сюрреалистических деталей в его произведениях, напротив, могут порождать мистически жуткий сюжет, сродни фильмам ужасов. В рассказе «Соседи» персонажи чувствуют присутствие чего-то или кого-то наблюдающего. Эти соседи, как прозвал их повествователь, могут двигать предметы и проявляют себя через отдельные органы человеческого тела: могут появиться «руки мужские, незнакомые и выглядят устрашающе», «глаз вылупился прямо посередине кафельной плитки, как желток из скорлупы, и, не мигая, уставился на меня» (С. 291).

Сюрреалистический нарратив складывается из ярких визуальных образов, в повести «Дядя Володя», например, акцентированных метризацией ямбом: «Кусты сирени завтракали кошкой. Она орала. Марина из двери выходила по частям: сначала вышел нос, затем — глаз, косынка в горошек, потом кисть руки, потом запястье, локоть, подол платья, округлое колено и так далее» (С. 119 <курсив мой. — Т. С.>).

Главный герой практически всех прозаических произведений Сапгира — я-нарратор, и поэтому фокус повествования находится внутри описываемых событий.

Нарратор в ходе сюжетного повествования часто меняется, мерцает, я рассказчика трудноуловимо. В повести «Дядя Володя» это иногда неназванный повествователь, описывающий дядю Володю и все события, а иногда и сам дядя Володя. Нарративный фокус перемещается от внешнего фокуса (описания событий, персонажей, интерьеров извне, со стороны) к внутреннему (когда состояние персонажа описано его собственными словами). Главный герой повести не только свободно попадает в разные пространства, но и существует в разных обличьях — белого пуделя, любимой собаки одного из президентов США Билла Клинтона, персидского кота одного из арабских шейхов. Примечательно, что о своей жизни в обличии животных дядя Володя рассказывает реалистически подробно.

В романе «Сингапур» существуют две нарративные версии — мужской и женский варианты: «Но вернемся назад, если вы уже не позабыли, туда — к моему мужскому, вкупе с Таней, варианту Сингапура» (С. 26), что, естественно, меняет телесную образность и точку зрения в соответствующей части произведения.

Впрочем, в романе не только несколько версий повествователей, но и несколько вариантов финала, а именно тринадцать. Эту вариативность возможных жизней осознают и сами персонажи: «в первом варианте к Арбату мне идти было совсем близко. А во втором я шел через Котельническую набережную к Солянке» (С. 77).

Именно я-нарратор задает речевой, разговорный ритм синтаксической организации прозаических произведений Сапгира. Лаконичный синтаксис фразы в прозе Сапгира, парцелляция порождают нарративную фрагментарность, в повествовании возникают лакуны, которые являются не столько смысловыми, сколько представляют собой что-то вроде монтажной, почти кинематографической склейки. Фрагментарность из-за отсутствия линейной, обоснованной логики создает ощущение сновидческого нарратива, в котором не удивляют неожиданные перевоплощения, трансформации и легкость перемещений из пространства в пространство.

Сюжетно-композиционная и речевая структура прозаических произведений Сапгира формируется спецификой нарративного фокуса, который находится внутри повествования, часто представляет собой внутреннюю речь, когда рассказчику нет необходимости объяснять смену места действия и персонажей, поэтому внешнему сознанию — читателю может быть непонятна логика происходящего.

Эта особенность создает сюрреалистический эффект в повествовании, связь между частями которого лежит в области внутренней логики персонажа, либо в подтекстовых структурах, выстроенных в свободном сознании нарратора, не зашоренного идеологическими и моральными запретами.

Нарратив повести «Армагеддон» создает ощущение нереальности изображаемого не только у читателя, — один из персонажей не уверен, было ли описываемое на самом деле. Странные события, происходящие с персонажами, развиваются и визуализируются в логике сновидения:

Темные куски энергии стали отлетать от людей и сцепляться, схватываться над головами в одну вязкую рычащую массу.

Рядом Наташа вроде как ослепла, вся красная, хватает себя за горло, выбрасывает из себя липкую злобу (С. 176).

Сюжет повести «Армагедон» связан (как кажется) с двумя интересами Сапгира: сатирой на советское прошлое и кинематографом, поэтому основное сюжетное событие сюрреалистически раздваивается: кульминация в реализации секретного проекта «Армагеддон», связанного с глобальным переустройством страны, одновременно может пониматься как съемки суперфильма с новейшими спецэффектами.

В повести действуют исторические персонажи — Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов. Их беседа в кинозале создает антиутопический эффект, поскольку нет прямого указания на то, что это актеры, играющие исторических личностей. Напротив, повествователь видит стоящих по углам автоматчиков и убеждается в реальности происходящего.

Появление персонажей повести никак не предуведомляется и предыстории у них нет, нарратор может меняться. С первой по пятую главу действуют три персонажа — сам нарратор, Наташа и Вольфганг, для которых любовный акт словно бы оказывается порталом в другое измерение, где они встречают молодого Джона Кеннеди, Брежнева. Пространство вокруг напоминает главному герою павильон большой киностудии перед съемками очень дорогого фильма, но у него нет уверенности в реальности происходящего. «Ты сумасшедшая и увлекла нас в свой сумасшедший мир! — вдруг догадался я. — Транквилизаторы какие-нибудь» (С. 174).

В художественном мире прозы Сапгира сознание героев часто подвержено воздействию опьяняющих (наркотических) веществ. Герои мини-романа «Сингапур», повести «Дядя Володя» много пьют, закусывая таблетками, опьянение дает сюрреалистический фокус зрению:

Оса, присевшая на край чашки с чаем, которым он запил пилюли, укрупнилась как-то сразу. Теперь она была величиной с голубя, но не так безопасна <…> После восьмого стаканчика и еще двух заветных таблеток все стало растягиваться: и время (в каждой минуте можно было насчитать не меньше тридцати минут), и все окружающее. Никак не мог дотянуться до бутылки: рука растягивалась, удлинялась, а бутылка уходила, уходила вдаль — вот уже такая маленькая как звездочка на горизонте (С. 118).

В повести «Армагеддон» сюрреалистичность повествованию придает и мотив сумасшествия. ВэВэ (Венедикт Венедиктович) — гипнотизер, у которого есть своя теория (близкая идеям родоначальников сюрреализма), что все люди сумасшедшие, учит «податливых шизофреников быть Пушкиными, Чайковскими, Репиными» (С. 189). Его ученики чувствуют себя Айвазовским, Серебряковой, Ван Гогом, — имена художников фантастически свободно появляются в сюжете. Так же свободно, как свободно «в студию вкатился живчиком полный бритый грузин небольшого росточка — Берия» (С. 203), приглашающий всех в кинозал на заседание ЦК. Нет ничего однозначного в прозе Сапгира. Даже участник описанного «Армагеддона» не уверен ни в чем: «Был ли фильм такой „Армагеддон“ — и не знаю» (С. 231).

Раздваивается в финале и смерть одного из персонажей, Олега Евграфовича, тело которого исчезает во время операции в семнадцатой главе, но в следующей главе его убивают при Армагеддоне.

Тело его некоторое время остывало на ледяном к ночи песке — и понемногу растворилось, исчезло, совсем. Чтобы возникнуть в московской больнице, где после четырех, если вы помните, ему делали операцию.

— Что за вечная путаница у нас… Его ищут, а оказывается, тело уже в морг доставили! — удивился дежурный прозектор, обходя свежие трупы на каталках, еще ждущие вскрытия (С. 228).

В нарративной структуре прозы Сапгира все персонажи сюрреалистически трансформируются: в повести «Дядя Володя» была женщина Майя — и вот уже повествователь называет ее пчелкой (возможно по ассоциации с персонажем детской книги и мультфильма 1975 года); муха, подробное описание которой занимается целый абзац, оказывается «не прочь выпить за компанию» и разговаривает с дядей Володей, который легко становится лысым котиком в очках. В повести «Армагеддон» «тополь оказался мужеподобной официанткой. Или ее Липа звали?» (С. 172), в рассказе «Голова сказочника» писатель метонимически назван осликом в честь персонажа своей сказки: «Ослик пил и не появлялся на даче неделю» (С. 281).

Сапгир любит украшать повествование метонимическими конструкциями, которые также создают ощущение нереальности, фантастичности происходящего и описываемого. В повести «Армагеддон» один из персонажей — Вольфганг — ходит с белой крысой, которая сидит то у него на плече, то в кармане. Поэтому когда главный герой Сергей знакомится с Вольфгангом, тот «протянул мне крысу, то есть длинную ладонь» (С. 171). В этой же повести Лиза подала конверт с письмом, зажав его между зубами, для повествователя ее рот тут же стал «живым» почтовым ящиком. Поэтому когда Лиза спрашивает «Ты куда?», то в логике ВэВэ это говорит не девушка, а «осведомляется почтовый ящик» (С. 214).

Этот прием демонстрирует внутренний нарративный фокус, ощущения и впечатления повествователя, который сам является участником событий, и вследствие его индивидуальных ассоциаций делает повествование менее реалистичным.

Дробящийся на несколько сущностей нарратор в прозе Сапгира, легко меняющий обличье, достигает критической точки своего множественного существования в рассказе «Коктебельские встречи».

Знавшие Сапгира отмечают:

Самое интересное, что он дал, это возможность для одного поэта смотреть на мир с разных точек зрения. То есть возможность неодинакового взгляда. В одном стихотворении он один, а в другом стихотворении он другой. То же самое в прозе. Если посмотреть его большие вещи, — «Дядя Володя», «Армагеддон», — они же тоже написаны как бы от какого-то лица. Но лицо-то это разное. Как ему удавалось аккумулировать в себе разные точки зрения и разных рассказчиков? Это большой дар, дар значительного, — эпитетов можно много подбирать, — просто нестандартного автора[613].

В рассказе «Коктебельские встречи» нарратор одновременно существует в четырех объектах: я-молодой и еще длинноволосый, я-старый, я-лысоватый человек восточной наружности и я-женщина («я тоже из вас, но из области возможностей», с. 260), которую, как и мужских персонажей, зовут Герман и родом она с Алтая, что очевидно здесь выглядит как биографический маркер.

Они общаются, препираются друг с другом («ты — это тот я, которого я здесь забыл лет двадцать назад», с. 259). Женский персонаж объясняет мужским, что она — «это просто версия другая» (С. 261). В таком сюрреалистическом существовании нарратора очевидно явлен вариант сюжета о параллельных мирах.

Соединяя всех я, и мужских, и женского персонажей, в сцене эротической близости, что в контексте прозаических сюжетов Сапгира всегда является знаком скорого перехода в другое пространство, писатель реализует метафору о двух половинах одной сущности («вы мое отражение», «Мы — две половинки», с. 262–263).

Мотив телесности является одним из основных в творчестве Сапгира, даже в названиях произведений, составляющих книгу прозы писателя, это акцентировано: «Голова сказочника», «Человек с золотыми подмышками», «Человек со спины».

В прозе Сапгира сильна витальная и эротическая энергия. Эрос в его произведениях — это та энергия, которая дает фантастическую силу и возможность попадать в другие миры и состояния — как, например, в романе «Сингапур» или повести «Армагеддон».

У прозы Сапгира совершенно особая, неповторимая интонация, которая создается филигранным соединением нескольких характеристик: фантастическая основа сюжетных событий и художественных деталей, гротеск в изображении действительности и юмор, эстетика карнавала и эротизм как черта мощной витальной энергии, в целом свойственной художественному миру Сапгира. Сливаясь в нарративном потоке, эти качества формируют сюрреалистический фокус видения того, о чем повествует нарратор, что не всегда является действительностью, а существует где-то между явью, сном и фантазией.

Сюрреалистичность прозы Сапгира не просто красива, смела и оригинальна, цель многоуровневой сюрреалистической игры отражает понимание Сапгиром феномена жизни: «А если покажется порой, что я не логичен и отрывочен, это жизнь сама так проступает живописными пятнами и рвется на пестрые лоскуты» (С. 125), — писал Сапгир в повести «Дядя Володя».

Дарья Суховей

АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ

ГЕНРИХ САПГИР «БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА В МОРОЗ»

Бутырская тюрьма в мороз

Моксовые дворы белеют кры

Сверкеет небо как седая ры

с утра еще морозище ветри

На холоду гляди потусторонна

5 тюрьма в снегу большая как ворона —

она сидит и ходит как ворона

С Ивана начиная — с башни дуры

домашним страхом дышат кирпечуры —

всех выше профиль сталинской бандуры

10Наверняка с такой мороз и снег

какой-нибудь залетный «человек»

фланируя планирует побег

Когда слепят и гаснут фонари

еще красней морозище ветри —

15еще и с вышки вертухай смотри…

Душа успел — пролезли проскочили (ха!)

не выдали его не «замочили» (ха!)

В пустом трамвае — до ВДНХ

А там до Ивантеевки — такси

20Душа расслабься! Скука не крыси! —

у шефа БЕЛОМОРА попроси

В кабине черный свет летит свечой

так жарко что горит — знобит плечо

и ноет девка — рана: чо да чо?

25Вкось зеркальце ныряет глаз — чекист

«емутовсеравно» — вези таксист

пусть буркалы твои слепуша съест — артист!

Заветный дом — светло замрожено

От крыши тень — крылом. Стучу в светло

30перепелом — там ждут меня давно —

Ноэтоневозметоневозмо!..………………

На дверь и стены зырит как в трюмо —

и там — я сам — портрет и натюрмо

Джазморж — еще ветрище! — и Бутырки

35дуванит вовсе каменные дырки

скрипучит карусели в детском парке

Скрипачит и качели в дымной пурке[614]

Это стихотворение входит в авторскую книгу Г. Сапгира «Терцихи Генриха Буфарёва» (1984, 1987). Перед лингвосемантическим комментированием текста важно сказать о творческом методе поэта, о конструктивной основе, о типе и динамических моментах стиха и о геопоэтоцентричности.

Книга «Терцихи Генриха Буфарёва» рассматривается нами как вершина творческого метода Генриха Сапгира — мышления авторскими книгами:

На 1980-е годы пришелся, пожалуй, расцвет сапгировского мышления книгами. <…> «Терцихи Генриха Буфарева» в этом смысле являют собой достаточно сложную структуру, которую надо рассматривать на фоне многих факторов: истории создания текста; состояния разговорного языка и литературной традиции в целом на момент написания текстов, совокупности приемов и тенденций в других произведениях Сапгира, творческих принципов автора. <…> Структура любой авторской книги Сапгира предполагает, что книга имеет название (тему) и датировку, в контексте каковых — темы и времени — существует и воспринимается поэтическое содержание книги, выстраивание определенного единства[615].

Исследователи упоминают различные корневые начала сапгировской поэтики как на уровне лингвистических приемов, так и на уровне конструктивных идей, влияющих на лингвистическое моделирование текста. Одной из таких идей является хаос:

Сапгир <…> подчеркивал, что этот хаос требует для своего осмысления соответствующей псевдохаотической структуры текста. <…> это отношение напоминает позицию не романтика, а скорее экзистенциалиста, который не отделяет себя от изображаемого им мира[616].

Хаос Сапгиром тщательно моделируется — в текстах мало что выглядит случайным или непонятным. Лингвистическая стратегия поэта совмещает разные типы языковой игры (лингвистических трансформаций). Сам поэт воспринимает «стих как хранилище ядра языка»[617], в ряду рассуждений, анализирующих концептно-ассоциативное мышление носителя языка: «Догадка, как хранятся слова в языковой памяти: по одному, по двое, по трое и т. д. Устойчивые сочетания слов, которые образуют язык»[618]. Нам видится, что под стихом Генрих Сапгир (поэт, а не стиховед) понимает совокупность технических и смысловых приемов, аккумулирующихся в поэтическом высказывании, а не (в узком смысле) «тип графической организации текста в рамках оппозиции стих/проза», и уж тем более не «отдельно взятую строку» и не «отдельный текст».

В обзорной статье о поэтике «Терцихов Генриха Буфарёва» мы приходим к выводу, что ни один из типов лингвистической трансформации не доминирует, и это соотносится с моделированием хаоса:

В «Терцихах» неполная запись слов тоже встречается, но наряду с межсловным наложением, окказиональной деривацией — и в итоге этот прием не выходит на первый план. Сапгир пишет, что и в тематическом, и в техническом плане «современная лирика вообще не об одном — о многом — в едином»[619]. Именно поэтому в «Терцихах» все-таки нет одного главенствующего приема[620].

Важным для «Терцихов» является их формальная организация — строфика, рифмовка. Ю. Б. Орлицкий в обзоре стиха современной поэзии, говоря о рефлексии терцин, отмечает, что в «Терцихах Генриха Буфарёва» имеет место вольное следование классическим образцам:

Еще дальше от прообраза уходит Сапгир в своих «Терцихах» (характерно и название, нарочито отличное от «серьезного» дантовского, — «Волк в универсаме» — сугубо игровое, хотя само стихотворение при этом достаточно серьезно); однако сам факт принципиальной ориентации на трехстишную строфу в ироническом цикле поэта «Терцихи Генриха Буфарёва», наряду с названием, придает произведению отчетливый ореол итальянской традиции[621].

О формальных основаниях своего стиха Г. Сапгир пишет: «Гротесковый разноритмический стих с консонансами, диссонансами, разноударными и тавтологическими рифмами»[622]. В теории Сапгир расшатывает рифму изнутри, набавляя рифме все возможные типы существования в качестве «звукового повтора в конце ритмической единицы»[623], но по его поэтической практике видно, что ставится под сомнение и место рифмы в структуре текста, и ее собственно звуковая природа. Рифма может быть и смысловой, и умалчивающе-неполной[624], и метафорической[625]. То есть рифма выходит из формального поля не в формально-смысловое, а в собственно смысловое, иногда абсолютно переставая считываться на уровне фоники.

Д. П. Шраер-Петров и М. Шраер в предисловии к тому «Библиотеки поэта» сообщают существенные подробности самоосознания поэта в локальном геоконтексте:

Авторы этих страниц особенно тесно общались с Сапгиром и его семьей в 1984–1987 годы. Дом, где жил Генрих Сапгир, номер 57/65 по Новослободской улице — массивное детище сталинской эпохи — населяли в разные годы всевозможные знаменитости. Два характерных символа сапгировской мифопоэтики — Бутырская тюрьма[626] в каких-нибудь десяти минутах ходьбы от его дома и здание-башня, в которой размещались дочерние «правдинские» журналы <…>[627].

Кроме стихотворения «Бутырская тюрьма в мороз», поэт не раз обращался к теме соседства с тюрьмой. В авторской книге «Конец и начало» (1993) этому соседству посвящена миниатюра, которую сложно счесть верлибрической — фоника цементирует сцепку образов, притягивает их друг за другом, в то же время упорядоченности рифменных позиций нет[628]. В позднем цикле «Тактильные инструменты» (1999) близстоящая тюрьма становится действующим лицом в одном из произведений цикла — «Роковой круг»[629]. По сюжету, изобретается оргáн («Справедливый Оргáн для Наказаний»), звукоизвлекающий мучения заключенных в тюрьме, когда их намеренно ударяют током при игре на этом органе. Сыграть на нем может любой желающий. Это жестокая фантасмагория на тему, что любой человек может совершить зло.

Стихотворение «Бутырская тюрьма в мороз» известнее, чем позднейшие авторские подходы к теме. В основе его сюжета — побег из заключения[630], который показывает поэт: полстихотворения как бы снаружи, а вторые полстихотворения — близ беглеца, чуть ли не идентифицируясь с ним.

БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА В МОРОЗ

Моксовые дворы белеют кры

Первое же слово стихотворения моксовые указывает на то, что читатель оказался в зоне шифра, тайнописи — в книге «Терцихи Генриха Буфарёва», так как только там встречается однокоренное слово, притом более чем единожды. На первый взгляд, с постоянно актуализируемым значением ‘Москва’ («Волк в универсаме»: «Сбил стаю — зубасты мохна / и шофер наш — такая махна / белый путь — Волохна Болохна // Вспоминали как древле в лесу / я догнал и загрыз колбасу / А теперь все — в Моксу да в Моксу»; «Хороны барака»: «Когда я проезжал и видя корпуса / (забыл упомянуть, что здесь теперь Мокса) / другая жизнь, другие трубеса»). Эта связь подчеркивается не только внешней формой, но и типовыми характеристиками Москвы 1980-х годов: в первом случае это Москва как точка притяжения — с колбасой как объектом вожделения, с учетом растущего дефицита продуктов[631] в других регионах[632], во втором — Москва это растущий мегаполис, где застраиваются всё новые территории.

Однако в данном случае, кроме Мокса=‘Москва’ (соотв. моксовый = ‘московский’), есть возможность выстроить толкование от более экзотического смыслового ряда омографа мóкса (от яп. moe kusa — ‘жгучая трава’) — игнипунктура, метод рефлекторной терапии с прижиганием или прогреванием кожи в биологически активных точках (травами, бумагой). Слово мóкса есть и у Даля[633] со значением ‘жгутики для прижигания’. С этим знанием Моксовые дворы — это не просто дворы города Москвы, но ‘дома с дымящимися трубами’[634]; получается, что ‘город воспринимается как тело’. На этот момент нам уже дано: мороз, следовательно, зима, и кры — при первом чтении ‘крыши’, а в соседней строке небо — возможность взгляда сверху.

Так как текст написан без знаков препинания, а слово кры в рамках поэтики полуслова[635] может быть продлено любым образом, то возможна различная сочетаемость, к примеру, синтаксическая разъятость, подчеркнутая внутренней рифмой: *Моксовые дворы[.] Белеют кры[ши.], или, наоборот, синтаксическая слитность (рифма, как и в первом случае, при «дописывании» уходит, но возможна вариативность иного ряда — можно вместо крыш подставить крыс): *Моксовые дворы белеют кры[шами]. Даже эти два/четыре из возможных прочтений сталкивают в одном контексте противулежащие синтаксические и оптические установки, мало влияющие на общий смысл картинки, формируемой на стыке возможных прочтений текста.

Сверкеет небо как седая ры

В следующей строке мы продолжаем наблюдать смысловую разнонаправленность текста. Слово сверкеет важно не столько грамматическим нарушением[636] — спряжением не по тому типу, искаженным вариантом, сколько контаминацией, в результате которой в тексте актуализируется открытый словарь ‘сверкать + любой глагол на — еет’, морфема — еет при бесприставочных глаголах несет потенциальную семантику изменения состояния в настоящее время, подкрепленную идеей глагольности (иметь, уметь и *деять). Версия попроще, не выходящая за пределы двух первых строк, не опровергает результаты эксперимента: сверкеет=сверкает+белеет.

Слово небо, абсолютно обычное для обыденного и обыденное для поэтического языка, в «Терцихах» встречается пять раз. В стихотворении «Перемена» оно сливается с понятием море, притом, что слова море в тексте нет: «Небо стало… лишь ласкательные волны полоскательные». Стихотворения «ХРСТ и Самарянка» и «Волк в универсаме» работают с архитектурным понятием небо[637], в первом случае — в контексте описания храма: «За крысоводом — врта в стене — туристы… / Вдруг небо Иоанна Златоуста / нас высветлило весело и чисто»; а во втором — структура форм храмовой архитектуры воспроизводится в реальности потребностей и потребления, даже солнце сравнивается с куском мяса: «Нас тьмы и тьмы волков — провинциалов / На площадь мы плывем со всех вокзалов / и солнце зимнее — кровавый оковалок // Да! видим! — небо заслоняя колесом / стаканно светится колосс УНИВЕРСАМ»[638]. Слово небо есть и в последней строке «Терцихов» — в стихотворении «Очередь»: «Пусть над свалкой — небо птичье и ничьё».

После предельно возможного к расширению смысла слова небо, смысл которого здесь не расширен, идет сравнительный оборот как седая ры. Грамматическая форма прилагательного дает продолжать ры только в ед. ч. и ж. р., но допустимы не только рыба и рыжина, но и существительные от глаголов, например, рытвина, рыхлость и иные образования, например, рычажная передача. При этом мы помним, что тюрьма показана в мороз, когда кры — белеют, а как седая ры видится то, что сверкеет — небо с не очень определенной семантикой (не храмово-купольное, не общепоэтическое, не небо равное морю). Седая изморозь вполне могла покрыть не небо, а что-то другое, возможно, при иной погоде и сверкающее — без смены типа спряжения. Более всего сюда напрашиваются пересекающие небо заиндевелые провода — еще один характерный признак городского неба (крыши, дымы, провода).

с утра еще морозище ветри

Последняя строка первого «терциха» завершает описание общего плана изображения. Рифма будто бы загнута внутрь стихотворения, по аналогии с приёмом, который использовал Андрей Вознесенский:

тексты, в которых конец строки является также ее недостающим началом (строка как бы закольцовывается), что соответствует волновавшим автора представлениям о круговой замкнутости вещей, открывающей новые возможности перекодирования: «таша говорю я на // низм ты говоришь кому»[639].

Еще видится оторванным ветром и куда-то не туда заправленным куском слова ветрище. Строка равновесна метафоническим созвучием утрá — ветри́. Г. В. Векшин пишет о предпосылках метафонии: «фактор слогового и/или просодического параллелизма перестает играть самостоятельную роль, а простейшие звенья повтора удерживаются как целое благодаря своей непрерывности и субстанциональному постоянству»[640]. В первом «терцихе» задается максимальный разброс возможностей для таких непараллелизованных созвучий: внутренняя (горизонтальная) рифма, отсутствие рифмы и начально-конечная рифма, опирающаяся не на тот же звукобуквенный комплекс, что финалы строк.

На холоду гляди потусторонна

тюрьма в снегу большая как ворона —

она сидит и ходит как ворона

В слово потусторонна включается граница между тюрьмой и волей — душная тюрьма явно антонимична понятию на холоду, значащему либо ‘на улице в холодный сезон’, либо ‘в специальном холодном месте’ — подполе, пещере и т. п. В снегу тоже может быть интерпретировано и как ‘зарытая, погруженная в снег’, и как ‘покрытая, перепачканная снегом’. В обоих случаях создается напряжение между локативным и атрибутивным значениями предложного падежа[641], при этом на форму атрибутива влияет форма локатива.

Одна из интерпретаций рифмы между второй и третьей строками этого «терциха» — рифма метафор. Она не столь тавтологична, как рифма слов, потому что большая (размер) и сидит и ходит (моторика, тип поведения) — разные характеристики метафоризируемого объекта тюрьма/она, сравниваемого с вороной. Возможно, ворона в клетке. Возможно, сидит и ходит она — на корточках[642], с точки зрения пластики это то же, что «поза орла». В блатном жаргоне: «ворона — обворованная, изнасилованная женщина»[643], то есть тюрьма сама оказывается жертвой — по крайней мере, сравнивается с нею.

С Ивана начиная — с башни дуры

домашним страхом дышат кирпечуры —

всех выше профиль сталинской бандуры

Бутырская тюрьма по своей архитектуре — замок с башнями. Башен — 4, и они, конечно, ни в какое сравнение не идут с колокольней Ивана Великого (81 метр) внутри Кремля, которая в 1952 году перестала быть самым высоким зданием Москвы, уступив лидерство высотке на Котельнической набережной (176 м) — сталинской бандуре[644]. О колокольне известно, что во время войны 1812 года стая ворон сильно мешала снять позолоченный крест, который Наполеон вознамерился было отвезти в Париж[645].

Кирпечуры = ‘кирпич+печур(к)а печь’, но если освободить прочтение строки домашним страхом дышат кирпечуры от уз контаминационности[646], то можно увидеть в — уры суффикс и флексию мн. ч. и перепрочитать слово бандуры как собирательное наподобие адвокатуры и профессуры — при этом бандуры образуются от банд и бандитов. А на всей картинке увидеть всё ту же изморозь: обмерзшие изнутри стекла (ср. побелеть от ужаса) или побелевшие снаружи стены. Это прочтение подчеркивается словом дышат — здания из кирпича наполнены изнутри людьми, которым страшно и которых не видно снаружи, так как они надышали на зимние стекла. Получается, что это и обитатели тюрьмы, и обитатели жилой застройки (не зря в поле зрения поэта попали высотки, видимые отовсюду), а профиль сталинской бандуры может восприниматься и как пугающая тень в окне.

Также о высотке на Котельнической известно, что ее строили заключенные:

Строительством <начавшимся в 1947 году. — Д. С.> занималось Главное управление лагерей промышленного строительства МВД, основной рабочей силой были заключенные и немецкие военнопленные. Они же позировали скульпторам для барельефов рабочих, украшающих фасады и вестибюль высотки[647].

Следовательно, страх может быть и страхом высоты недобровольно трудящихся на строительстве.

Еще одна возможная связь этого фрагмента сапгировского стихотворения — с песней «Авиамарш», написанной в 1920-е годы[648] на слова Павла Германа (1894–1952), также являющегося автором текста песни «Кирпичики», датировка которой 1920-ми годами не вызывает сомнений. Рифменные слова первой и третьей строк припева «Авиамарша»: «Все выше, выше и выше / Стремим мы полет наших птиц, / И в каждом пропеллере дышит / Спокойствие наших границ»[649] присутствуют в этом «терцихе» на позициях, далеких от рифменных.

Наверняка с[650]такой мороз и снег

какой-нибудь залетный «человек»

фланируя планирует побег

Только сейчас становится ясно, что беглец улетает, выбирает полет как способ побега из заключения. Есть легенда, что таким образом бежал из заключения на рабочем месте — высотном этаже строящейся высотки, с помощью самодельного планера, «на фанерных крыльях»[651], один из строителей-заключенных.

Слово «человек» взято в кавычки; в уголовном жаргоне нет такой лексемы, но, возможно, такое написание актуализирует устаревшее переносное значение слова, которое «Большой толковый словарь» дает четвертым: «В России до 1917 г.: дворовый слуга или вообще помещичий крепостной слуга <…> Устар. Официант, слуга в трактире», в которое включена сема трудовой несвободы. В «Терцихах Генриха Буфарёва» слово человек встречается трижды, во втором контексте, в предисловии, оно представляет самого Генриха, alter ego автора: «Как всякий советский человек, бывает в Москве и на Кавказе», в третьем контексте (стихотворение «Хмыризмы») «и в человека водворился хмырь // Но съест его он скоро изнутри»[652].

Слово «человек» охарактеризовано эпитетом залетный, значения которого в разных слоях языка отдалились от внутренней формы, связанной с глаголом лететь. Словари дают значения: ‘чужой’, ‘случайный’, ‘заезжий’, ‘вор из другой местности’ (угол.), ‘лихой’ (о лошадях), ‘высокий’ (о голосе), у Даля устаревшее значение ‘престарелый, старый, дряхлый’. В контексте мифа о полете на свободу актуализируется внутренняя форма слова, связанная именно с полетом. В уголовном жаргоне залететь означает ‘быть арестованным’, и форма залетный может быть прочитана как ‘арестованный’, что не противоречит другим толкованиям в этом контексте.

Слово фланируя в литературном языке обозначает ‘бесцельно бродя, слоняясь’, а в рамках уголовного жаргона внешняя бесцельность, возможно, для отвода глаз: «Фланер — 1) бездельник, 2) сборщик сведений о месте будущего преступления»[653]. Значение слова планирует смешивает в себе семы ‘1. строительство планов’ и ‘2. плавный полет по воздуху’, актуализируя языковую омонимию. В рамках этой омонимии расплывчатым оказывается общий смысл происходящего: «человек» летит или собирается лететь? Залетный он в силу того, что имеет отношение к полету, или потому, что арестован? Оба толкования накладываются друг на друга в рамках мифа о побеге (так же, как и залетный, это слово ушло от идеи бега) узника; основное значение слова побег теперь ‘тайный самовольный уход’, способ уже неважен.

Когда слепят и гаснут фонари

еще красней морозище ветри —

еще и с вышки вертухай смотри…

Здесь порожденная синэстезией грамматическая неоднозначность выводит читательское восприятие из зоны комфорта настолько, что красней и вертухай могут быть прочитаны и как императивы, наряду с ненормативным ветри и десемантизированным смотри.

Если вернуться обратно в зону нормативности, то красней окажется сравнительной степенью прилагательного, ветри — неполностью записанным аугментативом, по аналогии с морозище, а формант — ище, указывающий на гиперболизацию, «упал» на следующую строку. Завершает обратимость глагол смотри, который суммирует все слова, обозначающие сущности для визуального восприятия (слепят, гаснут, красней) и видимые предметы (фонари, вышка[654], вертухай), встречающиеся в этом «терцихе».

Мигание света, ослепление смотрящего на свет, непосредственно описанное в этой строфе: слепят и гаснут фонари, соотносится с аритмичным чередованием напряжения и спокойствия: морозище ветри в первом «терцихе», мороз и снег — в четвертом и еще красней морозище ветри в пятом. В пользу версии полета (и течения времени в тексте) указывает то, что более сильные ощущения от морозища и ветри[ща], чем с утра, возникают на открытых пространствах в свете слепящих и гаснущих ночных фонарей, выше крыш домов, выше вышки вертухая, который является одновременно и субъектом, и объектом императива смотри.

Душа успел — пролезли проскочили (ха!)

не выдали его не «замочили» (ха!)

В пустом трамвае — до ВДНХ

Слово Душа приобретает те же архаические потенциалы, что и слово «человек»: оно становится словом общего рода (с сочетаемостью по мужскому типу склонения — успел; он). Как в конструкциях наподобие пропащая душа, душа моя (а также в значениях ‘вдохновитель’, ‘всеобщий любимец’ или устар. ‘крепостной крестьянин’, от которого проистекает душа как счетная единица: мертвые души, на душу населения), слово душа применимо к человеку мужского пола. Главный смысл слова душа ‘духовная сущность’, ‘внутренний мир человека’ отходит на второй план. Душа здесь оказывается равна понятию ‘человек’ (выживший, живой).

Первые две строки «терциха» структурно и стилистически моделируют песню (ср. душа поет), в неопределенно множественном числе: вначале речь идет о персонаже, обозначенном душа (=мы), а после — о его врагах (=они), далее следует рефренное восклицательное междометие ха!, отстраненное благодаря скобкам.

В рамках мифа об успешном полете узника со стройки одной из высоток он каким-то образом пересаживается на трамвай. И близ Воробьевых (Ленинских) гор, где ГЗ МГУ, и у слияния Яузы с Москва-рекой, где высотка на Котельнической, трамвайные рельсы имели место. Не были сняты они до позднесоветского времени и с проспекта Мира — главного до строительства метро пути на север Москвы, к ВСХВ (с 1959 года — ВДНХ), так что персонаж вполне мог на трамвае попасть на север Москвы.

А там до Ивантеевки — такси

Душа расслабься! Скука не крыси! —

у шефа БЕЛОМОРА попроси

От ВДНХ до Ивантеевки (поселок, а впоследствии город в Московской области к северо-востоку от Москвы) — около 30 километров, то есть около получаса езды на такси, впрочем, имелась и железнодорожная ветка с Ярославского вокзала. В Ивантеевке, по современным данным Википедии, «очень большой ветхий фонд, в городе сохранилось много бараков»[655].

Жаргонные значения слова кры́сить — ‘воровать у своих’, ‘утаивать, прятать’; значение, отстоящее подальше, ‘идти, направляться’. Они явно не подходят для слова *крыси́ть, от которого образована форма крыси́. Кры́ситься — ‘злиться, сердиться’, по отъеме возвратного постфикса — ‘злить сердить’, но всё равно ударение стоит не на том слоге. Есть похожее по энергетике крысéть, окрысéть!, но оно чаще используется как эвфемизм[656].

Слово шеф в общем жаргоне в первую очередь значит ‘начальник’, во вторую — ‘шофер’. Так же распределяются значения в уголовном жаргоне: первое — ‘главарь шайки’, второе — ‘водитель такси’. Разумеется, у водителя можно попросить папиросу марки «Беломорканал» после пережитого.

В кабине черный свет летит свечой

так жарко что горит — знобит плечо

и ноет девка — рана: чо да чо?

Свечой — в спортивных играх — летит мяч; суть приема в том, что мяч летит высоко вверх, но при этом ловится легко: в футболе его ловит вратарь, а в волейболе поймать летящий таким образом мяч — один из самых простых навыков. Однако в контексте стихотворения таким образом летит черный свет, источником которого является лампа Вуда, дающая ультрафиолетовое излучение, в котором флуоресцируют пятна биологических жидкостей (что бывает важно для криминалиста, раскрывающего преступления). Важно и то, что ультрафиолет не дает такого же тепла, как лампа накаливания.

Слово жарко, возможно, соотносится с тем, что в уголовном жаргоне жара значит ‘безвыходное положение’. Слова знобит и горит объединяет общее значение ‘лихорадит’, хотя по внешней форме они описывают противоположные ощущения. Слово плечо может значить как ‘часть тела’, так и ‘отрезок расстояния’ (в логистике), тот путь, который преодолевает человек; возможно, здесь еще и ветер в открытую форточку или в щель кабины, дующий как раз в плечо пассажиру, именно этот ветер может издавать звук, похожий на ноет. Слово девка, возможно, указывает на свежую, нестарую рану.

То есть персонаж, сидящий в кабине, испытывает разного толка дискомфорт и подозрительность в отношении своего собственного физического (он ранен, у него повреждено плечо, он чувствует признаки воспаления: знобит и горит — и боль: ноет рана) и эмоционального состояния (ситуация ему видится безвыходной, имеется иллюзия, что он виден насквозь — в черном свете УФ-лучей, что его легко поймать, сколь бы высоко он ни взлетел, будучи запущен свечой).

Вкось зеркальце ныряет глаз — чекист

«емутовсеравно» — вези таксист

пусть буркалы твои слепуша съест — артист!

Первая строка этого «терциха» написана в поэтике анафразы[657] — метода, который Генрих Сапгир разовьет в 1990-е («Собака между бежит деревьев», «Развитие метода» и др.). Л. В. Зубова определяет анафразу как фигуру речи, «основанную на перестановках слов в предложении»[658]. Возможно, нормативный порядок слов вкось глаз ныряет зеркальце, имеется в виду автомобильное зеркало заднего вида, для взгляда в которое надо коситься. Скорее всего, описывается ситуация, когда машину такси с пассажиром справа нагоняет справа же другой автомобиль с включенными в темноте фарами: отсвет этих фар не виден в водительском зеркале заднего вида, но тревожит и дезориентирует пассажира, провоцируя высказывание анафрастическим способом, противулежащим голофразису — слитной записи слов, закавыченных, как закавычивается мысль персонажа: «емутовсеравно».

Слитная запись слов не раз подвергалась филологической рефлексии. Г. Н. Акимова в 1990 году указывала на использование дефиса как на яркую языковую тенденцию слития однородных членов, интерпретируя это явление как не совсем однородные члены[659], еще до появления в поле филологического внимания заметного количества примеров слитной записи слов в поэтической речи. Н. А. Фатеева в 2001 году описывает эту тенденцию так: «стирается граница между стиховым рядом, предложением и словом, и поэтическая самомысль приобретает слитный групповой смысл»[660], впоследствии, в 2008 году, конкретизируя свои наблюдения:

Безусловно, традиционная дискретность языковых единиц при линейной записи позволяет почти сразу определить их значение за счет формальных и содержательных характеристик памяти слова. На этом нейтральном фоне слитное или дефисное написание целых формообразований при возможной пересегментации языковых единиц всегда выступает как некий иконический знак, в котором сама недискретная или дефисная форма записи выполняет роль означающего[661].

Таким образом, основным оператором обособления голофрастической конструкции емутовсеравно является слитная запись, а дополнительным, еще более обособляющим — кавычки.

Открытым вопросом остается: кто такой этот он, который в тексте присутствует как емуто; в препозиции этому слитному местоимению оказывается чекист (возможно, тот, кто нагоняет сзади), а в постпозиции таксист, ни одному из них не слепит глаза свет через зеркальце.

Пусть буркалы твои слепуша съест — нетривиальное проклятие, невольным адресатом которого оказывается как раз пассажир такси — артист. На уголовном жаргоне это слово значит ‘мошенник, аферист, шулер’, в то же время в его внутренней форме — art — угадывается ‘художник, поэт’.

Заветный дом — светло замрожено

От крыши тень — крылом. Стучу в светло

перепелом — там ждут меня давно —

Поездка на такси закончилась; персонаж прибыл в Ивантеевку, которая в советское время относилась к Пушкинскому району Московской области. На местном краеведческом ресурсе размещена информация о том, что Ивантеевка использовалась как натура для съемок нескольких детективов[662] — первым по времени был «Визит к минотавру» (1987). В произведениях Генриха Сапгира Ивантеевка появляется не раз. Один из «Сонетов на рубашках» назван «Прогулка в Ивантеевку»[663]: «Лишь название деревни — ни к селу ни к городу», а рассказ из книги «Летящий и спящий» «Иван, родства не помнящий» обыгрывает мир, в котором все производно от имени Иван[664]. Ивантеевка в этом мире находится «за городом Иваном»[665], дорога в нее, как и в случае реальной Ивантеевки, идет через кладбище.

В слове заветный содержатся два смысловых компонента ‘желанный’ и ‘тайный’. Слово светло — субстантивированный предикатив со сжатым смыслом ‘светящееся окно’, можно уточнить, что это большее по размеру, чем в других помещениях, окно светлицы — комнаты русского традиционного дома, устроенной в большинстве случаев на женской половине. В контексте слова светло слово крыло, которым видится тень от крыши, тоже обнажает свою внутреннюю форму, возможно, вместе с тенью с крыши свешивается снег или даже тень падает на однокоренное крылу крыльцо.

Почему персонаж стучит в светло именно перепелом, не очень ясно, возможно, этот образ прояснит то, что в кардиологии есть термин ритм перепела — признак патологии, при которой в биении сердца появляется дополнительный, третий, удар. То есть персонаж стучит условным стуком. К тому же перепела — единственные перелётные птицы из отряда курообразных, и зимой в средней полосе их быть не может[666].

Ввиду этого ждут меня давно можно интерпретировать и как ‘не ждут’, и как ‘засада’. Светло (оконное стекло) замрожено[667], то есть ‘подернуто льдом’ и ‘приостановлено в деятельности’, если брать узкоспециальное политэкономическое значение как равноправное, то есть за этим окном уже никого не ждут.

Ноэтоневозметоневозмо!..…………

На дверь и стены зырит как в трюмо —

и там — я сам — портрет и натюрмо

Голофрастическая конструкция в первой строке не значит ничего, кроме самой себя, осознается невероятность появления персонажа внутри дома. Дважды повторенная последовательность букв/фонем, остановленная перед первой ударной гласной в полнозначном слове Ноэтоневозм, вновь повторенная и остановленная уже на этой гласной етоневозмо! со следующим далее отточием до конца графической строки. Возможно, здесь компрессируется диалог[668], где автор первой реплики не может поставить ударение, автор второй ставит это ударение (но пропадает все, что за ним), а третьей репликой оказывается молчание.

Можно соотнести это отточие со стихотворением «Война будущего», состоящим большей частью из строк отточий между словами «взрыв» и «жив», о котором Л. В. Зубова пишет: «Отточия разной длительности создают ритм затянувшейся паузы, драматургию ожидания, сообщают о подробностях бытия и выскальзывания из бытия»[669].

С оставшимися двумя строками «терциха» сопоставимо позднее стихотворение Генриха Сапгира «Хрустальная пробка»[670], также реализующее идею отражений, среди которых в конечном счете персонаж исчезает[671]. Впрочем, в словарях трюмо значит не только ‘зеркало’ определенной конструкции, но и ‘простенок между окнами’[672]. Также непонятно, изнутри или снаружи дома находится персонаж, и если он видит себя в доме, то со стороны (двойник)? Или в зеркале? Или в мечтах?

Джазморж — еще ветрище! — и Бутырки

дуванит вовсе каменные дырки

скрипучит карусели в детском парке

Скрипачит и качели в дымной пурке

Последний «терцих с хвостом» возвращает место действия в тюрьму (впрочем, читатель был подготовлен к этому анаграмматикой слов трюмо и натюрмо). Образование джазморж — здесь что-то вроде волшебного слова, заколдовывающего (или расколдовывающего) мир.

Ветрище наконец-то появляется в тексте полным словом, без обрывов, но интереснее то, что слово дуванит — не плод окказионального словообразования от дуть, а существующее в языке устаревшее воровское понятие дуван дуванить — ‘делить награбленную добычу’[673]. Объектом, который дуванят, оказываются каменные дырки, то есть место, где скапливаются продукты жизнедеятельности; к той же смысловой линии ведет словообразовательная аттракция скрипучит/скрипачит (во втором случае возможна связь с пачкает).

Прочтение со смысловой доминантой корня ‘скрипящие от движения, вызванного сильным ветром’ было подробно разобрано Т. В. Устиновой:

Ассоциативная интеграция как механизм трансформации ассоциативного потенциала этих двух мотивирующих слов позволяет читателю увязать лексический концепт [СКРИПУЧИТЬ] с когнитивными моделями ИЗДАВАТЬ РЕЗКИЙ ЗВУК и ПРОИЗВОДЯЩИЙ СКРИП / ВИЗГЛИВЫЙ. Таким образом, языковая единица «скрипучат» позволяет одновременно выразить действие предмета («карусели скрипят») и качество предмета («карусели скрипучие»). Более того, концепт [СКРИПУЧИТЬ] опосредованно (через взаимосвязи с концептом [СКРИПЕТЬ]) обеспечивает активацию периферийной когнитивной модели СУЩЕСТВОВАТЬ с ее атрибутами ПРОДОЛЖАТЬ ЖИТЬ; С ТРУДОМ ПОДДЕРЖИВАТЬ СИЛЫ. Концепт [СКРИПАЧИТ] может потенциально обеспечить доступ к таким когнитивным моделям, как РЕЗКИЙ ЗВУК / ВИЗГ ОТ ТРЕНИЯ и ИГРАТЬ НА СКРИПКЕ. Важным аспектом конструирования значения двух анализируемых высказываний является контекстно-детерминированное противопоставление грамматических значений единиц скрипучат и скрипачит по признаку «безличность действия»[674].

Карусели и качели, не без связи со стихотворением Корнея Чуковского «Телефон» («А недавно две газели / Позвонили и запели: / — Неужели в самом деле / Все сгорели карусели? // — Ах, в уме ли вы, газели? / Не сгорели карусели, / И качели уцелели!»), можно определить как ‘замкнутые движущиеся системы’. По принципу качелей устроены некоторые средневековые пыточные орудия, а «каруселью» называется один из типов издевательств в современных тюрьмах[675].

Слово пурка весьма загадочно, его значение ‘мера для зерна’ в тексте абсолютно не работает, в то же время сводить это слово к авторской зауми или сниженной форме, образованной от слова пурга, нам представляется частичным решением. Старинное название Главного политического управления — аббревиатура ПУР — тоже не выглядит сильно подходящим общему смыслу фрагмента.

Мы предположили, что существует слово *пура, от которого образована форма пурка. В национальном корпусе русского языка найдено одно вхождение этого слова, показавшееся нам важным. В очерке Осипа Сенковского (Барона Брамбеуса) «Что такое люди» (1832), начинающемся: «Шел факир. Это было в Индии, где факиров такое ж множество, как у нас титулярных советников», есть фраза:

Да еще теперь в Парижо-пура, Лондоно-пура и других городах индийских идет между красноречивыми людьми очень жаркий спор о том, имеет ли человек право вешать своего ближнего, уличенного в проступке и приговоренного судом к истреблению[676].

Сенковский привносит этому новообразованию значение ‘город’ (возможно, «индуизируя» таким образом компонент — бург, встречающийся в названии городов).

Если вернуться к началу стихотворения и анализу первого слова моксовые, которое может иметь отношение к городским дымам, то нельзя исключать, что и здесь, в последнем слове текста, эпитет дымная по отношению к пурке подчеркивает/доразгадывает значение последнего слова ‘город, городок, населенный пункт’. Возможно, это тоже рифма между началом и концом текста, опоясывающая — ну или хотя бы перезапускающая чтение с начала.

Таким образом, в стихотворении Генриха Сапгира «Бутырская тюрьма в мороз» различные приемы организации текста работают на конкретизацию смысла и обусловлены несколькими линиями контекстов: анализируемое стихотворение — «Терцихи Генриха Буфарёва» — сводная система приемов Генриха Сапгира — состояние языка в определенный период (норма + оживление смысловых и стилистических потенциалов) — факты (история, мифология и бытовые практики).

Подробный анализ каждого нюанса текста ярче высвечивает сюжет стихотворения в целом. Такой подход важнее, чем отслеживание общих интертекстуальных связей. Приведем три примера.

1. Два раза упоминаемая ворона — не вóрон, не «воронок — черная маруся» — и один раз упоминаемое крыло — не повод для анализа полной мифологии вороны (которая еще и в описаниях нередко не отделена от вóрона), но повод для того, чтобы увидеть ворону там, где ее, на первый взгляд, нет: в мифологическом окружении башни Ивана Великого.

2. Вроде как «терцих» «Наверняка в такой мороз и снег / какой-нибудь залетный „человек“ / фланируя планирует побег» соотносится с пушкинским восьмистишием 1834 года «Пора, мой друг, пора…», в котором есть строчка, «вложенная» в сапгировский текст: «Давно, усталый раб, замыслил я побег», но подходит ли Ивантеевке характеристика «В обитель дальную трудов и чистых нег»[677]?

Вроде как «терцих» «Когда слепят и гаснут фонари / еще красней морозище ветри — / еще и с вышки вертухай смотри…» соотносится со стихотворением Глеба Горбовского 1953 года «Когда качаются фонарики ночные…», лирический герой которого — часть уголовного мира, тюремный сиделец — говорит о себе: «Сижу на нарах, как король на именинах»[678] — и что с того?

Интереснее не очевидные интертекстуальные сближения этого стихотворения с общеизвестными художественными текстами, а языковая стратегия поэта, создающая на паханном-перепаханном поле современной культуры новые смыслы.

3. Ввиду того, что стихотворение создано в 1980-е годы, все привключения позднейших реалий (деятельность пушкинско-ивантеевской ОПГ, специализировавшейся на рэкете, в 1990-е; возможность определять подлинность банкнот по волосочкам в свете УФ-лампы и, вероятно, что-то еще) представляются недопустимыми при анализе текста.

Общий вывод «САПГИР — ГЕНИЙ!» не примет ни одна редакция, поэтому придется сформулировать его поскучнее и помногословнее:

Стихотворения Генриха Сапгира устроены одновременно вольно и плотно, являясь и веселым любопытным чтением, и объектом лингвистического азарта для исследователя.

Всеволод Некрасов

Михаил Сухотин

МОЗАИЧНОСТЬ КОМПОЗИЦИИ И РЕТРОСПЕКТИВНОЕ САМОЦИТИРОВАНИЕ В СТИХАХ ВС. НЕКРАСОВА[679]

В керамической мозаике, окаймляющей Главную площадь в парке Гуэль, обращают на себя внимание те ее части, где осколки блюда или керамической плитки вновь соединяются, теперь уже вмонтированные в цемент, в то же только что разбитое блюдо или плитку, и само оно, как и каждый осколок, является только фрагментом одной большой работы. Не случайно работа была поручена коллективу: ее выполняло множество каменщиков и рабочих, занятых в то время в устройстве парка, так что можно сказать, что каждый из них тоже был таким «фрагментом» единого (человеческого) целого. В таких частях мозаики особенно чувствуется неразрывность фрагмента и целого.

То же тяготение фрагмента к единому целому свойственно, как мне кажется, и поэзии Вс. Некрасова. На разных этапах оно проявлялось по-разному. Еще до того, как речевой фрагмент стал для него основным рабочим материалом[680], Некрасов в 1966 году проявил особый интерес к объединению стихов в циклы: одновременно он начинает писать сразу 3 цикла: «ленинградский», «прилукский» и «кавказский» (авторские названия). В конце 1960-х появляются также «псковские», «ростовские», «рижские», «коктебельские», «крымские» стихи, результат его путешествий[681]. Это время стало важной вехой его биографии. В 1967-м он женится на Анне Журавлевой, а к началу 1970-х очень заметно меняется характер его рабочих записей. Это уже не тексты стихов с зачеркнутыми строками, рядом с которыми заново переписывается весь исправленный текст набело (не имею в виду сейчас работу со «словарем»: о ней скажу позже), потом опять исправляется, заново переписывается и т. д. Теперь страницы блокнотов равномерно покрывают часто обведенные в рамки элементарные высказывания, микрозаметки, поэтические находки по созвучию — и все это в основном фрагменты работы с внутренней речью, начисто лишенные расхожих для того времени поэтизмов. Я намеренно называю их «рабочие записи», а не «черновики», потому что чернового в них как бы ничего и нет: за редким исключением выглядят они как беловик. Это большое количество записанных набело фрагментов-заготовок. Они, собственно, и были тем основным материалом, из которого впоследствии возникали стихи Некрасова.

Виктор Жирмунский писал об «иррациональной композиции, основанной преимущественно на единстве лирического настроения» у Блока, менявшего построение одних и тех же стихов от издания к изданию, противопоставляя ее Ахматовой, у которой «каждая строка незаменима, как звено в прагматической последовательности рассказа»:

…в дальнейших сборниках отчетливо выделяется типичный для романтической лирики принцип литании («Русь», «Незнакомка», «О жизни, догоревшей в хоре…», «К Музе» и многие другие стихотворения): отдельные строфы большого стихотворения, нередко связанные внешними приемами анафорического построения, как бы нанизываются на стержень однообразно нарастающего лирического волнения; при таком последовательном нагнетании эмоционального воздействия каждая отдельная строфа не является абсолютно необходимой, незаменимой на своём месте: она — только ступень в последовательном нарастании настроения[682].

Речь о гибкости связи между элементами, составляющими стих, и если у Блока это строфа, то у Некрасова — речевой фрагмент[683]. Изменчивость текста (подчас — на протяжении всего творческого пути) свойственна Некрасову гораздо в большей степени, чем Блоку. И только определениями «лирическое волнение» и «нагнетание эмоционального воздействия» тут не обойтись. Скорее найденные фрагменты встраиваются у него в общую ситуацию наподобие паззлов или мозаики. Но если у паззла из картона граница соединения жесткая, то ситуативная граница речевого фрагмента гибка и вариативна. Не говоря уже о том, что каждый такой фрагмент тянет за собой случай своего возникновения, часто личный для автора и тем крепче цепляющийся за память. Так что тут есть и обратная связь: встраиваясь в общую ситуацию стиха, фрагмент сам ее отчасти формирует, несет свой оттенок.

тише

тише

тише

тише

тише

наша тишина

наша тишина

и тишина

тишина

тишина

тише нашей

Слушайте

что я скажу

Шу

Ша

Шуба

и Шапка[684]

Первая часть стихотворения до «Слушайте» представлена в Своде 1966–1970 как самостоятельная вещь. Концовка, начиная с «Шу», появляется в 1974 году (переписана уже с указанием на привязку к первой части только в блокноте 1976 года). Первая авторская машинопись, в которой обе части соединяются вместе, хоть и в несколько расширенной редакции, — «Стихи о всякой, любой погоде» (1976 год).

Они разделены двойным межстрочным интервалом[685], и это не единственный случай (хотя отнюдь и не правило), когда места приращений и связываний отмечались автором таким образом.

Например, увеличенный интервал разделяет части стихотворения «Снова / Снова весна» (1974), где «звезда / за» была написана раньше основного корпуса текста.

Снова

Снова весна

Надо

не надо

Я не знаю

Просто даже

Не знаю

А звезда да

А звезда —

За

Также и дописанные позже поправки (их знак: вначале «Поправка», а вскоре «П» начинает регулярно появляться в рабочих записях Некрасова с 1971 года) нередко отделены от остального текста увеличенным интервалом, отмечающим как бы новый план (или, если угодно, ракурс), возвращение к тексту с новой позиции, свежий взгляд на него со стороны[686]. Так стихотворение «Псы / Коты», обращенное к Анне Журавлевой и датированное автором «8 марта 1970» (наброски 1967, ранние редакции 1968), не включало 5 последних строк. Они появились только в 1977 году. В № 17 журнала «37» (1979) текст был опубликован с другим разделением на строки и с одинаковыми межстрочными интервалами (возможно, из-за ограничений общего объема текстов на странице: концовка оказалась последней в столбце), а в последней прижизненной редакции автора (Вс. Некрасов. Детский случай. М., 2008) он отделен двойным интервалом от остального текста:

Псы

Коты

Собаки

Кошки

Щенки и котята

Щенки

— Ань

Ань Ань Ань

Ань

А котята

— Аня

Аня Аня Аня

Аня

Псы

Коты

Орлы

Киты

Львы

Некоторые кусочки того, что мы знаем как единое «неразрывное» стихотворение, были уже после его написания представлены автором как отдельное целое, что, на мой взгляд, говорит о том, что они с самого начала были фрагментом-заготовкой. В подборку конца 1980-х или начала 1990-х стихов о художниках Некрасов включил начало первого стихотворения рижского цикла середины 1980-х как самодостаточный текст:

красиво светится

и хорошо крутится

рига

как дело рук

кого

скорей

скорей всего

клуциса

хотя быстрей

хотелось бы

целмса

Некоторые фрагменты из состава одного текста переносились впоследствии в другой. Так, строки

Лапу на лапу

Морду на лапу

Лапу на морду

еще в 1981 году записанные автором в составе «Как нас учил Чарли»:

как нас учил

Чарли

наш Чарли

ни за что

не рычал

лапу на лапу

морду на лапу

лапу на морду

молчит смотрит

и молчит всё

а больше этого

никто и не скажет

(рабочая запись)

вошли в стихотворение «Поровну всего», не изменив, кстати, общей ситуации, с ними связанной (я писал об этом в начале): память об эрдельтерьере Чарли прежде всего была для автора связана, конечно, с его хозяйкой Анной Журавлевой. Из «Как нас учил Чарли» они при этом исчезли. Оба стихотворения писались в одно время, и порой на страницах, расположенных близко друг к другу:

Поровну всего

Парк Сокольники

И клуб Русакова

Метро Сокольники

Депо Русакова

Улица Большая

И Малая

Остроумовская

Больница

И Медведица

И Малая

И Большая

Над Сокольниками

Не так высоко

Лапу на лапу

Морду на лапу

Лапу на морду

Светится

Чего суетиться

Большой медведь

Анна Ивановна

И маленький медведь

Анька

По авторскому поэтическому своду 1966–1970 годов[687] и по предваряющим его фонограммам хорошо видна вариативность некрасовских фрагментов: они «пробуются» в разных сочетаниях, срастаются далеко не сразу. Долгое время в рукописях сохранялся знак пунктира между некоторыми из них, обозначавший их потенциальную совместность[688]:

Самолётики ворчат

И ворчат

И ворчат

Самолётики ворчат

Сосенки торчат

***

Самолётики ворчат

И чего ворчат

Себе

В соснах

Соснах

Соснах

Трёх

Четырёх

***

Вздох

Вздох

В соснах

Соснах

Для того и созданных

Соснах

Соснах

Соснах

Трёх

Четырёх

(А-В, А-С, Д-С)

Кажется, что сама последовательность сочетаний-вариаций в этих трех текстах, если рассматривать их как одну «трехгранную» вещь (что, впрочем, автором нигде не было указано), дает то ветвление, ту «выраженную пространственность речи», о которой Некрасов писал в статье 1979 года «Объяснительная записка»[689]. Недаром и образы в них (как и межстрочные интервалы) такие пространственные, «дышащие».

Так же вариативны сочетания фрагментов в стихах о Тышлере из авторского поэтического свода 1966–1970 годов:

Всех их всех их

И этих

Таких и таких

И лишь Тышлер

И лишь Тышлер

Ишь

Тышлер

Ишь

Тышлер

***

Смотришь смотришь

Видишь видишь

Ненавидишь ненавидишь

Терпишь терпишь

Вертишь вертишь

Зависишь зависишь

И лишь Тышлер

И лишь Тышлер

Ишь

Тышлер

Ишь

Тышлер

***

Смотришь смотришь

Видишь видишь

Ненавидишь ненавидишь

Терпишь терпишь

Вертишь вертишь

Зависишь

А знаешь что

(А-В, С-В, С-Д)

Последняя строка «А знаешь что» — не тот ли это «побег», который «выбрасывается текстом»[690], точнее — его вариантами?

Фрагменты из разных стихотворений могут встречаться, составляя еще одно, от них независимое. Например, в рабочих записях 1974 года, прежде чем первая как мотив вошла в «а снег а снег // а ветер», а из второй получилось «Уже заело», был такой вариант совмещения:

изо всех тайн

и всем тайнам

тайна

вечная тайна

явная

явная тайна

верит

или не верит

это это

кто-то в кого-то

я ли в него

или может

он ли в меня

***

йе йе

и я

верю

я верю йе-ей

в ваше драгоценное

наше национальное

и всё

и всё

такое же самое

екелемене

пересете

при всей своей

красоте

***[691]

йе йе

и я

верю

или не верю

ежели

я в него

или же

он

в меня

Два первых стихотворения («изо всех тайн» и «йе йе») разнятся по настроению: ведь «явная тайна» говорит о том, что, скорее всего, дело происходит весной. Это видно из еще одного неопубликованного текста того же 1974 года (кстати, тоже как-то касающегося веры, раз уж в нем рай сопоставлен с невыразимым):

душа

слушай

вот я иду

ведь весна

такая явная тайна

как еще сказать

ну дать знать

что я же в раю

я не знаю

Нахождение одного и того же фрагмента сразу в нескольких стихотворениях совершенно обычно для поэзии Некрасова. Например:

скажу

ну

жил

нужно было

входит в состав двух стихов из авторского поэтического свода «Геркулес»:

мало ли

ну

моё дело

скажу

ну

жил

нужно было*

_______________

*и к тому же ещё

дыр

бул

щыл…

***

скажу ну

жил

нужно было

сколько

столько

сколько тёк

сок

сок

пошёл в листок

листья-то

откуда взялись

вот

всё

только

глоток

глоток

глоток

глоток

так

и всё

только и всего

счас только ещё

глоток

глоток

глоток

всё

и ещё столько

Второе из них («скажу ну / жил»), написанное вскоре после 40-летия автора в 1974 году, отчетливо делится на 3 части: «скажу ну / … / было», «сколько / … / откуда взялись» и «вот / … / и еще столько». Вторая его часть встречается в рабочих записях с обводкой и, скорее всего, вначале задумывалась как отдельный стих:

смотри

листок

листок

а я его

уже слышал

я уже сюда

приезжал

и жил столько

сколько тёк

сок

Третья по построению очень напоминает окончание «Ночь / как загустевает».

Речевой фрагмент в форме диалога:

да что такое

так

кое что

включен в два стихотворения конца 80-х или начала 90-х годов (оба они не публиковались и даются по авторской рукописи):

так

ничего

ничего

кушайте

кушайте

да что такое

так

кое-что

и с вот такой

штукой

<не публиковалось>[692]

***

а

это ты

кто?

я?

что ты

да что такое-то

да так

кое-что

60-е годы

<не публиковалось>[693]

Фрагмент «живу и вижу» встречается в «я уж чувствую / тучищу» (1969), в «живу и вижу / что нет» (ранняя редакция 1978), в «Вообще конечно» (писалось c 1973 по 1981 год) и, как мотив, — в «Дома в комнате моей» (1961).

Если попытаться сравнить структурную роль повторяющихся в разных текстах фрагментов в поэзии Некрасова с аналогичным явлением в каком-то другом текстовом проекте, то, мне кажется, лучшего примера, чем тропарь, просто и не найти[694]. Это, конечно, мое индивидуальное мнение, но считаю очень важным специально здесь оговориться: я имею в виду только структурообразующую роль, а никак не тот мир идей и настроений, который стоит за тем и другим и против сравнения которых Некрасов, безусловно, возражал бы. Тропарь и значит, собственно, «удобный в обращении» (происходит от глагола «трэпо», что значит «обращать»). С самых первых веков, повторяясь в разных местах службы, он связывает ее, становясь в то же время как бы опорными точками, задает тему, отмечает ситуацию[695]. В древности тропари отличала краткость и элементарность[696].

Среди повторяющихся некрасовских фрагментов много и таких, краткость и элементарность которых указывают на то, что они взяты автором непосредственно из его «словаря»[697], того материала, из которого также произошли многие его стихи: ведь слово (в «словаре» оно часто записывалось в повторе) — тоже фрагмент, элементарный фрагмент речи. Можно сказать, что «словарь» — элементарный фрагментарий поэзии Некрасова. Он писал его всю жизнь, начиная с самого начала 60-х годов, «словарь» — активная часть его рабочих блокнотов и, безусловно, играет фундаментальную роль в устроении его поэзии. Таков, например, фрагмент с меняющейся последней строкой

по-видимому

по-прежнему

по-пустому

Он встречается в следующих текстах:

повидимому попрежнему попустому

<рабочая запись 1967 года>

***

ну ну

а почему

потому что

потому что

не хочу

потому что

ни к чему

потому что

потому

повидимому

попустому

вот

я смотрю

<1977>

***

даны стихи

надо

надо доказать

Это не стихи

Вы же понимаете…

как

врать будем

мадам*

по Кожинову

по Лакшину

по-видимому

по-прежнему

по-пустому?

___________

*мадам

мадам там

редактором

<ранняя редакция этого текста — 1981>

***

молчит

и молчит

и молчит

и молчит

и как молчит-то

как

гений чистой красоты

да плюс к тому

соответственного

образа мыслей

по-видимому

по-прежнему

по-тупому

<90-е годы>

***

и приходится

признавать

типа

приходится

признаваться

да

нет

это было поспешное

похоже это было

неосторожное выражение

непозорная россия

приходится

подаваться назад

не почему-нибудь

что-нибудь

а по-видимому

по-прежнему

по-подлому всё

потому что

<90-е годы>[698]

***

величие величие

во

и более ничего

величие

и величие

до потери приличия

величие чиё

видимо ядерное

да и ядерное

видимо краденое

ай да родина моя

вроде как

и видимо так

вроде как

а вы говорите

и демократия

как по всей видимости крайне

крайне тёмное дело

не почему-нибудь

что-нибудь

а по-видимому

по-прежнему

по-подлому всё

потому что

<90-е годы>

В «Воля ваша» из Ленинградского цикла и в «а ну / за этого самого» напоминает «словарь» и фрагмент

…имени…

………………

Культуры и отдыха

Оперы и балета[699]

В «Картинках с выставки 78» (I)[700] («Тут всё есть» — ранняя редакция 1978) друг с другом соседствуют 2 фрагмента из других стихов Некрасова: «Всемерное/Дальнейшее» из «СТИХИ» (1959)[701] и «Самославие/Мордодержавие» из «Уже заело» (1974)[702]. В точности совпадая по ситуации с тем, что автор увидел на картине Глазунова, они напоминают здесь самоцитату (то есть подразумевают некие не сказанные слова, вроде «как я уже писал»):

Тут всё есть

Коли нет обмана

Но главным образом

Сам он

Глазунов*

И черти и любовь

И партия и правительство

И страхи и цветы

И империалисты

Космополит

И генералиссимус

Угодники святые

Их

Нравы

Всемерное

Дальнейшее

Самославие

Мордодержавие

Министерство культуры

Два сапога

Да и отдел пропаганды

Так кое где

_______________

*Глазунов

и сразу Бог

Сбоку

Подобие Глазунова

и образ

Ох

Это не Бог

Ой

Другой кто-то

Когда фрагменты кочуют из одних поэтических текстов в другие, более поздние, причем сами тексты подчас формируются годами и десятилетиями, это, на мой взгляд, не может не привести их автора к идее ретроспективного самоцитирования, вводящего некое новое измерение во все его творчество. В обычной повседневной работе с речью те ее фрагменты («участки речи», как их называл Некрасов), которые были им уже обработаны и отмечают в его представлении собственный творческий путь, оказываются теперь на особом месте. Они уже факт биографии и истории, и если автор вновь к ним обращается, то уже с неизменной памятью об их удаленности в прошлое. Эти тексты сами тянут за собой, каждый — свою историю, и повторное обращение к ним автора начинает напоминать не столько поправку («П») к ним самим, как текстам, сколько — к тому времени, когда они впервые состоялись. Осознание этого рубежа, по-моему, произошло в начале 80-х, когда Некрасовым был составлен авторский поэтический свод, избранное из всего написанного до того времени (в обиходе он назывался «Геркулес»). Уже в нем встречается текст-история, «К юбилею одного стихотворения» (1981), начинающийся со стихотворения 1961 года «Календарь» («И сентябрь / На брь»), где даты — часть текста. Первым сочинением такого рода (с чередой дат в тексте), по-видимому, надо считать «Лондон Донн», вторая дата в котором, говорящая о том, что навсегда осталось в прошлом, — как раз 1980 год:

Лондон Донн

Биг Бен

Общий Тон

Всё Туман

Рабин Гуд

Рабин Гуд

1960

Рабин Гуд

Гуд

Рабин Гуд Бай

1980

Вери вери гуд

но только в Санктпетербурге

1993

Показательно, что строки «Рабин Гуд / Рабин Гуд», добавленные автором к тексту 1960 года только в конце 1964-го или в 1965 году, он при подготовке «Геркулеса» не стал датировать отдельно, а поставил под одну дату с тем, что было написано им в 1960 году: по характеру они вовсе не мемориальны и относятся, скорее всего, к английской выставке Рабина в галерее Эсторика.

Из ранних вещей к стихотворениям «с датами как частью текста» можно было бы отнести, наверное, только два стихотворения: «Ночью электричеству не спится» (1958) и «В комнате тепло» (1970), датированные автором и размещенные друг за другом в «Геркулесе», несмотря на даты, причем в самом его конце, где в основном находились вещи последние по времени написания[703]. Второе из них больше напоминает сноску к строкам «В комнате тепло / В окне стекло» из первого, ответвление по типу «повтор с продолжением»[704]. Но автору была важна перекличка дат этих стихов в «Геркулесе». Возможно, идея публикации двух этих датированных стихов в непосредственном соседстве друг с другом появилась как раз при составлении свода (то есть всё в том же начале 1980-х): ни в каких письменных источниках они больше в таком виде до этого времени не встречаются.

В 1984 году, в год своего пятидесятилетия, Некрасов вернулся сразу к нескольким самым ранним своим стихотворениям. Это наброски. Причем это не улучшенная редакция, где в старом тексте что-то поправляется, не ответвление стиха от какой-то отдельно взятой строки, но, скорее, реакция на все стихотворение целиком «с определенной дистанции». И временной интервал между старым текстом и дописанным новым уже работает в этих стихах наравне со словом. Особенно это чувствуется в двух последних, содержащих в себе, как кажется, даже и критику своих же стихов, написанных на тех ранних этапах (так же и в посвященном Касаткину «а самое / интересное» автор ловит на неправде свое раннее стихотворение 1959 года «Синий сок»[705]: «а до утра бродить / так это / неправда» — запись 1981 года, то есть именно того времени, когда составлялся «Геркулес»). А в продолжении стиха «Темнота / В темноту», думаю, имеются в виду 27 лет, то есть попросту возраст поэзии автора (это стихотворение — одно из самых первых): «между дождём / да дождём» — это может быть и интервал между тем первым дождем осенью 57-го («высевается пыльца»[706]) и вот тем, что шел в 1984-м, когда стих был продолжен.

между небом

и землёй

между нами

мной

ночью

между дождём

да дождём

ждём тоже

(тоже мы)

<«Темнота / В темноту» осень 1957 года>[707]

***

ночью

очень чудно

но (вообще)

уже не

только ночью

чудно

и вообще

ничего

чудного

<«Ночью / Очень чудно» — 1968 или 1969 год>

***

а слышно садик

с танцами —

он напротив станции —

это всё может

и хорошо,

но только с определённой

дистанции

<«сей час / зарастает всякий просек» — не позднее октября 1959 года>

С этого рубежа, начала 1980-х, стих повторного прочтения прочно входит в поэтический обиход Некрасова. Стихи предъявляют счет времени самим фактом своего существования в искусстве. Это факт 30-летней жизни под запретом. «Темнота, в темноту / Опускается пыльца» в московском сборнике «Час поэзии» 1965 года, да «Пес завыл» и «Относительно небес» в ленинградском журнале для детей «Искорка» (№ 10, 1970), да несколько стихотворений в коллективном сборнике «Между летом и зимой» 1976 года, который он сам же и составлял, — вот все, чего удостоились стихи Некрасова до 1989–1990 годов (только тогда появились публикации в «Дружбе народов» с предисловием Г. Айги, в «Пионере» с предисловием В. Друка и издание в «Московском рабочем» «Стихов из журнала», наиболее ценимой автором его первой тиражной книги)[708]. И это при «Геркулесе», не говоря уже о всех стихах 1980-х…

Дописывая свои старые стихи, добавляя одно слово или строку, Некрасов отмечал как бы вехи времени, соотносил их со временем и возрастом своего искусства. Например, в 1987 году он продолжил свое стихотворение 1959 года, переделку начала былины о Вольге и Микуле, «Жил Святослав» на тему «перестройки» (в былине — «переставился», то есть преставился, а слово «перестройка» было в ходу уже в конце 1950-х):

Жил Святослав

девяносто лет

жил Святослав

да перестроился

оставалось от него

чадо милое

И знаешь я чего

думаю

что лучше я

ничего

не скажу

<здесь старое стихотворение — первые 4 строки. — М. С.>

После «Геркулеса» появляется особый тип текста у Некрасова: старые стихи входят в состав нового текста целиком (или большими «готовыми» кусками), они дописываются и в 1990-е годы, монтируются в большие «объединенные» вещи. Если на первых этапах работа шла по составлению своего поэтического «словаря» (искалось «равновесие между каждым отдельным словом и всем рядом»)[709], потом — небольших речевых фрагментов, срастающихся в стихотворения, то в 1990-е годы срастаются уже сами стихи, когда-то собранные по крупицам и частям. Именно с этим типом работы я сравнил в начале статьи осколки битой керамики, вновь соединенные в цементном растворе в то, что было только что разбито и стало теперь уже в таком виде фрагментом нового целого: мозаики Жужоля на Главной площади в парке Гуэль в Барселоне.

Если, например, в «а самое интересное» встречается «синий сок» из одноименного стихотворения 1959 года, а в «Синеве»[710] — отдельные фрагменты «словарных» набросков и стихотворений 1960-х — начала 1970-х годов: «нравится Москва», «чувствуется столица» или «синева… затевается» из «Пахло пахло и перепахло» (1959):

Пахло-пахло и

Перепахло

Талыми ветрами весны.

Значит будут сплошь перепаханы

Тротуары после восьми.

По углам уже затевается,

Засевается синева.

То, что из-под ног пробивается

Называется

Трын-трава![711]

то в «С марта до солнцеворота 53-го года выпуска» переносится уже кусок[712] в 24 строки (с незначительным парафразированием) из «а самое интересное»:

……………………………

пламенная главно

реклама

искренний такой цвет

где если

синего огня

здесь

синего огня

раз тут

только красного огня

так

красного огня

бьёт ток

вроде как

есть контакт

ну а синева

колоссальная

классная

сильная

вкуснота

москва

куском

с синим соком

сколько вон его

в войну сэкономили

вон сколько

вон и вон

вон

……………………………….

В больших ретро-вещах о своей юности «С марта до солнцеворота 53-го года выпуска» и «Поздно звёздно паровозно» автору было важно указать на цитаты своего времени, в том числе на самоцитаты. В «С марта до солнцеворота 53-го года выпуска» он выделяет их курсивом, а в «Поздно звёздно паровозно» пишет о них в небольшом послесловии. В цитируемые, зацепившиеся за память строки о Мариуполе попадают даже «огневые облака» Григория Люшнина — советского поэта-фронтовика-металлурга, поэтически с Некрасовым, кроме них, никак не связанного. Самоцитаты здесь — своего рода тематический срез, проходящий через все творчество: стихи о Мариуполе — и вот именно эту вещь, с середины 70-х обозначаемую в рабочих материалах «ПЗП» («поздно звёздно паровозно»), Некрасов писал с конца 50-х до 2000-х.

Почти все книги, изданные при жизни Некрасова начиная с 1990 года, в которых представлены его стихи, по большей части состава этих стихов тоже можно было бы назвать «книгами повторного прочтения». Стихотворение, прочитанное когда-то первый раз в пространстве нашей неофициальной культуры, переносится теперь в пространство официальное, причем уже в качестве исторического документа, то есть повторяется в полном объеме в контексте собственной истории и творческой биографии автора (Некрасов говорил: «в пакете»). Стихи как бы предъявляют счет системе[713] самим своим возрастом, и эта их повторность, своего рода самоцитирование, в прижизненных официальных изданиях мне кажется очень важной чертой не только личного стиля, но и всего поведения Некрасова в литературной ситуации 1990–2000-х годов. Если не считать небольшого количества стихов 1990-х годов в конце «Живу вижу», «Пакета» и «Лианозово», к тому же частично совпадающих, да нескольких визуальных текстов из издания Джеральда Янечека 1985 года в «Справке», стихи в них в основном относятся к периоду до «Геркулеса». «Стихи из журнала» и «Детский случай» (первый и последний прижизненные сборники) состоят из них полностью. Стихи 1990-х и 2000-х ко времени издания «Живу вижу» (2002) уже во множестве были размещены на сайте Александра Левина. Однако в самой книге ими занята только последняя четверть. Вообще, начиная с конца 1980-х, когда появилась возможность издавать у нас свои стихи, я не помню ни одного случая, чтобы Всеволод Николаевич как-то планировал или обдумывал идею издания, представляющего все его стихи, написанные после «Геркулеса» как единый поэтический корпус. Думаю, сайт Левина использовался им в первую очередь как хранилище, а не как место непосредственной сборки такого издания. Авторский свод, подобный «Геркулесу», четверть века спустя так и не был им подготовлен. Зато было 7 презентаций-граней собственной жизни в искусстве. Каждая из этих его книг — очередное слово Некрасова в его полемике с постсоветской властью (и в первую очередь — в искусстве), каждая — хотя и собранное, но самостоятельное произведение большой формы, и поэтому хотелось бы видеть их переизданными вместе в хронологическом порядке как единый полемический проект, одну историю отношений их автора с системой, причем безо всяких изменений и перестановок внутри самих книг. В конце концов, это история творчества Всеволода Некрасова, представленная им самим, и нравится она кому-то или нет — это уже наша история.

Особое место среди книг Некрасова занимает «Дойче бух» (1998). Она, действительно, в большей своей части состоит из стихов 1990-х годов, но все они посвящены одной теме — отношениям Некрасова с Германией. А поскольку поездки Некрасова в Германию были в 1989 и 1992 годах, то и основная часть стихов этой книги была написана после. Однако все эти стихи 90-х даются в обычной для Некрасова «обратной перспективе»: они — только часть истории, начавшейся с эвакуации в Казань во время войны, где от авитаминоза в результате голода умер его отец, а сам он попал в больницу с дистрофией («Даровая моя / больница»). Стихи чередуются с прозаическим пояснением к их истории, хроникой «немецко-моих отношений по порядку» с 1964 по 1996 год, эссе, старыми стихами («Старое»), выдержками из собственных критических статей, визуальными текстами и даже текстом, состоящим из одной большой цитаты афиши, так сказать, одним куском «с единственным небольшим добавлением» («Мы благодарим»)[714]. Все эти разные формы и куски («разноликие» — как раз и не скажешь!) срощены тут в неделимое единство текста, и эта цельность при таком разнообразии составляющих, большая часть которых играет здесь роль документа, удивляет. Эта «объединенная» вещь — разговор о «моих отношениях с Германией», как определил ее тему автор. «Объединенный» ее характер подчеркнут автором, например, в самой структуре «Deutschland Reise I», где «поверх» сносок и даже сносок к сноскам внутри отдельных стихов, есть 3 «объединяющие» сноски ко всему разделу (помещены в самом его конце и отчеркнуты от всех остальных).

Примерно так же построена вышедшая через год после «Дойче бух» в 1999 году книга «Лианозово». Она была издана к 40-летнему лианозовскому юбилею и включает в себя стихи: старые (34 страницы) и 13 страниц новых в конце книги, статьи, письма, хронику. В ней не только разные материалы объединяются в пределах общей ситуации «автор — Лианозово» одним смыслом и интенцией, но и целый ряд стихов, прежде существовавших самостоятельно, соединяются в тексты большего объема. Лианозово оказывается темой, где собственные тексты срастаются в большую форму крепче всего. Например, каждую из частей следующего стихотворения я помню в отдельном исполнении (первая, относящаяся к «советскому существующему критику» Станиславу Рассадину, была написана тогда же, когда и «а вот / кстати // как раз / и стасики»). Во второй части «Свобода есть» — текст даже не повторного, но нескольких прочтений[715] (см. «Живу вижу»), где автор специально указывает год написания:

2 Параллельное расположение текстов в эпиграфе — принадлежит автору.

I

Чего чего?

«Тень

знай своё место»?

Тварь

не забывай

чьё корыто

Корыто было

Корыто Партии

Продажная тварь

теперь

перепродажная тварь

II

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть

Свобода есть свобода

(Мои стихи

шестьдесят четвёртого года

а пригота

она и есть пригота

внизу

наверху

судя по всему

пригота

и пригота* на всех уровнях

судя по результатам

__________________________

*которая

из мокроты

которая

из-подо всё того же

Корыта)

В «Лианозове» по обе стороны дописанной связки «(Вот / верите ли / Вот)» — два текста, которые и в ранее собранном «Геркулесе» (1981), и в позже изданной книге «Живу вижу» (2002) стоят порознь, а здесь объединились:

Лондон Донн

Биг Бен

Общий Тон

Всё Туман

Рабин Гуд

Рабин Гуд

1960

Рабин Гуд

Гуд

Рабин Гуд Бай

1980

Вери вери гуд

но только в Санктпетербурге

1993

(Вот

верите ли

Вот)

(большааая картина)

Времена Рабина

Никак не пройдут

В «За полями за лесами» входит раннее стихотворение 1961 года, посвященное в рабочих тетрадях начала 60-х Е. Л. Кропивницкому, причем это вообще его первая публикация (спустя 38 лет после написания!):

За полями за лесами

Там и там и там и сям

И где мы с вами

Где вы сами

Топит печку мороз

Белыми дровами

Нашими

Дворами

Вашими

Домами

Большой текст в «Лианозове», начинающийся с этого стихотворения, значительно превосходит его по объему. Он был написан в самом начале 1990-х к 100-летию Евгения Леонидовича Кропивницкого (1993)[716], включает в себя фрагменты из набросков 1970-х. Например, 2 строки (здесь — последние) про Ольгу Ананьевну Потапову:

зелень — зелень

осень — осень

зима — зима

весна — весна

Природа —

Природа

Если только она —

Ольга Ананьевна

<1970>

Стихотворение 1961 года «Запросто до верхних этажей», в авторском самиздатском сборнике «Слово за слово» (1961) называвшееся «Центр» и посвященное там же Льву Кропивницкому, в «Лианозове» сильно меняется, лишается посвящения и оказывается только первой половиной текста, превышающего его примерно в два раза («Центр» оканчивался словом «Художественно»).

К стихотворению «Ока-то а» дописываются 8 строк:

(какая поливка

какая поливка

такая капуста

такая капуста

(а политика

какая политика

порядки

а такие порядки))

Скобки только подчеркивают появление нового плана в стихе. Так же, как и в других разобранных раньше случаях, это добавление — не столько продолжение стиха, сколько реакция на весь текст целиком «с определенной дистанции». В данном случае примерно в 3 десятка лет. Думаю, что правильный вариант издания находится именно в «Лианозове»: в «Живу вижу» при составлении макета текст, скорее всего, немного сжали, стараясь уместить его ровно по высоте страницы. А в «Лианозове» сохранены большие межстрочные интервалы, точно отделяющие друг от друга части текста, каждая из которых в свое время обрабатывалась отдельно (о таких интервалах я писал в начале статьи): самое начало — в 1965–1966 годах, с «Какая Калуга» до «Такая Коломна» — в 1966-м, в 1977-м появилось: «Такие / Прилуки // / Такие стихи», в 1978 году было дописано «Какие-то / и такие Прилуки» и доработана часть текста от «Какие Прилуки» до «И такие // И такие Прилуки», а только что процитированные 8 строк явились на свет уже в 1990-е.

В последней части книги «Вроде резюме» соединяются около 7 текстов 90-х годов в один обзор общей для них ситуации, названной Некрасовым «воровство чужого места» в современной ему московской литературной жизни. Думаю, что разделительные знаки между такими неоднократно читанными порознь стихами, как «тык тук так / а / тут открыто» и «Да даже вон // Иван Жданов» сняты не по оплошности, а совершенно намеренно: здесь же, рядом, между другими стихами они вполне обычны, а эти два текста объединены «метареализмом» Эпштейн-Кедровского литинститутского замеса. Стихи-ракурсы ситуации автора, постоянно задевающей его за живое, вообще говоря, и не прячут своей самостоятельности: в едином потоке текста они то немного сдвинуты друг относительно друга, то разделяются увеличенными межстрочными интервалами, а то вдруг — эпиграфом перед стихотворением о Немзере и Зорине: «мишка и гришка / делали дуду». Но поданы они тем не менее как один «объединенный» текст.

В «Лианозове», таким образом, как ни в какой другой книге Некрасова, мы видим, как прежде отдельные тексты срастаются и разрастаются. Старые стихи здесь — не точки кристаллизации, продолжающие организовывать и заполнять пространство вокруг себя по своим законам и линиям роста, а скорее источники света, как фонари в ночном поселке, кусками выхватывающие из темноты ландшафт, которого они сами являются частью.

Наиболее точно этот ландшафт, как мне кажется, Некрасову удалось воспроизвести в «Рабин I» и в «Рабин II».

Эти две большие вещи были написаны около 2000 года. Мемориальные по характеру, они содержат много самоцитат из стихов и набросков 60-х и начала 70-х, то есть как раз того времени, которое в них изображается. Благодаря этому «Рабин I» и «Рабин II» становятся художественным документом, отдельные поэтические фрагменты тех лет вновь оживают, спустя 30–40 лет, уже в современной речи, и это сообщает удивительную фактурную подлинность, объектность всему, что сквозь них прорастает, как «времена Рабина», тут же в большом, объединяющем эти фрагменты тексте, его образам и отношениям. Любимое Некрасовым хармсовское высказывание о слове, которым можно разбить окно, к этим стихам, кажется, особенно применимо. Такая художественная документальность свойственна и картинам самого Рабина: газеты своего времени, документы, этикетки, коллажи из расплющенных банок — не редкость в его работах.

Значимость текстов второго прочтения в «Рабине» видна уже по тому, что обе его части начинаются с лианозовских цитат (эпиграфы из названий работ Рабина, стихов Холина и Сапгира) и цитатами заканчиваются («Рабин I» — вариантом своего стихотворения «потом там папа» о довоенной Москве, а «Рабин II» — цитатой из стихотворения «Колокольчики мои» А. К. Толстого, которое тоже можно считать «лианозовским» в том смысле, что оно было одним из любимых стихов Е. Л. Кропивницкого).

Многие из самоцитат в «Рабине» — фрагменты текстов, никогда не входивших в прижизненные издания стихов Некрасова. Поэтому не все они могут быть узнаны читателем. Какие-то, видимо, не узнаны и мной. Реальная картина, думаю, еще более показательна. Дальше я перечислю несколько из наиболее показательных фрагментов «Рабина» рядом с ранее написанными фрагментами некрасовских стихов и набросков:

«РАБИН I»

………………………………….

матьматьматьма тьма

………………………………….

(«Рабин I»)

+++

………….

Тьма

тьматьматьматьматьматьма-то

там она

Темнота-то темнота

……….

(«Малый сухумский вариант большого текста», <1962–1964>)

___________________________________________

…………………..

за деревьями

двумя тремя четырьмя

………………….

(«Рабин I»)

+++

Вздох

В соснах

Соснах

Для того и созданных

Соснах

Соснах

Соснах

Трёх

Четырёх

<не позднее 1970>

___________________________________

………………………….

мама там была

была

папа

там

и там и я был

(«Рабин I»)

+++

потом там папа

потом там мама

потом трамваи

потом дома

потом там лампа

главное

потом

самое главное

все там

и там и я в том числе

и потом там

после потома

«РАБИН II»

………………..

фикусы

кактусы

……………….

(«Рабин II»)

+++

………………..

Ничего стоит заводик

Корпуса

Пропуска

Делает

Производит

Фикуса

И кактуса

………………………

(«Фабрика кактусов», не позднее апреля 1962 года)

____________________________

…………………….

было

было дело

………………..

(«Рабин II»)

+++

было дело

было дело

надо было

надо было

было

было

было

было

было

и ладно

<ранняя редакция 1970>

___________________________

…………………..

и обо что бы

обо что бы

а не обо что

а об небо

об небо

………………….

(«Рабин II»)

+++

Небо

Об это небо

Нет

Не об это

<не позднее 1970>

_______________________

…………….

небо

чтоб оно

не болело

а не больно

и не больно и надо

……………

(«Рабин II»)

+++

Небо

Небо не больно

Видно

Небо

Моё

Того

Небо

Поглядело

В Белое море

<1968 или 1969>

_____________________________

………………….

хотя бы сам весь там космос

с носом

с насморком

насморк насморком

а космос космосом

а тут у нас дом домик такой

дом типа барак

так так и будет домом бараком

кино кином

дом с окном

………………….

(«Рабин II»)

+++

В комнате тепло

В окне стекло

Нас тут так много

Тут нам так весело

У нас тут это

В комнате тепло

На дворе мороз

Высунули нос

В окно

Высунули нос

В окно

Высунули нос

А там

Космос

…………………..

(1970)

С этого места «Рабин II» начинает напоминать соединение разных «словарных» фрагментов. Некоторые из них я датирую более поздним временем, но это значит только то, что в поэтическом архиве Некрасова мне пока не встречались свидетельства их более ранней разработки. Но как раз 1960-е и начало 1970-х — время наиболее активной работы Некрасова со «словарем», и вполне возможно их более раннее появление. — М. С.>

……………

и свет горит

свет горит

голова болит

голова болит

я говорил

я говорил

я говорил

……………

(«Рабин II»)

+++

………………

свет горит

голова болит

(я говорил)

………………

<в составе «словаря» 1966 года >

______________________________

……………

тварь тварью

смертью смерть

кроме меня

кроме меня

кроме меня

………….

(«Рабин II»)

+++

Женя Жень

Жизнь а жизнь

тварь и тварь

смертью смерть

кроме меня

кроме меня

кроме меня[717]

____________________________

……………

москва москва

сама сама

сама себя

с ума сошла

с ума сошла

…………..

(«Рабин II»)

+++

судьба

сама себя

твоя моя

Москва моя

ты самая эта самая

<1970>

______________________________

……………..

труба труба

туда туда

чёрт чёрт

торчит

торчит

…………….

(«Рабин II»)

+++

идёт снег

снег снег снег

снег

идёт туда

где живёт Олег

и торчит труба

<1969>

…………….

темна вода

река москва река

москва

…………….

(«Рабин II»)

+++

Ока Москва одна река

Темна вода

Темна вода

…………………

(«Ока Москва одна река», 1966)

______________________

………………..

луна

луна

холодная была

………………..

(«Рабин II»)

+++

холодна луна луна

тогда теперь

теперь тогда

тогда я

тогда я

тогда я не знаю

<1969>

________________________

…………

косая

сякая

………..

(«Рабин II»)

+++

все такие

все такие

всё такое

всё такое

вся такая

вся такая

всякая

сякая

сякая

косая

косая

кривая

кривая

красивая

красивее китая

а китай

так не такой и китай

<1970>

_________________________

……………

откуда

оттуда

туда туда

сюда сюда

обратно

обратно

…………..

(«Рабин II»)

+++

………….

Поехала

Туда сюда

Поехала

Туда сюда

Поехала

Туда сюда

Особенно обратно

(«Ока река // фантастика», 1965)

_________________________

………………….

снег пожиже

снег пожиже

снег пожиже

как в париже

похоже

приближительно

………………….

(«Рабин II»)

+++

те же

и они же

наши души

надо же

крыши крыши

через крыши

хуже лучше

лучше больше

больше меньше

меньше ниже

ниже выше

выше дальше

дальше ближе

наши дальше по шоссе

дальше дальше

дальше как же

снег же тоже

снег пожиже

снег пожиже

снег пожиже

как в Париже

<1966>

_________________________

……………

а кому там как

какому дому какой

свет

кому только по пояс

кому-то

…………….

(«Рабин II»)

+++

фонарь

фонарём

свет

дом

в нём по пояс

идём идём

пойдём пойдём

поговорим

поговорим

посмотрим

посмотрим

и сам дом

со своим светом

у нас в этой Москве[718]

<1973 или 1974 год>

3)

фонарь

фонарём

свет*

дом

в нём по пояс

дом с окном

__________________

*этот

кто знает

что значит быть

выше этого

<1981>

4)

фонарь

фонарём

свет

дом

в нём

по пояс

освещается

только ещё счас

начинается

начинает

ощущаться

сентябрь

<1981>

Галина Зыкова, Елена Пенская

ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ И СОВЕТСКАЯ КУЛЬТУРА «ДЛЯ ДЕТЕЙ»:

ХРОНИКА

Как и для многих других, для Всеволода Некрасова сотрудничество с «детскими» издательствами, журналами, теле- и радиоредакциями в 1960–1970-х годы было способом легализоваться[719]: «путь детской эмиграции — и это одна из причин расцвета детской литературы как отрасли книгоиздательской индустрии…»[720].

В отличие от Сатуновского, Холина и Сапгира, Некрасов «никогда не пытался писать ничего специально „детского“ — только ловил себя на написанном»[721]. В качестве детских он пытался предлагать вещи, тематически, как ему представлялось, не выходящие за пределы детской картины мира[722]. Сами возможности эстетического восприятия у детей представлялись Некрасову, видимо, совершенно такими же, как возможности взрослых; его стихам, которые он предлагал для детей, был свойствен эстетический радикализм, вообще характерный для его поэзии; минималистичность своей поэзии и особенно ее программную близость к устной речи Некрасов, возможно, считал залогом ее общепонятности; между тем это была все-таки простота, не только достигнутая очень сложным образом, ценой отказа от внешней и шаблонной «сложности» и литературной «правильности», но и требующая от читателя сопоставимого опыта преодоления шаблона.

О «детском» Некрасове писали, обращаясь прежде всего к поэтике, обнаруживая в «стихах про всякую, любую погоду» черты, характерные для творчества Некрасова вообще, и при этом в самом творчестве Некрасова находятся черты, характерные для «детской» поэзии, прежде всего очень активное использование повторов и паронимии[723].

Единственная «детская» книга Некрасова — «Семь машин» (М.: Детский мир, 1962) — никогда не перепечатывалась (даже отдельные тексты из нее) и, несмотря на большой тираж, указанный в выходных данных (150 000[724]), сейчас является, пожалуй, библиографической редкостью. Напротив, стихи 1950–1970-х годов «про всякую, любую погоду»[725], отвергнутые в семидесятые издательством «Детская литература» (об этом подробнее ниже), вошли в «Детский случай» и в посмертные издания Некрасова[726].

О попытках сотрудничества с «детской литературой» сам поэт рассказывал относительно развернуто и неоднократно: в интервью Вл. Кулакову (1989)[727], в «Пакете» 1996 года[728], в нескольких текстах, написанных после выхода книги «Детский случай» (2008) и комментирующих ее[729]. В личном архиве, однако, сохранились материалы, в некоторых отношениях проясняющие и конкретизирующие этот рассказ; предлагаемая статья представляет собой попытку назвать и отчасти систематизировать эти материалы, а также дополнить их личными свидетельствами (относящимися ко второй половине 1980-х — 2000-м годам).

Биографические факты: институт, в котором Некрасов учился в 1956–1960 гг., — педагогический[730]; Некрасов в разговорах иногда (без подробностей) упоминал, что в ранней молодости ему случалось летом работать вожатым в пионерских лагерях[731]. Своих детей у Некрасова не было. В личности самого Некрасова близкие ему люди отмечали черты «детскости» (например, любовь к игрушкам, техническим и музыкальным, кукольному театру[732], цирку[733]). Друзья Некрасова и Журавлевой, художники Э. В. Булатов и О. В. Васильев, дарили им рисованные открытки по мотивам своих книжек для детей (трудно сказать, связана ли такая природа открыток в большей степени с адресатами или с авторами). В доме Некрасова-Журавлевой собралась большая коллекция детских книг, иллюстрированных не только близкими друзьями Булатовым и Васильевым, но и хорошими знакомыми (Кабаковым, Пивоваровым, Токмаковым и др.); любимая детская книжка Некрасова — иллюстрированное Булатовым и Васильевым «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» (1978). Наконец, в бумагах Некрасова остались его собственные рисунки, стилизованные под детские.

Когда Некрасов начал сотрудничать с издательствами литературы для детей, можно примерно установить, опираясь на его позднейшие воспоминания и некоторые сохранившиеся документы и артефакты. Почти наверняка это было связано с лианозовским кругом знакомств, а в Лианозово Некрасова привезли «осенью 59 два Алика — Русанов и Гинзбург»[734].

Где-то в конце пятидесятых годов <в 1957> возникло, помимо «Детгиза», еще одно издательство детской книги: «Детский мир»: можно сказать, альтернативное, под руководством Юрия Павловича Тимофеева. Юрий Павлович Тимофеев был человек из прогрессивной среды, знакомый лично с поэтом Давидом Александровичем Самойловым, и понимал себя как Маршака. Был большой преобразователь, считал, что в детской литературе дела обстоят плохо, и потому что плохо было очень. <…> Что делал Маршак в свое время: молодых талантливых обэриутов приспособил удачно писать для детей. Кто у нас сейчас обэриуты? Юрий Павлович вызнал, вытащил таких, как обэриуты, играющих со словом. Давайте играть — дети любят игрушки; вот Холин, Сапгир, потом ему попался и я в этом качестве в Лианозове. Он, кстати, тоже бывал в Лианозове, он и Ирина Николаевна Масычева, редактор, правая рука Тимофеева в издательстве[735].

…Осенью шестидесятого года <…> И. Н. Васич[736] и Ю. П. Тимофеев заинтересовались несколькими моими стихотворениями и предложили мне написать что-нибудь в этом же роде, только специально для детей[737].

Холин и Сапгир начали писать детские стихи успешно, хотя немножко по-разному. Сапгир очень быстро освоил это ремесло <…>

Я тоже этому радовался и пытался что-то делать, сделал, как мне казалось, в том же роде — воротили. Один раз, другой — приняли, хотя и со скрипом. Третий раз сделал — не пошло, а то, что приняли со скрипом, вышло, правда, с большой-большой задержкой. Отдал еще в 1959 году или в 1960-м, а вышло в 1962-м…[738]

«Вышла в 1962-м» — это про книжку-«ширму» «Семь машин» «для дошкольного возраста». Некрасов потом оценивал ее как неудачу, неизбежную, потому что здесь он пытался не просто писать, но соответствовать вкусам воображаемой аудитории: «видно, что это халтура. Ну, версификация, и менее умелая, чем у Сапгира. Была штучка смешная: „легковой — не легковой, грузовой — не грузовой, не поймешь его никак, называется пикап“. А в общем, явно рутина, натяжка»[739]. Видимо, Некрасов с самого начала воспринимал книжку как что-то вынужденное; К. К. Доррендорф вспоминает[740] авторский инскрипт на экземпляре, подаренном Соковнину: «<На книжку не сердись> / Она не виноватая, / А виноватая / Вся наша жизня поломатая».

Неудовлетворенность своей единственной детской книжкой не помешала, правда, Некрасову попытаться потом переиздать ее в расширенной версии (видимо, здесь проявилась уже тогда формирующаяся и в постсоветское время очень выраженная особенность литературного поведения Некрасова: предлагать для публикации прежде всего уже публиковавшееся когда-то, оставляя в столе завершенное новое). Среди бумаг Некрасова сохранилась машинопись «Про машины (по мотивам книжки-ширмы „7 машин“, изданной в 1962 году издательством „Детский мир“)», включающая девять стихотворений[741].

В архиве Некрасова есть письмо редактора А. Стройло (Аллы Ивановны?) на бланке издательства «Советская Россия» от 13 августа 1971 года («…мы не переиздаем книги, вышедшие раньше в „Малыше“ или в „Детгизе“») и отрицательная рецензия Л. Румарчук. Рецензента смутила сама необычность стиха; однако характерным, видимо, образом грамотно сформулировать, чем именно он недоволен, рецензент не умеет: стих, воспринимаемый рецензентом как «неправильный», он называет «нерифмованным», приводя вслед за таким определением в качестве примера именно рифмованные стихи.

— …Автор пытается подделаться под детское восприятие, уйти от книжности, придти к естественности. Возможно, с этой целью он придает стиху порой <«порой» впечатано над строкой: о чем-то рецензент, видимо, начал догадываться> нерифмованную форму: ведь в жизни не говорят в рифму. Форма стиха у Вс. Некрасова несколько необычная, во всяком случае не стандартная. Но всегда ли это оправдано? Добивается ли автор таким путем естественности и непосредственности детского восприятия? Иногда — да. Например:

Раз

И — красный глаз.

Раз

И — желтый глаз,

Раз

Зеленый глаз —

Нажмите на газ!

Или:

Вот «Москвичок»-легковичок,

Он далеко не новичок.

Или:

Вездеходит-вездеходит —

Вездеходит вездеход.

Графическое членение стиха (казалось бы, введенное в обиход еще ранним Маяковским) вызывает недоумение: «Я нарочно написала эти слова в строчку, потому что располагать их стихотворно просто невозможно».

Кстати, сопоставимую неудовлетворенность некоторыми своими «детскими» публикациями выражал и, например, Сатуновский («Книжка вышла, / хотя и не вышла»[742]).

«Отдал еще в 1959 году» — видимо, все-таки здесь или ошибка памяти (учитывая, что в Лианозово Некрасов попал, по его словам, осенью 1959 года), или надо думать, что в лианозовские литературные дела, в том числе и прагматического свойства, Некрасов включился очень быстро. В одном из оставшихся неопубликованными текстов, написанных после выхода книги «Детский случай» и комментирующих ее, начало сотрудничества датируется, видимо, точнее: «В детскую литературу сунулся я почти заодно с Холиным и Сапгиром, году в 1960 — с полгода-год после них»[743].

«Семь машин» дали основание для некоторой формальной «легализации» Некрасова:

В 60-не соврать-2-м с теми же Сапгиром и Холиным явился я на комиссию Бюро Пропаганды Детской Литературы и со своей средней — если не хуже — раскладушкой-публикацией, и со своими играми со своими словами. Там в комиссии сидели приличные люди — Благинина, Высоцкая, кажется, и Кассиль. <…> Я получил право читать свои стихи аудитории за 8 рублей[744].

(Следующая попытка дальнейшей легализации, вступление в московский Профком литераторов (секция критики), — только в 1973 году[745].)

В личном архиве Некрасова по понятным житейским причинам осталось сравнительно немного материалов 1960-х годов: до женитьбы на А. И. Журавлевой и переезда в Сокольники (1967) свой угол в Москве был совсем небольшой (выгородка за ширмой), — и если Некрасов хранил-таки свои рукописи и машинопись стихов, семейные документы, формирующуюся коллекцию живописи и графики, то чужие письма, чужие рукописи, чужой самиздат шестидесятых — очень фрагментарно. Среди таких фрагментов — детская книжка Сапгира «Первое знакомство», вышедшая в издательстве «Детский мир», с замечательной дарственной надписью: «Ура! Вперед на детей! Сева!» (датировано 27 октября 1960 года); видно, что Сапгир был рад открывающимся возможностям и был готов тянуть за собой новых друзей; чуть позже, в 1963 году, Сапгир, по свидетельству Сатуновского, потащит в детскую литературу и его[746].

В письме к М. Я. Гробману от 2 июля 1963 года[747] Некрасов говорит о сапгировском проекте: «Может, пролезу в День поэзии для детей, к-рый делает Генрих <Сапгир>, а может, и не пролезу». Сам Некрасов уже тогда очень скептически относился к перспективам сотрудничества советских редакторов и авторов, пишущих не так, как велено: «Генрих-то малый ловкий, да ведь они все равно половчей будут, сам понимаешь». У Сапгира, однако, получилось, и в 1965 году в «Молодой гвардии» вышел составленный им сборник «Час поэзии», где был и сам Сапгир, и Холин, и стихотворение Некрасова «Темнота. / В темноту / Опускается пыльца…»[748] — оно сравнительно традиционно в формальном отношении, но автор от него никогда потом не отказывался и включал в корпус избранного; заметим, кстати, что «регулярный стих» и рифмовка сами по себе не воспринимались Некрасовым как нечто «пошлое» и табуированное, — для него они были плодотворны как конкретный прием, локальный ход (хотя, конечно, возмущали как навязываемая «литературная» форма).

Уже в начале 1960-х годов детские стихи — или советское представление о детских стихах? — оказываются для Некрасова возможным предметом пародии. В 1961 году[749] написано:

Паровоз, паровоз,

Я хочу я хочу,

Чтобы ты

Паровоз,

Погудел ту ту ту.

Говорит паровоз:

Я уже

Электровоз,

Не могу

Ту ту ту,

А могу

Ду ду ду.

Некрасов объяснял:

Я эти стихи писал как ехидные: было задание Григория Михайловича Левина, который устраивал дни поэзии, часы, секунды… Ему время от времени давали взбучку, потому что в «Магистрали» тогда уж больно народ непослушный подобрался — там и Окуджава был, и Войнович, и Аронов, и Котляр; начальство, конечно, спрашивает: а где у вас рабочие, железнодорожники? И вот Левин и говорит: даю задание написать стихи, скажем, про паровоз. Я так взбеленился, что и написал[750].

Впрочем, слово «пародия» для стихов про паровоз, видимо, не вполне подходит: пародии обычно частный, конкретный адрес, локальные задачи, а у Некрасова здесь имеется в виду что-то скорее вроде общего метода (хотя слово, да и понятие «метод» он очень не любил), общего тона стихов, предлагаемых как детские: «Но почему бы ехидным стихам не быть детскими? „Тараканище“ Чуковского достаточно ехидное, да и „Крокодил“, а Хармс тем более»[751].

Позволим себе здесь минимальный комментарий к имени Хармса, — минимальный, потому что «Некрасов и Хармс», «Некрасов и ОБЭРИУ» — отдельная и большая тема. Первый известный нам текст Некрасова, предлагающий осмысление творчества Хармса как важнейшего события в истории русской поэзии ХХ века, — это отчет об устном журнале кукольников, внешне ориентированном на детскую аудиторию, — статья 1975 года «Что это было»[752]. Заметим, правда, что Некрасов прямо связывает Хармса с «детским» в статье, предназначенной для публикации; в некрасовских докладах[753] и статьях о Хармсе второй половины 1970-х — 1980-х годов, написанных без оглядки на советского редактора, таких отсылок к «детскости» Хармса нет или почти нет. Впрочем, первые (и, видимо, самые сильные) впечатления Некрасова от Хармса (судя по тому, что именно из Хармса он чаще всего цитирует) все-таки были связаны с «детскими» стихами, прежде всего теми, которые вошли в сборник Хармса «Игра», выпущенный в 1962 году издательством «Детский мир»[754]. «Детскость» для Некрасова никак не ограничивает ни эстетического и исторического значения стихов Хармса, ни их потенциальной аудитории[755]. В середине 1990-х годов Некрасов сочтет нужным специально объясниться по поводу своих упоминаний «детскости» Хармса в старой статье «Что это было»: «Понятно, что в 76 <год публикации> Хармс был только детский, а печатное просто и не могло не зажиматься, но не хотелось бы, чтоб мои детлитовские заходы и рецензентские разводы понимались только как противоцензурная тактика»[756].

Среди дошедших до нас стихов Некрасова шестидесятых годов есть по крайней мере еще один случай «ехидного», пародийного «детского»:

По мотивам английской поэзии (официальное заглавие) русской жизни (фактически)

чего-то нету

чего-то есть

того-то нет

а это — вот

этого нету, нет?

нет, есть

а вот и нету этого

кого чего

того того

того-то

вот

а вот

а вот

а

того-то

нету оттого,

того-то

нету оттого-то[757]

Было и другое в том же духе, нам не известное (возможно, сохранившееся в рабочих материалах архива Некрасова, пока не прочитанных полностью). Так, Э. В. Булатов вспоминал:

Первый раз я услышал твои <обращается к Некрасову> стихи у Миши Соковнина. Дело было в году 63-м, если не ошибаюсь, или в 64-м. Это было замечательно. Миша дикторским, поставленным, замечательным голосом: «Начинаем передачу из цикла голоса великих современников. Поэт Всеволод Некрасов». И дальше Сева: «Детство, детство, детоедство…» Я никогда больше не слышал этих стихов. Куда они делись у тебя? Я просто повалился со смеху настолько, что больше ничего не слышал. А я тогда занимался детскими книжками, злой на них был как собака. Ты, наверное, это написал под впечатлением от похожих занятий, и на меня подействовало[758].

За очень редкими исключениями — одна неудачная книжка и одно стихотворение в сборнике, составленном Сапгиром, — стихи Некрасова, которые он в шестидесятые годы (да и позднее) предлагал детским издательствам, — к публикации не принимались. В интервью Вл. Кулакову (1990) Некрасов рассказывал об этом относительно подробно и предложил, в частности, существенное соображение насчет исторической невозможности реанимации поэтики Чуковского во второй половине ХХ века:

Смотрю, как-то дело поскрипывает. И долго меня тянут — не выпускают, и вообще начинаю соображать, что, конечно, очень хорошо то, что Сапгир делает <…> Но насколько же это хуже все-таки, если говорить без дураков, того, что Сапгир делает не для детей. <…>

Я отобрал тогда несколько стихов, их оказался не один десяток, со временем их стало прибавляться, сейчас уже около сотни, может, даже до двух. И совал их во все детские редакции, и везде натыкался на отказы: нет, этот человек нам не подходит; а почему не подходит — это мне до сих пор членораздельно никто не сказал, я боюсь, что уже и не скажет. <…>

Чем дальше, тем больше мне было интересно: где здесь затруднения? И чем я больше об этом спрашивал, тем больше эти люди нервничали и начинали переходить на такой язык: «Ну, раз ты не хочешь работать… мы тебе добра желаем, вот смотри, как работают Игорь, Генрих…» «Работать» значило делать то, что полагается. По моим понятиям, работать значило делать то, что получается, делать лучше… Просто они очень боялись настоящей литературы. Им нужна была литература искусственная и деланная.

<…> Дело не пошло так, как оно пошло у обэриутов: не так весело и органично, хотя и у обэриутов тоже было не без сложностей.

Есть известные стихи Олейникова про разговор с Маршаком по телефону:

Очень было немило

Слушать речи вождя,

С меня капало мыло

Наподобье дождя.

Но тем не менее, обэриуты выглядят отсюда веселее — все эти ежи и чижи. А насколько веселы сапгировские сборники… конечно, отличная, первосортная версификация, — но и только. Того задора, которым любопытен Сапгир, здесь не получилось.

С Холиным были свои сюжеты.

Электрический паяльник

Дал напильнику подзатыльник…

Эпоха космических холинских стихов, 1962 год. У него детские стихи сначала хуже сапгировских получались (у Сапгира более гибкие), а потом стали получаться интереснее, и он, не будучи вызывающим внешне, как Сапгир, очень здорово сопряг с требованиями как бы «детскости» свое холинское нутро, увесистые глыбы — слово, которое он катает как-то, иногда комично, с дикими выходками, иногда по виду спокойно… Какие-то якобы неуклюжести, очень, однако, крепкие и точные. Помню «Электрокар»: когда он мне эти стихи показывал, я думал — сейчас, наверное, они все обрадуются — черта-с два: они не обрадовались. Эти-то стихи и не пошли. Ему тоже стали говорить какие-то нотации, — в общем, Холин какое-то время там поработал, но такого успеха, как Сапгир, не добился. У него не было книжки в твердой обложке, хотя издавали довольно много — и в «Детгизе», куда он потом перешел из «Малыша».

Короче говоря, нужно было что-то, что было бы очень похоже на настоящее, но настоящим бы не было. Как мотор слесаря-интеллигента у Ильфа и Петрова: очень похож на настоящий, но не работал. Для этой цели служила и теория Чуковского.

Чуть что: Чуковского почитай, что он пишет про динамичность… Но стихи у меня были разные, некоторые — динамичные, и это их не спасло. Стихи про лыжи тоже вернули, хотя они вроде бы динамичные. <…>

Чуковский пишет правильно, точно, тонко, блестяще, но главным образом про свои стихи. Может быть, еще про хармсовскую традицию. Все эти скороговорки-считалки-потешки, вся эта динамика, всё это веселье выдвигается на первый план — или во всяком случае ставится наравне с тем, что было раньше, но не отменяет ничего предыдущего. <…>

Что-то изменилось. Веселый, скачущий, динамичный стих, который мы видим у Чуковского, — сейчас такого нет ни у кого. Попытки пятидесятых-шестидесятых годов этот стих возродить — сейчас же можно, ребята, сейчас уже свобода, давайте — выглядят натужно и рутинно. То, что получалось, иногда любопытное, было другое, имело привкус чуть-чуть механический, что ли, ближе к Хармсу, чем к Чуковскому, но как у Хармса все-таки не было: конструкции немножко схематичные[759].

Пришлось пробовать «легализоваться» как-то иначе: В. Т. Стигнеев вспоминает, что в шестидесятых он привлек Некрасова к работе над сценариями телевизионных просветительских фильмов для школьников[760].

Позже, в 1984–1986 годах, Некрасов ненадолго вернется к подобным занятиям как к источнику заработка и некоторых гонорарных справок (их требовал от своих членов московский Профком литераторов): будет составлять сценарии радиопередач о литературе и литературные композиции, адресованные в основном подросткам и юношеству[761].

В феврале 1985 года А. И. Журавлева сообщала своей подруге К. В. Агеевой, что Некрасов вместе с Е. Н. Пенской «будут делать диафильмы про Одоевского или Даля и про Островского»[762]. Кроме названного Анной Ивановной были заказаны диафильмы о Жуковском, Погорельском, Гаршине; из планируемого вышел только диафильм «Владимир Даль» Е. Н. Пенской в 1986 году.

Некрасов готовил разделы, посвященные «Городку в табакерке» и «Черной курице», просил Булатова и Васильева предложить переиздание этих сказок издательству «Детская литература»[763] и участвовать в оформлении предполагаемых диафильмов. В архиве Е. Н. Пенской сохранились сценарные разработки; особенно любопытны визуальные акценты в заготовках Некрасова, посвященных Погорельскому. Центральное место должны были занимать кадры, посвященные истории первых изданий «Двойника» и «Черной курицы»; Некрасов смотрел эти первые издания (из фондов Литературного музея, где тогда работала Пенская), хотел понять, по его словам, чем «Двойник» 1828 года притягивал, увлекал читателя, как «говорил» с ним.

Вот черновой набросок центральной части диафильма:

Кадр 9. «Двойник». 1828.

Небольшая книжица, чуть вытянутая по вертикали, плотная бумага серо-голубой обложки, на которой напечатано заглавие, — строгие, четкие линии, ничего лишнего, все рассчитано, выверено.

Симметрия и ритм книги сразу же заявляют о себе, упорядочивают сам процесс чтения. «Двойник» — это два собеседника, две части в книге, четыре литографии «равного веса».

Сохранилось и рассуждение Некрасова, сопоставлявшего «Двойника» в первом издании и издании 1853 года Смирдина. Некрасов обратил внимание на то, что Смирдин сымитировал первое издание во всех деталях, но изменил расположение иллюстраций, которые прочно привязал к определенным сценам: они словно бы возвращены из прежних блужданий по тексту, что, конечно, облегчает чтение и разглядывание рисунков, но какие-то важные вещи оказались безвозвратно потерянными. Смена положения литографий сломала совершенно особую — закрытую и загадочную, замкнутую — жизнь картинок-приложений, иллюстраций-вкладышей, рисунков из «волшебного фонаря», «окошек» в ряду одинаковых страниц. Их интересно разглядывать без текста, а потом находить им должное место, пропускать и возвращаться… Примерно так, как делал Алеша в «Черной курице», — подбегал к забору и «становился на цыпочки, пристально смотрел в круглые дырочки, которыми усеян был забор. Алеша не знал, что круглые дырочки происходили от деревянных гвоздей, коими прежде сколочены были барки, и ему казалось, что какая-нибудь добрая волшебница нарочно для него провертела эти дырочки» («Черная курица»). Заметные благодаря иной фактуре (белая плотная бумага), четыре литографии выявляли конструктивную основу книги, потому что вставлены между вечерами-тетрадями и задают равномерность ритма чтения. Эти наблюдения любопытны не только сами по себе, но и объясняют подходы Некрасова к пониманию структуры книги, сочетания в ней визуального и вербального, что проявится позднее в составлении последней собственной книги «Детский случай» (для которой Некрасов настаивал на вклейке с цветными репродукциями произведений его друзей-художников, в основном репродукциями картин из его коллекции).

Приступая к работе над сценарием об Антонии Погорельском в апреле 1986 года, Некрасов вспоминал, что на Тихвинской, где до войны они жили с отцом и матерью, у него был аллоскоп —

волшебный фонарь с особым приспособлением для передвигания пленки. Здорово, что пленку самому можно остановить в любой момент и разглядывать картинку, сколько хочешь. Получалась такая занятная книжка-кино, кинокнижка. Мать, когда была в настроении, вешала на стену простыню, доставала коробку с баночками, а в них пленки. Пленки, кстати, здорово шуршали. Помню «Спящую красавицу»[764]. Всегда закрывал глаза от страха, когда появлялась забытая волшебница. Такой тяжелый темный кадр и материн скрипучий голос: «Для нее не был поставлен прибор, и она сидела за столом, ворча сквозь зубы». Потом когда Эрик <Булатов> и Олег <Васильев> сделали свои иллюстрации к Шарлю Перро[765], очень радовался, какие они легкие, золотистые и совсем не страшные[766].

Вообще представление об искусстве для детей (и детском искусстве) для Некрасова устойчиво связывалось с представлением о визуальном. В этом вроде бы нет ничего удивительного или индивидуального, но индивидуально некрасовское все-таки проявляется в том, что «советское» как шаблонное, репрессивное, казенное в детской культуре советского времени для него — это вербальное, но не визуальное. Так, в интервью Вл. Кулакову (1990), высказавшись о литературных редакторах издательства «Детский мир» весьма холодно и пожалев о том, что детские стихи Сапгира сильно проигрывают его «настоящим» стихам, Некрасов тут же без тени иронии замечает: «…Очень хорошие там художники работали: Токмаков работал очень здорово, и целое поколение молодых художников выросло: Монин, Лосин, потом Булатов и Васильев…» У Некрасова есть рецензия с выразительным противопоставлением в названии: «Дети рисуют, взрослые пишут»[767] — на книгу «Моя страна — мой дом» (Молодая гвардия, 1968), представляющей детские рисунки, прокомментированные Н. Надеждиной; в авторской редакции рецензия заканчивается так:

…лучшая пропаганда любого вида изобразительного искусства в любой аудитории — это дать слово самому искусству. Не так уж часто, к сожалению, издаются у нас детские рисунки. И едва ли все-таки стоило сборник рисунков делать именно как книжку. В книжке первое слово — писателю. Очевидно, что в данном случае первое слово должно было принадлежать рисунку[768].

(Уточним, что тут не детское творчество как таковое безусловно предпочитается чему-то, написанному взрослым человеком, а конкретные хорошие рисунки, имеющие самостоятельную ценность, — тексту вполне служебному, написанному с определенной прагматической целью и при этом претендующему в книжке на доминирующую роль; никакого руссоизма у Некрасова не было. В одном из сохранившихся машинописных набросков выразительно обыгрывается знаменитая фраза Л. Толстого: «В общем, у кого кому учиться писать, так уж не нам у детей. Да и не детям у нас. А всем нам, и детям, и взрослым, чтобы учиться у людей знающих и ученых…»[769])

Те немногочисленные рецензии Некрасова, которые были опубликованы[770], были подвергнуты, как видно, когда сравниваешь напечатанное с авторской машинописью, редакторскому сокращению, радикальному и почти обессмысливающему текст.

Особенно жаль, что такое произошло с рецензией на Сатуновского[771], поэта, Некрасову очень близкого; выбор именно книги считалок неслучаен: вслед за Якобсоном и Винокуром, полагавшими одним из существенных художественных явлений ХХ века «поэзию выделенных слов по преимуществу» (Якобсон о Маяковском) и видевшими один из способов такого «разобщения слов» в перечислении (Винокур), Сатуновский обращается к считалкам не как к локальному жанру фольклора или жанру детской поэзии, а как к эстетически важному принципу («„Счет“ в считалках — это каркас, вокруг которого строится стихотворение. Поэтому в состав многих считалок входят числительные (без существительного при них), стоящие в положении изолированного именительного»), который проявляется не только в собственно считалках, но и в лирике[772]. Сатуновский писал Некрасову: «Я уверен, что современная поэзия в очень большой степени растет из считалок. Например, ты» (Сатуновский — Некрасову, 28 августа 1966 года[773]). Рецензия Некрасова была задумана, видимо, как попытка сформулировать некоторые важные для него представления о поэзии[774].

Вовсе не опубликованными остались заказанная журналом «Семья и школа» рецензия на стихи М. Карема в переводах В. Берестова[775] (написано в январе 1971 года) и заказанная журналом «Детская литература» рецензия на антологию «Русские поэты», адресованную школьникам[776]; почему не была опубликована рецензия на антологию, впрочем, понятно: она предлагала не только отдельные скептические оценки решений составителей, но и критику принципов устройства канона как такового с его иерархичностью[777].

В жанре рецензии на антологию (на антологию «Родные поэты», составленную Н. С. Шер и вышедшую третьим изданием в 1969 году в серии «Школьная библиотека» издательства «Детская литература») была написана единственная опубликованная статья Некрасова о детской литературе, которую он ценил и вспоминал, — «Нарочно и нечаянно»[778]. В одном из черновых прозаических набросков, написанных позднее (не знаем, когда и к какому тексту), Некрасов признается, что в «Нарочно и нечаянно» высказаны мысли, общие для него с Юрием Лощицем[779]. Обсуждение неудач антологии — то, что в нее вошли некоторые стихи Блока и Есенина, очевидно слабые для больших поэтов («Кончил учитель урок…», «Черемуха душистая…»), но включенные в антологию потому, что эти стихи были написаны специально для детей, — приводит к заключению, что разделение поэзии на взрослую и детскую искусственно; дети способны понимать «настоящую» поэзию, написанную без оглядки на ребенка как специального адресата. Ограниченный объем публикации и сама ситуация «официальной» площадки не позволили Некрасову высказать свою мысль в том полемическом тоне, который, судя по позднейшим высказываниям, представлялся тут автору естественным; так что к главной идее своей статьи 1970 года Некрасов возвращался потом много раз, наиболее развернуто представив ее в неопубликованной редакции статьи 1983 года о Фаворском и Толстом (см. «Приложение»).

Здесь же Некрасов, напоминая, как много в классических русских «взрослых» стихах (в своем полном объеме ребенку непонятных) отдельных фрагментов, которые были бы в детской антологии совершенно уместны, — говорит о возможности «допустить <…> соавторство поэта и составителя хрестоматии»[780], понимая здесь под таким соавторством не дописывание, а акт выбора, право предложить фрагмент большого произведения как самостоятельную вещь.

В этом представлении Некрасова о праве составителя на «соавторство» проявился его опыт работы в жанре внутренней рецензии, где можно было позволить себе бóльшую свободу, чем в тексте, предназначенном для печати. Внутренние рецензии стали в 1960-х — первой половине 1970-х годов основной формой общения Некрасова с официальной «детской культурой».

Точно датировать начало сотрудничества Некрасова с детскими издательствами в качестве внутреннего рецензента мы пока не можем, но, судя по некоторым сохранившимися в личном архиве письмам к авторам, например, на бланках журнала «Пионер», Некрасов занимался этим еще до 1965 года; см. также в письме 1977 года: «До того, как сделать сборник в „Детской литературе“ <1976 г.>, я уже больше десяти лет делал в точности то же самое в „Малыше“ — только не в печать делал, а так»[781]. Как потом вспоминал Некрасов, особенно активно он работал литературным консультантом в «Пионере» в 1973–1974 годах[782] Вл. Кулакову в 1990 году рассказывал:

Когда уже окончательно эти отношения определились — меня, с этими стихами, не берут — мне стали в утешение давать чужие стихи: отрецензируй, хоть так заработаешь. <…> У меня выучка ЛИТОшная, с 1956 года.

ЛИТОшное «что здесь есть, что здесь может быть» у меня осталось рефлексом. Я к каждой рукописи подходил с этой стороны и увидел любопытную вещь: в значительной части рукописей, которые ко мне попадали самотеком, что-то было. Иногда отдельные строчки, а иногда целое стихотворение, а, бывает, и не одно. И я стал авторам писать: вот это у вас хорошо получилось, и это хорошо — а здесь уже не так, но, возможно, получилось бы, если бы вы еще прислушались, а вот здесь бы сняли лишнее… То есть исходил не из того, чего нет, а из того, что есть, что уже хорошо. У меня было свое понятие, с точки зрения редакции, перевернутое, — об их необыкновенных критериях. Я видел, что редакция печатает и гораздо хуже того, что люди подают… И можно сказать: вот это у вас стихи примерно на уровне печатаемых, хотя может быть, не самые лучшие ваши, а вот эти до этого уровня не дотягивают, а это, может быть, уровень и есть. Конечно, мое поведение редакции сразу очень не понравилось, но поскольку я старался рецензии писать очень добросовестно, и это видно из того, что я их писал огромные, у меня сейчас они сохранились — пачки, залежи, есть по десяти, а иногда по двадцати и больше страниц! Были объемистые поэтические рукописи, о которых я тоже объемисто писал. Я старался говорить конкретно: что попадалось хорошего, чтоб ни одна строчка не пропала, как-то объяснить — вот это ваш ориентир, а если бы вот это получилось так, как это вот, то было бы всё хорошо. Считал своей задачей, чтоб ничего не пропадало[783].

О том же в письме Эдуарду <Брандесу?> 1977 года:

Не моя вина, если <в «Малыше»> давали мне почти всегда заведомое говно, а когда попадалось что-то стоящее, на все мои рекомендации плевали. Кажется, единственный случай, когда не наплевали (верней, просто, видимо, рекомендации как-то совпали с их планами) — книжка Махониной «Море к берегу ходило» 74 г. Зато в других местах, где я рецензировал, — в «Пионере», скажем, или в том же Детгизе — там таких приятных случаев побольше. <…> другой раз вон и в печати спасибо говорят, как за повести Поликарповой в «Пионере»[784].

Приходилось рецензировать не только стихи, но и прозу, и, возможно, под впечатлением от этой работы — и из-за знакомства с Сергеем Анатольевичем Ивановым, писавшим прозу для детей и служившим в редакции «Пионера», — и из-за редакторских советов ввести в тексты для детей некоторую «сюжетность», которая якобы сделает их более пригодными для публикации[785], — Некрасов предпринимает в 1974 году попытку предложить свои стихи, встроив их в прозаический текст «Лес дремучий», написанный в соавторстве с С. А. Ивановым и обладающий некоторым минимальным сюжетом (маленький мальчик бродит по дачной части Малаховки, которая кажется ему «лесом дремучим»)[786]. «Лес дремучий» был отвергнут, несмотря на положительные рецензии В. Берестова и И. Рахтанова. Хотя Некрасов воспринимал этот проект как вынужденный, компромиссный, и практически не вспоминал о нем[787], заметим, что он, видимо, — судя по сохранившимся рабочим материалам — участвовал и в составлении прозаической части, не передоверяя ее целиком Иванову; сама проза — прямо автобиографическая: всё происходит на некрасовской даче в Малаховке, на улице, где стоял его дом (Первый Лесной просек), называются по именам отец и мать Некрасова, Николай Матвеевич и Валентина Филипповна; что еще важнее, очень органична для Некрасова мысль об определяющей важности для взрослого человека его детских впечатлений; «Лес дремучий» заканчивается словами: «Но я и правда всё хорошо запомнил. Ну, пусть не всё, а кое-что запомнил. Много лет не вспоминал, а потом вспомнил, и с тех пор уже не забываю».

«Лес дремучий» содержит, между прочим, один выразительный пример, поясняющий центральный тезис статьи «Нарочно и нечаянно» — о понятности хороших стихов для людей в любом возрасте, — точнее, показывающий возможный диапазон интерпретаций минималистического текста. Рассказывая, как ребенок заблудился, Некрасов вводит в этот эпизод стихи:

Интересно, а как же я отсюда домой дорогу найду? Шел, прыгал, а откуда я прыгал хоть? С какой стороны? Куда теперь идти?

Откуда?

Куда?

Да…

Куда —

Я знаю, куда.

А откуда…

Откуда я знаю, откуда…

Или нет:

Откуда —

Я знаю, откуда,

А куда —

Откуда я знаю — куда…

В общем, заблудился я в дремучем лесу.

Мотивированные повествовательной прозой и предложенные для публикации в советском детском издательстве, стихи неизбежно подверглись некоторой адаптации: Некрасов расставил знаки препинания, фиксирующие интонацию[788]. Процитированные выше стихи в составе авторского свода 1983 года поданы так:

да

куда

я знаю куда

а откуда

откуда я знаю откуда

нет

откуда

это я знаю откуда

а куда

откуда я знаю куда[789]

Понятно, что для автора эти стихи сопротивляются любому определенному истолкованию, предлагаемому как единственное, — само решение ввести их в детскую историю об этом прямо свидетельствует. Рискнем, однако, высказать банальную мысль, что вне «детского контекста» они все же, видимо, воспринимаются в первую очередь как стихи о смерти и бессмертии.

Внутренние рецензии дали Некрасову опыт и знакомства, позволившие составить два коллективных сборника для детей.

Нашлась редактор Титова, которая тогда была молоденькая и задорная. Она хотела меня напечатать, и когда ей этого не дали — это 1972 или 1973 год — она решила: что раз этот человек отбирает для нас стихи и строчки, то, может, из этого действительно сделать практический отбор? Отобрать да издать! Тем более что у «Малыша» была масса способов: могли напечатать миниатюрку, раскладушку, книжку-малышку, приспособить к игре. <…>

Если хороших стихов у одного автора не так много, может, сборники издавать? <…> Вот так случился сборник «Между летом и зимой» 1976 года. Я вспомнил все хорошие стихи, которые мог вспомнить, всех хороших авторов, написал им, попросил прислать — они прислали…[790] Думаю и сейчас, что сборник хороший, да и не я один так думал. <…> Уже одно то хорошо, что удалось напечатать стихи Евгения Леонидовича Кропивницкого. Хотя, конечно, Евгений Леонидович не для детей оказался[791].

Следуя своему принципиальному нежеланию разделять поэзию на «взрослое» и «детское», Некрасов включил в сборник как стихи, и правда написанные именно для детей (например, Г. Остера), так и стихи, детям вовсе не адресованные; следуя собственной старой рекомендации, высказанной еще в статье 1970 года, Некрасов позволяет себе сокращать тексты, выбирая подходящее для детей («Бабушка Сказка» Сатуновского опубликована как отрывок из поэмы), или адаптировать еще решительнее: поэма М. Соковнина «Москва-Пермь-Москва» превращена в «скороговорку» «Рыбаки на Волге».

«Но как только сборник вышел, сразу оказалось, что есть сложности: большинство стихов исказили»[792].

Появление сборника «Между летом и зимой», согласно воспоминаниям Некрасова, было воспринято в издательстве «Детская литература» как неверный жест, хотя тираж быстро разошелся, а рецензии были в основном положительные[793]: «Молодую (еще) редакторшу <М. Титову[794]> лишили „13 зарплаты“, а мне прекратили давать на рецензию что бы то ни было. И вернули года 3 лежавшую в издательстве книжку моих стихов…»[795] Возможно, так издательство отреагировало на присутствие в книге текстов людей, находившихся, в сущности, за пределами системы (самого Некрасова, Соковнина) и заведомо подозрительных (Е. Кропивницкого).

История авторского цикла «Стихи про всякую, любую погоду» относительно подробно описывалась Некрасовым в интервью Вл. Кулакову (1990): «Сначала попробовала собрать и напечатать мою книжку редактор Титова. Году в 1972-м — 1973-м она меня для этого позвала в издательство „Детская литература“. В первый раз с этой книжкой я тыкался году в 1964-м, к Либет[796] или к Аронову, к кому-то еще…» Окончательный отказ от редакции «Детская литература» Некрасов получил в 1977 году после отрицательной рецензии Б. А. Бегака, где, в частности, в «Стихах про календарь» рецензент увидел оскорбление святыни: «„И сентябрь на брь, и октябрь на брь, и ноябрь — брь…“ и т. д. Стоит только вспомнить, какой общепринятый переносный смысл приобрело у нас слово ОКТЯБРЬ даже для маленьких детей! Таковы плоды нарочитой оригинальности». У нас нет документальных данных, чтобы судить, почему Б. А. Бегак отрецензировал стихи Некрасова именно так, было ли его суждение о «Стихах про календарь» элементом из набора клише, выработанных за десятилетия деятельности в качестве советского рецензента, — или это было исполнение заказа, требования не давать ходу человеку несистемному и близкому к диссидентским кругам. Некрасов оценил рецензию как донос:

Стихи

Бедные

От Бегака

И до КаГеБе

От КаГеБе

И до Бегака

И будто

Век бы им

Так только и бегать

(из ответа Б. А. Бегаку, 1977)

…Лишь может быть

Когда-нибудь

Как-нибудь

когда не будет

ябед

и либет

(приписка — 1981)[797]

В бумагах Некрасова среди других материалов переписки с «Детской литературой» в 1977 году сохранилась беловая машинопись письма Б. А. Бегаку, — по сути открытого письма[798], выдержанного в саркастическом тоне, близком к традиции публицистики 1860–1870-х годов, Достоевского, Щедрина и Добролюбова[799]. После рецензии Б. А. Бегака стихи Некрасова в СССР более не публиковались, точнее, их публикация стала возможна только во время перестройки (в «Пионере» в 1989 году и «Трамвае» в 1990-м).

Еще один составленный Некрасовым сборник для детей, «Сказки без подсказки» («Детская литература», 1981), включал преимущественно не стихи, а прозу, рецензированием которой для издательств Некрасов активно занимался в семидесятые годы[800]. Редактура сборника, видимо, обсуждалась Некрасовым с близкими; А. И. Журавлева писала об этом в 1979–1981 годах Клеопатре Владимировне Агеевой. Из письма 9 февраля 1980 года: судьба «Севиных „Сказок без подсказки“ висит на волоске, с ними, очень может быть, ничего не получится, а он возится с каждым текстом, обсуждает, дописывает, перезванивается с авторами». 14 февраля 1980 года пишет про то, как «долго Сева возится» с текстом И. Козлова «Как самосвал песок искал»:

Никак не может помочь автору найти нужный ритм, перспективу, переживает, что текст расползается. Наконец, додумывает и предлагает свою вставку — «вид сверху», хорошую, как ему кажется, она помогает читателю справиться с монотонной горизонтальностью: «Самосвал очутился на краю пропасти! Так вот он, оказывается, какой карьер! Огромный! Глубокий! А внизу-то что делается! Шум! Гам! А машин-то сколько! И все такие здоровенные! А экскаваторы! Один — шагающий, вместо ног у него большие железные лыжи[801]. А у другого экскаватора ковшей видимо-невидимо! И все они друг за другом бегут…» <…> Севе хотелось обязательно, чтобы этот текст вошел в сборник в том виде, как он предлагает, потому что ему уж больно не нравится стихотворение Агнии Барто «Жил на свете самосвал / Он на стройке побывал» — как пример детской литературы. Пагубное рифмоплетство.

У нас нет сведений о том, как проходили согласования с автором, но в опубликованный текст книги этот фрагмент вошел (с небольшими изменениями) именно в том виде, в каком его приводила Журавлева.

Некрасов вспоминал, что в «Сказках без подсказки» должна была быть подборка его собственных стихов. Представленной в издательство версии книги в личном архиве нет. Возможность предположить, какие стихи Некрасов собирался напечатать, дает письмо А. И. Журавлевой к К. В. Агеевой от 20 июня 1981 года (книга к этому времени уже вышла): Анна Ивановна пишет о крупной поломке трамвайных путей на Стромынке и в связи с трамвайной темой вспоминает, как Некрасов спорил с Н. Л. Подольским, автором вошедшего в «Сказки без подсказки» «Старого трамвая» (из которого просил убрать «мистику»), и собирался дать после текста Подольского «свою подборку стихов про трамвай». Описывая эту подборку, Журавлева приводит тексты стихотворений «Что же делать / Нет чудес», «Весной весной / Смешной смешной», «это всё это / и так и сверкает»[802].

Однако на авторском вечере Некрасова 12 ноября 2008 года (на презентации «Детского случая» в редакции «Русского журнала» в Гнездниковском переулке) поэт, судя по стенограмме вечера, сохраненной Е. Н. Пенской, читал в качестве стихов, не вошедших в «Сказки без подсказки», другие тексты. После стихотворения «Включили // чик»[803] внезапно отключили свет на Гнездниковском и, как оказалось, во всем квартале. Вечер прервался. Присутствующие начали расходиться. Вдруг Некрасов достал карманный фонарик, предложил остаться и продолжил чтение: «Мостовая / Сплошной и вымытый», «День окончен / Дело к ночи»; «Под ногой от порога»[804]. И пояснил: «Кстати, эти три стишка вместе с электричеством <не совсем ясно, имелось ли в виду стихотворение, прочитанное до аварии. — Е. П.> должны были войти в сборник „Сказки без подсказки“».

Так как его собственные стихи из сборника выкинули «простейшим обманом», а имя составителя исказили («В. С. Некрасов»), как он предполагал — не случайно[805], Некрасов окончательно расстался с издательством «Детская литература», «как с „Детской литературой“, так и с детской литературой»[806].

Уточним, что расставание «с детской литературой» все-таки не было окончательным, эпизодические контакты случались, преимущественно в перестроечное время: сравнительно большие подборки стихов «про всякую, любую погоду» были в 1989 году в «Пионере»[807] (контакты с которым, видимо, продолжали поддерживаться) и в 1990 году в «Трамвае»[808].

В целом, однако, «справки для Профкома литераторов» Некрасов добывал с конца семидесятых годов уже не внутренним рецензированием для детских издательств, а другими способами: упомянутой выше работой для радио и т. п., а главное — сотрудничеством со Всероссийским театральным обществом, где он с А. И. Журавлевой писал внутренние рецензии на спектакли и читал лекции для актеров.

Среди театральных внутренних рецензий для ВТО, оставшихся в личном архиве, есть статья о спектакле для детей «Иван-Царевич» — «сказочном представлении в двух действиях по мотивам волшебной феерии А. Н. Островского и сюжетам русского фольклора», поставленном в 1979 году в Театре Маяковского и использующем сценарий «Ю. Михайлова», т. е. любимого Некрасовым Юлия Кима, по цензурным причинам вынужденного работать для театра и кино под псевдонимом. О том, что текст Кима идеально подходит для предполагаемого адресата-ребенка, Некрасов говорит здесь таким тоном, как будто отвечает на недобросовестную критику, примерно такую же, какую приходилось выслушивать ему самому; надо ли было защищать Кима как автора инсценировки для детей, и если надо, то от кого именно, мы прокомментировать пока не можем:

Ю. Михайлов — Ю. Ч. Ким — педагог по образованию и по профессии, и про воспитательное значение литературы, роль положительных и отрицательных образов знает все не хуже нашего. По призванию же Ю. Михайлов, на наш взгляд, — школьник, Божьей милостью, даровитый школьник, как, скажем, К. И. Чуковский — Божьей милостью дитя от двух до пяти лет. И я не знаю, какой Ю. Ким педагог в своей практической работе (слыхал, что хороший), но глубоко убежден, что Ю. Михайлов в том, что он пишет, — лучший педагог для школьника просто потому, что ближе школьника школьнику вряд ли кто придется. Поэтов много, мелодий много, но так вкрадчиво, легко и заразительно школьничать в песнях, как Ю. Михайлов, никто не умеет. Так нам кажется.

И мы не знаем, кто кроме него сумел бы так наглядно и убедительно, как это прозвучало в спектакле, доказать, что школьничество заманчивей хулиганства. И побеждает школьничество. А можно сказать и шире — смех побеждает ложь, творчество побеждает насилие. Собственно, на наш взгляд, это и есть тема этой постановки. И если нет тут воспитательного значения, тогда уж и не знаем — где и в чем оно есть.

Последняя наиболее принципиальная попытка Некрасова поговорить о детской литературе[809] — в ранней редакции статьи «В. А. Фаворский и „Рассказы о животных“ Л. Толстого» (написано в 1983 году), сопровождавшей факсимильное переиздание книги 1932 года «Л. Толстой. Рассказы о животных. Гравировал Фаворский»[810]. Присутствовавший в ранней редакции статьи о Фаворском и Толстом большой фрагмент, посвященный критике представлений советских редакторов о специфике детской литературы[811], был очень сильно сокращен по предложению Ю. Я. Герчука, высоко оценившего наблюдения над книгой как произведением Фаворского и одновременно вполне точно указавшего на автономность полемической части текста Некрасова[812]. Некрасов не только повторяет здесь — существенно более свободно и детализированно — основные тезисы своей статьи 1970 года «Нарочно и нечаянно», но и говорит о принципиальной невозможности (непродуктивности) определения некоего замкнутого перечня формальных приемов, которые были бы предпочтительны в детской поэзии (вроде нагнетания повторов, в том числе звуковых), — заметим, что такой перечень составляют регулярно, в том числе и тогда, когда говорят о детских стихах самого Некрасова или о «детском» в его стихах.

***

Сапгир и Холин (как и, кстати, художники — Булатов, Васильев, Кабаков), когда представилась возможность не заниматься «детским» (понимаемым как вынужденный труд), — постарались совершенно забыть об этой советской кабале. О том, как неприятны были Сапгиру в постсоветское время похвалы его детским пьесам и пр., свидетельствовал Ю. Б. Орлицкий[813]. Излишне говорить, что это никак не мешает, конечно, читателям и зрителям продолжать радоваться стихам и мультфильмам Сапгира и книжкам, оформленным художниками[814].

Некрасов, напротив, предпочел напомнить о своем опыте работы самим названием последней изданной при жизни поэта книги его лирических стихов — «Детский случай» (2008). Между этой книгой и предшествующими ей попытками Некрасова работать «для детей» — большой временной разрыв (во все постсоветское время). Как адресованную детям (по крайней мере отчасти) эту книгу позволяют понимать и ее название, и состав книги в ее опубликованном виде.

Сразу скажем, что возможность быть воспринятой также и в детской аудитории была сознательно создана усилиями других людей, обсуждавших с автором состав «Детского случая», прежде всего жены автора А. И. Журавлевой (об этом подробно вспоминает Е. Н. Пенская); в упомянутой нами выше статье «Я писал о двойной бухгалтерии…», подписанной именем Некрасова, но в действительности сложившейся как контаминация набросков Некрасова и текста, написанного А. И. Журавлевой и Г. В. Зыковой, обосновывается именно компромиссная (опубликованная) версия состава книги:

Ядро ее — стихов 30–50, предлагавшихся как детский сборник в издательства «Малыш», «Детская Литература» в Москве и такую же «Детскую Литературу» в Ленинграде — СПбурге. <…> В книге две части, и они разной природы. Первая — «Между летом и зимой», ее состав и последовательность текстов определены мной; ее можно было бы назвать чем-то вроде цикла. Вторая часть без названия, у нее более свободный состав, отбирать для нее стихи мне помогали и другие люди, что-то всплывало в памяти само. Правда, здесь, как и всегда, мне важно, с чего начинается самая свободная подборка и чем она заканчивается[815].

Некоторые очевидные черты «Детского случая», определяющие его тон, показывают, что это книжка не детская в буквальном смысле слова «детский»: аскетичная шрифтовая обложка, отбор текстов для финала[816], в котором присутствуют вещи радикально минималистские («вот // так и я») и полемически богословские («Бог / вот»). В книге немало стихов минималистских, вряд ли доступных для детей даже и в формальном отношении (например, «правда / трава»). Есть стихи, буквальное понимание которых требует знания явлений, находящихся за пределами кругозора ребенка: например, стихи об Александре Гинзбурге и о тактике поведения диссидента («Натерпелся…»); стихи о Блоке, гибели его имения и, видимо, восторженном отношении к революции, оцениваемом иронически («Бом бом бом / Открывается альбом»); стихи о голоде, пережитом во время войны («И я про космическое»); стихи, не просто посвященные художникам, но и прямо говорящие о художниках: чтобы понимать такое, читатель должен знать сами картины («Времена Рабина»). Наконец, в «Детский случай» Некрасов включил одно из самых своих сильных стихотворений о любви («эх / ты // и тут ты»).

Сам Некрасов после выхода книги пытался пояснить ее название, понимая его двусмысленность и сложный характер состава: «Стихов от 30 до 50 <т. е. на две сотни текстов, входящих в книгу. — Г. З., Е. П.> надежно детских тут наберется»[817]. Более существенные объяснения были все-таки другие, связанные не с детьми-читателями, а с представлениями о простоте, как ее понимал Некрасов: «Почему же случай все-таки детский? Да даже не по одной какой-то причине. <…> Детский говорят также в значении простой, ясный. Очень уж очевидный…»[818] (здесь имеется в виду простота как очевидная правота в противостоянии с советскими редакторами). И важнее:

…Просто поэзия детства, поэзия из детства… Опора, какую удавалось нащупать иногда… Реальная, без лишних претензий, экзотик. <…> Опора бывает сооружению, но опора и сама — уже сооружение. Как посмотреть. И в какой момент. И кто смотрит: кто зевнет, а кто и заглядится <…> На форму опоры, на конструкцию, уже и формулу; фольклор ценит формулу. Или хоть Хармс… Возможно, где-то в стихах на такой детской основе и «наросло» что-то…[819]

Это про «поэтику» («конструкция»), которую лишь отчасти возможно назвать минималистской, но, видимо, не только про нее, а и про картину мира и определенность этической позиции.

Вообще пытаться описать принципы авторского отбора стихов для «Детского случая», кажется, очень трудно[820]. Понятно, что сюда не могли войти тексты слишком большие (а таких, тяготеющих к жанру поэмы, у позднего Некрасова, заметим, немало) — это исключал сам формат книги, хотя вещи, растянувшиеся на две страницы, в «Детском случае» все-таки есть; и тексты «на случай», литературно-полемические и политические, заведомо требующие комментария, т. е. не самодостаточные (не «опора» и не «формула»). За исключением этих понятных оговорок, другие принципы отбора, или, точней, единственный, видимо, принцип — представления автора о качестве, о том, что именно может считаться «опорой», — не из-за темы и не из-за определенного набора приемов. «Детское» у позднего Некрасова, таким образом, заявлено как эстетически совершенное.

Приложение

<Из ранней редакции статьи «В. А. Фаворский и „Рассказы о животных“ Л. Толстого»>

Перелом, подъем общего уровня детской литературы связан в первую очередь с Чуковским. С его поэтической практикой и теоретическими обоснованиями собственной поэзии. Чуковский — это замечательные, с детства всем известные поэмы «Крокодил», «Мойдодыр», «Доктор Айболит», «Тараканище», «Федорино горе». Чуковский — это не менее известная всем «От двух до пяти».

Впрочем, нет смысла занимать место перечислением общеизвестных произведений и имен писателей-классиков нашей детской литературы, так громко и непреложно заявивших о себе вслед за Чуковским в 20–30-е годы. Успехи ее несомненны и общеизвестны. Именно в те предвоенные годы сложилась детская литература, какой мы ее сейчас знаем, все ее обычаи, нормы и заповеди — писаные и неписаные. Пожалуй, менее известны проблемы, естественно вытекающие из тех же успехов, а они нет-нет да и, глядишь, дадут о себе знать тоже достаточно определенно.

Необходимо, на наш взгляд, сказать совершенно отчетливо: Чуковский как автор, практик — несомненно, один из ведущих русских поэтов своего времени. И упреки в «бездуховности» его стихов — элементарно антипрофессиональны. Попросту попытка навязать представление о какой-то отдельной, специальной «духовности» вне живой плоти стихотворной речи, ее качества. Не забудем, что сперва было написано «Крокодил Крокодил Крокодилович»[821], а «Кондовую, избяную, толстозадую»[822] — после, и (очень похоже) — под свежим впечатлением. Т. е. не то что речи не было о скидках, а в тот момент самая живая русская поэзия и была детская поэзия. Если кому и требовались скидки, то только не ей. И теперь с детскими стихами подобного что-то давно уже не случалось. Хотя пишут много и пишут вроде бы по заповедям Чуковского — эти заповеди он сам перечислил в «От двух до пяти». И так их и назвал — заповедями. Ныне поэты, пишущие для детей, бывает, как-то и недолюбливают, когда их рекомендуют как детских поэтов. Чуковский этого не стеснялся… В чем тут дело?

Думается, в специфичности. Недаром специфика детской литературы у нас сейчас такое ходовое выражение. Тот несомненный скачок, который сделала в свое время наша детская литература, она во многом сделала именно за счет обостренного внимания к специфике детского восприятия, известного сужения диапазона.

Чуковскому-поэту, Чуковскому автору-практику в свое время пришлось куда как туго от теоретиков, имевших совершенно точные научные представления о том, что нужно и что не нужно детям, Чуковский, согласно этим представлениям, детям нужен не был. Теоретики эти назывались педологи, и сейчас, читая «От двух до пяти», мы только смеемся тому, как убийственно разделывается с их теориями Чуковский. Теории самого Чуковского куда глубже, тоньше, живей и интересней, а главное, неопровержимо подкреплены практикой — его же, Чуковского, детскими стихами. Но это еще не значит, что они абсолютно универсальны и в равной мере приложимы к любой литературе для детей.

Основное внимание Чуковский направляет на динамичное слово, вообще на динамизм, на игровое начало. На то, что дети легче всего воспринимают, на что живей всего откликаются, что в первую очередь бросается в глаза в творчестве самих детей. Значение такой игровой специфики — несомненное, крупнейшее и бесспорное открытие. Не следует только упускать из виду, что, поскольку речь идет о литературе, любая специфика — в конечном счете не больше чем частность. Поскольку специфика самой литературы, специфика творчества все-таки остается принципиально неуловимой и неопределимой. Собственно, литература и искусство с какой-то точки зрения только тем и заняты, что непрерывно выясняют эту свою специфику, беспрестанно узнавая здесь что-то новое. И детская литература никак не может быть исключением. А как только мы согласимся считать ее таким исключением, сразу многочисленные привычные правила и лозунги вроде «литература должна быть большой и для маленьких», «для детей — как для взрослых, только еще лучше» и т. п. становятся попросту привычно повторяемой ложью, прикрытием того очевидного факта, что мы отказываем детям в общей со всеми людьми литературе, оставляя им детскую специфику — практически это, попросту говоря, значит: индустрию детского чтения. Эта индустрия может делаться на сколь угодно высоком уровне, теоретически она может быть даже застрахована — в отличие от куда более слабой индустрии детского чтива времен того же Толстого — от скандально низкого уровня (на практике, правда, это удается не всегда), от засилья безвкусицы и т. д. Такая индустрия может быть очень похожа на литературу, обладать всеми ее признаками. Кроме того качества, которое делает литературу литературой, искусство искусством. Это качество индустриально не производится. Тут не стоит обманываться ни детской спецификой, ни колоссальным спросом на любую продукцию детских издательств. Тут заведомо не помогут, ничего не дадут никакие научные исследования детского восприятия, с какой угодно современной и тонкой методикой и аппаратурой. Это будут исследования все того же спроса, и они всегда будут оставаться в сфере все той же индустрии. Статистика и социология вместо литературы. В самом деле, почему-то мы не торопимся следовать методе: «давать то, что скорей всего воспринимается» — применительно ко взрослой аудитории легко представить себе, к чему бы это повело. Сперва — к полному торжеству Асадова и Ильи Глазунова надо всеми прочими авторами и художниками. Затем — к торжеству телевизора надо всеми прочими искусствами, в том числе искусством и Глазунова и Эдуарда Асадова. И наконец, надо думать, к окончательному уже торжеству хоккея над всеми иными разновидностями телевизионных зрелищ и развлечений… Пока речь о взрослом человеке, мы помним и признаём, что каждый человек шире своей типичности и глубже своих внешних проявлений, что каждый человек — загадка. Или ребенок для нас — что там ни говорить, а все-таки не человек? Похоже на то. Иначе бы мы, произнося правильные слова, не норовили бы все время под шумок подсовывать ему какую-то синтетику вместо той еды, которую едим сами. И путь тут, видимо, один — все тот же. Вместо всех исследований детской аудитории в широчайших масштабах попробовать представить себе одного-единственного ребенка — себя самого. Благо любой из нас был когда-то ребенком. И благо детские впечатления, как известно, самые сильные, хотя совершенно не обязательно это должны быть и самые, так сказать, громкие впечатления. Кто-то из писателей сказал, что луна его интересует постольку, поскольку напоминает ту, которую он увидел первый раз в детстве. Вероятно, в том самом возрасте от двух до пяти, если не еще раньше. Запрыгал ли будущий писатель, увидав луну в этом возрасте, — неизвестно. Легко себе представить, что наоборот — притих… И вот ведь что интересно: на самом деле мы прекрасно всё это понимаем, если… если только не принимаемся чересчур увлеченно рассуждать о «детской специфике». Понимаем, иначе бы не существовало традиции признавать за самое что ни на есть классическое, доброкачественное детское чтение литературу, созданную вне и задолго до всякой «специфики» — скажем, известные всем хрестоматийные пейзажно-лирические стихотворения Лермонтова или Тютчева. А они ведь уже больше ста лет остаются золотым фондом детского чтения, наглядной точкой, где понятия «детская литература» и просто литература полностью совпадают — как оно и должно быть. И ведь ничто из этого фонда, даже «Зима недаром злится», не писалось специально для детей, с учетом премудростей детской специфики…

Конечно, специфика детского восприятия существует, конечно, не все, что годится взрослому, можно предложить и ребенку. Но наиболее бесспорна именно негативная специфика: не надо давать детям того, что может их травмировать, может им повредить. А дальше сразу начинаются сложности. Не надо давать детям того, что им непонятно, сложно, утомительно, — продолжим мы. А нас спросят: а каким детям непонятно? Дети бывают разные. Глядишь, что одному тягостно, другому интересно. Дети — они как люди… Да и как это вы беретесь, спросят нас, заранее определить, что понятно, что непонятно ребенку? Да и не какому-то конкретному ребенку, а целой аудитории — а что, если среди этой аудитории — малолетний гений, вундеркинд восприятия? Почему не дать ему шанс? Чем мы рискуем — что большинство проскучает одну — четыре — восемь строчек? Ну, если этого бояться… Да хоть не гений и не вундеркинд — главное тот гений, который, как говорят, сидит в каждом ребенке. Чтоб так уверенно судить о понятном и непонятном ребенку, нам как минимум, очевидно, необходимо с точностью знать, что понятно — что непонятно нам самим. А ведь речь у нас об искусстве. А между тем мы уже начинаем рассуждать так, как будто можем знать и рассчитать досконально все пружины, весь механизм воздействия произведения, будь то стихи или гравюра — на нас самих и на ребенка — и сравнить этот механизм. И сделать уверенный вывод. И что самое удивительное — и впрямь делаем такой вывод, уже сделали… Не потому ли такая неожиданная и удивительная уверенность, что все-таки снова и снова, едва речь заходит о детях, мы, автоматически повторяя «для детей — так же, как и для взрослых…», и т. п., столь же автоматически и неуклонно делаем подмену — на место тайны искусства мгновенно подставляем какую-то не очень занимательную механику, на место произведения искусства — суррогат? Да почем нам знать, чем и как может запасть в детское сознание даже какое-нибудь «Навис покров угрюмой нощи» или «Я с улицы, где тополь удивлен»? Почем нам знать, когда и почему может отозваться, всплыть, может быть, уже в сознании взрослого? Да и почем знать это самому ребенку? Мало ли — сразу ребенку может показаться, что ему скучно, и только потом… Непонятно? Но непонятное-то и бывает интересно. Непонятно? Ну, а нам самим здесь всё понятно, позвольте нас спросить? Всё-всё-всё? Мы уверены?..

Не надо наседать на детей, пичкая их скучным для них искусством, — это бесспорно, если только мы не хотим внушить детям отвращение к искусству. Вообще на детей желательно не наседать. Но не менее желательно держать двери открытыми. Хотя бы на всякий случай — а вдруг…

Детской специфике — честь и место, но не стоит все-таки забывать, что до конца детская специфика, по Чуковскому, совпадает с задачей «для детей — как для взрослых, только еще лучше», пожалуй, только в стихах самого Чуковского.

И вряд ли стоит, во всяком случае, увлекаться этой спецификой до того, чтобы стараться как-то еще искусственно суживать естественные границы детского восприятия. Уж лучше все-таки, наверно, осторожненько попытаться расширить эти границы. А вдруг?..

И, главное, никуда в искусстве не деться от специфики искусства — той, которая одна и для взрослого, покуда он еще ребенок, и для ребенка, уже ставшего взрослым. Пусть будет индустрия. Тем более, раз она уже есть. Хорошо налаженное производство добротных или хотя бы удовлетворительных текстов к «ширмам», книжкам-игрушкам и т. д. — дело, что говорить, большое и нужное. И спрос на такую продукцию не может не радовать. Пусть дети учатся читать с удовольствием. И пусть продукция называется детской литературой — а как ей еще называться? То, что читают, — литература. Только пусть продукция не подменяет и не отменяет литературу. Литературу уже в другом смысле слова — неотменяемом. Чтобы «детская литература» не звучала как «ненастоящая». Хотя бы потому, что и жива-то литература — продукция индустрии в конечном счете все равно только обыкновенной, просто литературой. Как массовое производство самых милых полиэтиленовых елочек живо и имеет смысл, только пока есть в лесу обыкновенные зеленые елки и можно на них посмотреть и потрогать, подышать хвоей, и живо для нас само понятие, представление о живой зеленой елке.

Джеральд Янечек

ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ — МАСТЕР ПАРОНИМИИ[823]

Те, кто знает стихи Всеволода Николаевича Некрасова, считают его одним из наиболее значительных и оригинальных современных русских поэтов, но он до сих пор не привлек должного внимания исследователей[824], потому что в Советском Союзе были опубликованы лишь несколько его стихотворений для детей (Некрасов, Стихи[825]) и только относительно небольшие подборки других его стихов были опубликованы на Западе[826]. Некрасов родился в 1934 году. Он изучал филологию в ныне не существующем московском институте им. Потемкина; в Москве живет и сейчас. Корпус его работ включает более 700 текстов[827]. Бóльшая часть стихотворений Некрасова построена так, что умещается на листе в четвертую долю, и такой формат — важная особенность его поэзии. Слова и другие графические элементы продуманно расположены на этом пространстве, и часто этих слов немного: творчество Некрасова — значительное явление визуальной и минималистической поэзии. Настоящая статья предлагает общий обзор поэзии Некрасова и включает примеры, которые показывают диапазон характерных для автора тем; особое внимание уделяется самой интересной особенности его творчества — определяющей роли, которую играет здесь парономазия. Следующая цель — представить в печати как можно больше из многочисленных неопубликованных стихотворений Некрасова (стихи, приводимые нами без ссылок, печатаются впервые). Источники, на которых основано исследование, надежны, но сведений о датах создания текстов не содержат; хронологические границы — с конца 1950-х до настоящего времени. Поскольку Некрасов не датирует своих стихов и часто правит их, пока не достигнет совершенства, попытки более точной датировки не могут быть предприняты[828].

Начнем с примера, показывающего самую очевидную черту стихов Некрасова: их визуальность и минималистичность. У Некрасова эти две черты обычно соединяются, производя стихи из очень немногих слов или других элементов. Позиционирование элементов существенно влияет на смысл целого, а часто и создает его. Вообразите себе, например, четвертушку листа, в середине которой находится

.

однако

Этому стихотворению противостоит наиболее минималистический текст Некрасова, который здесь проще описать, чем воспроизвести: на пустой четвертушке листа тщательно размещен как можно ближе к нижнему правому углу — так, чтобы быть почти незаметным — знак препинания, многоточие. Первый пример дает образ мнимого завершения, которое оборачивается новым началом, порождает что-то иное. Второй пример — конец чему-то невыговариваемому, такому, от чего можно избавиться, только перевернув страницу.

В стихах, где визуальное имеет определяющее значение, у Некрасова начинает играть важную роль белое поле страницы, причем иногда ее край (слово может достигать края или не уместиться на странице, обрезаться этим краем), подчеркивание, вычеркивание, круги и другие геометрические фигуры. Жизненно важные элементы — пробелы, интервалы, пунктуация. До сих пор, однако, Некрасов ограничивает себя тем, чего можно достигнуть при помощи пишущей машинки, иногда еще и карандаша.

Эти приемы играют некоторую роль в стихах, рассматриваемых ниже. Но давайте сейчас обратимся к рассмотрению парономазии, которую Якобсон охарактеризовал как «фундаментальный и жизненно важный поэтический прием»[829]. К сожалению, в англоязычном мире парономазия была отождествлена с каламбуром, комическим приемом, который, с семнадцатого века по крайней мере, ценился невысоко[830]. Этим можно объяснить, почему использование парономазии в юмористических целях так привычно, и при этом ее возможности как серьезного языкового и поэтического явления не привлекали большого внимания. Однако под руководством В. П. Григорьева успешное изучение роли парономазии в русской поэзии сейчас осуществляется в Советском Союзе.

Поскольку парономазия не является широко используемым понятием и поскольку это понятие было Григорьевым до некоторой степени переосмыслено, нужно объясниться. Парономазия обычно рассматривается как вид каламбура, где в контексте высказывания сближаются слова, похожие по звучанию. Фогль приводит следующий пример из шекспировского «Цимбелина» (4.1.25): «Out sword, and to a sore purpose!» Если поэты свободны объединять слова неточными звуковыми соответствиями, то язык предоставляет им огромное богатство возможностей, из этого богатства они могут выбирать и строить стихотворение на основе личных ассоциаций, которые объективируются в контексте стихотворения.

По мере того как русская поэзия в творчестве некоторых авторов уходила от традиционного рифмованного силлабо-тонического стиха к свободному стиху, маркером поэтической речи во все большей и большей степени становилась паронимия[831]. В некоторых случаях она выступает единственным воспринимаемым на слух маркером поэтической речи, а деление на строки остается визуальным маркером. Хотя звуковая игра и определенные виды структурно предопределенной парономазии (т. е. рифма) были важными чертами поэзии с древности, однако только в нашем веке на первый план выдвинулась такая парономазия, которая не является частным случаем (как, например, звуковая игра) и не закреплена структурно (как рифма). Ключевая фигура этого поэтического движения в русском контексте — Велимир Хлебников, и определенное внимание уже было уделено этой стороне его творчества[832]. Бесспорно, Хлебников среди самых повлиявших на поэзию новаторов, и не один из современных русских поэтов испытал его плодотворное воздействие, особенно в области парономазии (хотя и другие источники, более ранние, такие, как фольклор и поэзия детей, вне сомнения, также сыграли свою роль). Образцом для новой поэзии могли стать, например, строки, подобные следующим:

Сон — то сосед снега весной,

То левое непрочное правительство в какой-то думе.

Коса то украшает темя, спускаясь на плечи, то косит траву.

Мера то полна овса, то волхвует словом[833].

Ритм нерегулярный, схемы рифмовки нет. Однако звуковая структура, хотя и свободнее традиционной, тем не менее богата и сложна. Почти каждое слово вовлечено в парономастические связи с другим или несколькими другими, есть даже два каламбура в прямом смысле слова (коса как деталь прически или как орудие (раннее употребление этого каламбура см. в «Балаганчике» Блока), мера — единица измерения сыпучих тел или устаревшее обозначение поэтического метра). Сон и дума — более сложные случаи.

У Хлебникова, конечно, были в этой области коллеги и последователи, такие, как Хрисанф (Лев Зак), особенно поздний, М. Кузмин, Н. Асеев, М. Цветаева, Т. Чурилин и члены ОБЭРИУ. Процесс исследования <возможностей паронимии>, который самым плодотворным образом осуществлял Хлебников, что позволило Маркову предположить: «вполне возможно, русскую поэзию когда-нибудь будут разделять на эпохи Ломоносова, Лермонтова и Хлебникова»[834], — этот процесс продолжается сегодня в творчестве некоторых современных русских поэтов. Для поэзии Некрасова он особенно важен.

Небольшой пример, обнаруживающий минималистические и визуальные свойства произведения, позволит нам начать анализ использования парономазии у Некрасова. Стихотворение, которое мы приведем ниже, — третье в цикле, состоящем из четырех равно коротких стихотворений:

правда

трава

Фраза, сополагающая два слова, по всей видимости не связанные, приобретает свойства пословицы, потому что мы сразу же воспринимаем парономастическую связь, устанавливающуюся между словами. Однако, поскольку Некрасов решил сдвинуть второе слово относительно первого, визуальное соотношение между словами оказалось несколько усложнено. Это заставляет читателей серьезнее задуматься о связи между словами, которые они слышат. Визуальный сдвиг коррелирует с тем, что и парономастическая связь, хотя и богата, при этом не совершенна (полного звукового совпадения нет). Изменяя положение слов, чтобы выявить это, получаем:

прáвда

т рав á

Гласные те же, но их положение под ударением инвертировано, и два из числа согласных совпадают, при этом совпадает и их относительное положение в словах. Что касается оставшихся согласных, [t] отличается от каждого из двух в первом слове одной отличительной характеристикой: ([t] — [p] — переднеязычный/билабиальный; [t] — [d] — глухой/звонкий). Учитывая доминирование подобия, этих трех различий (расположение ударения и различие между согласными) оказывается достаточно, чтобы избежать тавтологии и поддержать интерес. Слова, отказываясь сделаться просто одинаковыми, остаются в состоянии провоцирующего напряжения, несмотря на свою очевидную похожесть. В идеальном случае подобный эффект напряжения должны бы создавать и слова в рифме, но рифма как конструктивный прием теперь стала настолько клишированной, что вряд ли многие современные читатели смогут ощутить в ней такое напряжение, и поэтому вряд ли многие поэты до сих пор считают возможным использовать рифму в этих целях. Было необходимо освободить парономазию от шаблонного использования в рифме, чтобы вернуть ей способность художественного воздействия. Парономастическая связь между словами приглашает нас здесь задуматься над возможной значимостью афористического утверждения «правда есть трава». Описывая картину в целом, можно обратить внимание, что «трава» по самому своему положению здесь оказывается словом, лежащим в основе (или первым шагом), и «правда» строится на ней, — из чего может возникнуть (как это в свое время и случилось) своего рода натурфилософия.

Более утонченный пример парономастического мышления представляет собой следующее стихотворение:

итого

и итого

всё

всё осень

осень

каждый день

и каждый день

дождь

и дождь

и тоже

тоже

так

так как-то

а что же ещё

Стихотворение парадоксальным образом начинается со слова, которое обычно появляется в конце, когда подводится итог; то же, чему подводится итог, не определено. Поскольку поэзия — серьезное дело, мы могли бы ожидать здесь какую-то великую истину о смысле жизни, но такой истины мы не получаем. Усиливая парадокс, добавлено еще одно суммирующее («и итого»), что создает комическую последовательность «и — и» и вызывает в нашем сознании образ хлопотливого маленького бухгалтера, подводящего баланс и завершающего свои подсчеты заявлением: «всё». Парономазия исподволь начинает обнаруживать себя в тексте, намечая возможную связь между «всё» и «итого» ([itъvó]). Повторяется ударное [ó], и здесь есть еще и обманка: в итого «г» произносится как [v], но во всё «в», оглушаясь, произносится как [f]. Иначе говоря, связь существует между звуком, которому соответствует буква «г» ([v]), и видом буквы «в» (которая здесь читается не как [v]). Подобным образом ударное [о] в «итого» и ударное [о] во «всё», будучи одним и тем же звуком, передаются разными буквами. Когда «всё» повторяется в следующей строке, его часть — [s’ó] — переворачивается, чтобы образовать начало следующего слова [ós’ьn’]. Как и в случае правда/трава, звуковая связь приглашает нас подумать о связи семантической (осень — завершение природного года, время урожая и подсчета приобретений и потерь года, осень как метафора конца). Дойдя до этого места в тексте, начинаешь замечать, что почти каждое слово или фраза в нем появлялись дважды.

Следя дальше за развитием парономазии в оставшейся части стихотворения, мы видим, как осень порождает день, и комбинация д и ж из каждый и о из осень порождает дождь[835]. Подобным образом дождь порождает тоже, тоже — так, etc., но последние слова имеют также звуковые и семантические связи с первыми словами. Когда мы доходим до последней строки, которая начинается с противительного союза а и притом с гласного, который впервые появился здесь в слове каждый, с его значением отнюдь не завершения, а повторения — повторения, получается, осенних дождей, дающих жизнь, — тогда оказывается, что мы пришли — иронически — к возможному отрицанию того «подведения итогов», с которого начали. Уже в предпоследней строке есть скрытое сомнение (так как-то), а последняя строка, бесспорно, должна читаться как вопрос, снова открывающий книги, закрытые в первых строках. В то же время в фонетическом отношении последняя строка является подведением итогов: ее составляющие присутствуют во всех остальных частях стихотворения. Обратите внимание в особенности на красноречивую связь между тремя ключевыми словами: всё — дождь — ещё. Обманчивая визуальная связь между ж — д в каждый и дождь (произносится по-разному) уравновешена звуковой (но не визуальной) связью между дождь и ещё. В соответствии с естественным ходом вещей, осень завершает цикл, но осенние дожди начинают его опять; что же касается человека, то его жизнь заканчивается, но финальное а что же еще оставляет вопрос открытым. Пожалуй, стоит добавить, что, хотя звуковые переклички сосредоточены на концах строк, здесь нет рифм в строгом смысле. Однако буквально все слова стихотворения включены в систему значимых парономастических связей. Парономазия здесь доминирующий, сквозной структурный принцип.

Парономастические прогрессии могут выстраиваться как линейные, линейные с некоторыми эпизодами возвратного движения (как в предыдущем примере), или быть более отчетливо структурированными. Чисто линейную прогрессию трудно соблюсти в стихотворении любой длины просто потому, что по мере развертывания текста становится все сложнее избежать звуковых и семантических перекличек с его предшествующими частями. Чисто линейные прогрессии не характерны для Некрасова, но иногда возникают в коротких стихотворениях, например:

передовые облака

береговые облака

берёзовые тучи

еловые тучи

тучи растут

Этот пример позволяет продемонстрировать разнообразие возможных паронимических/семантических сдвигов. Первые две строки совпадают во всем, за исключением двух сдвигов согласных, использующих единственную различительную характеристику ([p] — [b] <глухость-звонкость>, [d] — [g] <место образования>). В следующей строке визуальное совпадение прилагательных (они различаются одной только буквой[836]) маскирует гораздо бóльшие звуковые различия, обусловленные сдвигом в положении ударения с четвертого на второй слог и разницей между ударными гласными ([u] и [о]). В то же время происходит сдвиг от простой описательности (тучи движутся) к метафорическому воображению («березовые тучи» — то есть белые? воздушные? нежные?). Четвертая строка нарушает заданную инерцию интервалов между строками и в то же время вводит радикальный сдвиг, связанный в большей степени с семантикой предыдущей метафоры, чем с парономазией (березы — нежные, воздушные деревья — превращаются в ели, которые плотнее и темнее, а белые облака внезапно оборачиваются темными грозовыми тучами). Парономастическая связь сводится к [a/ovyji]. Такие простые семантические сдвиги (здесь от одного вида дерева к другому) могут быть использованы для того, чтобы ввести совершенно новый набор звуков, из которого может родиться новая и иная парономастическая последовательность. Последняя строка усиливает впечатление надвигающейся бури повторением слова тучи, которое парономастически развивается в рас-тут, подчеркивая глубокий, угрожающий рокот [r] и ударной [u]. Последняя строка, таким образом, не имеет почти никаких звуковых связей с первой и постепенно уходит от нее очень далеко, пока мирно плывущие облака превращаются в штормовые тучи (однако [i-r-a] последней строки все же спрятаны в первой, как буря таилась в облаках, с которых все начиналось).

Прямую противоположность линейной прогрессии представляет собой плотно структурированная парономастическая последовательность:

простой

престол

на престоле

человек

простой

человек

простой

Толстой

Эта последовательность плавно движется, пока не доходит до последней строки, которая поражает — именно потому, что движение к ней казалось таким спокойным (упорядоченным). Лишь оглядываясь назад, мы видим, что Толстой — это результат парономастического развития, инвертированная комбинация проСТОЙ и преСТОЛ из первой строфы. Стихотворение движется по кругу. На уровне организации семантики мы могли бы отметить оксюморонную ироничность «простого трона», где в львином величии восседает «простой» Лев Толстой.

Поскольку у Некрасова фокусом парономастической последовательности часто является имя человека или топоним, в качестве второго примера приведем стихотворение, отдающее должное тому, кого Некрасов считает лучшим из ныне живущих русских поэтов:

а откуда же тогда

Окуджава

а

уважаемая наша

душа

Вот пример структуры другого типа, на этот раз излюбленной Некрасовым бинарной:

Аморальность ненормальность

А моральность не банальность

Вообще

Все неверные

Обязательно нервные

Верные

Тоже нервные

Но они по крайней мере верные

Начальное двустишие организовано так жестко, что находится на грани тавтологии, строки различаются только одним слогом (-норм-/-бан-), и этот звуковой повтор иронически контрастирует с тематическим противопоставлением аморальность/моральность. Затем следуют образующие пару строфы, которые визуально контрастируют с симметричным двустишием: каждая из этих строф состоит из трех строк увеличивающейся длины, так что образует форму прямоугольного треугольника. Одновременно в этих строфах обыгрывается парономастическая связь между «неверные» и «нервные», словами, которые на самом деле не обозначают семантически противоположного, хотя можно захотеть подумать, что нервность может быть следствием измены или лжи. Здесь может быть также и возможное политическое значение, если понимать «верность» в политическом смысле[837]. Наконец, противопоставление, подобное тому, с которого все начинается, возникает в третьей строфе, связанное со все теми же неверные/верные, но это противопоставление в некоторой степени снимается тем, что и верные, и неверные — одинаково нервные.

Большинство стихотворений Некрасова, однако, находятся между крайностями, с одной стороны, чисто линейной прогрессии, а с другой — плотной структурированности (образцы мы видели в «простой престол» и «Аморальность»). Обычно поэтическая форма органически вырастает из языкового зерна, которым может стать что угодно — от простого слова, имени (как Окуджава) или устойчивого оборота повседневной речи до современного политического лозунга[838] или даже знаменитой поэтической строки. Самое скромное из таких зерен может стать началом утонченной парономастической последовательности, развивающейся своеобразно и часто завершающейся неожиданно — семантически или тематически; иногда это развитие происходит на пространстве всего лишь полудюжины слов или строк. Непредсказуемость последовательности привлекательна, и она может смешить или вызывать глубокое переживание; обычно у Некрасова эти эмоции сочетаются. Структура каждого стихотворения, таким образом, скорее возникает ad hoc из самого словесного материала, нежели навязывается изначально, как это бывает обычно со строфическими схемами и схемами рифмовки. Каждое стихотворение потому в композиционном отношении уникально. Можно, однако, указать на склонность Некрасова к некоторым типам моделей, таким как уже названный двойной повтор.

Рассмотрим теперь разнообразие способов употребления парономазии в поэзии Некрасова. Парономазия как нельзя лучше подходит для того, чтобы создать такое стихотворение, в котором все составляющие его слова связаны друг с другом в звуковом отношении, но звуковая структура тем не менее производит впечатление свободной, тонкой и непредсказуемой. Например:

стекло

условно

снова

и сквозь него

мысленно

но с удовольствием бы[839]

Здесь звуковые связи настолько сквозные, что почти каждое слово связано с каждым другим словом одним или несколькими способами, и, однако, здесь есть некоторые сдвиги, вызывающие небольшие потрясения <shocks>. После акцентирования ударного [o] сдвиг к [y], которое предваряет новый согласный ([m]), производит впечатление неожиданного, как и финальное [by]. Последняя строка содержит бóльшую часть звуков из предыдущих строк, и [b] является единственным новым элементом, оказываясь своего рода бунтовским прорывом насквозь, через звуковой барьер, буквально и фигурально представленный здесь как стекло.

Подобный прием обнаруживается в ряде стихотворений-скороговорок, где слово или короткая фраза повторяется много раз, пока не превратится в нечто нечленораздельное <sonic blur — звуковое пятно>, из чего в самом конце рождается новое:

нет и нет

и нет и нет

и нет и нет

и нет и нет

и нет

и нет

и нет

и нет

и нет

и я нет

Стихи такого рода точно доставили бы радость двухлетнему ребенку, и многие стихи Некрасова обнаруживают свойственную детям склонность к языковой игре, указывающую на его большой талант детского поэта. Но те же самые приемы могут быть направлены на взрослые цели — там же или в других контекстах. Загадочный конец стихотворения, приведенного выше, дает некоторые основания для взрослых размышлений, тогда как следующее стихотворение с большей вероятностью обращается исключительно к восприятию <sensibility> взрослого:

что что

то что то что

то что

то что

то что хоть

что-то

что-то

что-то

что-то

что

всё

Умственная гимнастика, производимая простой перетасовкой двух скромных местоимений (что и то), из которых одно даже содержится в другом, c добавлением всего двух других слов, — поистине изумительна, и она оборачивается своего рода философским поиском смысла жизни.

Конечно, можно спросить, действительно ли такие стихи являются паронимическими: ведь они в основном включают простой повтор, тогда как другие, такие как дважды печатавшееся «Это я»[840], на самом деле заканчиваются паронимическим поворотом («Где / Моя… Яма»). И следует отметить фрагменты-скороговорки в более длинных стихотворениях (см. ниже). Наконец, в связи с этим необходимо заметить, что одно такое стихотворение-скороговорка, «Весна весна весна весна»[841], было выделено советским журналистом А. Степановым как образец «убогих подражаний визуальной поэзии — авангардистскому изобретению более чем полувековой давности», основанных на «упавших акциях „папаши“»[842]. Без сомнения, Степанов имел в виду, говоря об «отцах», таких «обесценившихся» писателей, как Хлебников, Крученых и Хармс. Есть некоторая ирония в том, что этот выпад оказался единственной советской публикацией некрасовских стихов в последние годы, притом что их автор не был назван.

Как показывают приведенные примеры, Некрасов может создать стихотворение из самого скромного словесного материала:

Ну и как

Да так

Как-то

так окно

так окно

так окно*

Ну так

надо только

отойти от окна

________

*там

много

Здесь перед нами почти нечленораздельный диалог, состоящий из клише, и ситуация, в которой один из говорящих в подавленном настроении смотрит, кажется, из окна на другие окна, напротив. Окна и их монотонная повторяемость представляются символичными на разных уровнях (доступ к миру, препятствие, источник света = уходящие дни, места, где живут другие люди, механистические подобия, etc.), но спастись от мыслей, которые они вызывают, можно просто избегая их (отойти от окна = подумать о чем-то другом).

Примечание представляет здесь еще одну сторону паронимической техники Некрасова: бифуркацию путей развития, иногда возвышающуюся до подлинно музыкальной полифонии. Примечания, эти отличительные знаки академического письма, иронически контрастируют с разговорным тоном, преобладающим в стихах Некрасова, и вносят потенциально игровую, если и не всегда юмористическую, ноту. Столкнувшись с примечанием, читатели, к своему неудовольствию, оказываются лишены возможности продолжать чтение без перерыва. Они должны немедленно решить — пренебречь ли им звездочкой и прочитать ли примечание только в самом конце или остановиться, прочитать примечание и потом вернуться. В любом случае бифуркация неизбежно происходит. Звездочка представляет собой развилку на дороге чтения и, что еще важнее, основополагающий композиционный прием. Как и с развилкой на дороге, сложность здесь в том, что нельзя пойти по двум дорогам сразу, нужно вернуться назад, по какой бы дороге ты ни пошел. К счастью, поскольку стихи Некрасова обычно короткие, сноска часто находится недалеко от своей звездочки, и можно обратиться к ней, лишь в незначительной степени нарушая последовательное восприятие. Но есть случаи, когда сноска хитра в достаточной степени, чтобы существенно затруднить продвижение по тексту.

С точки зрения паронимии, сноски открывают возможность бифуркации звуковых последовательностей, которые могут затем завершиться в двух разных семантических/звуковых пунктах. Следующее стихотворение дает пример этого приема и заодно показывает, как могут взаимодействовать грубость просторечия и интертекстуальность:

рот заткните

возьмите

потяните за язык

трудно высказать*

и не высказать

и как вам сказать

________________

*чувство

безграничной любви

После первой строфы с оскорбительным требованием замолчать вторая строфа, цитата из очень популярной песни «Подмосковные вечера» звучит иронически. На самом деле, трудно выразить чувства, которые у тебя на сердце, с зажатым ртом. С другой стороны, здесь есть и еще одна отсылка, к строке стихотворения Тютчева «Silentium!»: «Как сердцу высказать себя?», поднимающего древнюю проблему верного выражения самых глубоких мыслей. Дойдя до звездочки, стихотворение раздваивается и приходит к двум весьма различным заключениям: 1) основная часть стихотворения заканчивается клише, передающим неспособность или нежелание выразить свое личное мнение (вероятно, отрицательное); 2) сноска, однако, следуя песне, передает напряженно позитивное чувство, хотя также делает это при помощи клише. Оба этих вывода (не обязательно взаимоисключающие) в звуковом отношении связаны с начальной строфой.

Игра со сносками может быть усилена тем, что увеличивается их число и сами сноски снабжаются сносками. Тогда сам прием пародируется, как в «Pale Fire» Набокова. Это есть в стихотворении, построенном на топонимах:

мало ли что^1

ещё много чего^2

____________

1и Кинешма*

2и Рогачево

____________

*и Кинешма

и ничего

что и мы

Или в другом, где сноски появляются даже раньше, чем основной текст:

1, 2и дура оттепель

теперь вот

ты думай

_________________

1дыра

2хорошо здорово

всё

Хотя такие стихи тяготеют к многоголосию, раскладка текста здесь препятствует впечатлению одновременности, необходимой для настоящей полифонии. Такое впечатление симультанности создается, насколько это вообще возможно в литературе, другим типом раскладки, с параллельными, но связанными текстами:

любишь ты не любишь

люби

ишь ты

видите ли

кого это так

в том-то и дело

что это не кого что

а это единственного только

господа бога

После того как стихотворение на полдороге расщепляется на две колонки, вид колонок, выровненных по левому краю, приглашает читать их каждую по отдельности, но одновременно. Звуковая и смысловая структура каждой из колонок способствует их самостоятельности, тогда как их диалогическая природа способствует тому, чтобы мы постоянно переходили от одной колонки к другой.

Мы заканчиваем этот обзор виртуозным примером, сочетающим сноски внутри сносок и полифонию колонок с темами искусства (парономазия живу-вижу стала словесной темой в картинах друга Некрасова, Эрика Булатова[843]), современной жизни с дурным и хорошим в ней, и высокой серьезностью и юмором:

1 Так этот текст дан в статье Дж. Янечека: машинопись из «Геркулеса» (а мы знаем, что она точно выверялась автором) дает другую и более сложную картину. — Прим. перев.

Богатый контрапункт и ирония таких соответствий, как ужасна/прекрасна/некрасива, смешно/страшно и, более тонким образом, непринципиально / на нашей родине.

В такой технике есть свои слабости и ловушки. Можно стать слишком своеобразным, слишком связанным со своими временем и местом, слишком связанным с культурным и иными контекстами так, что будешь понятен лишь узкому кругу друзей. В корпусе текстов Некрасова есть стихотворения такого типа, и они кажутся шутками для внутреннего употребления. Возможно, к этой категории относятся стихи про Кинешму и Рогачёво. Может быть и так, что слишком простое устройство стихотворения сделает его неинтересным для читателя. Если первая слабость потенциально присуща любым сочинениям, то вторая — специальная ловушка именно для концептуального искусства и конкретистской поэзии, где часто исходная идея интереснее окончательного воплощения. Некоторые из некрасовских визуальных, ономастических и построенных исключительно на повторе стихотворений опасно близко подходят к чрезмерной простоте (возможно, например, таково «нет и нет», приведенное выше). Но к наивному искусству произведения Некрасова не относятся. В целом поэзии Некрасова свойственна сложность и утонченность, — тем более удивительная, что она достигается обманчиво простыми средствами и при помощи скромного словесного материала.

Энсли Морс

АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ

ВС. НЕКРАСОВ «ЛЕНИНГРАД / ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД», 1966[844]

* * *

1 Ленинград

Первый взгляд

Волны

Ходят

5 Львы сидят

Люди спят

Огни горят

Проспекты

Ровненько лежат

10 Дома

Стоят

Ах стоят

Ряд ряд

Дворян

15Дворян

Мордами к фонарям

Огни

Горят

Глаза

20Глядят

Как нам

Как нам

К огням

К огням

25 К огням?

— Прям —

прям — прям

прям — прям

прям — прям — прям

30 прям

прям

прям

прям

34 мим[845]

История публикации

Стихотворение Всеволода Некрасова «Ленинград / Первый взгляд» принадлежит к одному из немногих циклов поэта, который был обозначен им как «Ленинградские стихи». По замечанию Михаила Сухотина, Некрасов, как правило, не писал циклами, но действительно группировал некоторые свои стихи в «блоки» (термин Вc. Н.); «Ленинградские стихи» были одним из самых устойчивых «блоков» творчества поэта[846]. Всего в блоке / в цикле 18–19 стихотворений (в «Стихах в журнале» — 18; в самом «37» 19 (те же + «Петергоф» (и в «Стихах» 2012) — неустойчивость этой цифры объясняется тем, что цикл воспроизводился по-разному в разных публикациях и в разное время (позже вернусь к вариациям самого текста стихотворения «Ленинград / Первый взгляд»). В любом случае, «Ленинград / Первый взгляд» является постоянным «членом» цикла, появляющимся во всех его публикациях[847] и в устных выступлениях поэта[848]. Поэтому находим возможным считать его и центральным, и представительным для всего цикла.

Стихотворение не датировано поэтом (как и большинство стихов ВН)[849]. Однако в прижизненных публикациях цикл датирован автором: «Ленинградские стихи» писались на протяжении более десяти лет — с 1966 по 1978 годы, когда часть их впервые была напечатана в ленинградском самиздатском журнале «37» (в 15-ом номере, посвященном московскому концептуализму; помимо некрасовской подборки там помещалась и подборка стихов Льва Рубинштейна[850]. Позже писались другие стихи на ленинградские темы, но их Некрасов не включал в основной корпус «ленинградских стихов»[851]. То, что цикл утвердился до публикации в «37», доказывают аудиозаписи (фонограммы) 1969–1970 годов, в которых Некрасов читает «Ленинград / Первый взгляд» наряду с другими ленинградскими стихами (хотя порядок стихов в цикле к этому времени, видимо, еще не был установлен)[852].

Фрагмент машинописи «Ленинградских стихов» Вс. Некрасова

В своей заключительной статье к двуязычному сборнику Некрасова «Ich lebe Ich sehe» немецкие слависты Георг Витте и Сабина Хэнсген справедливо указывают на «принципиальную незавершаемость и предварительность как отдельного текста, так и группы стихотворений» у Некрасова[853]. Действительно, данное стихотворение существует в разных редакциях, две из которых будут обсуждаться в этой статье: первая — со всего одним столбцом, 1966 года, а вторая — с приписанным вторым столбцом «в скобках», 1978-го. Таким образом, «Ленинград / Первый взгляд» охватывает весь период создания ленинградского цикла. О второй редакции пойдет речь ниже.

В поздние 1960-е и 1970-е годы, Лианозово как место притяжения и сплетения поэтов и художников уже не существовало как прежде; к тому же Некрасов к этому времени окончательно нашел свой голос как поэт. К середине 1960-х были уже давно написаны хрестоматийные стихи, обыгрывающие официальный язык («Рост», «Свобода есть» и т. д.), как и шедевры минималистского наблюдения природы («Под ногой от порога», «Тут и ель» и пр.) Возможно, что он искал новый материал. По-видимому, поездка в Ленинград в сентябре 1966 года была первой в жизни поэта[854]; по силе передаваемых впечатлений можно предположить, что во взрослом возрасте Некрасов впервые увидел вторую столицу именно тогда. Некоторые из стихотворений ленинградского цикла действительно кажутся достаточно свежей реакцией на увиденное, тогда как в других преобладают рефлексия «мета»-уровня, жонглирование и речью, и штампами, знакомые по другим произведениям поэта. Впрочем, большинство из «ленинградских стихов» представляют собой смешение того и другого подхода.

В любом случае, литературность Ленинграда/Петербурга действительно является общей темой всего цикла; точно так же, как он раньше работал с речевыми штампами официального и обыденного языка, поэт обращается к насыщенному литературными и культурными штампами образу города. Если перефразировать слова самого Некрасова, он приехал в Ленинград «откапывать и отрывать», понимать, есть ли там среди всей этой литературщины «еще кто живой».

Между прочим, хотелось бы упомянуть и другой контекст «ленинградских стихов»: стихотворные циклы Некрасова «о городах». По всей видимости, «ленинградские стихи» являются первыми в этом роде; потом будут блоки о таких городах, как Рига, Самара, Псков; этот принцип позднее (после перестройки) распространится и на зарубежные города и места — такие, как Париж, Бохум, Прага и пражские окрестности. Заметим, что, когда Некрасов начинает читать свои стихи за границей, он обращается не раз к своему ленинградскому циклу (ниже пойдет речь об одном таком чтении, в Вене 1992 года). Вполне возможно, что он осознавал, что аудитории из западных славистов и любителей русской литературы будут ближе такие относительно более «литературные» стихи. Впрочем, также возможно, что он просто высоко ценил качество этих стихов.

Таким образом, текст «Ленинград / Первый взгляд», как и другие ленинградские стихи, представляет собой одновременно вполне характерное стихотворение поэта, а с другой — является заметным отклонением. В нем ограниченный, очень точный словарь, четкий ритм, частые повторы и интонационные перебивы; в поздней редакции будут еще «комментарии в скобках», еще один характерный прием (о комментариях см. ниже). К концу стихотворения (и особенно в поздней редакции) становится подчеркнуто важным и визуальное решение. Это все крайне характерные черты некрасовской поэтики. Однако в стихотворении «Ленинград / Первый взгляд» (как и в других стихотворениях цикла) литературный фон (если не традиция) играет намного более заметную роль, чем в других произведениях Некрасова.

Про Ленинград

Обращаясь в стихах к теме Петербурга/Ленинграда, Некрасов прекрасно понимал, на какую изъезженную дорогу он выходит[855]. Надо всем висело понятие «петербургского текста», вместе с современными интерпретациями существенных эстетических и социальных разниц между культурами «первой» и «второй» столиц[856]. И «ленинградские стихи» изобилуют ссылками на канонических «петербургских» авторов, в первую очередь Пушкина, Н. А. Некрасова, Достоевского и Блока[857]. С одной стороны, очевидный факт необычного формального решения некрасовских стихов как бы «защищает» его от обвинения во вторичности или подражании своим предшественникам-поэтам. С другой же — все равно остро стоит для него вопрос: что и как можно писать про Петербург? Как замечает известный теоретик этого самого «петербургского текста» Владимир Топоров, город давно стал воплощением литературы, своими же материалами постоянно создает вечное стихотворение про себя[858]. Любой поэт, который принимается писать про этот город, берет на себя тяжелое бремя всех тех предыдущих текстов и даже авторов, ассоциирующихся с традицией «петербургского текста».

Топоров утверждает, что петербургский текст немыслим вне сравнения — имплицитного или эксплицитного — с другой столицей, Москвой. Он справедливо указывает и на тот факт, что почти все основные «петербургские тексты» написали на самом деле москвичи: «Таким образом, Петербургский текст менее всего был голосом петербургских писателей о своем городе»[859]. В своих ленинградских стихах Некрасов вовсе не скрывает свою аутсайдерскую позицию: весь цикл можно читать как именно оценочное сравнение с Москвой, попытку достигнуть какого-то понимания и согласия со второй столицей. Сравнение принимает формы весьма бытовые («В Москве что / Тротуар // В Питере панель» — тут, конечно, также обыгрывается пресловутая разница между словами, которые часто встречаются в речи москвичей и петербуржцев), но и политические («Москва столица страны / А Ленинград столица войны»); в стихотворении «квартал / квартал» говорящий прогуливается и думает о том, как отличаются (или не отличаются) ленинградские городские пейзажи от московских. И, конечно, весь цикл заканчивается емким, достаточно решительным высказыванием: «Что-то я так хочу в Ленинград <…> и обратно».

О контексте цикла

Во всех публикациях ленинградского цикла «Ленинград / Первый взгляд» идет вторым, после «Петербург Петербург» (и, в большинстве случаев, до «Вот фонарь / литературный»)[860]. Такое положение оправдывается строкой «первый взгляд»: это стихотворение действительно является стихотворной фиксацией первой встречи поэта с городом. Тогда как в «Петербург Петербург» заметно преобладают более абстрактные являения («футуризм футуризм», «авангард авангард», «Аполлон Алконост») и обыгрывание разных именований (Петербург/Петроград/Ленинград), «Ленинград / Первый взгляд» первым делом смещает акцент на настоящий, конкретный сегодняшний город («Ленинград»). Потом начинается кажущийся экфрасис («первый взгляд»): «Волны ходят / Львы сидят». Это характерные, даже открыточные виды «северной Венеции», центральной чертой которой являются, конечно же, река Нева и каналы. У Невы сидят знаменитые сфинксы; возможно также, что «львы» относятся к львиному мостику на канале Грибоедова — тоже широко известной достопримечательности. Следующие строки еще устанавливают, что этот городской пейзаж — ночной: «Люди спят / Огни горят» — но с упоминанием спящих, конечно, эффект экфрасиса распадается полностью.

На уровне грамматики и звука наблюдаем почти порождающую систему: вопреки «прямой» интерпретации первых строк, «первый взгляд» можно рассматривать как логическое продолжение «Ленинград» (логикой рифмы); подобным образом, строки «волны / ходят // львы сидят» вызывают уже серию подобных глагольных пар «люди спят / огни горят», с одинаковым окончанием и ударением. Заодно нарастает абстракция с расширением перспективы: если мы видим («первым взглядом») как волны ходят и львы сидят, нам уже не видно, как люди спят; и «проспекты ровненько лежат» — скорее с точки зрения человека, смотрящего на город как на карту (если не с высоты птичьего полета!), нежели простого прохожего.

В этой связи уместно привести наблюдение Алексея Конакова, который пишет: «В отличие от ряда других вещей Вс. Некрасова, почти все стихотворения „питерского цикла“ отчетливо пропитаны иронией»[861]. Эта ирония проявляется и на временном — историческом уровне (в рассуждениях говорящего об исторических катаклизмах, ассоциирующихся с городом), но и на уровне грамматики и морфологии, где литературная сущность города как бы невольно порождается, а к тому же и утверждается самыми словами, описывающими его. См. в «Город ровный»:

До

до

довоенный

Да

до

досоветский

До —

осто —

Достоевский

Такая «морфологическая ирония» проводится не без кокетства, как будто говорящий размышляет об истории города и сами собой всплывают те самые литературные персонажи, которые своими произведениями так успешно покрыли город плотной литературной сеткой аллюзий и отсылок.

О грамматике и иероглифах

Хочу вернуться ненадолго к волнам, которые «ходят»; волны также появляются и в других стихотворениях цикла: ср. заимствованные пушкинские стихи из «петербургской повести» «Медный всадник» — «на берегу пустынных волн» в стихотворении «Кто как» и «Невы державное теченье» в «Я помню чудное мгновенье». Некрасов известен как минималист; нередко у него встречаются стихотворения из пяти, двух или даже одного слова. Также известно, что Некрасов всю жизнь составлял свой «словарь», удивительную коллекцию слов и фраз, которые он собирал и «шлифовал», пробовал и составлял как обрубки будущих стихотворений[862]. В ленинградском цикле ограниченность словаря достигает удивительной сгущенности, усугубленной литературностью, которая прилипает ко многим эпитетам. Один из самых наглядных примеров в ленинградском цикле — слово «фонарь», которое появляется 13 раз в цикле, в том числе в «Ленинград / Первый взгляд» (во втором варианте — см. ниже). «Фонарь», как и «канал» (8 повторов), всегда отсылает к высокой литературности Петербурга, через, конечно, Блока. «Волны», как было упомянуто выше, принадлежат скорее Пушкину.

В стихах цикла найдем целый ряд других существительных, которые повторяются с достаточной частотой, чтобы обозначить их как «иероглифы» в обэриутском смысле[863]. То есть это обыкновенные слова («(каменный) дом», «квартал», «город», «голод», «холод», «трамвай», «свет», «конь», «огонь (огни)»), которые приобретают специфический, более веский смысл в контексте цикла и общей атмосферы «петербургского канона». Не случайно, что эти все слова — мужского рода, и многие из них — одно- или двусложные. В этом контексте само слово/наименование «Блок» становится законной частью городского пейзажа, наряду с его же фонарями и каналами (ср. строки в «Петербургские углы»: «типичный Блок // в общем // И дом / и тот блочный»). Другая грамматическая особенность цикла, связанная с первой: преобладание прилагательных, тоже мужского рода и единственного числа, в основном в именительном падеже. См. еще строки из «Город ровный»:

Город болотный

Колоссальный

Капитальный

Генеральный

Легендарный

Регулярный

Параллельный

В стихотворении «Ленинград / Первый взгляд», однако, нет ни одного прилагательного полной формы; наоборот, многократно повторяемая частица «прям» действует фактически как еще одно прилагательное в усеченной, разговорной, форме: «прям-прям-прям». Получается звуковой/грамматический портрет города сплошь из резких углов и планов, во многом совпадающий со знаменитыми рассуждениями Достоевского и Белого об умозрительно-абстрактном и геометрическом его духе.

О голосе и о конкретности

Итак, Некрасов как «конкретист» ведет некоторую борьбу с неизбежной литературной затасканностью своего материала, «самого отвлеченного и умышленного <читать: литературного. — Э. М.> города в мире». Можно выделить два подхода в этой борьбе: во-первых, он сталкивает абстрактные (литературные) обороты и понятия с конкретной реальностью, двумя способами: 1) личной/индивидуальной интонацией, и 2) наглядной точностью (стихотворение как карта города). Во-вторых, он использует пародические приемы, которые обнажают пародийную сущность его проекта[864]. Второй подход совпадает частично с вышеупомянутой иронией, но функция его несколько иная. Надо оговориться, что эти подходы не обязательно дополняют друг друга, как и не исчерпывают поэтические задачи Некрасова: у поэта всегда сосуществуют и некоторая упрямая, наивная вера в слово — и пресыщенный скепсис по отношению к именно затасканным словам.

Возвращаясь к экфрастическому началу «Ленинград / Первый взгляд», видим, что город как бы открывается картой перед глазами говорящего: от реки к каналу, от мостика к домам (в которых спят), по длинным ровным проспектам[865]. Правда, это стереотипные, магистральные виды — наш турист явно гуляет по центру, по Невскому и разным мостам и каналам — но смотрит на город он в первый раз, т. е. это вполне приемлемо как своего рода протоколирование увиденного. Конец стихотворения тоже вызывает ассоциации с опытом недавно приехавшего гостя столицы: «Как нам / К огням?» и как будто последующий ответ: «Прям(о)». Все это кажется достаточно далеким от каких-либо высокопарных литературных реминисценций, но в то же время по-своему соответствует традиции литературных описаний города у других авторов.

Второй способ убавить отвлеченности — заговорить своим неподражаемым голосом. Характерно, что в ленинградских стихах Некрасов намного больше, чем в других, говорит открыто о личном, с биографическими подробностями. Так, в «Город ровный» говорящий переходит от разговора с Медным всадником («Знакомый / Здравствуй // Знатный знатный / Медный медный») к московской улице, на которой вырос сам Некрасов:

Тихвинский

Мой

Московский

Угол Новослободской

И в конце стихотворения размышления о других петербургских достопримечательностях (Царское село, Зимний дворец, Летний сад) переходят в детские воспоминания (или смешиваются с ними):

ну

детский

«царский»

Детский

снежный

желтоватый

Зимний

и зимний и летний

И Летний

и летний и зимний

папин и мамин

и папин

и мамин

Пушкин

Однако детские воспоминания здесь не просто так — они тоже участвуют в некрасовском проекте конкретизации и «де-абстрагировании» литературных клише. Таким образом, даже Пушкин — казалось бы, самая главная литературная реминисценция вообще — путем морфологического сопоставления становится одомашненным (и раздвоенным!), наряду с папой и мамой — точно так же, как Летний (сад) и Зимний (дворец) становятся заурядными сезонными эпитетами, с маленькой буквы. В стихотворении «Ленинград / Первый взгляд» подобную работу «персонализации» проделывает разговорное словечко «ровненько» в 9-й строке, а особенно интонационное «Ах» в 12-й строке — вместе с возгласом в произведение как бы входит живой голос говорящего, монотонные рифмы с мужским окончанием отступают немного, и человек дает о себе знать.

О пародии

Второй подход в борьбе с литературной затасканностью петербургской темы — пародия. Первое стихотворение цикла, «Петербург Петербург», заканчивается новой организацией текста, в три столбца:

Во-первых, столбцы самим своим видом напоминают симметричные, «строгие, стройные» здания и проспекты города. Центральный столбец и продолжает тему того, чем (какими «продуктами») славится город Петербург. Казенное слово «продукт» как бы порождает слово «объект», которое в свою очередь продолжает уже знакомый ряд существительных мужского рода, причем обязательно включающих в себя твердый знак. Прием уже полностью обнажается в 7-й строке: «-ъ — ъ!..» Последуют фразы, написанные с «ер» на конце, как при старой орфографии. В некрасовском изложении сам твердый знак становится пародическим знаком петербургского дворянского прошлого и высококультурного настоящего; эти культурные слои в свою очередь накладываются и на более современные, «модно-теоретические» слова как «объект», «субъект»[866]. В правом столбце мотив твердого знака как бы повторяет схожим образом дореволюционную уважительную частицу — «словоерс» — «-с».

О классовой вражде

Уважительная частица «-с» не просто уважительная — здесь присутствуют классовые коннотации, которые появляются и в стихотворении «Ленинград / Первый взгляд». Вообще пародия в этом тексте менее очевидна, чем в других стихотворениях цикла; она действует именно в контексте всего цикла. Так, экскурс о твердом знаке или строки типа «Вот фонарь / литературный» готовят «правильную» интерпретацию таких строк, как:

Ряд ряд

Дворян

Дворян

Мордами к фонарям

Как будто вызванные «вздыхающей» 12-й строкой «Ах стоят», появляются ряды этих (импозантных, элегантных — мы же в центре) домов — которые все равно что ряды дворян, стоящих «мордами к фонарям» (слово «мордами» очередной раз выдает говорящего героя). Редкая некрасовская метафора возможна именно в таком контексте, где даже фонари могут быть «литературными». Метафора окрашена ярко отрицательно: «морды», по отношению к дворянам, сразу вызывают ассоциации с эстетикой раннесоветской пропаганды, ранние фильмы Эйзенштейна, или — важнее — «Двенадцатью» Блока: малодушные толстые богачи в пенсне, пышные буржуазные дамы в мехах, и бравые красногвардейцы, гонящиеся за ними со штыками.

Таким образом, Некрасов вызывает еще одну культурную ассоциацию — с революционным прошлым города. Легкая угроза, включенная в самом сочетании «дворяне / морды», тем же самым задает и мотив революционного насилия. В последующих строках «огни», которые в 7-й строке обозначали скорее фонари или освещенные окна, теперь в 17-й становятся более двусмысленными: это все еще «огни большого города» или уже костры, огнища? Куда действительно «глядят глаза» (19–20), к каким огням нам? Возвращаясь к появлению дворян (хоть метафорических), строки 21–26 («Как нам <…> К огням?») можно трактовать как попытку усвоения «культурной столицы», когда-то принадлежащей дворянам, современным советским субъектом — чем, действительно, и занят Некрасов в этом цикле.

Еще о голосе

По поводу вышеупомянутых строк 21–26 следовало бы вспомнить и об устном исполнении этого стихотворения автором. Существует несколько записей этого стихотворения: самая ранняя, 1969–1970-го, а потом 1992 года (чтение в Вене), и поздняя запись 2004 года[867]. Во всех записях Некрасов читает свои стихи почти нараспев; некоторые слова произносится с вибрирующими «р» («Ленингрррад», «рряд / рряд // дворррян / дворрян») и /или растягиваются («каааагням / каааагням»), тогда как другие слова (или целые строки) читаются скороговоркой («агнигарятглазаглядят», «какнамкакнам»). Конец стихотворения, со своей чередой «прям / прям / прям», читается уже совсем озорно, голосом почти подпрыгивающим.

Общая звуковая и интонационная атмосфера — игровая, что в свою очередь поддерживает свободное, порой несколько фривольное отношение Некрасова к ленинградской теме. «Порождающая система» некрасовской поэтики в этом стихотворении выглядит несколько иначе: исполнение поэта подтверждает тезис о чередовании глаголов одного типа (сидят/горят/спят/лежат), но и предлагает любопытное отношение между вопросительным «как нам» и предполагаемой целью «к огням». Некрасов как будто указывает на странную связь между этими фразами, будто это «мы» только и может хотеть именно «к огням». Его интонация также поддерживает другой тезис, о призраке революционного прошлого: «к огням» растягивается нарочитым образом (в нос) — то ли разъяренные пьяные пролетарии хотят к кострам, то ли современные пьяные туристы — к фейерверкам над Невой.

О конце стихотворения и о визуальном оформлении

Ответ на вопрос «как нам / к огням»: «Прям». Усеченная форма явно соответствует односложным словам и мужским рифмам, которые преобладают в стихотворении. Точнее, ответ «прям-прям-прям <…>» — слово повторяется 12 раз. Повтор — центральный прием некрасовской поэтики, изобилует в данном стихотворении; однако здесь в основном преобладают двойные повторы («ряд / ряд», «как нам / как нам»), которые скорее соответствуют обыкновенной речевой привычке (что, как в других стихах Некрасова, несколько замедляет чтение и таким образом меняет восприятие читателя/слушателя). Повторение же «прям» уже выходит за рамки обыкновенной речевой практики и становится визуальным и звуковым приемом.

Заметим, что в редакции, опубликованной в «37», видим те же 12 повторов, но в чуть другом оформлении:

30— Прям —

31прям-прям — прям-прям — прям-прям-прям

35Прям

36Прям

37Прям

38Прям

39

40мим

И в записях авторского исполнения Некрасов строго придерживается именно 12-ти повторов. Думаю, что цифра не случайная, тем более в контексте данного стихотворения и ленинградского цикла вообще. Визуальное оформление этой концовки можно воспринимать как крест: с одной стороны, этот крест может просто обозначать те же ровненькие проспекты, геометрическую схему города. С другой, в метафорическом — литературном толковании крест этот, составленный из 12 членов, — очередная отсылка к «Двенадцати» Блока и революционной эстетике соответствующего времени. Правда, в такой наглядной отсылке к произведению Блока, которое больше остальных отвечало раннесоветской эстетике, присутствует немалая доля иронии.

О вариантах и редакциях

Исторический пласт стихотворения «Ленинград / Первый взгляд» выявляется сильнее всего во втором его варианте. Тенденция Некрасова к многочисленным вариантам отдельно взятого текста была упомянута выше. Как недавно написала об этих вариациях Галина Зыкова:

К отбору того, что должно было войти в канонический корпус, Некрасов относился очень строго и предпочитал по нескольку раз перепечатывать одни и те же вещи (дорабатывая их), не возвращаясь к старым рабочим материалам и ориентируясь, видимо, на промежуточные «своды» избранного, регулярно составлявшиеся самим Некрасовым, а иногда и другими людьми[868].

Устойчивая вторая редакция текста «Ленинград / Первый взгляд» появилась уже в первой публикации в «37» 1978 года[869]; ниже приведу строки, отличающиеся от предыдущих (номера строк отражают новый порядок):

3 Заметим, что в фонограммной записи 1969–1970 годов (т. е. за 8–9 лет до публикации в «37») Некрасов читает этот первый кусок; второй кусок («одни горят» и т. д.) не читается. В позднейших записях 1992 и 2004 годов Некрасов читает только первый вариант, без добавлений.

И еще, через 4 строки:

1Некрасов Вс. 2012. С. 129.

Заметим, что в самиздатском оригинале (см. c. 527) во втором блоке текста, начиная с 32-й строки второй столбец чуть смещается, так, что все последующие стихи в нем чуть ниже тех, что в первом столбце. Таким образом, все стихотворение заканчивается словом «Пушкин» (оно чуть ниже, чем «мим»).

Сразу видно, что стихотворение сильно изменено. Во-первых, в визуальном плане: вместо одного, достаточно минималистского столбца, стоят два (и во втором гораздо больше слов и даже целых фраз, чем в первом, особенно в строках 21–27). Количество слов в стихотворении почти в два раза увеличивается (с 53-х до 95-ти). К тому же степень экспериментальности, как и требовательности к читателю, повышена. Читатель теперь должен решить, как читать: слева направо, учитывая брешь между столбцами, или сначала один столбец до конца, потом другой (наверное, возможны и иные решения). Конечно, скобки (слэш заменял круглые скобки в машинописи) указывают на то, что второй столбец является комментарием к первому (однако с 29-й строки («фонарь») начинается уже «полноценное» поэтическое высказывание, второе стихотворение). Заметим, что в записи 1969–1970 годов сам Некрасов читает вторым образом: переходит от «дома стоят» к «их едят / таких едят» и последующие строки; после «хотят едят» возвращается к первому столбцу «Ах стоят». Записи, в которых он читает продолжение второго столбца (от «одни горят»), к сожалению, нам неизвестны, но можно полагать, что он мог по-прежнему читать второй столбец полностью отдельно от первого. В читательском режиме, однако, существует соблазн читать столбцы как бы одновременно: так, например, в строках 27–31 видим своего рода диалога между столбцами:

Таким образом, повышенные требования к читателю проявляются и на семантическом уровне. В отличие от частично экфрастически-протокольного содержания первого столбца, второй столбец содержит характерное для Некрасова «бормотание» — комментарии внутреннего голоса, говорящего, в первую очередь, с самим собой.

В первом варианте диалог с литературной традицией (прежде всего с Блоком) происходит достаточно скрытым образом. Во втором, однако, фигурирует сам Пушкин, и это смещает стихотворение в сторону других стихотворений цикла, которые напрямую вступают в перекличку со знаменитыми предшественниками — создателями «петербургского текста». В добавленном втором столбце к «Ленинград / Первый взгляд» это, в первую очередь, диалог с Пушкиным и с его «петербургской повестью» «Медный всадник», т. е. это разговор о силе государства и месте в нем поэта. В отличие от поэмы Пушкина, у Некрасова само стихотворение приобретает форму разговора, диалога, если не спора («царь / Пушкин / Пушкин / царь» и т. д.). Раздвоение стихотворения также позволяет поэту существовать одновременно в двух временных пластах — в старом, времен царя и Пушкина, и в современном, времени самого Некрасова. (Другого рода поэтическое путешествие во времени заметно в «Вот канал / вот фонарь», где Блок, Бродский и Некрасов как бы находятся в одном петербургском пространстве; или же в ставшем уже хрестоматийным центоне «Я помню чудное мгновенье», в котором поэт Некрасов монтирует строки Пушкина из разных его произведений, заключая их собственными строками «Кто написал стихотворенье / Я написал стихотворенье»[870].)

Если говорить о временных пластах, то дополненная редакция стихотворения больше, чем первая, вступает в диалог и с недавним (в первую очередь — военным) прошлым города. Загадочное заявление в 10-ой строке «их едят» относится, по расположению, к домам; но последующая строка «таких едят» очевидно относится к одушевленному субъекту. С одной стороны, данные строки можно трактовать в контексте «кровожадных» дворян, о которых пойдет речь двумя строками ниже. Но в контексте цикла возникает тематическая параллель со строками, открыто отсылающими к блокадному опыту, как «<город> имени голода / имени холода» («Воля ваша…»), «Еще бы / <…> И в Питере / есть / чего есть и пить»; или из стихотворения «Петербургские углы…»:

<…>

Снег булочный*

А свет

молочный молочный

мучной мощный

вкусный съестной <…>

* И более ничего

И ещё мало

нам его

намело намело

на два

на три четыре

миллиона

Другие стихи цикла еще более демонстративно обсуждают военный опыт «города-героя» и открыто обвиняют государство (точнее, Сталина) в страшных потерях во время блокады[871]. Однако продолжение второго столбца в «Ленинград / Первый взгляд» (с 18-й строки) возвращает читателя скорее в 1930-е годы, с ироничной отсылкой к порядкам «как до войны»: «стой тихо вы / и будьте довольны». Последующий переход снова к фонарям, и оттуда уже («прям») к Пушкину и царю фактически инсценирует преодоление суровых фактов войны — культурой. Однако победа культуры поставлена под вопрос крошечным словом «мим» в конце стихотворения. (Не думаю, что Некрасов пропускал бы в свое стихотворение немого белолицего артиста; сокращенное «мимо» скорее отсылает к подчеркнутым мужским окончаниям, которые преобладают в стихотворении и которые, в свою очередь, отсылаются к прямоугольности всего Петербурга.) Не «мимо» ли вечное разыгрывание спора Пушкина с царем, поэта с властью? Впрочем, может быть, вопрос опять-таки за читателем: ответ зависит от того, как читаются эти два столбца, на каком слове заканчивается стихотворение — «мим» или «Пушкин».

Заключение

«Ленинградские стихи» Вс. Некрасова — шедевр минималистской поэзии и любопытнейшая попытка автора вступить в диалог с крайне насыщенной литературной традицией города Петра. Тем самым «Ленинградские стихи» можно рассматривать и как попытку вписать себя в литературный канон. Конечно, для Некрасова, поэта подчеркнуто нетрадиционного, да к тому же — непечатного, такая задача не может не быть пропитанной иронией: еще раз напрашивается отсылка к строкам «Я помню чудное мгновенье / <…> Кто написал стихотворенье / Я написал стихотворенье».

Впоследствии Некрасов будет реже обращаться к литературе как таковой; к тому же «поэтические» отсылки типа «Нет, ты не Гойя» (в адрес Андрея Вознесенского) существуют скорее на грани «современной литературы» и поп-культуры (хотя элементы поп-культуры — «высоко-советской» — безусловно присутствуют в некрасовской трактовке культурного наследия Ленинграда). Наоборот, главной задачей Некрасова так и остается работать с речью, чаще всего — внутренней, полуинтимной — как она сталкивается с другими явлениями вокруг говорящего. Таким образом, «ленинградские стихи» оказываются курьезным столкновением авторской речи с культурным мизанабимом советской «столицы культуры».

Ян Сатуновский

Кирилл Корчагин

«КОНСТРИКОМ, НО С НОВОЛЕФОВСКИМ УКЛОНОМ»:

ЯН САТУНОВСКИЙ И ЭВОЛЮЦИЯ КОНСТРУКТИВИСТСКОЙ ПОЭТИКИ[872]

1. «Помню ЛЦК…»: форма и контекст

Личные связи Яна Сатуновского с Литературным центром конструктивистов и близкими к нему поэтами кажутся во многом эфемерными: подростком он четыре года проводит в Москве и за это время заводит знакомства среди младших конструктивистов[873]. Более или менее точно установлено, что среди них были поэты Иван Пулькин, Борис Лапин и Борис Агапов. Затем этот круг знакомств расширяется, в том числе благодаря переписке с вождем ЛЦК Ильей Сельвинским, которому Сатуновский отправлял стихи с надеждой на публикацию уже в послевоенное время[874]. Несколько более тесная связь у него была с периферийными фигурами движения — прежде всего, с поэтом Георгием Оболдуевым, который никогда не входил в ЛЦК, но был дружен с одним из его основателей, бывшим футуристом Иваном Аксеновым, и в целом разделял конструктивистскую поэтику. В послевоенное и особенно послеоттепельное время Сатуновский, несмотря на относительно уединенную жизнь в подмосковной Электростали, поддерживал связь со многими ведущими фигурами авангардного движения двадцатых годов — от Алексея Крученых до Виктора Шкловского, и часто обращался к ним в стихах[875].

В октябре 1966 года, когда все баталии о конструктивизме давно отошли в прошлое, а само течение оказалось едва ли не забытым, чуть больше чем за год до смерти Сельвинского, Сатуновский пишет стихотворение, посвященное ЛЦК и во многом остающееся историко-литературной загадкой:

* * *

Помню ЛЦК — литературный центр конструктивистов.

Констромол — конструктивистский молодняк.

Помню стих: «в походной сумке Тихонов, Сельвинский,

Пастернак».

Зэк был констриком, но с новолефовским уклоном.

Как-никак, а без Маяковского никак.

Зэк был зэк, и по естественным законам

зэка кончили в колымских лагерях.

Помню ЛЦК — литературный центр конструктивистов.

Констромол — конструктивистский молодняк.

Помню стих: «в походной сумке Тихонов, Сельвинский,

Пастернак» (С. 201)[876].

Стихотворение одновременно и похоже, и не похоже на другие стихи Сатуновского. Оно написано вольным хореем, длина строк в котором колеблется от двух до восьми стоп. Силлаботонические размеры в творчестве Сатуновского занимают относительно небольшое место — примерно пятую часть[877]. Среди них порядка трех десятков хореических, а среди хореев всего четыре с таким большим разбросом длины строк и только одно с регулярным чередованием рифм и окончаний. Редкость этого размера заставляет предположить, что он выполняет особую функцию и может быть заимствован из внешнего источника, поскольку подражает тексту какого-либо другого автора.

Действительно, фрагмент «в походной сумке Тихонов, Сельвинский, Пастернак» — точная цитата из стихотворения Эдуарда Багрицкого «Разговор с комсомольцем Николаем Дементьевым» (1927), которое написано в основном хореем, правда трехстопным, с многочисленными перебоями и вкраплениями других размеров. Стихотворение Багрицкого, в свою очередь, напоминает более ранний текст — его же поэму «Дума об Опанасе» (1926), где также использовался хорей с многочисленными ритмическими перебоями, подражавшими нерегулярному ритму поэмы Тараса Шевченко «Гайдамаки» (1841)[878]. Сходство размеров этих двух поэм должно было иконически отражать сходство между восстанием гайдамаков в XVIII веке и гражданской войной на правобережной Украине — оба этих сюжета были небезразличны для Сатуновского, выходца из Днепропетровска.

Николай Дементьев, участник группы «Перевал», по поэтике, как многие молодые поэты второй половины двадцатых, был близок и к конструктивизму, и к ЛЕФу, хотя в стихотворении 1966 года речь, кажется, идет не о нем: он покончил с собой в 1935 году. Но обстоятельства смерти Дементьева могут указать на более близкий по метрике текст — стихотворение Владимира Маяковского «Сергею Есенину» (1926), где также используется вольный хорей с большим разбросом стопностей. Такой тип стиха в целом был характерен для Маяковского и в контексте советской поэзии связывался именно с ним[879].

Размер, позаимствованный из элегии на смерть самоубийцы, и строка из стихотворения, обращенного к другому самоубийце, диссонируют с судьбой персонажа: «зэка кончили в колымских лагерях». Скорее, здесь вспоминается рассказ Варлама Шаламова «Шерри-бренди» (1958), где изображена смерть поэта (часто считается, что это Осип Мандельштам), с заменой Владивостока на Колыму — центральный топос Шаламова[880]. Однако стихи, где упоминается Шаламов, появятся у Сатуновского несколько позже — в 1967–1968 годах, когда «Колымские рассказы» начинают распространяться в сам- и тамиздате (см., например, стихотворение «Шаламовское», датированное февралем 1968 года).

Судьбы младших поэтов конструктивистского круга, как правило, складывались печально: Константин Митрейкин так же, как и Дементьев, покончил с собой в середине тридцатых, Иван Приблудный был репрессирован, Иван Пулькин сначала отправлен в ссылку в Западную Сибирь, а потом, вскоре после возвращения в Москву, ушел на фронт, где и пропал, Леонид Лавров скончался во время войны от туберкулеза. Разве что Анатолий Кудрейко дожил до середины восьмидесятых, но его фигура, кажется, никогда не привлекала внимание Сатуновского.

Из этого списка при всех биографических расхождениях на роль «констрика с новолефовским уклоном» подходит все же Пулькин, тем более что спустя восемь лет Сатуновский упомянет его в стихотворении «Потерявши невинность…». Пулькин после ссылки и перед уходом на фронт на короткое время возвращается в Москву и даже какое-то время работает библиотекарем в ИФЛИ, где он мог встречаться с другими учениками Сельвинского, например с Борисом Слуцким[881]. В 1966 году Сатуновский еще мог не знать о том, как сложилась жизнь Пулькина после ссылки и предполагать, что он исчез где-то в Сибири или на Колыме: официальная публикация Пулькина состоялась только в 1968 году в «Дне поэзии», и уже в стихах Сатуновского начала 1970-х годов он упоминается как пропавший на фронте[882].

Нужно сказать, что неприятности у констромола начались уже в начале тридцатых: в докладе секретно-политического отдела ОГПУ «Об антисоветской деятельности среди интеллигенции за 1931 год» движение упоминается в качестве одного из подозрительных явлений, достойного внимания специальных органов. В докладе упоминается стихотворение Николая Асанова (не входившего, видимо, в круг знакомств Сатуновского), в котором усматривается «мотивировка литературного приспособленчества»[883]. В стихотворении также используется лексика, близкая к разного рода обвинительным заключениям и приговорам: «констрик с новолефовским уклоном» может указывать на борьбу Сталина с левым и правым уклоном в партии, которая разворачивалась также во второй половине двадцатых и подготавливала московские процессы 1936–1938 годов[884]. Потенциально подросток Сатуновский мог бы оказаться и среди тех, кто фигурировал в докладе 1931 года, и среди ссыльных младоконструктивистов.

Возможно, в стихотворении не нужно искать намека на судьбу конкретного поэта — на его месте мог бы быть любой, принадлежащий к умеренно авангардистскому кругу, в том числе и сам Сатуновский, который оказался в стороне по большей части в силу возраста и своевременного отъезда из Москвы обратно в Днепропетровск. Тем не менее, он вполне мог примерять судьбу «констрика» на себя и воспринимать свою жизнь инженера-химика и неофициального поэта сквозь призму трагических судеб других последователей конструктивизма.

Характерно, что из других стихов Сатуновского мы не узнаем почти ничего о младоконструктивистском круге — за исключением разовых упоминания Пулькина и Оболдуева в не очень ясном контексте. При этом известно, что к послевоенному времени только три фигуры близких к движению поэтов систематически интересовали Сатуновского: Сельвинский, остававшийся для него одним из главных старших собеседников (по преимуществу заочных); Оболдуев, который никогда не входил в ЛЦК, но был близок к младоконструктивистам по поэтике; и Слуцкий, любимый ученик Сельвинского по Литературному институту.

В мае 1966 года, за несколько месяцев до стихотворения про ЛЦК, Сатуновский вновь присылает стихи Сельвинскому с надеждой на публикацию и получает ответ, приводимый Олегом Бурковым в биографии поэта:

Стихи ваши производят странное впечатление. В них несомненно поэтическое чувство, но они очень слабы в смысле единства содержания. Мне кажется, будто в них — разорванность <? — нрзб.> сознания[885].

В этом контексте стихотворение представляется не только ироничной отповедью мэтру, растерявшему учеников в сталинских чистках и не способному признать немногих выживших, но и своего рода примирением с той «разорванностью сознания», о которой пишет Сельвинский. Она воспроизводится здесь формально: в использовании ретроспективного размера Маяковского, в кольцевой композиции, которая лишает ситуацию развития и превращает ее в навязчиво возвращающееся воспоминание или даже пугающий сон, за границы которого невозможно вырваться, ведь в конце стихотворения ситуация начинает проигрываться заново. Это своего рода поэтический манифест, демонстрирующий формальными средствами, что постконструктивистская поэзия может быть только разорванной, отражая, тем самым, прерывистость и разорванность судеб тех, кто был менее заметной частью движения, чем мэтр Сельвинский.

2. «Локальный метод» и «Союз приблизительно равных»

Чтобы проследить предысторию манеры Сатуновского, нужно вернуться в 1929 год, когда в группе конструктивистов произошел раскол. Причиной его стал бывший футурист Иван Аксенов, всегда державшийся в ЛЦК особняком: в десятые годы он входил в футуристическую группу «Центрифуга» вместе с молодыми Борисом Пастернаком и Сергеем Бобровым и ощущал себя отдельной фигурой в тогдашней литературной среде. 9 мая Аксенов пишет в президиум ЛЦК письмо, где сообщает, что не планировал разрывать отношения с конструктивизмом и что «Союз приблизительно равных», слухи о котором дошли до президиума, на самом деле не представляет опасности, так как не существует. Под этим именем, по словам Аксенова, скрывается не оппозиционная литературная группа, а всего лишь дружеские посиделки молодых поэтов дома у Георгия Оболдуева, приятеля Аксенова еще с дореволюционных времен:

…говорить о существовании Союза Приблизительно Равных не приходится. Не приходится говорить и <о> моем существовании в качестве его предводителя, даже в смысле председательствования на чтениях литературных произведений в доме Г. Н. Оболдуева, так как там прения протекают в порядке застольной беседы и председателя не имеют[886].

Но уже 11 мая того же года в ЛЦК было направлено коллективное письмо, подписанное Аксеновым, Оболдуевым, Пулькиным и другими и заявляющее о том, что «Союз приблизительно равных» — реальная сила, с которой президиуму стоит считаться. К сожалению, к этому письму не было приложено декларации нового объединения (Аксенов так настойчиво отрицал существование таковой в предыдущем письме, что, по всей видимости, какие-то ее варианты действительно имели хождение). В целом, по интонации письма, по содержащейся в нем насмешке над одним из «ветеранов» конструктивизма Борисом Агаповым кажется, что раскол имел не только организационный характер: за исключением Аксенова, никто из подписавших письмо поэтов не был близок к «ядру» ЛЦК, диктовавшему, чтó такое конструктивизм и по какому пути должна развиваться конструктивистская поэтика. Можно думать, что «Союз приблизительно равных» разделял общие принципы конструктивистской программы в отношении техники стиха, по крайней мере в том виде, в каком их понимал Аксенов, но стремился иначе реализовать эти принципы в текущей литературной ситуации. Учитывая, с одной стороны, довольно скорое превращение Агапова в пропагандиста партийных достижений в области науки и техники, одного из авторов книги о Беломорско-Балтийском канале, а с другой, — нелюбовь к ангажированной литературе у всех членов новообразовавшегося союза, такой разрыв ретроспективно кажется закономерным.

Начинание молодых поэтов, в общем, не имело продолжения: в 1930 году Аксенов на полгода уезжает из Москвы, а Союз, если и продолжает существовать, не оставляет после себя никаких свидетельств[887]. В 1933 году арестовывают Пулькина и Оболдуева; обоих приговаривают к трехлетней ссылке: первого — в Западную Сибирь, второго — в Карелию; в 1935 году умирает Аксенов. Задачи и цели Союза остаются неясными, но, тем не менее, можно попытаться реконструировать общие основания, которые сначала сблизили его участников с конструктивизмом, а потом отдалили от него.

Если судить по тем выступлениям Аксенова в печати, которые были связаны с пропагандой конструктивизма, первоначально он примерял на себя роль одного из идеологов движения — роль, которая очень скоро досталась Корнелию Зелинскому. В 1925 году в сборнике «Госплан литературы» выходит статья Аксенова «О фонетическом магистрале» с разбором отдельных строф «Улялаевщины» Сельвинского, а в приложенной к нему газете «Известия ЛЦК» — статья «Международное положение». В этих двух небольших текстах, а также в неопубликованной статье «Распространение конструктивизма» <1927> и черновике под условным названием «Справка», относящемся к тем же годам, прослеживается тенденция абстрагировать принципы конструктивистского письма от той институциональной формы, которую принял ЛЦК, и вытекающая отсюда полемика с Зелинским, для которого такое абстрагирование было невозможно.

Центральный тезис Зелинского, впервые сформулированный в большой статье «Конструктивизм и социализм», опубликованной в год раскола с Аксеновым, — «искусство, чтоб организовывать массы, чтобы быть деятельным участником культуры, должно быть раньше само организовано»[888]. Далее эта мысль варьируется и развивается в книге «Поэзия как смысл» (1929): организация конструктивистского текста, по Зелинскому, — это отражение общественной организации. Аксенов, напротив, был сосредоточен на формальных компонентах стиха — ритме, созвучиях, размерах, тропах, композиции, и хотя писал в «Распространении конструктивизма» об «отказе <…> от принципа самодовлеющей формы и <…> замене его принципом подчинения каждого технического приема заданиям агитации и пропаганды»[889], обращал куда больше внимания на формальные аспекты, чем этого требовала такая декларация. В эти годы Аксенов не переставал заниматься переводами английских поэтов-елизаветинцев, и поиск русского эквивалента для их расшатанного стиха оставался для него, по-видимому, более насущной задачей, чем «агитация и пропаганда» (том пьес Бена Джонсона с его переводами был издан в 1933 году)[890].

Если среди текстов Аксенова конструктивистского периода пытаться найти ключевое понятие новой поэтики, то им будет понятие локального метода — ему подчиняются все формальные компоненты стиха. Наиболее емко локальный метод определяется в неопубликованной «Справке»:

Под именем Локального метода разумеют применение к образованию тропов — элементов речевого материала, образующего словесную среду субъекта <то есть предмета или темы. — К. К.> изложения. Этот метод, таким образом, покоится на принципе исключения и ограничения[891].

Понятие локального метода близко понятию принципа локальной семантики, упоминаемому в «Декларации конструктивизма» 1924 года, написанной в основном Зелинским: «Принцип грузофикации в применении к поэзии превращается в требование построения стихов в плане локальной семантики, т. е. развертывания всей фактуры стиха из основного смыслового содержания темы»[892]. Эти два определения можно свести к общему знаменателю: 1) формальные средства (и метрика, и тропы) должны избираться в зависимости от темы; 2) каждая единица стихотворения должна вмещать как можно больше формальных элементов. Отдельно Аксенов пишет о том, что лучше всего локальный метод реализует себя в поэме — так как там ограничение материала оказывается частично снятым за счет изменчивости сюжета (канонический пример для обоих критиков — «Улялаевщина» Сельвинского).

Трудно сказать, каковы в точности были теоретические расхождения между ЛЦК и «Союзом приблизительно равных», но «локальный принцип» как ключевой принцип поэтики, по всей видимости, сохранял важность для обоих. Это видно, в частности, на примере стихов Оболдуева, где «исключение и ограничение» словесного и ритмического материала практикуется вполне в согласии с определением Аксенова, захватывая весь текст и подчиняя его себе. Так происходит, например, в цикле «Людское обозрение», законченном в 1930 году — то есть примерно в описываемое время:

Никогда этого не слыхано, чтоб ты

(— Чтоб я изныл! — ),

Как и другие дивчаты,

Чуя, что я чуть не задыхаюсь

Желаньем задохнуться в твоих губах,

— Чтоб ты: —

Не позвонила по телефону:

Не в службу

(4–75–86)

Так в дружбу

(5–94–57)[893].

Позднейшие критики неоднократно сравнивали стихи этого цикла с поэзией московского концептуализма[894] и, кажется, причина сходства именно в подчеркнутом использовании локального метода — в попытке черпать лексический и ритмический материал в повседневной речи, как позднее — руководствуясь уже иными установками — будут делать концептуалисты[895].

В те годы, когда происходила эта мало кем замеченная полемика, в Москву приезжает юный Сатуновский. Его знакомство с Пулькиным, а затем уже послевоенная дружба с Оболдуевым недвусмысленно указывают на связь с «Союзом приблизительно равных». Конечно, поэтическая манера Сатуновского окончательно сложилась много лет спустя, но, по всей видимости, она сохранила ранние впечатления об этом оппозиционном конструктивистском кружке и те представления о поэтической технике, которые были в нем распространены. Прежде всего, это необходимость использовать локальный метод, чтобы «одалживать» поэтическую речь у «словесной среды предмета изложения». Только в случае Сатуновского такой средой становится послевоенная советская повседневность, наполненная обрывками чужих фраз, газетными заголовками и прочитанными книгами.

3. «Сознательное стихотворение, снаряженное как на войну»: структура субъекта

Если локальный метод требует, чтобы формальные признаки стиха и его речевое наполнение черпались непосредственно из ситуации, о которой стихотворение повествует, то можно проследить, каким образом это происходит у Сатуновского. У поэта, который ограничивается повседневными впечатлениями, на первый взгляд, не так много материала для локального метода. Можно сказать, что такой материал разделен на две пересекающиеся группы: «внешняя» речь, воспроизводящая язык разных социальных групп, прессы и т. п., и «внутренняя» речь, приближающая стихи Сатуновского к дневнику, заметке «для себя»[896].

Взаимопересечение и слияние «внешней» и «внутренней» речи, характерное для стихов Сатуновского, может напоминать концепцию эгоцентрической речи швейцарского психолога Жана Пиаже — в том виде, в каком она была воспринята и понята Львом Выготским[897]. Пиаже развивал эту концепцию в книге «Речь и мышление ребенка», описывая эгоцентрический способ мыслить как основной для детей — пограничный между «аутентическим» (то есть сосредоточенным на удовлетворении исключительно потребностей организма) и «социализированным» (то есть свойственным взрослому человеку, живущему в обществе других людей), замечая, что существуют и «взрослые, оставшиеся эгоцентричными в своей манере мыслить» и, следовательно, говорить[898].

Корректива Выготского к этой концепции, как хорошо известно, заключалась в том, что он рассматривал эгоцентрическую речь как одновременно социальную и несоциальную, внешнюю и внутреннюю:

эта речь представляет собой смешанную, переходную форму от речи для других к речи для себя, причем <…> речь для себя становится внутренней больше по своей функции и по своей структуре, т. е. по своей психологической природе, чем по внешним формам своего проявления[899].

Другими словами, эгоцентрическая речь в другой ситуации или с течением времени перерастает во внутреннюю речь, но, добавим, можно зафиксировать ее до того, как этот переход состоится — например, средствами поэзии.

Возникновение этой концепции относится к двадцатым годам — времени конструктивистских баталий; отстраняясь от собственно психологического смысла, можно использовать ее как метафору той модификации локального метода, которая происходит в поэзии Сатуновского. Руководствуясь методом, необходимо не просто фиксировать эгоцентрический режим речи, но и пытаться обнаружить в нем формальные элементы, из которых затем может быть сконструировано стихотворение. Если в статье «О фонетическом магистрале» Аксенов писал о специфическом звуковом устройстве «Улялаевщины», непосредственно вытекающем из тематики поэмы, то нечто подобное можно сказать и о стихах Сатуновского, фиксирующих специфически промежуточную, «внешне-внутреннюю» речь[900].

Показательной иллюстрацией работы с локальным методом могут служить магнитофонные записи Сатуновского, читающего собственные стихи: на них можно расслышать, что при чтении одного и того же, причем довольно короткого, текста он нередко меняет несколько манер[901]. То подчеркнуто декламирует, обращая внимание на размер и рифму — так, как это было принято в чтении двадцатых-тридцатых, — то, напротив, быстро и почти нечленораздельно проговаривает стихотворение, как будто про себя, воспроизводя звуковой образ эгоцентрической речи.

В стихах шестидесятых годов рассмотренные поэтологические принципы нередко формулируются самим поэтом почти в виде кредо. По-видимому, разрабатывая в эти годы принципы собственной поэтики, Сатуновский переоценивает и принципы конструктивистского письма:

* * *

Интенсивно

и формулированно

думаю ½ часа в день:

когда утром бегу на работу.

Содержание

может быть бессознательным.

Сознательной

должна быть форма.

9 августа 1964 (С. 159)

* * *

Одна поэтесса сказала:

были бы мысли, а рифмы найдутся.

С этим я никак не могу согласиться.

Я говорю:

были бы рифмы, а мысли найдутся.

Вот это другое дело.

____________________

* ничего подобного: это одно и то же.

9 февраля 1968 (С. 241)

* * *

Я маленький человек.

Пишу маленькие стихи.

Хочу написать одно,

выходит другое.

Стих — себя — сознает.

Стих — себя — диктует.

26 января 1969 (С. 543)

Такой эволюции взглядов соответствует и эволюция образа поэта: манифестарные тексты ЛЦК и особенно «Поэзия как смысл» Зелинского часто подразумевают, что новая поэзия должна идти в ногу если не с наукой, то с инженерным знанием — отсюда и узнаваемые термины конструктивизма вроде «грузификации» и «принципа локальной семантики», напоминающие жаргон «спецов». Международный авангард в целом был восхищен идеей инженерного преобразования действительности: подписывая стихи именем Алваро де Кампуша, Фернандо Пессоа не забывал указать, что тот — инженер. Биография Сатуновского оказывается парадоксальным воплощением этой программы: он действительно инженер-химик по основной специализации. Словно бы изначально гибридный конструктивистский проект не способен сохранить целостность в послевоенное время: не поэт-инженер, но поэт и инженер.

Распад конструктивистской программы заметен уже в кругах констромола и тем более «Союза приблизительно равных». Так, у Оболдуева происходит частичное устранение конструктивистских жанров, поиски ресурса для локального метода в повседневности, хотя он все же сохраняет для себя перспективу большого стихотворного произведения, как, например, в поздней поэме «Я видел» (1941–1952), которую, тем не менее, можно свести к монтажу «камерных» речевых жанров, таких же, как в ранних циклах или позднее в стихах Сатуновского.

Если искать другие источники поворота к такому типу письма, кроме собственно литературных, то стоит обратить более пристальное внимание на фронтовые стихи Сатуновского. В них также имеет место торжество локального метода: речь, существующая в условиях боевых действий, оказывается заведомо маркированной, состоящей из компонентов, которые в мирной речи встречаются редко или вовсе отсутствуют. Желание зафиксировать такого рода речь встречается у многих фронтовых поэтов, но у Сатуновского эти специфические речевые кластеры превращаются в смысловой фокус стихотворения:

* * *

Как я их всех люблю

(и их всех убьют).

Всех —

командиров рот

«Ро-та, вперед, за Ро-о…»

(одеревенеет рот).

<…>

1942 (С. 19)

<…>

Как ты лежишь в кювете

и при каждом взрыве

вздрагиваешь с головы до пят,

а мозг

срабатывает безотказно:

«не в этот,

в следующий раз…»

«не в этот,

в следующий раз…»

«не в этот,

в следующий раз…»

[1940-е годы?]

(«Как оживляешься…», С. 59)

<…>

Ре-же!

Прибавить шаг!

Шире шаг!

Военный рожок.

Полевая почта.

Походная кухня.

Медсанбат.

Я, должно быть, слышал и видел это в кино.

27 июля 1964

(«Пора, пора писать без рассуждений…», С. 157)

В последнем стихотворении, написанном спустя двадцать лет после войны, фрагменты «фронтовой речи» перечисляются уже ретроспективно — как повторяющиеся узнаваемые элементы. Кажется, сама ситуация войны с навязчиво повторяющимися реалиями и, соответственно, обозначающими их словами, от которых при этом зависят реальные жизни, оказывается созвучна локальному методу, который на фронтовом материале обретает экзистенциальное наполнение, отсутствующее в декларациях конструктивистов.

Похожую эволюцию локального метода можно обнаружить у Бориса Слуцкого, любимого ученика Сельвинского, за творчеством которого Сатуновский с ревностью следил в послевоенное время. Сатуновского и Слуцкого нередко сопоставляют друг с другом, обнаруживая в их поэзии ряд общих формальных черт, очевидно унаследованных от конструктивизма, и множество совпадений в тематике, обусловленных биографической близостью — детством в украинских городах, военным опытом, знакомством со старшими поэтами-авангардистами — при всей разнице их послевоенных биографий[902]. Даже в послевоенное время эти точки соприкосновения не совсем пропали: хорошо известно, что Генрих Сапгир, сотоварищ Сатуновского по Лианозовской группе, поддерживал со Слуцким дружеские отношения, хотя о личных отношениях Слуцкого и Сатуновского ничего не известно. Можно сопоставлять эти две фигуры разными способами, но для нашей темы важно, что они оба соотносили себя с конструктивистским движением.

Оба поэта оперировали принципом локальной семантики (с этим, кажется, связано расхожее мнение о «прозаичности» их поэзии[903]), но это приводило к двум во многих отношениях противоположным результатам в отношении структуры субъекта. Если субъект стихов Слуцкого чаще всего непосредственный или хотя бы потенциальный участник событий («Словно именно я был такая-то мать, / всех всегда посылали ко мне»), то субъект Сатуновского гораздо более отстранен от описываемых ситуаций даже в том случае, когда они, казалось бы, должны оказывать непосредственное влияние на его жизнь. Позиция такого субъекта заведомо внешняя: он — наблюдатель, фиксирующий происходящее.

Это позволяет объяснить проницательное замечание исследователя Слуцкого Марата Гринберга, согласно которому Слуцкий вписывает себя в глобальную историю, обнаруживая в конкретных обстоятельствах материал для обобщения, в то время как Сатуновский сознательно остается в рамках дневника с его специфической темпоральностью, при которой дни сменяются днями, а последовательность событий не перерастает в стройный нарратив[904]. Позиция участника позволяет превратить субъекта в иллюстрацию того, как работают силы истории, управляемые, как, по всей видимости, верил марксист Слуцкий, объективными закономерностями. Для Сатуновского же истории как осмысленного целого не существует: вместо нее — монотонное время, где дни сменяются днями, а одни эпизоды другими без всякого внеположного им смысла. При этом происходящие события могут повторяться, в них может содержаться намек на систему, но, в конечном счете, каждый исторический факт оказывается неповторим: как судьба «констрика» из рассмотренного выше стихотворения, из которой невозможно сделать никаких выводов ни об истории, ни о современности. Отсюда и датирование каждого стихотворения с точностью до дня у Сатуновского — признак дневника, и почти полное отсутствие датировок у Слуцкого.

В значительной мере вопрос о применимости локального метода к недавней истории восходит к старшим конструктивистам. Поэты, вошедшие в литературу после революции и гражданской войны, за редким исключением, не осознавали эти события как фрагменты целостного нарратива, хотя марксистская историософия, видящая в войнах и революциях закономерные этапы освобождения человечества, казалось бы, предлагала для этого уже готовую рамку. Тем не менее, манифесты конструктивистов молчат о прошлом: они устремлены в будущее и в лучшем случае готовы замечать настоящее как его несовершенную форму. Такое молчание имеет оттенок психоаналитического вытеснения, учитывая, что центральные произведения конструктивистов — поэма «Улялаевщина» Сельвинского и книга «Юго-Запад» Багрицкого — были посвящены именно революции и гражданской войне[905].

Преодолевая молчание старшего поколения, Слуцкий изображает историю как движение, которое должно приводить к некой финальной точке, окончательному избавлению и освобождению человека. Такое милленаристское понимание исторического процесса было свойственно советскому марксизму не меньше, чем ряду направлений неортодоксального иудаизма — от саббатианства до хасидизма[906]. Другими словами, то, что кажется приданием смысла событиям недавнего прошлого, в то же время оказывается попыткой вырваться за пределы понимания истории как последовательности повторяющихся или сходных событий, лишенных объединяющего смысла. У Сатуновского, напротив, стихотворения не «складываются» в историю, оставаясь россыпью повседневных частностей, напоминая этим «домессианское» представление об истории, зафиксированное в Пятикнижии. Они отвергают мессианизм даже в тех случаях, когда он кажется уместным — например, в описании фронтовых сюжетов.

Известное стихотворение Сатуновского о Холокосте подчеркивает это различие. Поэт начинает с перечисления имен жертв, которые говорят о себе от первого лица, но, несмотря на первое лицо, судьбы их типичны, а индивидуальные качества стерты. Перечисление заставляет ожидать обобщающего тропа — «мы», которое возникнет из отдельных «я», однако ничего такого не происходит:

* * *

Я Мойша з Бердычева.

Я Мóйзбер.

А, может быть, Райзман.

Гинцбург, может быть.

Я плюнул в лицо

оккупантским гадинам.

Меня закопали в глину заживо.

Я Вайнберг.

Я Вайнберг из Пятихатки.

Я Вайнберг.

За что меня расстреляли?

Я жид пархатый дерьмом напхатый.

Мне памятник стоит в Роттердаме.

20 сентября 1963 (С. 141).

«Памятник в Роттердаме», которым заканчивается стихотворение, указывает на своего рода смысловой разрыв между жертвами и тем типом искупления, который они в реальности получают: то, что должно наделять жертвы смыслом, становится лишь пустым указанием на сами эти жертвы. Ожидание смысловой развязки не оправдывается здесь так же, как в стихотворении «Я помню ЛЦК…», только вместо буквального повтора строк поэт использует смысловой повтор: памятник, который указывает на жертвы, отсылает к жертвам, которые указывают на памятник.

Локальный метод, который у Слуцкого подчеркивал спаянность событий истории превосходящим их смыслом, здесь работает «вхолостую», оставляя после себя смысловые зияния. Это принципиальное расхождение между двумя поэтами: закономерность «я», рождающегося из случайности исторических обстоятельств у Слуцкого, и случайность «я» Сатуновского, формирующегося из ослышек, неверно прочитанных фраз, курьезных сочетаний звуков и стилистических сломов — из типичности и клишированности советской жизни[907].

У Слуцкого «я» не функционирует без «мы»: «я» всегда понимается как часть некой коллективности и потенциально включает всех, кто участвует в рождающейся на глазах истории. В этом отношении показательно стихотворение «Госпиталь» (сборник «Память», 1957), где «мы» возникает лишь один раз — в форме глагола лежим, а остальное повествование идет в третьем лице. Тем не менее, уже одно это употребление срабатывает как триггер, включая всех участников ситуации в коллективный проект по созиданию истории:

Здесь

ставший клубом

бывший сельский храм —

Лежим

под диаграммами труда,

Но прелым богом пахнет по углам —

Попа бы деревенского сюда![908]

Сатуновский использует местоимение «мы» существенно реже, чем местоимение «я». Наполнение для такого «мы» у него также иное, чем у Слуцкого: оно обозначает близкий круг — семью, фронтовых товарищей, сообщество неофициальных литераторов. «Мы» — это всегда относительно небольшое количество людей, причем конкретных — тех, которые могут быть названы по именам (часто поэт так и делает):

* * *

Вот он, тот дом,

где мы жили,

и не жи́ли.

спать ложились,

и вставали,

и валялись на диване…

<…>

25 ноября 1963 (С. 148)

* * *

Легкие на помине,

а в поминании нас нет,

в святцах нет,

на афишах, на обложках нет.

Мы — неупоминаемые.

24 апреля 1968 (С. 252)

Такое «мы» уже не может замещать все человечество или хотя бы значительную его часть, как это происходит у Слуцкого. Даже в тех случаях, когда такое обобщение подготавливается развитием стихотворения, поэт отказывается от него. Скажем, в стихотворении ниже речь могла бы идти про весь советский народ или хотя бы про всех советских евреев (так, скорее всего, и написал бы Слуцкий), но в итоге все ограничивается кругом знакомых Сатуновского по Днепропетровску. Мессианические ноты, которые доминируют в «мы» Слуцкого, здесь намеренно приглушены:

<…>

В будущем клубе швейников еще функционировала

хоральная синагога,

но мы не верили в Бога, —

мы, дети Карла Либкнехта и Розы Люксембург,

верили в Красную кавалерию и мировую Революцию.

Дядю Мулле

я знал только по фотокарточке, но дядя Леопольд

погиб еще не скоро…

22 марта 1972

(«Приснились…». С. 334)

Таким образом, субъект у Слуцкого и Сатуновского при общности строительного материала, из которого он создается, различается в отношении того, как он существует во времени: целенаправленная история у Слуцкого противостоит не поддающейся обобщению последовательности событий и дней у Сатуновского. Одновременно это и два противоположных ответа на вопрос, как иметь дело с событиями недавнего прошлого, включать их или нет в большую историю. Но также и ответ на вопрос о границах применимости локального метода: у Слуцкого он подчеркивает обобщенность происходящего, включенность любой частной истории в историю глобального «мы», у Сатуновского, напротив, указывает на границу, которую человек не может преодолеть, — границу собственного «я» и его повседневной жизни.

Это различие позволяет снова вернуться к стихотворению «Помню ЛЦК…». То «я», которое в нем присутствует, помнит события прошлого, но не способно сложить их в целенаправленный нарратив. Они остаются несвязанными фактами, сохраненными в памяти, но лишенными дальнейшего развития: вместо ожидаемого после истории «констрика» обобщения следует повтор первой строфы, блокирующий любые попытки вписать конкретную ситуацию в глобальную историю, по крайней мере, в рамках самого этого стихотворения.

В поэтической манере Яна Сатуновского можно выделить черты, роднящие его с конструктивистским движением двадцатых годов. На протяжении всей жизни поэт сохранял интерес к советскому авангарду, воспринимал его ключевые фигуры как основных поэтических собеседников. В то же время он видоизменял конструктивистскую поэтику, приспосабливая ее к военной и послевоенной ситуации. Еще в тридцатые годы, подростком, он был близок к представителям младоконструктивистской группы «Союз приблизительно равных» и на протяжении всей жизни сохранял верность центральному принципу конструктивистской поэтики — локальному методу, требующему обнаруживать поэтические средства непосредственно в той ситуации, о которой повествует стихотворение.

Сатуновский разрабатывал локальный метод применительно к «камерной» лирике, компактной и нередко напоминающей дневниковые записи, и сама эта дневниковость была его ответом на вопрос, поставленный конструктивизмом, — как работать с событиями недавней истории. Параллельно с Сатуновским на этот вопрос пытался ответить другой последователь конструктивизма, Борис Слуцкий. Слуцкий и Сатуновский пошли разными путями: первый развивал историческую программу конструктивизма, опираясь на марксистские представления об историческом процессе, в то время как второй отказывался от исторического мышления в пользу «плоского», монотонного времени, в котором исторические события не поддаются не только обобщению, но даже осмыслению, остаются разрозненными фактами, не связанными никаким общим смыслом.

Георг Витте

«ВМЕСТО ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОЙ ТОЧНОСТИ — ТОЧНАЯ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОСТЬ»:

«БЕДНАЯ ПОЭЗИЯ» ЯНА САТУНОВСКОГО

Мне говорят: какая бедность словаря!

Да, бедность, бедность;

низость, гнилость бараков;

серость,

сырость смертная;

и вечный страх: а ну как…

да, бедность, так.

(Ян Сатуновский)

Поэтическое и художественное творчество Лианозовской школы, к которой принадлежал Ян Сатуновский, вращается вокруг проблемы бедности как одного из источников ее вдохновения. На первый взгляд это проявляется прежде всего на уровне мотивов и тем. Мотив «бараков» был очевидным образом описан в предыдущих исследованиях и изданиях, посвященных Лианозовской школе как ядру поэтического самиздата. Акцент делался на особом пространственном условии — ситуации «на окраине» метрополии и «на окраине» официальной культуры[909]. Настоящая работа — попытка на примере Сатуновского более детально обсудить поэтологическое измерение «бедности» этой поэзии.

Бедная поэзия?

Идея «бедной» эстетики, или эстетики бедности, тесно связана с радикальным сведением формы к минимуму и отказом от любого чрезмерного украшательства. Однако бедность формы не следует путать с еще одним методом редукции формы, известным нам со времен конструктивизма, а именно с радикально функционалистским понятием формы. «Бедная» эстетика не столько утверждает, что «орнамент есть преступление» (Адольф Лоос)[910], сколько ищет простые, «примитивные» орнаменты. Не следует также путать бедность формы с минимализмом в искусстве 1950–1960-х. Конечно, здесь есть некоторые пересечения и совпадения, но есть и важные различия. «Бедность» не идентична элитарной форме аскетизма. Для эстетики бедности важны коннотации, связанные с простым, если не «примитивным», — в минимализме они играют второстепенную роль. Это относится преимущественно к материалам: здесь они бедные, дешевые и грязные, тогда как в минимализме, как правило, задействованы чистые промышленные материалы. В этом отношении в эстетику бедности скорее вписывается Arte Povera (1960–1970-е, крупнейшие представители — Марио Мерц и Яннис Кунеллис), главным образом благодаря «бедным» и повседневным материалам, используемым в инсталляциях (земля, осколки стекла, дерево, мешковина, бечевка, лоскут)[911]. Яркий пример — «Конус» Марио Мерца (предшественник его позднейших «иглу»).

В описании галереи Тейт к этой работе читаем: «Мерц изначально сделал инсталляцию конуса, внутри которого кастрюля с кипящими бобами. Скульптура скрывала источник энергии, но пар, шедший из ее воронкообразной верхушки, намекал, что внутри что-то есть. Выдержанный в пропорциях человеческого тела, конус также может восприниматься как укрытие для одного человека»[912]. Эта семантика защиты относится и к «Линготто» (1968) — инсталляции, которая состоит из двадцати связок хвороста, образующих единую композицию вдоль стены галереи.

См. также Яннис Кунеллис, «Без названия» (1969). Инсталляция состоит из семи холщовых мешков, неровно стоящих в ряд на полу. Каждый мешок наполнен всякой всячиной: горохом, кукурузой, кофейными зернами, чечевицей, красной и белой фасолью.

Идея теплоты, дома, печки, защиты, домашнего очага возникает здесь как культурно-антропологическая константа. Можно вспомнить об идеале «эллинистической культуры» Осипа Мандельштама или о феноменологии пространства Гастона Башляра, центральная тема которого — архетипическое переживание дома как пространства защиты[913].

В этом контексте весьма интересно, что в ключевом произведении позднемодернистской философии «ущербной жизни» — Minima Moralia Теодора Адорно (опубликовано в 1951 году) — именно разрушение атмосферы дома напрямую связано с разграничением семантического спектра бедности. «Приют для бездомных» — так называется один из текстов из его сборника эссе. Бездомность в нем — диагноз не только для тех, «у кого нет выбора», но и для тех, кто живет «если не в трущобах, то в бунгало, а назавтра, возможно, в летних домиках, трейлерах, машинах или палатках для кемпинга на открытом воздухе»[914]. Адорно заключает: «Дома больше нет». Дома «годятся лишь на то, чтобы выбросить их как старые консервные банки»[915]. Конечно, есть и тематические (хотя и не только) аспекты, характеризующие эстетику бедности. И аспект бездомности, естественно, играет здесь немаловажную роль.

Нельзя не вспомнить: быть «духовно бедным» — поэтика поведения, субверсивный жест со времен античных киников, затем у ранних христиан («нищие духом», а позднее — юродивые) и вплоть до «добровольного нищего» Ницше. Бедность есть не только отказ от официального или материального богатства, но и — реальный или мнимый — отказ от интеллектуального ума. В «Добровольном нищем» Ницше в саркастичной манере описал связь этих аспектов: нищий — один из персонажей, встреченных Заратустрой во время его прогулок. Он дружит с коровами, и вот его «нагорная проповедь»:

Ибо если не обратимся и не станем подобны коровам, то не войдем в царствие небесное. Особенно же вот чему должны мы у них научиться: умению пережевывать (пер. В. В. Рынкевича)[916].

Причем он бежит не только от богатых, но и от умных людей, а его тотемными животными оказываются не змея и орел (как у Заратустры), а «тупейшие» из зверей. В этой сцене присутствует двойная ирония. Она заключается в том факте, что «добровольный нищий», бывший богатый, пришедший к бедным, не был принят бедными. Он в итоге остался с животными, потому что бедные не хотят иметь ничего общего с теми, кто стал бедным искусственно.

И последнее, но не менее важное: «бедная» эстетика содержит в себе — назовем это так — склонность к фактицизму. Она стремится избежать парадокса репрезентации, но не с помощью антимиметизма, абстракции, самоотсылок и т. д., а наоборот: через «веристический» настрой, который настолько близок, настолько непосредственно присущ вещам, что дилемма условности каким-то образом снимается. Таким образом, речь о близости эстетики бедности документалистским техникам[917] и о ее стремлении к правдивому представлению действительности.

Тот факт, что понятие «действительность» само по себе относительно, исторически обусловлено и всегда конструируется в рамках конкретного дискурса, не препятствует этому стремлению. Вам не нужно эссенциалистское понимание «подлинности» (или даже «истины»), чтобы увидеть художественную или литературную референтность в полярном спектре: с одной стороны — непосредственность и «запись фактов», с другой — опосредованность и «репрезентация». В этом спектре документальная эстетика тяготеет к первому из полюсов. В дискурсе авангарда эта проблема обсуждалась как взаимоотношение материала и конструкции. Диалектика между материалом и конструкцией имела два возможных последствия для поэзии: а) поэзия должна была «остранить» повседневный язык, создать из непоэтичного и нехудожественного языкового материала новый, художественный язык; б) она должна была как бы лишить искусственности излишне искусственные фразы канонической поэзии. Таковы две стороны «остранения». Последняя известна как «прозаизация поэзии» — своего рода очищение, или «чистка», поэтического языка, чтобы сделать его более прозаическим. Прозаизация требует двух вещей — точности и краткости. Точного описания, выраженного в лаконичной форме. А. С. Пушкин уже прокомментировал тесную взаимосвязь между этими двумя качествами в заметке 1822 года «О русской прозе»[918]. Идея в том, что отказ от плеонастического языка позволяет достичь референциальной точности. Хотя может показаться, что речь просто о создании более легкого языка, на деле верно обратное: результат — сложность второго уровня. Поэтический язык, очищенный от его искусственной усложненности, становится не простым, а сложным и волнующим, просто по-другому.

Эта двойная динамика применима к любому виду поэтической эволюции, до или после модернизма, однако выражаться может абсолютно по-разному. В 1960-е годы точность и краткость имеют особую оболочку: ее отличительная черта — бедность. Бедность на разных уровнях — не только на содержательном (то есть социальные мотивы бедных жизненных условий), но и, что даже более важно, на стилистическом уровне (лексическая и синтаксическая скупость) и, наконец, на базовом формальном уровне структуры стиха.

Естественно, нельзя сказать, что эти черты присущи исключительно поэзии Лианозовской школы. «Бедную поэзию» можно найти не только в произведениях Яна Сатуновского, но и у Михаила Соковнина, Бориса Слуцкого, Алексея Хвостенко, Олега Григорьева и многих других, даже если эта бедность звучит у них совсем по-разному. И, конечно, мы находим ее и за пределами России: в ранней лирике Пьера Паоло Пазолини, в «Обеденных стихах» Фрэнка О’Хары (1964), в «тесном дневнике моего сознания» Энн Секстон[919], в поэмах Чарльза Буковски 1960-х годов, в баварской и австрийской диалектной поэзии, в «Отъезде налегке» Хильде Домин (1962), в призыве Петера Рюмкорфа исследовать лингвистическое «Volksvermögen» (1967).

Заголовок книги Рюмкорфа вращается между различными семантическими потенциалами этого концепта: фашистским подтекстом «народа» («Volk») и основным понятием простых людей — и в то же время он наносит удар по экономической категории «национального богатства». Лингвистическое исследование «богатства народа» в этом смысле состоит из «экскурсий в литературный андеграунд» (как гласит подзаголовок) — под андеграундом в данном случае понимается не неподцензурная литература, а низкие поэтические жанры вроде детских стишков, считалок, шлягеров и непристойных куплетов.

Что касается немецкой «бедной поэзии» 1960-х, то ранние циклы поэм Рольфа Дитера Бринкманна («Ihr nennt es Sprache», «Le Chant du Monde», «Die Piloten», «Standphotos» и другие) также весьма характерны:

von früh

bis spät

ein Wort nach

dem andren

und am Ende

steht nichts[920]

с утра

до вечера

слово

за словом

а в конце

нет ничего

Мы рассмотрели лишь несколько примеров, демонстрирующих огромный международный масштаб этого явления.

Поэзия после верлибра

Поэзия функционирует в меняющихся речевых реалиях, отражающих исторический момент. Речевой контекст для русских поэтов 1950-х и 1960-х состоял из трех частей: а) из крайне официозного языка, типичного для советской риторики; б) из повседневного языка, в некоторых случаях подпадающего под влияние этого официозного языка, а в некоторых — абсолютного свободного от него; в) из поэтического языка, пережившего радикальную прозаизацию благодаря авангарду. Что касается третьего аспекта, в 1960-х верлибр больше не был провокационным художественным жестом — он стал почти элитарным и приобрел канонический статус. Из него уже нельзя было извлечь ничего новаторского, поэтому он и выглядел как тупиковый путь для таких поэтов, как Генрих Сапгир, Игорь Холин, Всеволод Некрасов и Ян Сатуновский. Их интересовало упрощение второго уровня: они стремились заново открыть самую элементарную динамику формирования поэтического языка, например, через примитивное повторение слов, тавтологические рифмы («саморифма»), лаконичные стихотворные формулы, так же легко запоминающиеся, как детские песенки и считалки, парономазии, упрощенные до каламбуров, бесконечные и забавные перечисления[921]. В случае Сатуновского этот интерес подкреплен тем фактом, что он черпал «резерв» для своих стихов на поэтических задворках начиная с юности. Будучи студентом Днепропетровского университета в 1930-х годах, он писал сатирические стихи для юмористического раздела местной газеты «Звезда»[922]. Именно сочетание этих «элементарных» поэтических традиций с влиянием поэтического авангарда 1910-х и 1920-х — то, что определяет интонацию Сатуновского[923].

Поэзия Лианозовской школы исследует низкую, обыденную повседневную речь, чтобы выловить, «отрыть» в ней «молекулы» речи поэтической: «остался ли там еще кто живой, хоть из междометий», по меткому выражению Всеволода Некрасова[924]. Язык здесь сам рассматривается как «факт», «найденное слово», безыскусное, простое, не нуждающееся в специальной «поэтизации». Слова просто должны быть услышаны благодаря своей собственной неповторимой интонации и поэтической энергии. Владислав Кулаков утверждает, что поэт, который таким образом установил связь со словами, вовлечен в «эстетическое ненасилие»[925]. Михаил Сухотин обращал внимание на подлинную поэтичность самой речи и на зарождение стихов Сатуновского из внутренней речи автора[926]. По словам самого Сатуновского, стих «себя сознает» и «себя диктует» в этой речи:

Я маленький человек.

Пишу маленькие стихи.

Хочу написать одно,

выходит другое.

Стих — себя — сознает.

Стих — себя — диктует.

26 января 1969[927]

В одном из своих парономастических игровых стихотворений Сатуновский создает слово, которое должно обозначать «де-артификацию» (или уход от искусственности) поэзии. Но само слово превращается в лексический монстр:

<…>

Поэзия,

опрозаивайся!

Проза,

докажи, что ты не верлибр.

9 августа 1964[928]

За этой языковой игрой стоит концепция поэзии, которая упрощается «искусственно» и делает это, чтобы ее продолжали опознавать как поэзию.

В 1960-е верлибр больше не считается «бедной поэзией». Ирония в том, что с помощью него можно заработать, как утверждает Сатуновский в другом каламбуре:

Верлибр — это рубленая проза.

Строчка — рубль.

А нам не платят ни копейки

ни за прозу, ни за верлибр.

И рифмы тут ни при чём.

Как слышно?

Перехожу на приём.

10 апреля 1968[929]

Параномастическая игра слов «рубленая/рубль» имеет историческую подоплеку: «рубленая проза» — выражение, введенное в обиход литературным критиком Вячеславом Полонским, когда он полемически высказался о так называемой «лесенке» Маяковского: по его словам, эти стихи словно «рубленая проза — два рубля строка». Маяковский ответил на упрек в написании стихов ради финансовой выгоды не менее остро, заявив, что единственный журнал, который платит два рубля за строку, — это как раз «Новый мир» Полонского. Напротив, журнал Маяковского «Леф» мог позволить себе лишь 27 копеек за строку, и даже они уходили на канцелярские расходы[930].

Комедия и поэтологическая программа переплетаются и в других стихах Сатуновского. Они создают, даже можно сказать, режиссируют то, как строки, метафорически говоря, выползают из прозаической речи. Строки, которые на самом деле поэтические «молекулы», из которых «остался ли там еще кто живой» (повторяя уже цитируемое высказывание Некрасова). Как личинки мух.

Вчера я опять написал животрепещущий стих, который оправдал мою жизнь за последние два или три года.

Во имя отца и сына и святого духа

оживела летошняя муха,

не летает ещё,

только ползает полозом

по газетным полосам,

по колхозам,

по соцсоревнованию,

по Всемирному Сосуществованию.

7 апреля 1966[931]

В этом стихотворении присутствует тройная ирония. Во-первых, пламенный, «животрепещущий» стих родился не «только что» или «сегодня», а «вчера»[932]. Во-вторых, стих ковыляет и хромает, в точности как муха, о которой он говорит. Само стихотворение — это муха, воскресшая из мертвых, муха — Лазарь, воспевание Лазаря. В-третьих, стихотворение, как насекомое, практически приклеено к газете, которая теоретически служит эмблемой «животрепещущего» и «злободневного», но в действительности, будучи советской газетой, воплощает прямо противоположное — она отражает застывшую навеки неизменность, олицетворяя неактуальное. Однако сквозь эти три уровня иронии просвечивает иная актуальность, подлинная, экзистенциальная и поэтическая: наблюдая за мухой так пристально — в течение секунды или даже минуты, — мы испытываем нечто вроде эффекта присутствия. Мы находимся так близко от нее, словно читаем вместе с ней новости или, точнее, не читаем, а прикасаемся к ним.

Все это — жесты самоуничижения. В определенном смысле Сатуновский — «добровольный нищий», о котором говорил Ницше. Он очень образованный автор, живущий в традиции современной поэзии, словно в эхо-камере. Следовательно, здесь и речи нет о выходе на сцену дикаря. Бедность словарного запаса — осознанный поэтологический выбор, чрезвычайно отрефлектированный жест самоотречения. То же демонстрируют и поэтологические эссе Сатуновского. Здесь доминирует жест скромности. Эти эссе не есть поэтическая программа с некими общими декларациями. Это небольшие комментарии, касающиеся лишь одного или нескольких стихотворений, выражающие благодарность отдельным поэтам за некоторые идеи, которые они привнесли. Автор эссе скромно отступает, выдвигая на первый план суть своих текстов.

Остатки

Соблазнительно оценивать «актуальность» этих стихотворений — будь то значимость уловленной бедной жизни или интенсивность самого момента наблюдения — как элемент «эстетики присутствия». Однако я сомневаюсь, что это верно. Так, настоящее в этом стихотворении не связано с идеей полноты, богатства переживаний и чувственного восприятия, что обычно предполагают эмфатические концепты «присутствия» и «абсолютно настоящего». Совсем наоборот: для описания этой бедной жизни характерна скудность. Это не обилие, но скудные остатки. Поэтому не случайно, что Сатуновский заостряет внимание на отдельных вещах. Предметы ежедневного обихода вырастают, будто под увеличительным стеклом, и в стихотворениях других поэтов Лианозовской школы. Напомню для примера «Предметы потребления» или «Вещи прячутся» Евгения Кропивницкого.

Все нужно всем, все нужно всем:

Калоши, брюки нужны всем:

Подвязки, юбки и носки.

Кровати, лампы нужны всем.

И чай, и сахара куски,

И керосин — все нужно всем.

И так до гробовой доски —

Все нужно всем, все нужно всем[933].

То же можно увидеть и в работах Оскара Рабина, в том, как он изображает вещи и предметы, находящиеся в бараках. Сатуновский, вдохновленный этими картинами, обращается к ним в своих стихах.

Рабин: бараки, сараи, казармы.

Два цвета времени:

серый

и желто-фонарный.

Воздух

железным занавесом

бьёт по глазам; по мозгам.

Спутница жизни — селёдка.

Зараза — примус.

Рабин: распивочно и на вынос.

Рабин: Лондон — Москва.

10 июля 1963 года[934]

Оскар Рабин, «Три крыши» (1963)

Интересна связь между поэтикой остатков Сатуновского и одним из его поэтологических эссе. Сатуновский исследует стихотворение «Вещи» малоизвестного поэта Мирры Лохвицкой, старшей сестры Тэффи. В стихотворении Лохвицкой есть строфа, которая представляет собой длинное перечисление предметов.

О, вы, картонки, перья, нитки, папки,

Обрезки кружев, ленты, лоскутки,

Крючки, флаконы, пряжки, бусы, тряпки,

Дневной кошмар унынья и тоски <…>[935]

В этом стихотворении все предметы оказываются излишними. Такой итог подводит «герой», который выбросит весь этот хлам.

Именно такая поэтичность простейших вещей, вырастающая из простого, ритмического перечисления «скудных остатков», и привлекает Сатуновского. Причем отметим, что здесь совсем не тот интерес к живой, бунтарской атмосфере, воплощенной в вещах, которую выражали футуристы.

Внимательность к тому, что брошено или остается, отдаленно перекликается с немецкой послевоенной «литературой развалин», которую представляют Гюнтер Айх и другие авторы. Вспомним близкое по теме стихотворение Айха «Опись имущества» (1947), в котором приводится скромный перечень личных вещей пленника войны:

Вот моя шапка,

вот моя куртка,

вот моя бритва

в полотняном мешке[936].

Читая стихотворение Сатуновского, написанное 20 лет спустя, мы видим, что в его основе все тот же круг образов: быт и предметы повседневного существования. Но жизнь в 1960-е годы все же более комфортна, чем в 1940-е, даже притом что в советских условиях комфорт весьма скромен. В «скудные остатки» тем временем вторгаются и совершенно новые образы: это уже не вещи или предметы, это мертвые тела.

Я теперь стал регулярно бриться,

меняю носки

и носовые платки.

Это за границей самоубийства,

а от нас какой-нибудь час

до Москвы.

Ночью падал снег

чернее копоти.

Шёл и шёл до самого утра.

Плотники потрогали —

а он ещё тёпленький.

Плотники на это мастера.

26 марта 1964 года[937]

Лирический герой отступает и вытесняется из мира вещей. Он переключает внимание с себя на некоего другого.[938]

Причем когда этот человек становится видимым, после апофатической ночи, остаются лишь его останки — в строгом смысле этого слова: он мертвец. Происходит что-то непостижимое. Читатель смутно осознает появление нового протагониста из тьмы, движущегося к своей последней вещи — к гробу.

Бедность образов

Поэзия Сатуновского не «безóбразная», как Роман Якобсон характеризовал одну из форм поэзии грамматики. В поэзии Сатуновского образы есть. Однако эти образы бедные в двух смыслах: во-первых, они в стихах редки, а во-вторых, в них мало эвокативного потенциала. Они «страдают» от явного — и намеренного — недостатка наглядности (evidentia — что в древней риторике означало «приближение происходящего к аудитории, будто все совершается в реальности, прямо перед их глазами» (quasi gerantur, sub aspectum paene subiectio)[939], с целью пробудить их воображение).

Все не «совершается прямо перед их глазами». Образность Сатуновского феноменологически парадоксальна: все, что его образы действительно представляют перед глазами аудитории, — это невидимость. Или, другими словами, это иная видимость, которая просто означает восприятие отсутствия, а не следов присутствия.

Этот аспект образной бедности находит подтверждение и в скептическом отношении Сатуновского к цвету, что порой приводит к почти полной обесцвеченности повествования. Замечу, что это скептическое отношение к цвету становится источником своеобразной поэтической графики. Доминирующие оттенки в цветовой палитре Сатуновского — это черный, белый и серый. Вспомним «серость бараков» в процитированном мной стихотворении о картинах Оскара Рабина. В другом стихотворении читаем:

Красок нет.

Иссякли все запасы,

истощились кладовые,

опустели

склады.

Но

не прекращаю

запись

преходящих ощущений —

угольями из печи погасшей

набросаю тему;

буквами обозначу:

«умбра»,

«киноварь»,

«краплак»,

«сиена».

18 сентября 1963 года[940]

Здесь идея бедности проявляет себя на нескольких уровнях: 1) на материальном уровне: это идея потерь, представленная опустевшими кладовыми; 2) на уровне восприятия: это отсутствие цвета, что может быть только названо, хотя и не видимо; 3) касаясь мотива художественной деятельности: в экзистенциальном акте записи впечатлений лирического героя остывшими угольями. Это описание записи как таковое, то есть образ создания совершенно невозможного образа, отсылает читателя к печи, как к культурному антропологическому архетипу или, скорее, разрушает этот архетип[941]; 4) касаясь лингвистического аспекта: поэт «обозначает буквами». Буквенное написание, т. е. сосредоточение на материальную составляющую языка, является ядром поэтической практики: поэт учится писать. А тем же временем обнаженный акт письма становится ядром новой записи, феноменологии ab ovo: все сначала, все заново… Происходящее в этом стихотворении — это не авангардное «новое ви́дение», но это «новое обозначение». Это скорее проект основных предпосылок ви́дения.

Перед нами цепочка отрицаний: сначала материальное создание образа оказывается невозможным. Причем это отрицание, однако, в свою очередь, отрицается самим актом интенсивной записи. Но создание образа опять-таки не происходит, так как рисунок, который, как мы ждем, должен возникнуть под рукой, держащей кусочек угля, так и не возникает; вместо рисунка мы видим написанные слова, слова, обозначающие цвета, но не сами цвета. Стихотворение отчетливо дает понять, что нам показывают именно написанные слова, слова как результат акта написания. Слова: черное на белом, уголь на бумаге. Но вновь — не реальность. Все, что видим мы, читатели напечатанного стихотворения, — это лишь машинопись (или напечатанные в книге буквы), являющаяся тенью надписей углем.

Приведем другой любопытный пример графики в стихах Сатуновского:

Мы были здесь осенью,

когда все пламенело,

и все знаменело.

Но для зимнего леса

нужны только ватман и тушь,

только ватман и тушь…

27 декабря 1965 года[942]

Здесь отрицание цвета осуществляется иначе. Рассмотрим временные отрезки: пламенеющие цвета осени — в прошлом. Действие стихотворения происходит зимой, а цвета зимы — это черный и белый. Заметим, что опять нет образного зимнего пейзажа, его появление лишь ожидается. Называя предметы, необходимые для изображения этого пейзажа (ватман и тушь), автор просто определяет предпосылки для создания образа[943].

Для Сатуновского тема ви́дения была жизненно важной. Глубокий интерес к ней прослеживается в его поэтических обращениях к произведениям современного искусства, в особенности к картинам художников-кубистов, а также к картинам его друзей, московских художников.

Сатуновский решительно отказывается от экфрастической визуализации этих картин. Это принципиальная позиция: в своих стихах он не воспроизводит картины, он высказывается о них, бегло набрасывает идеи, делает пометки. Эти записи и комментарии подвергают сомнению идеал достоверности, точности образа в изобразительном искусстве. Они подводят к мысли, что точность — не в статике, не в состоянии или предмете, выхваченных из реальности и перенесенных на холст. Она скорее в движении.

Художник Володя Яковлев

То есть, до чего

поразительно:

вместо приблизительной точности

точная приблизительность.

8 ноября 1970 года[944]

Владимир Яковлев: «Золотой петух» (1967)

Понятие «приблизительность» также относится к поэтическому процессу, со всей его неоднозначностью смыслов. «Приблизительность» подразумевает дифференцию, свойственную любому акту изображения, а также и интенсивности восприятия вблизи, восприятия без соблюдения необходимой для отчетливого видения дистанции.

Всеволод Некрасов так описал особую «активную пространственность» стихотворений Сатуновского: «У Сатуновского же пространственность самая активная: текст не проходит перед глазами, поперек зрения, а, всплыв откуда-то, движется прямо на тебя пиком вперед, точкой. Ловится самый миг осознания, возникания речи, сама его природа, и живей, подлинней такого дикого клочка просто не бывает — он сразу сам себе стих»[945].

Некрасов тоже рассматривает поэзию Сатуновского с точки зрения точности: ловится точный момент. Здесь подразумевается философия поэтического времени. Поэтическое время ловит момент возникновения речи до того, как она сформируется в текст. Сатуновский, говорит Некрасов, не просто пишет поэзию, он «ловит себя на поэзии»[946].

Бедные имена

Одна из отличительных черт поэзии Сатуновского — частое появление (на первый взгляд, случайных) имен. В чем же особенность этого вида поэтики имен? Думаю, что в полном отсутствии мифа вокруг этих имен, т. е. мифа, утяжеляющего имена, укутывающего их в ауру таинственности. Имена у Сатуновского отвергают коннотации, возникающие почти автоматически при чтении имен в современной поэзии, и сводящие к ономатопоэтическим ассоциациям, интертекстуальным горизонтам и метафизическим кодам. Поэтика имен Сатуновского не мифопоэтическая, но антимифопоэтическая. Имена в его стихотворениях не наделены какой-то магической языковой силой, не служат они и элементами для построения некоего мира, созданного Богом или поэтом. Они просто индикаторы, точные указатели: их создание — контингентно, их принадлежность зависит только от их носителей, и поэтому они имеют отношение только к конкретному лицу или месту. Имена в стихотворениях Сатуновского не трансцендируют личности или места. Поэтический импульс, который они вызывают, не предполагает никаких обобщений, напротив, он сужается до обозначения единственного мгновения, единственного места, без сравнений, и отказывается принять какое бы то ни было переносно-образное значение.

Живу в подмосковной

деревне.

Снимаю мызу

у деда Мазая.

Из города

ходит автобус.

В автобусе тряска.

В автобусе жарко.

В автобусе давка.

А красная девка

ликует:

«Жми туже,

не будет хуже!»

Живу в подмосковной деревне:

Купавна.

23 марта 1964 года[947]

Имя «Купавна» — буквально конечный пункт назначения стихотворения. Стихотворение читается как процесс «сужения» к этой точке, как «направление» образности всей сцены к этой топономической отметке. Мы видим здесь и пример принципа точности Сатуновского: имя выполняет функцию почтового штемпеля, штампа с датой. Оно указывает стихотворению адрес и завершает его.

Имена также часто появляются в теме Холокоста, которая постоянно присутствует в произведениях Сатуновского.

Я Мойша из Бердичева.

Я Мойзбер.

А может быть, Райзман.

Гинцбург, может быть.

Я плюнул в лицо

оккупантским гадинам.

Меня закопали в глину заживо.

Я Вайнберг.

Я Вайнберг из Пятихатки.

Я Вайнберг.

За что меня расстреляли?

Я жид пархатый, дерьмом напхатый.

Мне памятник стоит в Роттердаме.

20 сентября 1963 года[948]

Сила запоминания этих имен парадоксальна. Это не исторические хроники, а также не триггеры напоминания в смысле риторической апострофы. В 1941 году в украинском городе Бердичеве во время массового погрома, учиненного эсэсовцами, были убиты более 18 000 евреев. Но кто такой Мойша? «Мойша из Бердичева» — это было вымышленное имя автора антологии еврейских юмористических стихов и анекдотов, опубликованной в 1906 году[949].

Эти две такие разные ссылки на Бердичев никак не соответствуют друг другу. Упоминая «веселое» имя, «Мойша из Бердичева», стихотворение будто открывает «неправильное, неподходящее» интертекстуальное пространство. И тем самым становится вызывающе неадекватным. Говоря в более широком смысле, стихотворение не оставляет читателю приемлемого пространства для памяти. Нет такого пространства и для всех последующих имен. Они не «выбиты» на монументах, чтобы умершие продолжали жить в нашей памяти. На деле они, напротив, лишь маски, лица поэтического голоса, который пытается занять собой пространство умерших. Это происходит, впрочем, при одном условии: само имя отрекается от всего, что делает его посредником, пробуждающим в памяти аналогии, — от его универсальности, заменяемости, образности, выразительности, исключительности, поучительного смысла. Таким образом, само имя скрепляет печатью абсолютную имманентность умершего человека — т. е. этого, единого человека[950].

Галина Зыкова, Елена Пенская

ЯН САТУНОВСКИЙ:

МАТЕРИАЛЫ К ИЗУЧЕНИЮ ТВОРЧЕСТВА И ЛИТЕРАТУРНОГО КОНТЕКСТА

1. Некрасов и Сатуновский в стихах друг друга

По свидетельству самого Некрасова, с Сатуновским они познакомились «весной 61. Возил их с Бугаевским[951] от Рабина к Кропивницкому. Стихи удивили: так похоже на Х.<олина> и С.<апгира>, а сам их и не знает. Тут же стихами все и перезнакомились».

Стихи Сатуновского и, возможно, общение с ним (насколько можно об этом судить по тому, что Некрасов о Сатуновском писал) подействовали на формирование основных эстетических принципов Некрасова: понимание поэзии как запоминающейся речи, концепцию «интонации» как основы стихотворения, скептическое отношение к методу (и вообще последовательно реализуемому конструктивному принципу) как к догме. Если не восходят к Сатуновскому прямо, то по крайней мере поддержаны его примером такие важнейшие черты поэзии Некрасова, как гетерогенность стиха и минималистичность. Общими для Некрасова и Сатуновского были представления о наиболее ценном в русской поэтической традиции ХХ века: Маяковский, Мандельштам, Хармс (понятно, что вполне уникальными такие предпочтения назвать нельзя, но специфичность самого ряда, набора, как нам думается, может быть отмечена).

Об отношении Сатуновского к Некрасову можно отчасти судить по письмам 1966–1976 годов[952], дружеским и часто затрагивающим литературные вопросы (так, Сатуновский обращает внимание Некрасова на верлибры Мазурина); правда, этих писем не так много и они небольшие. Важнее стихи Сатуновского о Некрасове.

***

Если сравнить их со стихами, где упоминаются Холин и Сапгир, обнаруживается выразительная тенденция: Холин для Сатуновского чаще всего персонаж[953], Сапгир — тот, чьи слова (иногда стихи, иногда устные реплики, иногда даже не «слова», а «интонацию») Сатуновский цитирует и обсуждает[954], а Некрасов — тот, к кому Сатуновский обращается непосредственно:

— Сева,

Сева,

Сева,

не смотри на север…

(«Кончились морозы…», 1968);

Сева, доремифасоль,

помнишь, как запел Кручёных:

— Май похож на Велимира!

(1969)

Некрасов, а Некрасов!

Некрасов в 3-м классе «В».

Некрасов вне классов.

Некрасов, вызови Никитина!

(1971)[955].

В основной корпус Сатуновского («Избранное в трех томах», 1974) вошло именно обращение:

Поговорим с тобой

как магнитофон с магнитофоном,

лихая душа,

Некрасов Николаевич Всеволод,

русский японец[956].

(1970)

В машинописи Сатуновского из архива Некрасова есть значимый, но там же и отмененный вариант (зачеркнуто, окончательное вписано над строкой рукой Я. А.): «чужая душа» (там же было еще одно обращение: более привычное для Сатуновского «Сева»: перед «чужой душой» и вывороченным наизнанку ФИО; снято как излишне — в данном случае — теплое). Заметим, что та же тема: способность услышать другого и ответить ему — появляется в одном из стихотворений, где упоминается Сапгир, и там образность совсем другая: «Ко мне обращена — / извилинами — / большая раковина Г. Сапгира» («Когда же я буду жить?..» (1968)); раковина здесь не только метафора слышащего уха — считается, что когда в раковину что-то крикнешь (причем именно в большую), то она тебе что-то ответит (хотя ответ, конечно, мнимый).

В стихах про магнитофоны неспособность слышать и отвечать обнаруживает не только адресат, но и говорящий; только с Некрасовым Сатуновский отождествляет себя как поэта: «Может, я — Сева Слуцкий» (1972)[957]; «Все пишут большие поэмы. / Только мы с Севой» (1971)[958]. Такая близость может привести и к переживанию потенциальной иерархии («Сева пишет меньше стихи, чем мы все* / то есть больше» (1978)), иногда болезненному: «И хотя я не такой гениальный, / Как Сева Некрасов…» («Не знаю еще, куда ведет эта дорога…», 1965).

Когда поэт обращается к другому поэту, это иногда оборачивается попыткой воспроизвести стиль адресата (как известно, так случалось в посланиях, например, у Пушкина). Некрасов посвящает Сатуновскому, автору детских считалок, считалку «пять шесть… осень» (не позднее 1970). Возможно, что одно из обращений Сатуновского к Некрасову написано с некоторой оглядкой на стихи Некрасова «про всякую любую погоду»[959]:

Кончились морозы.

Лужи

лижут снег.

И, кряхтя, колхозы

затевают сев.

— Сева,

Сева,

Сева,

не смотри

на север,

на юг

посмотри, —

снуют снегири.

Понятно, что ни жанр лирической пейзажной миниатюры, ни повтор как таковой, ни даже паронимию нельзя связать исключительно с Некрасовым[960]. Однако, как показывает посвящение, сочетание темы/объема/повтора/паронимии позволяет предположительно соотнести «пейзажные» стихи, появляющиеся у Сатуновского не раньше 1960-х, с впечатлениями от стихов младшего коллеги[961].

Ясная отсылка к текстам адресата есть в посвященном Некрасову «На улице / — сфинксы…» (1967), где Сатуновский повторяет не только тему, но и некоторые формальные (прежде всего графические) особенности «ленинградских стихов», над которыми Некрасов работал с 1966 года:

На улице

— сфинксы —

— мосты —

— торцы —

Алиса из-за кулисы показывает язык.

Он говорит: Я — Блок.

Она: Купите яблок.

— музеи —

— дворцы —

— больницы —

двоюродные близнецы.

У Сатуновского есть и случай демонстративного полемического цитирования Некрасова, спровоцированного эпиграммой на Слуцкого («— Русский ты / Или еврейский?»): «Может, я — Сева Слуцкий, / который / до сих пор не разберёт, / русский он, / или наоборот? / советский, / или чехословацкий?» (1972)[962].

Цитирование Некрасова у Сатуновского можно предположить и тогда, когда имя цитируемого не названо. Так, текст 1972 года

Товарищ, а, товарищ,

ты веришь?

А ты —

веришь?

читается как ответ на некрасовское «Из Пушкина» (1970):

Из Пушкина

Товарищ верь

Взойдет она

Товарищ прав[963]

Иногда говорить о связях и тем более приоритетах вряд ли можно с какой-либо уверенностью, сходство — и различия на его фоне — так выразительны, что позволим себе отметить их. И у Сатуновского, и у Некрасова есть минималистические стихи о море, строящиеся на повторах (прежде всего ключевого слова), анафорах и соединительных связях.

Сатуновский:

Море — и небо.

Море — и берег.

Море — и пена,

всасывающаяся в песок.

Море — материя

и энергия.

Море — время.

Море — всё,

и ничто.

Иди, умойся морем.

Море моет.

Море успокоит.

Умри у моря.

(1963)

Некрасов:

Какое утро

Какое утро

Земля и небо

Вода и море

(1962)

Черное море

Только и слышно

Слышно обратно

Черное море

Черное море

Черное море

Черное

И черное

Море

море

И море

(1962)

Море Черное

И черное Море

Море Черное

И Черное Море

Море Черное

И Черное Море

Ничему не равно

(1978)

У Сатуновского объекты разделены и сопоставлены; однородные члены предложения называют различное («Море — и небо», ср. у Некрасова почти абсурдное: «Вода и море»), даны дефиниции («Море — материя»); у Некрасова мир неопределим и тождествен только самому себе («море и море»), потому что «Черное Море / Ничему не равно».

***

Прямые упоминания Сатуновского как любимого (может, точнее сказать — «идеального») поэта есть в нескольких текстах Некрасова, написанных при жизни Я. А. и вошедших в составленный автором в начале 1980-х годов канонический свод[964]. Среди рабочих материалов Некрасова (машинопись с карандашной правкой) остались и другие связанные с Сатуновским стихи, написанные после его смерти, в 1980-х — начале 1990-х годов. Если в завершенном и обнародованном самим Некрасовым Сатуновский цитируется очень редко, без прямого указания имени[965], совсем небольшими фрагментами, происхождение которых не вполне ясно[966], то в стихах более поздних слова Сатуновского присутствуют в принципиально других объемах и в другом качестве: это сравнительно пространные цитаты, поданные как доказательство или «основание» доказательства.

крепко

тому назад и так 40 лет

мы победили

вроде бы

но они вы

выиграли

да /и мудрено ли

эти-то

эти да

ветераны

ветераны

внутренней охраны

продолжают побеждать

продолжительные аплодисменты

/основание:

стихи Сатуновского: бурные

долгие годы не смолкающие

аплодисменты[967]/

стратегия победы[968]

война на войну набегала

волна нагоняла волну

по первому — по любому ка —

налу — каналов только ма —

ло пока —

— айн унд цвай унд драй

унд швайн унд дер хунд!

/единственный

не так плохо играет

это хайнц браун

отрицательный герой

выигрышная роль

оказалась/

(1984?)

я не член ничего

ни даже литфонда

вы слыхали

гришин член плен[969]

Яков Абрамыч

генрих-то

теперь

член

и пен

и рейн клуба

это

это тут

такой

как бы клуб есть

для исключительно

культурных людей

и холин тут же

так его нет

холин не член

нечего

нечего

а генрих как же

а генрих нет

ничего

ничего

удачно что

еще вы

не слыхали

действительно

СТД-то какой[970]

(1988?)

С чем связано такое изменение — с тем ли, что после смерти Сатуновского его слова стали для Некрасова важнее, авторитетнее, с тем ли, что в 1980-х, и особенно в их второй половине, у Некрасова появляется гораздо больше, чем раньше, резко полемических стихов, или сама поэтика Некрасова меняется так, что начинает допускать присутствие чужого и при этом не ничейного, а авторского, атрибутированного слова, — решать не беремся, заметим только, что все эти причины друг друга не исключают и что никого другого, кроме Сатуновского, Некрасов все-таки, насколько мы можем судить, в 1980-х годах так много в своих стихах не цитировал.

В одном случае, хронологически самом позднем, о котором мы собираемся ниже поговорить относительно подробно, — случае, природа и статус которого (статус текста в глазах автора) нам не вполне ясны, обильное цитирование Сатуновского — цитаты занимают не меньше половины текста — оказывается основой текста, который можно прочитать как стихи, для Некрасова очень необычные.

1 Дано по беловой авторской машинописи, воспроизведено расположение строк на листе А4.

2 Левая колонка со слов «Борис Абрамович Слуцкий…» включительно до «сознательное стихотворение» — цитируемое почти целиком, по памяти и не вполне точно, стихотворение Сатуновского 1961 года.

3 Из стихотворения Сатуновского 1977 года: «…Как прохлада в летний день, / богоданные стихи Ахматовой. / В голосе ее „струится холодок“». Это место, кстати, как и вопрос о Кормилове, — еще одно «незавершенное», «обращенное к себе», имеющее статус наброска в этом тексте: что здесь имелось в виду, — (стихи, обращенные к Ахматовой, как пример творческой неудачи Сатуновского, в противоположность стихам, обращенным к Слуцкому?) это приходится додумывать (и, может быть, додумывать неточно), выходя за пределы текста, обращаясь к внешним фактам (вспоминая нелюбовь самого Некрасова к Ахматовой).

вообще он был

свободней меня

и я это знал

«тебе что,

платят за рифму?»

но бывали и на него

прорухи

относительные —

не по ним его судить,

но не знать их —

это отвернуться от

чего-то самого для него

существенного, от дела жизни

поэзия

«и духовые деревья

оркестра молчат

во всю мочь»[971]

лелька шувалова[972]

и маяковский кого-то

«не грел», «не заражал»

только поэзия его

была вот такая

поэзия, стих —

только какой природы

мгновенной

Бурич говорит об

этом — это теория:

а С. практика:

это чисто речевое

непонятно у Кормилова

«язык, но не стих»?

то, что есть на самом

деле, на самом дне

на чем себя поймал.

удалось

оказывается наша школа[973]

лелька шувалова

дом дом

дом нас не помнит[974]

Насколько мы понимаем, это написано осенью 1991 или весной 1992 года: датировать позволяет упоминание С. И. Кормилова — почти наверняка как автора докторской диссертации «Маргинальные системы русского стихосложения», защищенной в Московском университете в 1991 году; Некрасов мог читать ее автореферат, принесенный домой женой, Анной Ивановной Журавлевой, профессором Московского университета, коллегой (а в свое время и учителем) С. И. Кормилова. Что Некрасов реагирует скорее на автореферат (1991), а не на книгу, написанную С. И. Кормиловым на основе диссертации, можно предположить (хотя и без полной уверенности) потому, что публикуемый нами текст, вполне вероятно, связан с подготовкой к вечеру памяти Сатуновского в Литературном музее (20 марта 1992 года).

Написанное скорее всего не завершено и совмещает черты «текста для себя»[975] и «текста для других», может быть воспринято двумя способами: и как конспект рассуждения (прозаического) о Сатуновском (для этого жанра многочисленные цитаты совершенно привычны), и как стихи, причем для Некрасова очень нехарактерные: комбинация верлибра, который в чистом виде у Некрасова встречается очень редко (здесь же эта форма преобладает[976]) и акцентного рифмованного стиха («поэзия не жанр, а именно стих: / счастливый речевой случай, / подготовленный всем предыдущим — / его надо не пропустить»)[977].

«Прозаическое начало» проявляется, в частности, в использовании знаков препинания, особенно таких, которые указывают на причинно-следственные связи (запятые, двоеточие и тире, тире в «верлибрической» — трижды; и еще раз тире в «регулярной» части («поэзия не жанр»), и два тире в «прозаическом примечании»; разделение на «прозу» и «стихи» здесь, конечно, если не вполне условное, то приблизительное). В стихах Некрасов, как правило, традиционным для европейского авангарда образом от знаков препинания преимущественно отказывался (хотя иногда пытался их использовать: сохранились различные в этом отношении версии одних и тех же стихотворений[978]). Можно сказать, однако, что в обсуждаемом тексте знаки препинания работают для автора скорее как маркер прозы. В цитатах из стихов Сатуновского (здесь они поданы как пример истинной поэзии) Некрасов последовательно (за редкими и, видимо, случайными исключениями) снимает знаки препинания (которые у Сатуновского были!), а в «нецитатной» части, напротив, активно знаки препинания расставляет.

«Поэтическое начало» текста проявляется в самой форме записи. В членении текста на строки есть очевидные эстетические, непрагматические резоны (особенно ясно это видно в «нецитатном» и «нерегулярном» фрагменте: от слов «вообще он был / свободней меня» до «удалось»). Многочисленные сохранившиеся прозаические наброски Некрасова (записи впечатлений от спектаклей, тезисы статей и выступлений), как рукописные, так и машинописные, выглядят совсем иначе: текст занимает все поле страницы от края до края (бумагу Некрасов склонен был экономить), и уж в любом случае в прозаических записях — если свободное пространство это позволяет — определяемое слово не отрывается от определения («прорухи / относительные»), предлог не зависает на конце строки («это отвернуться от / самого чего-то для него / существенного»): такие разрывы и зависания свойственны именно поэтической логике, это enjambements. Этот стих, однако, заметно отличается от канонического некрасовского, прежде всего тем, что здесь практически отсутствует[979] главный для Некрасова прием, организующий его стих: паронимия (верлибр Некрасов, видимо, понимал как последовательный отказ от ощутимой фонетической организации, не только ритмической).

И вообще очень редкая, а для Некрасова уникальная двоящаяся природа этого текста, колеблющегося между стихом и прозой, сама «разовость» этого случая может объясняться тем, что здесь Некрасов сознательно поддался внешнему влиянию — и даже двум.

Одно, прорвавшееся в недоуменном и как бы случайном «непонятно у Кормилова» — возможное влияние «Маргинальных систем русского стихосложения», где речь идет о текстах такого типа, стиховая природа которых определяется не структурно, а функционально.

И конечно, здесь есть заданное уже предметом разговора влияние Сатуновского с его поэзией — «рубленой прозой»; заметим, что это знаменитое определение, данное Сатуновским его собственным стихам, содержится в первой строке стихотворения, которое начинается как определение верлибра («Верлибр — это рубленая проза», 1968), но вскоре меняет природу, приобретает ощутимый ритм и рифмы («И рифмы тут ни при чем. / Как слышно? / Перехожу на прием»).

Подвижность и проблематичность границ между прозой и поэзией для Сатуновского наглядно проявляется, в частности, в том, как соотносятся две редакции текста «Перевожу Винграновского…» (1977). И в РП, и в СПС (добавим, и в большом корпусе машинописи стихов Сатуновского, хранящемся у Некрасова, — этот корпус мы будем обсуждать ниже) этот текст подается записанным как проза (с абзацным отступом и без деления на строки):

Перевожу Винграновского, по-украински в е л и к о г о, по-русски большого поэта; (Поэзия — это неожиданно открытая Правда).

В бумагах Некрасова есть машинопись с подборкой стихов Сатуновского о поэзии (видимо, авторская), и здесь тот же текст, совершенно не изменяясь словесно, решительно меняется графически и подается как стихи, меняет свой статус:

Перевожу Винграновского, по-украински в е л и к о г о, по-русски большого поэта;

(Поэзия — это неожиданно открытая Правда).

Известно, что в своих рабочих записях на библиографических карточках Сатуновский давал текст сплошь, как прозу; перебеляя, однако, использовал интонационные возможности членения речи на стихи, стиха — на фрагменты; можно предположить, что небольшой и поздний текст случайно оказался среди перебеленных стихов в черновом «прозаическом» виде, а потом Сатуновский «исправил ошибку», но возможно и то, что здесь перед нами сознательная вариативность, естественная для поэта, так остро ощущавшего отсутствие бесспорных и неизменных границ между стихом и прозой («Поэзия, / опрозаивайся! / Проза, / докажи, что ты не верлибр»).

Можно сказать, что, проверяя границы между прозой и поэзией в своем тексте начала 90-х годов, посвященном Сатуновскому, Некрасов осуществлял творческую рецепцию важнейших (и неочевидных) особенностей поэтики старшего современника, отнюдь не ограничиваясь обращением к Сатуновскому как к «персонажу» или «теме».

2. Машинопись стихов Сатуновского в архиве Некрасова как источник вариантов текста

Существующие критические издания стихов Сатуновского — подготовленная В. Казаком и Г. Айги «Рубленая проза» (далее РП) и подготовленные И. А. Ахметьевым «Стихи и проза к стихам»[980] (далее СПС) — используют многочисленные источники текста[981], но, к сожалению, где именно находятся источники, легшие в основу СПС, из текстологического послесловия к изданию не вполне ясно[982]. Личный архив В. Казака, переданный в 2009 году в библиотеку Института славистики Университета, должен содержать, судя по предисловию к РП, важные материалы Сатуновского конца 1970-х — начала 1980-х годов, но в этой своей части архив еще не исследовался.

В архиве Некрасова сохранился комплекс материалов Сатуновского. Кроме писем к Некрасову (упомянутых нами выше и уже опубликованных) он включает следующее:

1) беловую машинопись поэмы Сатуновского для детей «Бабушка Сказка»[983], над названием указано имя автора; предполагаем, что машинопись была предназначена составлявшегося Некрасовым сборника «Между летом и зимой» (1976), где текст оказался не только сокращен[984], но и адаптирован в соответствии с форматом книги: отредактированы — заменены — отдельные места, стилистически неуместные в стихах для детей («Снова при свечке / таинство бабушкиного вязания / тянется; длится щемящее душу слияние / слуха, и зрения, и осязания»); убран большой фрагмент про полет «от истлевшего лика Спасителя / и до самого лунного серпика»[985].

В СПС, названные «поздними редакциями» или «частями», воспроизведены публикация в «Московском комсомольце» и текст «по машинописи А5», который, как поясняет публикатор, «практически в этом виде опубликован в альманахе „Между летом и зимой“» (С. 721).

Хотя Сатуновский (в отличие от Некрасова), видимо, всегда отчетливо разделял свои «взрослые» стихи и стихи «для детей» (последние у него соответствуют «требованиям жанра»[986]), «Бабушка Сказка» — особый случай: Сатуновский, видимо, писал ее без расчета на определенную аудиторию[987] и потом был вынужден приспосабливать к аудитории детской.

Причины изменений, которым подверглась поэма Сатуновского в сборнике «Между летом и зимой», комментируются в письме жены Некрасова, А. И. Журавлевой, к ее близкой университетской подруге К. В. Агеевой от 11 января 1975 года. Анна Ивановна пишет о том, как трудно сборник проходил редактирование в издательстве «Детская литература», о претензиях к составу в целом и стихам Сатуновского в частности. Кроме того, она упоминает о том, что «Бабушка Сказка» обсуждается в семье и что ее дядя, Дмитрий Иванович Журавлев[988], советует убрать упоминание «лика Спасителя». Трудно сказать, чем вызван этот совет: то ли Дмитрия Ивановича, сына священника, смутил эпитет «истлевший» применительно к «лику Спасителя», то ли это была реакция советского человека, уклонявшегося от публичных упоминаний сакрального; кстати, этот фрагмент, действительно устраненный в «Между летом и зимой», благополучно прошел советскую цензуру еще за десять лет до того, в «Московском комсомольце».

Письмо объясняет и то, почему «Бабушка Сказка» оказалась не только сокращена, но и стилистически отредактирована (при участии Некрасова?). По свидетельству Журавлевой, Некрасов сравнивал «Бабушку Сказку» с «Бабушкиными сказками» Есенина («В зимний вечер по задворкам / Разухабистой гурьбой / По сугробам, по пригоркам / Мы идем, бредем домой»): «оба оттуда, из Серебряного века, Я. С. изжитого, преодоленного. Неопределенная смазанность „серебряных“ детских стихов показательна. Серебряный век не умел говорить с детьми»[989]. И еще одна деталь важна. Анна Ивановна отмечает «заступничество» Ильи Кабакова, иллюстрировавшего эту книгу: «помог отстоять „дядю Яшу“»[990].

Существовали, очевидно, и другие, не дошедшие до нас версии текста[991]. По предположению И. А. Ахметьева, работа над поэмой началась в конце 1950-х годов и затянулась надолго; большая форма, для Сатуновского нехарактерная, неизбежно распадалась у него на фрагменты, не только под влиянием внешних условий, но и по собственно творческим причинам.

2) на 7 листах формата А4 подборка стихотворений Сатуновского, условно говоря, о поэзии, образующих своего рода цикл и расположенных в примерном хронологическом порядке их создания; предназначение неизвестно, самый поздний текст здесь — 13 мая 1977 года («Перевожу Винграновского…»); правки нет, но графика машинописи, отступов и интервалов очень близка к графике свода «Избранного» и, возможно, авторская; в состав подборки входят: «Всё выговаривается в стих…», «Так что же — стать советским Фетом…», «Я был из тех — московских…», «Не говорите мне, не врите…», «Борис Абрамович Слуцкий…», «Своим потайным фонариком…», «Стукачи, / сикофанты, / сексоты…», «Я тоже думал, / что это стихи…», «Достану томик своего учителя…», «Чье-то дыхание…», «Хочется написать стихотворение…», «Интенсивно / и формулированно…», «Кто во что, а я поэт», «Поэзия — это то, что я себе позволяю», «Стихи! Стихи! / Среди трухи — стихи!», «Одна поэтесса сказала…», «Поэзия» («Я вам говорю: чудес не бывает»), «Поэзия не пророчество, а предчувствие», «Если думать только о Суде…», «Бессмыслица, двусмыслица, считалка…», «А покамест работа мысли…», «Думаете — свободный стих…», «ПРОСТОТА СТИХА / была обманчива…», «Бывает стих говорной…», «…а, впрочем, / не всё ли нам равно — писать свободным…», «…гиперболы, метафоры, литоты…», «Люблю стихи Бориса Слуцкого…», «Поэзия — / игра в бессмертие», «Решаю ребусы Бориса Пастернака…», «Как вам это приходит в голову…».

Сама возможность для Сатуновского такого «тематического» цикла, принципы отбора текстов, характер цикла как целого — отдельная тема, которой мы в этом текстологическом описании касаться не будем. Заметим только, что тематические подборки составлял и Некрасов (видимо, несколько позже, в первой половине 1980-х годов)[992], — не исключено, что они с Сатуновским здесь влияли друг на друга.

Машинопись дает основания для исправления текста стихотворения «Если думать только…» (1970) — исправления, существенно влияющего на общий смысл. В подборке стихов о поэзии, точно так же, как и в описанном выше большом корпусе избранного, стихотворение читается так:

Если думать только о Суде,

можно стать доцентом,

можно и профессором,

можно, наконец, совсем свихнуться,

если только;

слава Богу, поэзия, прости Господи, должна

быть глуповата (Пушкин).

23 мая 70

Днепропетровск

И в РП, и в СПС печаталось: «Если думать только о себе…»

Видимо, здесь предполагалась опечатка и считалось, что нужна конъектура (если в каких-то источниках действительно встречается чтение «о себе», то такие источники, наверное, желательно указать). Заметим, что если в подборке стихов о поэзии «о Суде» просто напечатано с прописной (буква «д» в обоих случаях отчетлива), то в корпусе избранного напечатано со строчной, и строчная вручную исправлена на прописную; такой жест вполне исключает вероятность случайной ошибки.

«О Суде» с прописной, — видимо, о Страшном Суде. Как нам представляется, буквальное понимание напечатанного не противоречит общему смыслу стихотворения, отстаивающему право поэзии «быть глуповатой», право говорить, как когда-то шутил Карамзин, не только про «разрушение мира, всеобщий пожар натуры». Религиозный контекст первой строки поддерживается, кстати, и тем, что дальше в тексте дважды упоминается Бог, хотя и в разговорных и даже двусмысленных оборотах: «слава Богу, поэзия, прости Господи…» Можно осторожно предположить, что здесь для Сатуновского было важно не столько христианское представление о Страшном Суде, сколько иудейская сосредоточенность на идее Судного Дня (напомним, что для иудеев Йом-Кипур — главное религиозное событие года, у христиан подобного дня в году, насколько мы понимаем, нет; не рискуем настаивать, но осторожно предположим, что указание на место создания стихотворения, город детства и юности автора Днепропетровск, указание входящее здесь в состав текста, связано для Сатуновского с мыслями о еврействе: но у Сатуновского много стихов о погибших в Холокосте евреях, его родных, соседях и одноклассниках).

3) Самое существенное — листки формата А5 без титула и пагинации, с авторской правкой, по составу в целом соответствующие «Избранному в трех томах» (составлено автором к 1974 году[993] и выпущено «самиздатом в семи экземплярах»[994]); тексты по большей части нумерованы в соответствии со «Списком» Сатуновского[995]; последовательность в значительной степени соответствует последовательности в РП, где В. Казак воспроизвел «Избранное» по своему экземпляру; листки разделены на стопки не совсем так, как в трехтомнике: заметно, что некрасовский экземпляр машинописи пересматривался, видимо, и автором, и читателем[996], продолжались отбор и перекомпоновка[997]. Кроме того, есть стопка стихов второй половины 1970-х годов.

Попытка оценить варианты и сравнить их с опубликованными версиями стихотворений заставляет думать, что стопки стихов Сатуновского в собрании Некрасова имеют очень разную природу: где-то фиксируются варианты более ранние, чем те, которые публиковались впоследствии (и эти ранние варианты самим автором прямо здесь же и отменены), — но в некоторых случаях, напротив, есть правка, отменяющая версии, знакомые нам по изданиям: не исключено, что автор иногда спонтанно вносил правку в некоторые экземпляры машинописи и не следил за тем, чтобы она отразилась во всех экземплярах.

Вместе с письмами Сатуновского машинопись его стихов была передана нами в РГАЛИ для личного фонда Некрасова (№ 3445); сделаны цифровые копии.

***

В машинописи из собрания Некрасова нередко обнаруживаются варианты текста, иногда, как нам представляется, значимые. Если машинопись без рукописной правки, то датировать этот вариант относительно опубликованного (и, следовательно, понять его статус) сложно.

Есть, однако, случаи, когда публиковавшийся впоследствии в РП и СПС и зафиксированный в машинописи вариант отменен рукописной правкой; впрочем, судить, отражает ли эта правка последнюю авторскую волю, трудно, не обращаясь к другим источникам и свидетельствам, которыми мы не располагаем.

Нередко явственно читаются зачеркнутые, отмененные автором слова и строчки, что никак не влияет, конечно, на наши представления о дефинитивной редакции, но позволяет представить ход мысли Сатуновского, историю текста.

Ниже приведем наиболее значимые из вариантов, не учтенные в РП и СПС.

I. Варианты в беловой машинописи

На войне как на войне…

В «некрасовской» машинописи датировано 1944 годом; в РП и СПС— 1959-м.

Осень-то ёхсина мать…

В «некрасовской» машинописи датировано 1946 годом; в РП и СПС— 1959-м.

Один идейный товарищ…

В третьей строке вариант: «Подумать, бéз году неделя стажа»; в РП здесь: «без году неделя в гильдии»; в СПС: «без году неделя в партии».

Бей своих, чтоб чужие боялись!.. (1961)

В машинописи вариант последней строки: «Веселее будет грустный народ» (печаталось: русский народ).

Орудия человеколюбия… (1970)

Вариант в четвертой строке: «человека лечат, / калечат — подборками, /пробирками цитат…». Печатается: «подпорками цитат». Возможно, вариант «некрасовской» машинописи более ранний: стихи без номера (в опубликованном это № 689).

Всё, / что я кричу про тебя… (1971)

В РП и СПС текст заканчивается вопросительным знаком, в «некрасовской» машинописи — точкой. Приведем стихотворение полностью:

Всё,

что я кричу про тебя

для себя,

всё, что я шепчу — про себя —

для тебя,

а ты кто?

Я.

Уничтожаю (1971)

Есть строка, отсутствующая в опубликованных версиях («И писать не надо никому»). Устранена автором в позднейших источниках? Приведем стихотворение полностью:

Уничтожаю.

Этого не жаль.

И того не жаль.

Ничего не жаль

своего.

И писать не надо никому.

И не почему-нибудь,

а нипочему.

Каменные бабы (1971)

Непубликовавшаяся редакция:

Каменные бабы,

каменные прапрабабы,

брюхатые, с обвислыми усами,

родные,

мордокаменные.

…когда пришли забирать дурака (1974)

В последней строке важный вариант, отмененный, возможно, впоследствии потому, что слишком ясно указывает на конкретную историческую основу текста: «когда забирать пришли дурака / племянника моего» (печаталось: товарища моего). Кто имеется в виду, уточнить пока не удалось.

Опусти глаза (1975)

Дополнительные интервалы между первой и второй, третьей и четвертой строками.

Лунная ночь глубока (1975)

С чем-то вроде названия: «(насчет переводов)».

Как это вам приходят в голову… (1976)

Здесь в машинописи важная графическая версия: текст раздваивается, чего у Сатуновского, кажется, никогда не было (публикуется авторская версия без раздвоения). Нет ли здесь влияния Некрасова, у которого (как и у Айги) такое — любимый прием?

В подборке стихов о поэзии в первой строке вариант: «И как это вам приходит в голову, / двуединственные слова».

II. Правка, не учтенная в посмертных публикациях

Я умираю (1968)

Последовательно исправлено: вместо «защипало в носу» (как печатается) — «запищало в носу».

…сядет на страницу (1973)

Правка мелкая, но симптоматичная, может быть, она позволяет датировать машинопись как источник более поздний, чем использованные при публикациях: вместо публиковавшегося «…ресницы, / пахнущие черникой», здесь: «ресницы, пахнущие черникой земляникой».

Поэзия — / игра в бессмертие (1974)

В машинописи присутствуют, но зачеркнуты еще две строки, воспроизведенные в СПС: «Жирафы в Африке пасутся, / и это не игра в бирюльки». Убрав их, Сатуновский исправляет первую букву в слове «поэзия» на прописную и ставит после этого слова тире, превращая это таким образом в определение поэзии, в текст из стилистически сложного, резко контрастного в прямолинейно патетический; в подборке стихов о поэзии (не раньше мая 1977) — редакция из двух строк, с тире и без «жирафов».

Вопрос о последней авторской воле и дефинитивной редакции, видимо, остается открытым.

Снится девушке вертолетик (1976)

Еще один случай, когда в машинописи зачеркнуты слова, впоследствии печатавшиеся; здесь это последние две строки: «Утро, пусть сильнее грянет утро».

Сегодняшний день… (1977)

Публикуется тот вариант, который в «некрасовской» машинописи зачеркнут и заменен; возможно, автор потом вернулся к первой версии, — возможно, эта правка хоть и была для Сатуновского значимой, но он не успел внести ее в машинопись, ставшую потом источником публикаций:

Сегодняшний день, —

чего еще надо вам,

разные милые граждане…

III. Из истории текста: отмененные варианты

Поговорим с тобой… (1970)

Приведем здесь полностью стихотворение с отмененным прямо в тексте вариантом: и из-за адресата, и из-за значимости и неожиданности первоначального эпитета; четвертая строка в машинописи сначала была пятой («Некрасов Николаевич Всеволод, / чужая душа»), потом ее положение в тексте изменено стрелкой; окончательный вариант («лихая») вписан над строкой почерком Сатуновского:

Поговорим с тобой

как магнитофон с магнитофоном,

Сева,

чужая лихая душа,

Некрасов Николаевич Всеволод,

русский японец

О Брехте… (1968)

В последних строках видны ранние варианты, тут же зачеркнутые и замененные: «о том, / что глухá порода / болтают / враги народа — / евреи / и шизики» (окончательный вариант: «о том, / что глухá порода / долдонят / враги народа — / жиды / и шизики»).

Обижайтесь не обижайтесь… (1968)

В шестой строке пропало загадочное, но прекрасное выражение; было: «обожают чин и хрящик самовластья»; тут же исправлено на окончательное: «обожают чин, и ряд, и хрящик».

Растрёпанный неряха… (1969)

В последней строке два зачеркнутых варианта: «от мыслимых ошибок / меня предостеречь»; «шутя предостеречь». Печатается: «всерьёз предостеречь».

Копейкин — капитан (1969)

В четвертой строке вариант, тут же замененный окончательным: «из древнего пикапа» (окончательный вариант: из негрова Чикаго).

Небо, синее, как зяблик… (1970)

Вариант в начале, тут же замененный окончательным: «Небо, / синее / как на Капри»; вариант в последней строке: «та, чьё имя — объект соблазна» (тут же заменено на окончательное: «та, / чья милость…»).

Один известный поэт (угадайте кто)… (1970)

В третьей строке вариант, тут же замененный окончательным: «Если стихи накручены как проза» (окончательный вариант: осознаны как проза).

И та же чертовня из-за забора… (1971)

Зачеркнутые варианты, тут же замененные окончательными: в первой строке: «И та же чертовня из-за забора» (окончательный вариант: «И та же бирюза из-за забора») и в пятой: «и светский анекдот» (окончательный вариант: «и тёткин говорок»).

В книжном магазине на углу Артёмовской и Проспекта… (1974)

В третьей строке отчетливо читается первоначальный, но тут же отмененный вариант: «Худенькая-прехуденькая, кажется, с пятнышком на щеке» (окончательный вариант: «Худенькая такая, с пятнышком на щеке»).

Вот Чуковский перед нами… (1974)

Две последние строки, здесь же замененные окончательным вариантом: «Этот сон похож на очерк. / И вдобавок — что за почерк?» (окончательный вариант: «Этот сон похож на правду, / Ух, как он меня обрадовал!»).

Всё в порядке в духовом оркестре… (1974)

В предпоследней строке вариант, тут же замененный окончательным: «и подрагивают пары на бульваре» (окончательный: «и, кружась, шагают пары на бульваре»).

…расстрелян Николай… (1977)

Тот же случай: публикуется с тем вариантом пятой строки, который здесь зачеркнут и заменен; позволим себе привести стихотворение целиком, потому что смысл правки понятнее в контексте целого:

…расстрелян Николай,

сыпняк на всем на свете.

«Пролетарий, на коня» —

написано в газете.

Умом, понятно, (аршином) не обнять.

И без бутылки не понять.

И это есть… и это ваш…

это наш последний…

Говорят, законно, 30 лет… (1975)

В предпоследней строке вариант, тут же замененный окончательным: «бейте, братцы, искупляйте зло» (окончательный вариант: поминайте злом).

Посёлок Волошина, больше ничей (1975)

В третьей строке вариант, тут же замененный окончательным: «а белые голуби над Коктебелем» (окончательный вариант: над «Гастрономом»).

Акация моя, акация! (1976)

В третьей строке убрана не только избыточная имитация интонаций устной речи, но и то, что могло быть воспринято как рудименты регулярного стиха; было: «а наша-то, наша — южанка», стало: «а наша — южанка»; правка последнего типа у Сатуновского встречается несколько раз.

***

Подробное описание источников с текстологической точки зрения — насколько мы можем судить, не очень привычное дело в отечественной филологии, когда она обращается к литературе относительно недавнего прошлого, второй половины ХХ века.

Можно признать, что с изданием стихов Сатуновского обстоит сравнительно очень хорошо: сколько-нибудь существенных лакун, видимо, нет, вопрос об источниках и разночтениях в СПС по крайней мере ставится (а окончательно вопросы такого рода, как мы знаем по истории издания классических текстов, не решаются никогда).

Однако материалами, которых было бы достаточно хотя бы для краткой научной биографии, мы до сих пор не располагаем; в общественных хранилищах, доступных исследователям, Сатуновского, кажется, немного[998]; личный архив поэта остался в семье, а его состав публично не описывался.

Понятно, что обращение к вариантам и творческой истории текста, фиксация и описание источников для воображаемого в неопределенном будущем критического издания — не только традиционный тип филологической работы, но и попытка жеста, направленного на «канонизацию» автора. Этот жест здесь сделан сознательно. Все, написанное Яковом Абрамовичем Сатуновским и уцелевшее, необходимо найти, сохранить и весьма желательно опубликовать.

Илья Кукулин

ВИД НА БЕРЕГ С РУИНАМИ ПРОГРЕССА:

О СТИХОТВОРЕНИИ ЯНА САТУНОВСКОГО «ПРИШЕЛ РЫБАК…» (1966)

* * *

Пришёл рыбак,

попробовал удочкой воду.

И сразу со всех сторон налетели

чайки.

5 Десятки,

сотни чаек

мечутся

между морем и небом,

как муравьи в муравейнике.

10Друг мой, железный ослик,

мирно ржавеет на базе.

В воздухе есть ядовитая соль —

хлористый натрий[999].

Бог ли её сотворил, или чисто случайно

15соль появилась на свет — никто не знает.

Может быть, Сталин знал.

Ведь не зря, говорят,

у Берии были компрометирующие материалы

на Карла Маркса.

6 мая 1966, Ялта (С. 193)

1

1966 год, по-видимому, стал одним из наиболее значимых в жизни Яна Сатуновского. В этом году рождается его первый внук, названный по просьбе деда Ильей — в честь Ильи Сельвинского, которым Сатуновский восхищался в юности. После рождения Ильи-младшего 53-летний поэт-инженер выходит на пенсию и сосредотачивается на делах семьи, литературном творчестве и, до некоторой степени, на общении с друзьями по сообществу неофициальной поэзии. Впрочем, его отношения внутри семьи оставались сложными. В этом же году он пишет мрачное стихотворение, скорее всего, вспоминая о дне женитьбы на своей однокурснице Антонине Степановне Грековой[1000]:

Я умер ровно 29 лет тому назад.

Назад —

тому —

лет —

29 —

ровно —

не вернуть.

(«Лежу и думаю…» С. 196)[1001]

Соединение этого «воспоминания» и обращения к Сельвинскому в имени внука дает основания предположить, что 1966 год стал для Сатуновского временем подведения и отчасти пересмотра итогов нескольких десятилетий его жизни.

В этом же году он пишет стихотворение «Пришел рыбак…», которое, на первый взгляд, не имеет прямого отношения к воспоминаниям о прошлом.

Задача этой заметки — показать, что Сатуновский в стихотворении иронически и одновременно очень серьезно деконструирует советскую идеологию исторического прогресса и de facto сообщает — прежде всего самому себе — о ее окончательном крахе. Сатуновский, судя по всему, что мы о нем знаем, не был согласен с этой идеологией еще в 1930-е годы, но здесь он говорит о ней «завершающее слово» — если использовать терминологию Михаила Бахтина.

2

Короткое, всего 19 строк, стихотворение (впрочем, у Сатуновского большинство произведений — еще короче) по ходу действия словно бы начинает идти вразнос. Начинается оно как идиллическая пейзажная зарисовка, а заканчивается макабрической фантазией, несколько напоминающей avant la lettre «Палисандрию» Саши Соколова: «…у Берии были компрометирующие материалы / на Карла Маркса».

Значение первой строфы может быть понятно в полной мере только на фоне и в контексте второй и третьей. Малозаметное событие — рыбак лишь «трогает» воду удочкой — приводит к масштабным последствиям: налетели «сотни чаек», которые, на взгляд нарратора, занимают едва ли не все видимое пространство «между морем и небом» и летают туда-сюда хаотически, лишь в слабой надежде поживиться рыбой, которая еще не поймана. Вторая строфа тоже говорит о грандиозном воздействии малых событий, однако связь причин и следствий в ней описана гораздо более сложным образом.

Строки 14–15 — открытая цитата из Ф. И. Тютчева, кажется, едва ли не единственная во всем творчестве Сатуновского:

Бог ли её сотворил, или чисто случайно

соль появилась на свет — никто не знает.

Эти строки — реминисценция из стихотворения «Problème» (первый вариант — 1833, второй и окончательный — 1857):

С горы скатившись, камень лег в долине.

Как он упал? Никто не знает ныне —

Сорвался ль он с вершины сам собой,

Иль был низринут волею чужой?

Столетье за столетьем пронеслося:

Никто еще не разрешил вопроса[1002].

В стихотворении Тютчева удивителен контраст между моментальным событием — и очень длительной реакцией на него: если «никто еще не разрешил вопроса», значит, некие мыслители на протяжении столетий спорили именно об этом конкретном камне. Можно увидеть «рифму» между тем, как Тютчев сталкивает падение камня и многовековые дискуссии, и тем, как Сатуновский контрастно сополагает единственного рыбака, который всего лишь «потрогал удочкой воду» — и стаю чаек, кружащихся по всему пространству между землей и морем.

Если читать «Problème» в соответствии с его жанровыми принципами, то есть как притчу или exemplum, то понятно, что единичный камень здесь «предстательствует» за всю природу. Юрий Лотман реконструировал философскую проблематику стихотворения с учетом именно этой притчевости:

…Если сознательный характер индивидуального бытия для Тютчева бесспорен в своей ценности, то само наличие внеличностного сознания остается для него мучительно проблематичным. Тютчев так и озаглавил «Problème» стихотворение, ставящее вопрос о наличии в природе свободы воли, т. е. о том, является ли природа сверхличностной личностью или же представляет собой внеличностный и лишенный сознания хаос, сорвался ли камень с вершины «сам собой»… «иль был низринут волею чужой?». В последнем случае не существенно, была ли эта воля человеческой или божественной, важно, что она не присуща имманентно природе, которая в этом случае оказывается лежащей вне категорий воли и сознания[1003].

Тютчев объявляет вопрос о наличии смысла в природе апорией. Более того, природа в его стихотворении в момент падения камня превращается в культуру: следствием природного события становятся длительные дискуссии о случайности и свободе воли.

Сатуновский, несколько ернически, провозглашает абсурдным вопрос о наличии смысла не в природе, а в истории. Более того, история в стихотворении «Пришел рыбак…» оказывается определяющим контекстом природы: природа, наличие соли в воздухе зависит даже не от истории, а от игровой конспирологии.

Почему ответ на вопрос о том, откуда взялся хлористый натрий, якобы мог знать только Сталин — отчасти понятно: эту строку можно считать ироническим намеком на миф о всезнании «вождя», который создавала пропаганда конца 1940-х — начала 1950-х годов. «…Знает все он наши думки-думушки, всю он жизнь свою о нас заботится…» — такой «замечательный русский народный сказ» цитировали авторы официальной «краткой биографии» генералиссимуса[1004]. Но почему вдруг это мифологическое всезнание обосновывается в стихотворении Сатуновского «компрометирующими материалами», которые якобы были у Берии на Карла Маркса?

Фраза «у Берии были компрометирующие материалы…» была хорошо известна тем, кто принимал участие в разговорах о советской истории и политике на кухнях 1960-х — 1970-х годов — только закончиться эта фраза должна была словами «на Сталина» или «на всё Политбюро»; слухи о том, что Берия собирал компрометирующие материалы на высокопоставленных лиц, ходили в обществе на протяжении нескольких десятилетий, а сами эти материалы упоминались на секретном пленуме ЦК КПСС (июль 1953 года), во время которого Берия был арестован[1005]. Сатуновский лишь чуть-чуть изменил этот привычный ответ на вопрос «За что на самом деле расстреляли Берию?» — но внесенное им изменение одновременно доводило утверждение до абсурда и превращало его в инструмент критики советской историософии.

Карл Маркс был одним из самых последовательных адептов идеи об осмысленности и телеологичности истории в ее секулярной версии. В СССР он считался главным пророком этой идеи. Исторический процесс в советской гуманитарной науке — по официальной версии, марксистской, — почти всегда описывался как цепочка точно определимых причин и следствий, интерпретированных в марксистско-гегельянской «рамке». Над этим дискурсом и иронизирует Сатуновский. Утверждение о том, что Берия якобы хранил компрометирующие материалы на Маркса, подрывает идею причинно-следственных связей: ведь компромат нужен только на живых, чтобы их шантажировать или подготовить их арест. Или — что тоже возможно — Сатуновский предполагает, что у переосмысленного им Берии был компромат на идею осмысленности истории. Действительно, идея телеологичной и неуклонной устремленности истории к коммунизму, как ее описывал Маркс, безусловно подрывается представлением о «всемогуществе» Сталина и руководителя его тайной полиции. Кроме того, Сатуновский, может быть, намекает тут на практику советского переписывания истории: бесконечного выстраивания новых причинно-следственных цепочек и устранения из нарратива всех дискредитированных акторов.

Какое устройство имеется в виду в строках «Друг мой, железный ослик, / мирно ржавеет на базе…» — точно понять невозможно, но этого и не требуется: Сатуновский мог иметь в виду или обобщенное транспортное средство — по аналогии с «железным конем», — или, возможно, велосипед. В любом случае этот механизм, стоящий где-то «на базе», упомянут как деталь приморского пейзажа, и поэтому теряет всякую практическую функцию. Поскольку при этом еще и телеологичность истории оказывается под вопросом, то можно сказать, что в целом история в стихотворении «Пришел рыбак…» предстает не как прогресс, вообще не как последовательность, а как руины, на которые и медитирует повествователь. Руины эти являются частью природного окружения и одновременно указывают на то, что здание, которое дошло до такого состояния, было целым и функциональным очень давно — в эпоху, которая никогда не вернется. Вероятно, в те давние времена, когда можно было верить в осмысленность истории.

Если цитата из Тютчева в стихотворении очень легко различима и, метафорически говоря, положена на самое видное место, — то гораздо менее очевидно, что строки 10–11 и 12–13 — практически чистые гекзаметры (или, точнее, русская имитация греческого гекзаметра), «разрезанные» по мужской цезуре на 3-й стопе[1006]. Строка 14 — целый, «неразрезанный» гекзаметр. Строка 15 близка к гекзаметру, но часть слогов пропущена:

Скорее всего, использование гекзаметра у Сатуновского является совершенно сознательным, потому что у этого автора был, если можно так сказать, абсолютный ритмический слух, и «просто так» допустить подряд четыре гекзаметрических строки он не мог.

Неожиданный переход к гекзаметру окрашен иронией; более того, строка 15 напоминает, в терминологии М. Л. Гаспарова, «сильно хореизированный гекзаметр» — особый ритмический тип, который В. А. Жуковский использовал для иронических стихотворений, подчеркивавших контраст между торжественным ритмом и скромным содержанием[1007]. Тем не менее использование этого размера у Сатуновского не является чисто пародичным, если пользоваться тыняновской терминологией. Для того чтобы объяснить функцию гекзаметра в этом стихотворении, необходимо вернуться к реминисценции из Тютчева.

Стихотворения Сатуновского нарочито фрагментарны, особенно на фоне характерного в целом для советской поэзии пафоса масштаба, помпезности, законченной формы. Скорее всего, Сатуновский знал статью Тынянова «Пушкин и Тютчев», напечатанную в сборнике «Архаисты и новаторы», где, в частности, сказано: «Тютчев создает новый жанр — жанр почти внелитературного отрывка, фрагмента, стихотворения по поводу. Это поэт нарочито малой формы. Он сам сознает себя дилетантом»[1008].

Сатуновский полемизирует с Тютчевым, но осознает себя носителем той же литературной парадигмы, что и он. Эту парадигму описал Ю. И. Левин: «Тютчев был вне „литературы“ и рассматривал свою поэзию как „частное дело“ — стало быть, чувствовал себя вне конвенциональных рамок (ср. его ритмические вольности)»[1009]. У Сатуновского «вольности» распространяются на уровень ритмики не отдельных строк, а целого стихотворения. Основным принципом его версификации является гетероморфный стих (термин Ю. Б. Орлицкого)[1010]; отдельные фрагменты, написанные узнаваемым метром, выполняют роль аллюзий, активизирующих тот или иной семантический ореол.

Гекзаметр в «Пришел рыбак…» выполняет две функции: 1) он сглаживает и одновременно оформляет переход от осколка пейзажной идиллии к такому же микрофрагменту натурфилософской поэмы; оформляет — потому что выявляет античные корни обоих жанров; 2) придает началу второй строфы общий тон эпичности и «картинности», эстетической завершенности, которые как раз и сближают стихотворение с описанием пейзажа с руинами. Напомню, что и «идиллия» по-гречески означает просто «картинка». Вряд ли Сатуновский имел в виду конкретные идиллии или натурфилософские поэмы — ему скорее был интересен именно семантический ореол русского гекзаметра, его связь с восходящими к античности жанрами и способность одновременно отсылать к двум семантическим традициям: эпической и иронической[1011].

Таким образом, в небольшом стихотворении Сатуновский сталкивает и контрастно противопоставляет друг другу деконструированные речевые клише («у Берии были компрометирующие материалы…»), аллюзии к ориентированной на античную классику европейской поэтике, полемику с Тютчевым и непринужденную поэтическую «болтовню», создающую впечатление импровизации, осуществляемой здесь и сейчас. Подобное столкновение — микромодель стилистики Сатуновского в целом. Для того, чтобы описать эту стилистику более детально, необходимо сделать небольшое отступление.

3

Авторы «Лианозовской школы» широко обращались к твердым формам европейской классической традиции в ее символистской «интерпретации» — особенно Евгений Кропивницкий и Игорь Холин, которые периодически писали триолеты. (Генрих Сапгир писал сонеты, но с 1975 года[1012] — то есть уже после того, как «Лианозовская школа» фактически прекратила свое существование). Они последовательно работали с трагикомическим эффектом, возникавшим от столкновения таких форм и ассоциирующегося с ними эстетизма — и бурлескного содержания[1013].

* * *

В диетической столовой

Подают дешёвый суп.

Хорошо тому, кто скуп.

В диетической столовой

Суп протёртый, суп перловый,

Выбор каш из разных круп.

В диетической столовой

Подают дешёвый суп.

(Игорь Холин[1014])

И у Кропивницкого, и у Холина, и у Сапгира «семантической единицей» аллюзии было целое стихотворение: чтобы прием сработал, было нужно выдержать твердую форму на протяжении всего текста, от начала до конца[1015]. В отличие от них, Сатуновский использовал метод локальной отсылки к готовым жанрам литературы или к известным речевым клише: для того, чтобы такая реминисценция позволила узнать «прототип», достаточно нескольких строк — или даже одной. Сатуновский словно бы балансировал на грани отчуждения речи, в частности потому, что понимал: устоявшиеся ритмико-грамматические формулы могут говорить за автора, отнимая у него / у нее возможность самостоятельного высказывания — или, напротив, автор может пользоваться репертуаром готовых клише для того, чтобы «одолжить» их значение. Всего через год после «Пришел рыбак…» Сатуновский пишет:

* * *

Эта видимость смысла в стихах

современных советских поэтов —

свойство синтаксиса,

свойство великого русского языка

управлять государством;

и ты

не валяй дурака,

пока

цел,

помни об этом!

12 июля 1967 (С. 220)

Первая строка в этом стихотворении написана шестистопным анапестом — размером нечастым и хорошо узнаваемым на слух. Так как остальные строки гораздо короче, начало воспринимается как ритмическая цитата. В 1967 году анапест с такими длинными строчками — правда, обычно не шести-, а пятистопными — уже ассоциировался со знаменитыми в интеллигентских кругах произведениями («Девятьсот пятый год» Б. Пастернака, «Зодчие» Д. Кедрина, «Гроза» Н. Заболоцкого) и поэтому словно бы добавлял к новым стихам, написанным длинными анапестическими строчками, «прибавочную стоимость», позаимствованную у предшественников, — ту самую «видимость смысла», о которой и говорится в стихотворении Сатуновского[1016]. Из недавних советских новинок такого рода Сатуновский мог вспомнить, например, «Сенегальскую балладу» (1966) Е. Евтушенко с эффектным чередованием строк одно- и шести- или пятистопного анапеста. В этой балладе, вопреки уже сложившейся на тот момент репутации Евтушенко, утверждалось о том, что ее герой (предположительно близкий к автору) — нонконформист и бунтарь: «Сенегал, / я ныряю на дно кабаков без советчиков и стукачей, / в синяках / от чумных, начиненных нечаянностями ночей. / И плюю / на ханжей всего мира надводного — этих и тех, / и плыву / среди стеблей подводных — лилово мерцающих тел…»[1017]. На такого рода «красивости» Сатуновский и намекал в анапестическом зачине своего стихотворения.

4

В проблематизации границ литературности Сатуновский был наиболее радикальным автором во всей «лианозовской школе». Для Кропивницкого и ранних Холина и Сапгира литературное высказывание было автономной формой речи, что совпадало с представлениями символистов и акмеистов. Их открытие состояло в том, чтобы «впустить» в стихотворение повседневную, бытовую речь — и одновременно подчеркнуть эстетизированность высказывания. Футуристы, чей опыт «лианозовцы» тоже учитывали, разрушали замкнутость литературного произведения во имя утопического практического действия: прорыва к непосредственному контакту с чужим сознанием. «Лианозовцы» были постутопистами, и для Кропивницкого замкнутость литературы была не принятой по умолчанию, а новообретенной: он стоически признавал, что утопическая надежда на полную передачу смысла «не сработает». Сатуновский, в отличие от Кропивницкого, использовал (нео)футуристическую заумь — но для него она была не реализацией надежд на спонтанное и полное высказывание сознания «здесь и сейчас», а тоже особого рода аллюзией, как и гекзаметр в «Пришел рыбак…». В том же 1966 году, в той же самой Ялте Сатуновский пишет заумное стихотворение, жанр которого — с подписью, указывающей на возраст «информанта», — напоминает гибрид манифестарных стихотворений Алексея Крученых, записей детской речи из книги К. Чуковского «От двух до пяти» и фрагментов из дневника фольклориста[1018]:

Ёжки-миёжки,

пиёмые фуёжки!

Ай, как а-я-éй,

ая-éй, пияя-éй,

как пия́кнет,

как мия́кнет,

и выхóдит:

Ду-га-дéй!

(Гáга, 2 гá*)

3 мая 1966, Ялта (С. 192)

____________________

* Произносится

Сатуновский нашел способ проблематизировать автономию литературного текста, если можно так сказать, с другой стороны, чем это делали футуристы. По-видимому, он полагал, что человек всегда мыслит в рамках готовых жанров, дискурсов, литературных форм, которые обычно воспроизводятся в сознании приблизительно, как фольклорный текст. (В этом смысле его поэтика соотносима с теорией речевых жанров Михаила Бахтина.) Осколки таких «полуосознанных» жанров и дискурсов он и соединял в стихотворении. Можно сказать, что каждую из таких готовых форм Сатуновский «улавливал» на границе отчуждения от сознания. Иначе говоря, в стихах Сатуновского они выглядят одновременно наполовину присвоенными и наполовину отчужденными. Такое обыгрывание «вспоминаемых» форм и жанров продолжает генетическую линию не столько Тютчева, сколько позднего Мандельштама — в интерпретации Ю. И. Левина: «Поэтическая система позднего Мандельштама — открытая, что позволяет использовать любые выразительные средства, включая самые „литературные“: выходя из условно отграниченного стилистического ряда, они эту литературность теряют»[1019]. «Поэтическую систему» Сатуновского тоже можно назвать открытой — и здесь на частном примере, надеюсь, можно увидеть, как она работает.

…и ближайшие окресности:

Эдуард Лимонов

Александр Жолковский

ЗАМЕТКИ О «ПОЭЗИИ АГРАММАТИКИ» ЭДУАРДА ЛИМОНОВА

В художественном тексте то или иное нарушение порядка — языковой нормы, логики высказывания, содержательной осмысленности, фабульной связности, реалистического правдоподобия, условностей жанра, канонов версификации или других требований дискурсивной корректности — не исключение, а правило. Это проявление самой общей сверхзадачи искусства, его установки на поиск и новаторство — на создание чего-то оригинального, небывалого, казалось бы, немыслимого, а заодно — на демонстрацию авторской личной власти над текстом, языком, традицией.

Отсюда характерное напряжение между энергией вызова (вымысла, приема, остранения, тропики, нарциссизма…) и уравновешивающей потребностью в норме (мотивировке, натурализации, опоре на действительность/традицию, интегрированности в социум…). Иногда это напряжение приводит к частичному разрыву формы — к, выражаясь по-риффатерровски, ungrammaticality, неграмматичности в узком или широком смысле слова[1020].

Баланс трех факторов — сверхзадачи, вызова и натурализации — может быть различным. Варьируется и интенсивность подрыва — от почти полной замаскированности до вызывающей бессвязицы. При этом сам подрыв не остается побочным, чисто формальным эффектом, а становится иконическим носителем воплощаемого нового смысла.

За неправильностями естественно обратиться к стихам Эдуарда Лимонова, одной из инвариантных тем которого является именно нарциссическая презентация себя как резко выбивающегося из русской поэтической и культурной традиции, но по-своему очень натурального, «правильного», морально образцового персонажа и явления. Мне уже приходилось писать о Лимонове, в основном его ранних стихах[1021], и некоторые из этих разборов я воспользуюсь случаем развить.

I. «В совершенно пустом саду…»

1. Начну со стихотворения, которым открываются два представительных сборника стихов Лимонова, составленные им самим[1022]. Возможно, оно не самое раннее — в хранящемся у меня с 1973 года машинописном сборнике «Некоторые стихотворения» с авторским инскриптом оно идет двенадцатым. Но для Лимонова оно, по-видимому, знаменует отправную точку его творчества.

В совершенно пустом саду

собирается кто-то есть

собирается кушать старик

из бумажки какое-то кушанье

Половина его жива

(старика половина жива)

а другая совсем мертва

и старик приступает есть

Он засовывает в полость рта

перемалывает десной

что-то вроде бы творога

нечто будто бы творожок

1967–1968[1023]

Стихотворение мое любимое — и ни на что не похожее, хотя в собственно лингвистическом смысле почти совсем «правильное» грамматичное. Неконвенциональность его в другом.

Поэзия Лимонова являет радикальный вызов теории интертекста, поскольку менее всего автор занят металитературной полемикой и интертекстуалистом оказывается поневоле — в силу неизбежной системности литературы. Ни по содержанию, ни по жанру стихотворение не становится ни в какой известный поэтический ряд. Это не пейзажная, философская или медитативная лирика, не вариация на архетип, не социальная критика, не психологический этюд, не физиологический очерк, а некая нарочито дерзкая, примитивная, бессюжетная и в то же время экзистенциально значимая зарисовка. По замечанию теоретика ОБЭРИУ Леонида Липавского, «Сюжет — несерьезная вещь… Если сейчас и возможен сюжет, то самый простой, вроде — я вышел из дому и вернулся домой»[1024].

Впрочем, начинается текст вполне традиционно. В совершенно пустом саду…[1025] могло бы быть первой строчкой у Фета или Бунина, а в сочетании с темой смерти — встретиться у Мандельштама и Г. Иванова. Ср.

В моем саду, в тени густых аллей, Поет в ночи влюбленный соловей, И, позлащен июньскою луной, Шумит фонтан холодною волной (Фет);

В пустом, сквозном чертоге сада Иду, шумя сухой листвой: Какая странная отрада Былое попирать ногой! (Бунин);

Я от жизни смертельно устал <…> Я качался в далеком саду На простой деревянной качели (Мандельштам);

Тихим вечером в тихом саду Облака отражались в пруду <…> И стоит заколоченный дом, И молчит заболоченный пруд, Скоро в нем и лягушки умрут И лежишь на болотистом дне Ты, сиявшая мне в вышине (Г. Иванов).

Но продолжит Лимонов иначе, хотя выбор декорации, конечно, не случаен.

На протяжении всего последующего текста читатель не перестает удивляться остраненной медлительности развертывания и воспринимает это как стилистическую доминанту. Действительно, прием амебейного развития, характерный для фольклорных, в частности былинных, текстов, доведен здесь почти до абсурда. Ср. серии повторов:

собирается — собирается — приступает; кушать — кушанье — есть; старик — старика — старик; старик — жива — мертва; половина — половина — другая [половина]; жива — жива; что-то — нечто; вроде бы — будто бы; творога — творожок

Если добавить к ним остальные так или иначе сходные между собой лексемы (кто-то — какое-то — что-то — нечто; жива — мертва; засовывает — перемалывает; полость рта — десной), то окажется, что текст крайне тавтологичен. Однако это не создает комического эффекта (хотя легкая усмешка сопровождает все повествование), а подключается к центральной установке текста — сосредоточению на элементарном, основном, стоящем у грани бытия. Отсюда и та «совершенная пустота», из которой рождается действие.

Дело в том, что сюжет в стихотворении есть, просто он настолько минимален, обыден и незначителен, — хотя в действительности фундаментален, — что на конвенциональный взгляд почти незаметен. Он сводится к констатации, что «Старик в саду ест творог», не очень сенсационной самой по себе[1026], но для Лимонова существенной, поскольку поедание пищи, тем более стариком, то есть существом, находящимся на грани жизни и смерти, трактуется как борьба за выживание (вспомним, что «Это я — Эдичка» начинается со сцены поедания щей на балконе отеля)[1027].

2. Как же Лимонов возводит этот факт в перл творенья? Главным образом — максимально замедляя действие.

Во-первых, с помощью амебейных повторов, придающих изложению некое эпическое достоинство.

Во-вторых, благодаря использованию глаголов несовершенного вида (собирается, приступает, засовывает, перемалывает) и именных сказуемых, описывающих состояния (жива, мертва), а в двух заключительных строках — и полному отказу от предикатов.

В-третьих, путем расчленения действия на стадии, по большей части предварительные, лишь постепенно ведущие к успеху. Сюда относится, прежде всего, фабульное развертывание предикатов, составляющих акт еды: намерение (собирается) — переход к осуществлению (приступает, засовывает) — первая стадия собственно действия (перемалывает), — а до следующей стадии (переваривания), дело так и не доходит. Параллельно этому происходит элементарное синтаксическое, как по учебнику грамматики, развертывание самой сентенциальной схемы: «субъект (старик) — предикат (кушать) — объект (творог)».

В-четвертых, эффектной неграмматичностьью сочетания глагола приступает с инфинитивом, а не с предложной группой к + существительное со значением действия (приступает к еде, делу, ремонту…) или, сокращенно, к + объект действия (приступает к супу, творогу, десерту…).

Сначала, в I четверостишии, сюжет подается сжато, в виде пролога: кто-то (старик) — собирается есть (кушать) — кушанье. Затем три строчки отводятся под более подробный портрет субъекта (старик наполовину жив, наполовину мертв, но по числу строк жив вдвое больше, чем мертв): две — под детализацию действия (см. выше) и две под конкретизацию объекта (творога, творожок). Дойдя до конца обеих формул, стихотворение завершается на позитивной, успешной ноте. Тривиальность такого расчленения, повторения и совмещения создает эффект остраненной — до смешного очевидной — экзистенциальной правды.

В том же направлении работают и другие манифестации минимальности. На уровне фактов это: пустота сада; возраст персонажа, живого лишь отчасти; его беззубость (жевать приходится десной); агрегатное состояние еды (мягкий, бесформенный творог). А на словесном уровне — обилие неопределенной лексики (кто-то, какое-то, что-то, вроде бы, будто бы).

Одновременно прочерчивается еще один композиционный контур. От самого общего плана (пустого сада) повествование переходит к сначала неясному, но постепенно проясняющемуся среднему (кто-то — старик), а затем крупному (полость рта — десна — творог)[1028].

Аналогична и смена точек зрения, для лирической композиции очень важная. Вообще говоря, стихотворение по-минималистски выдержано в безличном, холодно-объективном 3-м лице — чего стоит хотя бы анатомически точная формулировка полость рта. Никакого лирического «я», казалось бы, нет. Но под сурдинку за объективностью слышна субъективная нота, тоже минималистская и слегка ухмыляющаяся. Ее кульминацией становится ласкательность, прорывающаяся в последний момент — в финальной замене творога на творожок. Момент не просто последний, а решающий: когда пища, наконец, попадает старику в рот, его радостно-узнающую вкусовую реакцию разделяет, неожиданно обнаруживая себя, подспудный лирический субъект!

Эмоциональный всплеск самоотождествления анонимного «я» с персонажем, который дотоле подавался совершенно вчуже, хорошо подготовлен. Присутствие лирического сознания с самого начала просвечивает в подчеркнуто неопределенных описаниях (кто-то, что-то и т. п.) и в том, как они затем сменяются все более конкретными, свидетельствуя о постепенной фокусировке взгляда необъявленного наблюдателя. Более явно говорящий выступает вперед, когда в скобках, как бы поправляя сам себя, уточняет только что сказанное: Половина его жива (старика половина жива) — и тем самым доводя до предела вызывающе-авторское остранение готового оборота наполовину жив. Лишь после этого происходит завершающая метаморфоза творога в творожок (которая выглядит естественно еще и благодаря опоре на предыдущие якобы чисто тавтологические, а в действительности уточняющие и приближающие повторы).

3. Посмотрим теперь, как стихотворение организовано в плане версификации.

Строфически оно четко — графически и синтаксически — делится на три четверостишия с мужскими окончаниями (кроме единственного дактилического: кушанье). В I строфе рифма полностью отсутствует; во II рифмуются, и очень точно (сначала даже тавтологично: жива — жива), три первые строки; а в III устанавливается правильная чередующаяся рифма, но по-минималистски слабая, ассонансная (А-О-А-О). Эта диалектическая спираль[1029] вторит общему движению сюжета от нулевой низшей точки к финальному успеху и выявляет его скрытый драматизм: три точные рифмы подряд (жива — жива — мертва) приходятся на ключевой экзистенциальный момент балансирования между жизнью и смертью. А последующий отказ от рифмы (в 8-й строке) содержательно аккомпанирует ироническому возвращению к разговору о еде как способе выживания, формально же роднит слабо рифмованную III строфу с предыдущей, где за тремя мужскими клаузулами шла резко отличная дактилическая.

Что касается метрики, стихотворение тяготеет от анапеста к достаточно регулярному 3-иктному дольнику с постоянной двусложной (то есть, анапестической) анакрузой и пропуском одного безударного слога во втором межиктовом интервале[1030]. Такой дольник называют логаэдизированным — большинство строк стихотворения могут трактоваться как состоящие из двух анапестов плюс один ямб. Среди характерных семантических ореолов русских дольников-логаэдов отмечается фольклорная (а также античная) окраска, перекликающаяся здесь с былинностью амебейных повторов.

Установка на логаэдизацию закрепляется метрической тождественностью двух первых строк I строфы, после чего появляется первое отклонение. 3-я строка (Собирается кушать старик) — нормальный анапест[1031], а 4-я (Из бумажки какое-то кушанье) — анапест с, к тому же, неожиданным дактилическим окончанием, контрастным к предыдущим мужским. В результате 4-я строка, выбиваясь из заданного ритма, читается почти как проза, что соответствует ее подчеркнуто прозаическому содержанию (еде из бумажки) и информационному топтанию на месте (какое-то кушанье мало добавляет к уже известному намерению есть/кушать). Во II четверостишии логаэдизация возвращается, с единственным исключением — опять-таки полным анапестом в 6-й строке, но уже с мужской клаузулой, как во всем стихотворении[1032].

Сложности начинаются в III строфе. Ее начальная строка отклоняется от логаэда в сторону «нерегулярного» дольника добавлением лишнего безударного слога перед вторым ударным слогом[1033]. В результате утомительно продлевается действие глагола, на который приходится этот добавочный слог (засоВЫвает), причем эффект «замедленности, топтания на месте, затрудненности засовывания» подкрепляется фонетическим стыком двух слогов, начинающихся с согласного в: вы-ва.[1034]Но во второй половине строки привычная логаэдичность сохраняется (…ет в пОлость ртА).

10-я строка полностью восстанавливает дольник-логаэд, однако, ввиду пропуска ударения на второй сильной доле, остается двухударной, так что напряжение спадает. Содержательно обе эти вариации способствуют расслаблению действия, тем более что оба сдвига ударности[1035] приходятся на описывающие действие глаголы (засовывает, перемалывает), явно выбранные за их грубоватую до агрессивности лексико-семантическую окраску, нарочитую длину и трудно произносимые суффиксы несовершенного вида с коннотациями итеративности/продолженности. В результате их витальный напор подается замедленным крупным планом — выпячивается, остраняется, подрывается, смягчается — вторя многим другим подобным эффектам[1036].

Две последние строки хотя в целом и укладываются в логаэдический рисунок, отличаются от всех предыдущих сверхсхемным ударением на первом слоге (чтО-то, нЕчто)[1037] и от большинства — пропуском ударения на втором икте. Получается сдвиг ударности к началам строк, где под акцент попадают слова с семантикой неопределенности (что-то, вроде бы, нечто, будто бы), чем не только замедляется движение строк, но и размывается смысл[1038]. Подчеркнутая неинформативность этих слов выгодно оттеняет полнозначность и новизну последнего слова каждой из строк — творога, творожок. Кстати, оба они дополнительно выделены еще и своей анапестической трехсложностью: все остальные конечные слова в стихотворении — односложные или двухсложные (за исключением слова кушанье)[1039].

В более общем плане просодическое расшатывание последней строфы разнообразит ритм, повышая разговорную естественность речи и не давая стихотворению закончиться на однозначно бравурной ноте. Размер последней строфы может читаться и как достаточно свободный тонический стих, отчего финальное явление творожка и звучит с тем большей стиховой и интонационной усмешкой.

Четкий метрический профиль стихотворения — 3-иктный квазианапестический логаэд с пропуском ударения на последнем икте и мужскими окончаниями — позволяет соотнести его с соответствующим кругом текстов и их семантическим ореолом. Стихов, написанных в точности тем же размером, в русской поэзии немного, но их близкими родственниками можно считать остальные 3-иктные логаэды и дольники с частично или целиком мужскими окончаниями. Обзор этих примеров (из стихов Блока, Гумилева, Мандельштама. Есенина, Цветаевой и нескольких советских поэтов — Светлова, Симонова, Суркова) я здесь я опущу, ограничившись краткими выводами[1040].

Налицо тема старости, причем не летальной, а вполне преодолимой, особенно характерная для бодряческой советской поэзии, где отказ от старения и смерти может сплетаться с темой войны, иногда в тонах экстремального насилия, когда речь заходит не о своей смерти, а о предании ей врага. Впрочем, тема убийства коренится в поэтической традиции, как, кстати, и мотив старения/умирания; кластер «смерть — насилие — кровь», причем при разработке не военной, а любовной темы, обнаруживается, например, у Блока. Мифологизм, вообще характерный для символистской поэтики, часто принимает метапоэтический смысл по ассоциативной цепочке «сказочность — экзотика — поэзия» плюс, опять-таки, «насилие — смерть — пейзаж». Сходную группу мотивов и ассоциаций находим у Есенина, которого отличают озабоченность «преждевременным старением / умиранием, в частности умиранием деревни», «разбойный» поворот темы насилия и фольклорный — мифологизма.

О постоянстве ассоциаций, к которым тяготеют наши дольники, свидетельствуют и тексты Цветаевой, с излюбленным ею кластером «жизнь/смерть — насилие — преступность — война» и отстаиванием «духовной жизни даже ценой ранней физической смерти». Разрабатывает она в связи со «смертью — насилием — преступностью» и топос «мифологичность — фольклорность — поэзия», внося в него специфическую ноту «святости». Сходную группу мотивов Цветаева привлекает к разработке темы любви. Даже прокламируя легкое отношение к жизни, Цветаева не отказывается от «преступности», а главное, — от «силы, твердости».

Подытожим. На базе сходных с лимоновским стихотворением мотивов «сада», «старости», «жизни/смерти» (отчасти «еды») и фольклорно-античной ауры амебейных построений и логаэдов, соответствующий корпус 3-иктных дольников выстраивает несколько типовых сюжетов, сосредоточенных на той или иной комбинации «насилия — убийства — преступности», «любви — крови — борьбы — смерти», «мифологичности — метапоэтичности», «пейзажных и деревенских» мотивов. В порядке предварительного обобщения можно сказать, что все эти стихи объединяет интерес к «силе и нарушению границ». Это, в свою очередь, естественно связать, во-первых, с общей неконвенциональностью, так сказать, «нарушительностью», дольников как неклассических размеров; во-вторых, со специфической решительностью мужских клаузул; и в-третьих, с особой напористостью логаэдов «анапест — анапест — ямб» благодаря нагнетанию ударений (или, по крайней мере, сильных доль) к концам строк.

Лимонов очевидным образом уклоняется от следования семантическому ореолу этого размера, сохраняя разве что самую общую его установку на «нарушительность». Воспринимаясь на его фоне, стихотворение еще больше выигрывает в лукавой неторопливости своего развертывания. Интертекстуальную позу Лимонова, пусть невольную, можно сформулировать как отказ от романтико-модернистской демонизации сюжетов и размеров — ради восстановления реального — во всей своей неконвенциональности — взгляда на вещи.

II. «Я в мыслях подержу другого человека…»

1. В этом программно нарциссическом стихотворении есть эффектный аграмматизм, анализ которого, увы, блистает своим отсутствием в моем давнем разборе[1041].

Я в мыслях подержу другого человека

Чуть-чуть на краткий миг… и снова отпущу

И редко-редко есть такие люди

Чтоб полчаса их в голове держать

Все остальное время я есть сам

Баюкаю себя — ласкаю — глажу

Для поцелуя подношу

И издали собой любуюсь

И вещь любую на себе

Я досконально рассмотрю

Рубашку я до шовчиков излажу

и даже на спину пытаюсь заглянуть

Тянусь тянусь но зеркало поможет

взаимодействуя двумя

Увижу родинку искомую на коже

Давно уж гладил я ее любя

Нет положительно другими невозможно

мне занятому быть. Ну что другой?!

Скользнул своим лицом. взмахнул рукой

И что-то белое куда-то удалилось

А я всегда с собой

1969[1042]

Лимонов разрабатывает тему нарциссической самопоглощенности лирического «я», и кульминацией ее развития становятся строки о разглядывании себя с помощью двух зеркал. Акробатический номер, позволяющий «я», наконец, увидеть нежно ласкаемую родинку на спине, венчает лейтмотивную линию его мысленных, зрительных и тактильных усилий:

в мыслях подержу — отпущу — в голове держать — баюкаю — ласкаю — глажу — подношу — излажу — пытаюсь заглянуть — увижу — искомую — гладил — скользнул — мелькнул — удалилось — всегда с собой.

Как все это сделано в стихотворении, я вроде бы тщательно проанализировал, — рассмотрел:

— шикарное сочетание деепричастия взаимодействуя с числительным двумя, занимающее целую строку, создавая эффект крупного плана;

— их интенсивную перекличку: структурную (двусоставное слово / слово двумя) и фонетическую (в-м-д-в-у-я / д-в-у-м-я), поддержанную двучленностью конструкции и соответственной двухударностью (всего лишь!) строки;

— ее синтаксическую неустойчивость (деепричастный оборот, эллипсис, одно слово втрое длиннее другого), работающую на акробатичность.

Отметил я в стихотворении и некоторые языковые неправильности, причем связал их именно с шаткими, «детскими», претензиями на «взрослость», солидность, архи-правильность:

[Н]еграмматичность фразы я есть сам является следствием неудачной попытки выразиться <…> слишком солидно или архаично. Еще одно покушение на велеречивость подрывается неумелым сопряжением двух очень «взрослых» конструкций <…>: Нет положительно другими невозможно мне занятому быть. С одной стороны, субъект пытается употребить архаический двойной дательный, каковой допустим лишь с краткой формой прилагательного: мне быть заняту (полная форма подобного прилагательного в такой конструкции была отмечена как нежелательная уже Ломоносовым <…>). С другой стороны, он, опять-таки «по-взрослому», ориентируется на современную норму, где полное прилагательное уместно, но только в творительном падеже: мне быть занятым[1043].

2. Однако слона я умудрился не приметить — совершенно упустил из виду грамматически неправильное употребление самого глагола взаимодействовать, вроде бы бросающееся в глаза, но, по-видимому, очень искусно натурализованное. Чем?

Всем уже вышеперечисленным, а также психологической убедительностью поведения нарцисса и богатой версификационной техникой, в частности переходом от белого стиха к рифмовке: поможет — двумя — коже — любя. Тем не менее, неграмматичность несомненна и состоит в том, что этот глагол может управлять косвенным дополнением, обозначающим партнера по равноправному взаимодействию (взаимодействовать с кем/чем, друг с другом, между собой), но не может присоединять дополнений-инструментов (*взаимодействовать чем).

Семантическая желательность такого неправильного присоединения очевидна. Оно наводится — натурализуется — аналогией с близкими по смыслу глаголами оперировать, манипулировать, распоряжаться, жонглировать и некоторыми другими, которые законно управляют творительным инструмента. Скрещивая — грамматически неправильно, но семантически естественно и потому почти незаметно, — эгалитарное взаимодействовать с откровенно командными, манипулятивными глаголами этой группы, Лимонов повышает экзистенциальный статус лирического «я» стихотворения, его власть над собой и окружением, а заодно — и свой собственный поэтический статус как мастера слова, новатора, языкотворца[1044].

То, что аграмматизм этого управления ускользнул от моего придирчивого внимания, заточенного как раз на языковые эффекты, думаю, объясняется, помимо прочего, общей читательской и исследовательской склонностью перескакивать через очевидные, как бы сами собой разумеющиеся, черты текста в честолюбивых поисках его более изощренных секретов. Наряду с рассмотренным неграмматичным управлением, еще одной такой очевидной до незаметности чертой глагола взаимодействовать является то, что можно назвать его априорной «непоэтичностью».

Это очень длинное — шестисложное! — деепричастие с трудом умещается в строке и, будучи много длиннее своего короткого зависимого (двумя), вызывающе крупным планом «торчит» из нее. Вызывающе оно и по смыслу — в силу своих типично прозаических, инженерно-технических, военно-организационных и т. п. коннотаций[1045]. И, конечно, его «непоэтичность» хорошо встраивается в общую структуру стихотворения, последовательно провокативную и с морально-психологической точки зрения. (Ни о каком альтруизме а ля «Я вас любил…» тут говорить не приходится.)

Но действительно ли употребление этого глагола бросает вызов поэтической традиции — является неграмматичным и в этом смысле?

И да и нет. Новаторский отход от традиции налицо, доказательством чего может служить полное отсутствие глагола взаимодействовать в поэтическом подкорпусе Национального корпуса русского языка и в соответствующем томе фундаментального «Словаря языка русской поэзии ХХ века» (Т. 1. М.: ЯСК, 2001). С другой стороны, нарушена лишь поэтическая практика, а не какой-либо эксплицитный запрет, что делает нарушение не столь радикальным — смягчает и натурализует его.

3. Напряжение между правильным поведением/речеведением и неправильным интересно проецируется в сферу версификации. Рассматриваемое стихотворение, как часто у Лимонова, колеблется между метрическим стихом и свободным, между рифмовкой и ее отсутствием, между равностопностью и разностопностью строк.

«Я в мыслях подержу…» написано вольным ямбом, что же касается рифмовки, то ее развертывание образует особый уровень лирического сюжета.

Из нерифмованного хаоса постепенно возникает рифмовка, которая, достигнув максимальной правильности, снова идет на спад. В строфах I–II встречаются лишь отдельные внутренние рифмы (подерЖУ/отпуЩУ) <…> которые затем развиваются в приблизительные или точные, но бедные рифмы (отпуЩУ/подноШУ — лЮбУЮсь/рассмотрЮ). Первая богатая рифма (гЛАЖУ/изЛАЖУ) появляется как бы незаметно, ибо ее составляющие разнесены по разным строфам; и, наконец, строки 12–15 образуют правильное четверостишие с чередующейся рифмовкой (помОЖЕТ — двУМЯ — кОЖЕ — лЮБЯ). Далее рифмовка ослабевает <…> стихотворение заканчивается компромиссным примирением двух принципов: холостая предпоследняя строка [на удалилось] иконически вторит провалу контакта с «другим», а финальная рифма [собОЙ] удостоверяет самодостаточность лирического субъекта[1046].

Использование рифмовки в качестве иконической проекции «успеха, взаимности, единения (пусть с самим собой)» — ход вполне естественный, вытекающий из конститутивных свойств рифмы. И Лимонов охотно к нему прибегает, причем с тем бóльшим эффектом, что рифмовка у него, как правило, факультативна и потому значима.

Рассмотрим с этой точки зрения еще одно его стихотворение.

III. «Послание»

Когда в земельной жизни этой

Уж надоел себе совсем

Тогда же наряду со всеми

Тебе я грустно надоел

И ты покинуть порешилась

Меня ничтожно одного

Скажи — не можешь ли остаться?

Быть может можешь ты остаться?

Я свой характер поисправлю

И отличусь перед тобой

Своими тонкими глазами

Своею ласковой рукой

И честно слово в этой жизни

Не нужно вздорить нам с тобой

Ведь так дожди стучат сурово

Когда один кто-либо проживает

Но если твердо ты уйдешь

Свое решение решив не изменять

То еще можешь ты вернуться

Дня через два или с порога

Я не могу тебя и звать и плакать

Не позволяет мне закон мой

Но ты могла бы это чувствовать

Что я прошусь тебя внутри

Скажи не можешь ли остаться?

Быть может можешь ты остаться?

1967–1968[1047]

Здесь опять рифмовка постепенно возникает из ассонансной полурифмовки (этой — совсем — всеми — надоел), нерифмовки (порешилась — одного — остаться) и тавтологической квазирифмовки (остаться — остаться), достигает почти полной правильности (поисправлю — тобой — глазами — рукой), дразнит ее продолжением путем подхвата той же рифмы (тобой — рукой — тобой). Но в последний момент все это срывается обратно в нерифмованность и шокирующий сбой метра и даже чередования мужских и женских окончаний (жизни — тобой — сурово — проживает) — вместо чего-нибудь вроде: Когда один кто-либо сам с собой (ср. аналогичным образом нескладное кушанье в конце I строфы стихотворения «В совершенно пустом саду…»). И происходит это, конечно, в кульминационной строфе, где речь заходит о безнадежном одиночестве «я», оставленного любимой. Далее рифма на две строфы полностью исчезает из текста, чтобы вернуться в беспомощно тавтологическом виде в финальном двустишии.

Отметим структурное сходство с «Я в мыслях подержу…» в использовании (не)зарифмованности — при существенном содержательном различии: там одиночество трактуется как «желанная самодостаточность», здесь — как «непоправимая брошенность». Соответственно, там «я» прочно рифмуется с самим собой (и своей родинкой на коже), здесь — лишь мысленно и временно с тобой.

По линии противопоставления «неправильной детскости» и «правильной солидности» два стихотворения тоже перекликаются. Только теперь роль недосягаемого солидного начала вместо высокопарной архаичности берет на себя некая скучная «бюрократичность». Ср. попытки «я» подключиться к нудному дискурсу порядка:

земельной — наряду с — ничтожно одного — поисправлю — отличусь — честно слово — не нужно — вздорить — твердо — решение — решив — не изменять — не позволяет — закон мой…

Но все в лирическом «я» восстает против бездушной принудительности навязываемых извне законов (в том числе того «мужского» кодекса, который запрещает ему плакать), и «я» взывает к эмоциональной эмпатии адресатки (но ты могла бы это чувствовать) в надежде, что она расслышит, что у него внутри.

Таким образом, игра с рифмовкой встраивается в решение более общей задачи (= сверхзадачи лимоновской поэтики): вписать, причем на своих условиях, свою нестандартную поэтическую личность в литературную традицию. Натурализации этой дерзкой задачи способствует, в частности прозрачное иконическое соответствие между языковыми/стиховыми неправильностями и выражаемыми ими психологическими состояниями.

IV. «Кто лежит там на диване…»

1. Последним разберу это стихотворение, в котором работа с (не)зарифмованностью поворачивается еще одной интересной стороной.

— Кто лежит там на диване — Чего он желает?

Ничего он не желает а только моргает

— Что моргает он — что надо — чего он желает

Ничего он не желает — только он дремает

— Что все это он дремает — может заболевший

Он совсем не заболевший а только уставший

— А чего же он уставший — сложная работа?

Да уж сложная работа быть от всех отличным

— Ну дак взял бы и сравнялся и не отличался

Дорожит он этим знаком — быть как все не хочет

— А! Так пусть такая личность на себя пеняет

Он и так себе пеняет — оттого моргает

Потому-то на диване он себе дремает

А внутри большие речи речи выступает

1969–1970[1048]

Отвлечемся от таких технических неправильностей, как отсутствие одних знаков препинания (точек, запятых, восклицательных знаков) и непоследовательное применение других (вопросительных знаков, тире). Их функцией, как, кстати, и в двух предыдущих стихотворениях, является, конечно, демонстрация принципиальной нестандартности лимоновской лирики.

Напротив, кивком в сторону традиции можно считать формат диалога о чем-то чудесном, восходящий к романтической традиции. В голову сразу приходит «Лесной царь» Гёте — Жуковского, с его изощренной системой вопросов и ответов, отодвигающих загадочного заглавного персонажа в некую дискурсивную даль, но тем самым повышающих интерес к нему.

Возможны и более недавние предшественники. Один напрашивающийся пре-текст относится к чисто русской поэтической линии — народно-песенной. Это очень популярная песня В. Захарова (1939) на стихи М. Исаковского (1938) «И кто его знает…»:

На закате ходит парень

Возле дома моего,

Поморгает мне глазами

И не скажет ничего.

И кто его знает,

Чего он моргает,

Чего он моргает,

Чего он моргает.

Как приду я на гулянье,

Он танцует и поёт,

А простимся у калитки —

Отвернётся и вздохнёт.

И кто его знает,

Чего он вздыхает,

Чего он вздыхает,

Чего он вздыхает.

Я спросила: — Что не весел?

Иль не радует житьё?

— Потерял я, — отвечает —

Сердце бедное своё.

И кто его знает,

Зачем он теряет,

Зачем он теряет,

Зачем он теряет.

А вчера прислал по почте

Два загадочных письма:

В каждой строчке — только точки, —

Догадайся, мол, сама.

И кто его знает,

На что намекает,

На что намекает,

На что намекает.

Я разгадывать не стала —

Не надейся и не жди, —

Только сердце почему-то

Сладко таяло в груди.

И кто его знает,

Чего оно тает,

Чего оно тает,

Чего оно тает?![1049]

Тут тоже, при всех отличиях от «Кто лежит там на диване…», бросается в глаза и четко выдержанная вопросительность, и загадочность ответов, и непритязательная глагольная рифмовка (на — Ает), и перетекание ключевых слов из строфы в строфу (в данном случае — из куплета в припев: поморгает — моргает; вздохнет — вздыхает; потерял — теряет; таяло — тает), и даже общая словесная деталь (моргает).

Связь очевидна, очевидна и ее функция — опора нового текста на еще одну ветвь поэтической традиции, тем более ценную, что, в противовес «Лесному царю», она откровенно «низколоба».

2. Но обратимся к рифменной структуре лимоновского текста. В отличие от двух рассмотренных выше его стихотворений, рифмовка здесь с самого начала задается, причем самая примитивная: глагольная, смежная и очень навязчивая — тавтологическая, проникающая внутрь строк и амебейно перетекающая из одной строки в другую. Но постепенно она становится менее точной, затем, в кульминации, полностью исчезает, а в развязке возвращается с новой силой:

желает / желает… моргает / моргает… желает / желает… дремает / дремает / заболевший / заболевший… уставший / уставший… работа / работа… отличным / взял бы… сравнялся… не отличался / не хочет / пеняет / пеняет… моргает / дремает / выступает.

Смысл и оправдание этой довольно правильной кольцевой композиции, построенной из явно бедного/неправильного материала (и с явной опорой на «И кто его знает…»), разумеется, не в ней самой, а в том, как она работает на лирический сюжет стихотворения. Сюжет опять строится на неудачном взаимодействии между «я» и окружающей средой, трактуемом не так трагически, как в «Послании», но и не столь самодовольно, как «Я в мыслях подержу…».

Повествование ведется не от имени обычного лирического/творческого героя, здесь присутствующего в подчеркнуто отдаленном 3-м л. (Кто…? Он… Он…), а с точки зрения двух беседующих на авансцене наблюдателей:

— один как бы представляет читателя и является совершенно сторонним по отношению к герою; он задает наивно-доброжелательные вопросы, постепенно становящиеся агрессивными;

— другой, более далекий от читателя, ближе к загадочному герою и потому отвечает на вопросы практически от его имени, хотя и в 3-м лице.

В трех первых, густо зарифмованных двустишиях разговор ведется на более или менее общей для обоих собеседников смысловой, интонационной и рифменной ноте. Хотя ответы каждый раз носят противительный характер (Ничего он не… Ничего он не… Он совсем не…), все же диалог держится в рамках дружественных — пусть нарастающих — разногласий. Правда, в 3-м двустишии точность рифмовки немного снижается: вопрос замыкается словом заболевший, а ответ — словом уставший, с сохранением полного морфологического сходства, но уже без полного фонетического. Заодно обрывается инерция глагольной рифмовки на — Ает.

В 4-м двустишии наступает четкий поворот. Рифмовка исчезает полностью, вторя эпифаническому сообщению, что причиной усталости героя является не обычная работа (предположительно, физическая и на пользу общества), а сугубо духовная, внутренняя (ср. у Пастернака: С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой). Такая работа, продуцирующая отличие героя от окружающих, естественно противоречит установке на совместность — и, значит, на рифмовку.

В следующем двустишии, опять нерифмованном, сторонний собеседник-вопрошатель, наконец, откровенно предстает голосом истеблишмента (пушкинской толпы, которая бранит художника) и от заботливых вопросов переходит к подаче решительных советов, правда, пока что в сослагательном наклонении: — Ну дак взял бы и сравнялся и не отличался. При этом он налегает на хотя бы внутреннюю рифмовку (сравнялся… отличался), но представитель лирического героя не отвечает ему взаимностью, слов его не подхватывает и все более уверенно отстаивает индивидуалистические ценности героя: Дорожит…быть как все не хочет (ср. мандельштамовское: Не сравнивай: живущий несравним).

В предпоследнем двустишии сторонний собеседник берет еще более высокую, осуждающе-командную ноту (А! Так пусть такая личность на себя пеняет), причем возвращается к исходной «совместной» рифмовке на — Ает. И представитель героя-уникума сдает свои позиции (так сказать, соглашается не оспоривать глупца) — принимает и подхватывает рифмовку, навязываемую ему общественным обвинителем, и три свои заключительные строчки произносит в этом конформистском ключе (пеняет… дремает — моргает — выступает).

Казалось бы, бунт героя-одиночки, типичного лимоновского нарцисса, наконец, подавлен (да и совершался-то он сквозь пелену 3-го лица). Но в последней строке выясняется, что подавлен он не полностью: внутри героя продолжается его сложная работа, как оказывается, нарциссически-словесная (и, по всей вероятности, поэтическая), для описания которой у его представителя находятся новые слова: большие речи речи выступает. Уступка примитивным рифмам и тавтологиям (речи речи) налицо, но под их спудом оригинальная деятельность лирического героя не прекращается. Так важнейший мотив «внутри» (вспомним отчаянное внутри в «Послании» — и императивное дай в придаточном в «Я вас любил…») получает мощное иконическое воплощение: под покровом вернувшейся банальной рифмовки произносятся отличные от принятых большие речи.

А как при этом обстоит дело с грамматической (не)правильностью? Если не считать нарочитой стилистической бедности/сниженности текста, то прямых аграмматизмов в стихотворении немного. В ранних двустишиях, 2-м и 3-м, дважды проскальзывает неграмотная глагольная форма (дремает), а в 3-м и 4-м причастия (заболевший, уставший) четырежды употреблены полуграмотно, «по-деревенски», — в предикативной роли (он совсем не заболевший…). Казалось бы, немного. Но в финале неправильное дремает, в окружении всего репертуара начальных рифм, возвращается, и на этот раз приводит за собой — натурализует — совершенно новое и по-новому, не морфологически, а синтаксически неправильное словосочетание речи выступает, программно венчающее композицию[1050].

Филипп Коль

АВТОР КАК ТАВТОЛОГ:

ЛИМОНОВ И ПРИГОВ

Одна из характерных черт поэзии как «Лианозовской школы», так и московского концептуализма — торжество тавтологии. Во многих работах о поэтах и отдельных произведениях «тавтология» используется как технический термин со снисходительным оттенком, как термин, по-видимому, не требующий дальнейшего определения[1051]. В тех редких случаях, когда литературоведение и критика не ограничиваются его упоминанием, тавтология обсуждается либо в контексте философских модусов поэтического говорения[1052], либо как явление обостренной саморефлексивности поэтического субъекта современной поэзии[1053]. Самым ярким представителем тавтологического говорения «Лианозовской школы» несомненно является поэт Всеволод Некрасов. В его стихах тавтология встречается часто и многообразно, особенно в отношении к поэтическому субъекту. В одном ключевом стихотворении 1965 или 1966 года этот субъект странствует по разным рядам тавтологий:

Я есть я ведь я есть я

а не я

и не я

я обошелся

без тебя

и обойдусь

и без меня[1054]

Дейктическая тавтология («я есть я») превращается в парадокс («я <…> и обойдусь / и без меня»); игра в логику превращается в игру во время.

В данной статье нас интересуют не столько тавтологические приемы в области поэтической субъективности, сколько именно авторские стратегии, основанные на тавтологических моделях. Для этого будут рассматриваться два автора, карьеры которых можно связать неким хиазмом: Эдуард Лимонов — от неофициального «лианозовского» поэта к суперзвезде тамиздатской прозы, и Дмитрий Пригов — от суперзвезды андеграундной поэзии к мультимедийному художнику, чья проза мало кем читается. Сопоставление намерено продемонстрировать, как именно в их менее ярких фазах они работают над авторскими стратегиями тавтологии.

Тавтология, парадокс и пара-тавтология

Логически говоря, тавтология («х есть х») представляет собой обратную сторону парадокса («х не х»), той более яркой фигуры постмодерна. Марк Липовецкий в своей книге «Паралогии» (2008) назвал «выставку парадоксов» главной чертой русской постмодернистской литературы. Термин «паралогия» был введен французским философом Жаном-Франсуа Лиотаром как неологизм и сопоставлен «гомологии». Если классическое знание основано на «гомологии» экспертов, знание постмодерна легитимировано «паралогией», которая больше не скрывает парадоксы, ему подлежащие, а выставляет их[1055]. Для стратегии концептуальной поэзии в данном случае можно предлагать альтернативное сочетание: пара-тавтология, то есть саморефлексивная стратегия, при которой остается нечто, превосходящее чистое логическое тождество (исходя из греческого para не в значении противоречия, а пространственного или временного параллелизма).

Такая саморефлексивная стратегия в данной статье будет рассмотрена как авторская поэтика. То есть, она здесь интересна не как предмет стилистики, риторики или как стихотворная категория (например, тавтологическая рифма, тавтологический параллелизм или тавтограмма). Оба слова — автор и тавтология — не только делят греческий корень auto[1056], но и являются двумя видами саморефлексивности. Для Пригова современная идея автора сама собой тавтологична, что становится очевидным, если рассматривать его поэтику поведения. Пригов при этом ссылается на Джозефа Кошута, который основал американский conceptual art на тавтологическом определении искусства, как его ввел Марсель Дюшан:

Произведение искусства есть тавтология потому, что оно есть презентация намерения художника, т. е. он говорит, что конкретное произведение искусства есть искусство, и это значит: оно есть определение <понятия> искусства[1057].

В разговоре с Алексеем Парщиковым о самоидентификации современного художника Пригов говорит:

В ретроспективе понятно, что художник являл не новые формы рисования, а новый тип поведения творческой личности в обществе, на которую смотрели и понимали себя в качестве креативных личностей — через это поведение. Сейчас, собственно, креативное поведение полностью стало тавтологичным: я веду <себя> так, потому что так я себя веду[1058].

Поведение и номинация — т. е. вести себя как автор или назвать себя автором — минимальные и исчерпывающие для Пригова категории, необходимые для определения современного писателя. Его мысль любопытна тем, что она опровергает представления об авторе как о парадоксальной, неидентичной единице, стремящейся к Другому. Оба варианта — и тавтологическая, и парадоксальная модель автора — в идеальном виде не существуют. Немецкий социолог Никлас Луман в статье 1987 года указывает на этот имманентный недостаток, говоря не об авторском поведении, а о самоописаниях общества:

Возможны две формы рефлексии тождества системы: тавтологическая и парадоксальная. Соответственно, можно сказать: общество есть то, что оно есть; или же: общество есть то, что оно не есть. Обе эти формы не способны к последующим подсоединениям. Они не ведут дальше, но блокируют операции системы[1059].

Для теоретика социальных систем ни тавтология, ни парадокс не дают продолжать коммуникацию. Оба варианта требуют либо «детавтологизации», либо «депарадоксализации». Луман здесь ссылается на работы историка Рейнхарда Козеллека, который описал темпорализацию и идеологизируемость многих понятий с середины XVIII века. Луман считает, что именно эти два процесса традиционно выполняют задачи снятия тавтологии и парадокса. Однако к концу ХХ века оба варианта решения проблемы тождества стали скучны, поскольку они не дают место новому[1060]. Не только в позднесоветском обществе становится очевидно, что изнемогающая идеология более не способна к детавтологизации своих самоописаний. Самый известный пример тавтологического говорения «Лианозовской школы», стихотворение «Свобода есть свобода» Всеволода Некрасова (1964), разыгрывает эту неспособность к детавтологизации обратным путем[1061]. Текст показывает игру в темпорализацию: первые его строки повторяют идеологическое утверждение, что «свобода есть» (и в этом состоянии нет истории, нет времени). В последней строке («Свобода есть свобода») это утверждение становится тавтологией, не относящейся к реальности.

В дискурсе постмодерна появляются новые подходы к тавтологии. Одна философская стратегия — различение между хорошими и плохими, вернее — теоретически плодотворными и бесполезными тавтологиями. Жиль Делез в «Различии и повторении» (1968) упоминает два вида ее: «великую, но банальную тавтологию Тождественного» и «прекрасн<ую>, глубок<ую> тавтологи<ю> Различного»[1062]. Михаил Эпштейн противопоставляет тавтологии новый, спекулятивный термин тавтософия. Согласно одной из статей его «Проективного словаря гуманитарных наук» (2017), качество тавтологии зависит от того, кто говорит:

У одного тавтология прозвучит как механический повтор, а другой произнесет: «люди»… помедлит… помолчит… подумает… окинет мысленным взором весь круг референтов этого понятия… заключит: «это люди» — и прозвучит это как откровение. <…>

Обыватель вообще не трогается с места, а мудрец возвращается к своему халату и креслу из дальних странствий (пусть только мысленных, воображаемых), повидав мир и людей. <…> Он не топчется на месте, а совершает широкий круг, возвращаясь в исходную точку. <…>

Разница тавтологии и тавтософии изоморфна различению аналитических и синтетических суждений у И. Канта. Первые ничего не добавляют к предмету, а просто раскрывают присущие ему свойства <…> Вторые добавляют к предмету то, что в нем самом не содержится, и требуют знания и опыта[1063].

Банальная тавтология может обратиться глубокой тавтософией — но тогда она перестанет быть тавтологией. Возникает тогда еще один вопрос, ведь важно не только, кто высказывает тавтологию, но и как. Это проблема поэзии. И Эпштейн в своей философской прозе имплицитно предлагает поэтический подход: описывая тавтологию как пространство, которое можно обойти пешком, он предлагает альтернативу темпорализации Лумана: опространствливание. Поэтическая теория опространствливания тавтологии четко изложена в начале стихотворения «Изображение Плантации» Аркадия Драгомощенко (2011):

Тавтология не является мыслимой точкой

равновесия значений, но описанием пространства

между появлением смысла и его расширением.

Расширение (игра по принятым правилам на отвесном свету)[1064]

Поэтические практики расширения тавтологии во времени и в пространстве, конечно, существуют и у других авторов. В дальнейшем они будут рассмотрены в ранней поэзии Лимонова и позднем творчестве Пригова.

Лимонов: Тавтология и имя

Лианозовские стихи Эдуарда Лимонова представляют собой особенный вариант тавтологической поэзии. Подобная характеристика может показаться неожиданной, поскольку форма саморефлексивности у Лимонова обычно воспринимается как нарциссизм — что безусловно верно для прозаика и политика Лимонова. Но подобное нарциссическое «я» совершенно отсутствует в его первом опубликованном стихотворении «В совершенно пустом саду» (1967/1968).

В совершенно пустом саду

собирается кто-то есть

собирается кушать старик

из бумажки какое-то кушанье

Половина его жива

(старика половина жива)

а другая совсем мертва

и старик приступает есть

Он засовывает в полость рта

перемалывает десной

что-то вроде бы творога

нечто будто бы творожок[1065]

Повествовательное содержание этих трех строф можно обобщить одной фразой: Безымянный старик в саду собирается есть творог[1066]. То, что кто-то находится в якобы «совершенно пустом саду», конечно, парадокс. Тем более, не только старик, но и наблюдатель должны заполнять этот сад. Но это невозможное пространство и парадокс присутствия постепенно перекрываются тавтологическими описаниями. Старик собирается «кушать <…> какое-то кушанье», «собирается есть» / «приступает есть», и в конце оказывается, что он ест «что-то вроде бы творога / нечто будто бы творожок», как будто наблюдатель осторожно приближается к месту действия. Эти уточнения и приближения создают все новые области семантического несовпадения[1067].

В стихотворении «Каждому свое» того же времени тавтология бросается в глаза уже в названии. То юридическое начало suum cuique, по которому каждый должен быть судим по своим качествам, у Лимонова определяет отношение между именем и поведением. Действия людей тут определяют их необычные фамилии:

В парикмахерской города эН

Стрижен гражданин Перукаров

И гражданке Перманентовой

Делают хитрые волосы[1068]

Подобная работа с именами встречается в другом стихотворении цикла, на которое стоит обратить больше внимания. В нем идет речь о любовном треугольнике на тюлево-набивной фабрике:

В один и тот же день двенадцатого декабря

На тюлево-набивную фабрику в переулке

Пришли и начали там работать

Бухгалтер. кассир. машинистка

Фамилия кассира была Чугунов

Фамилия машинистки была Черепкова

Фамилия бухгалтера была Галтер

Они стали меж собой находиться в сложных отношениях

Черепкову плотски любил Чугунов

Галтер тайно любил Черепкову

Был замешан еще ряд лиц

С фабрики тюлево-набивной

Были споры и тайные страхи

Об их тройной судьбе

А кончилось это уходом

Галтера с поста бухгалтера

И он бросился прочь

С фабрики тюлево-набивной[1069]

В отличие от кассира и машинистки, у которых складываются «плотски<е>» отношения, бухгалтер только «тайно» ее любит. В отличие от их обычных фамилий, его (псевдо-)немецкая фамилия явно образована от профессии бухгалтера, которая дословно означает того, кто «держит книгу». Этот персонаж испытывает три утраты: (1) Еще до начала текста из его фамилии была утеряна «бух»/«книга»; (2) в служебном романе он проигрывает кассиру (человеку, ответственному за денежное движение) и теряет объект желания (женщине за пишущей машиной), и (3) в конечном счете теряет и должность бухгалтера. Но только теперь его ситуация полностью совпадает с ономастическим назначением: он держит имя Галтер, что по-немецки «тот, кто держит». Если применить лозунг «каждому свое» к этому положению, никакого «чужого» больше нет, кроме самоцели имени. В сравнении с первым стихотворением, которое компенсирует изначальный парадокс тавтологиями, здесь получается обратный случай — парадокс любви обернулся тавтологией одиночки. Как аллегория словесности в обществе, фигура бухгалтера Галтера уже в конце 1960-х рисует тонкую карикатуру автора после «ухода с поста» неофициального поэта, т. е. после социализма. Со времен оттепели неофициальная литература определяется тем, что она существует вне книги, что она отброшена назад в догутенбергскую эру[1070]. Если бухгалтер Галтер символически теряет свою «книжность», на аллегорическом уровне неофициальный поэт лишается официальной культуры, с которой он соревнуется, — и теряет ранг неофициального поэта, оставаясь просто автором.

Пригов: Тавтология и пространство

Именно это тавтологическое самоопределение автора интересует позднего Пригова. Как мы уже видели, Пригов рассматривает тавтологию в категориях поведения и самономинации: называть себя автором, вести себя как автор и, следовательно, являться автором. В его поэзии тавтологические и парадоксальные самономинации весьма распространены. В его поздних работах, включая не только поэзию, но и романную прозу, авторское «я» чаще всего выражается в мыслительных и исчислительных операциях. Интересным примером может служить исповедальный текст «Тварь неподсудная» (2004), который должен был войти в трилогию романов, но остался незаконченным. Авторское «я» здесь ставит себе оценки за положительные и отрицательные поступки своего детства. Цифры изначально должны были быть средними показателями из разных оценок по пятибалльной шкале. Но они стремительно начинают превышать эту рамку, и рассказчик самовольно добавляет и вычитает баллы. В конце концов, после 75 страниц текста, получается число 128, что объясняется как дважды «64» — возраст Пригова к моменту написания текста.

Этого пока достаточно. Нет, все-таки недостает еще трех до 128. И я сейчас объясню, почему и что это значит. Я открыл, что есть некая закономерность распределения по возрастным периодам. Ну это понятно. Сумма страданий, получаемая, скажем, за 64 года (как мне почти почти почти уже почти есть уже сейчас)[1071].

Числа таким образом теряют функцию автобиографической оценки. Они лишь передают то, что «я» жил своей жизнью. Чтобы обойти круг такого рода автобиографической тавтологии (оба слова, как было сказано выше, разделяют греческий корень auto), Пригов тратит неимоверные усилия.

Последний цикл стихотворений, который поэт Пригов написал, посвящен теме апокалипсиса. В библиографии машинописных сборников на последнем месте находится текст под названием «Средне-апокалиптический текст» (2007). Идея текста — ряд простых уравнений, на правой стороне которых всегда стоит число апокалиптического зверя, 666.

Вот, смотри — 333 + 333 = 666

Но и 241 + 425 = 666

И 117 + 425 тоже равно 666

И 23 + 23 + 620 = 666[1072]

Стихи очевидно пародируют магию чисел, описание апокалипсиса через «средние» глаза обывателя. Но к концу текст начинает «сонировать» числа, растягивая слова и забывая о математической точности: «И все + все + все + все +все + все + все + все + все + всевсевсевсевсевсевсе — все — все + 3 = шшшшшесссстттьссссотттт шшшшессссттттьддддессссяттт шшшшесссстттть»[1073].

То, что Пригов понимает тавтологию как некий род силового поля, можно вывести из текста «Мощь тавтологии» (1999), единственный его цикл, который ищет поэтологический метаязык тавтологии. «Предуведомление» определяет тавтологию как случаи, «когда нечто не имеет слабой опоры на стороне, но только в самом себе и объясняется только через самое себя и через то объясняет все остальное»[1074]. Цикл состоит из 19 вопросов и ответов о том, чем отличается одно качество от его противоположности. Процитирую первую и три последних пары:

Чем отличается гордый человек от негордого —

наличием гордости. <…>

Чем отличается белое от небелого

наличием белого.

Чем отличается Все от невсего

наличием всего

Чем отличается Ничто от неничто

да ничем не отличается[1075].

Данный текст — типичный пример приговского жанра «исчислений и установлений»: вознесение от обыденного к космическому. Вполне соответствуя эпштейновскому определению «тавтософии», текст к описываемому предмету ничего не добавляет. В другом цикле, который относится к ряду работ о национальностях, сила тавтологий действует путем звуковой экспансии высказываний. Название цикла Пригова «Русское» (1997) — Лимонов так назвал первую тамиздатскую книгу стихов 1979 года[1076]. Пригов в своем тексте фонетически разыгрывает мнимое определение «русского».

Нуууу руууускооое онооо труууудно уууловиииимоооое

Нууууу раааазв чтоооо:

Бдыххх, бдыххх, бдыххх-бдыххх-бдыхххх

Бдыххххх

Бдыххххх

Но онооооо руссскооое ууууловииимо

Не потомууууу чтооооо оноооооо

Бдыхххх, бдыххххх, бдыхххх-бдыххх-бдыххх

Бдыхххх

Бдыхххх

<…>[1077]

Смысловой материал целого стихотворения занимает всего десять строк: «Ну, русское оно трудно уловимое / Но оно, русское, уловимо / Не потому что оно / Но потому что оно этим самым / Выражает нечто такое / Что остается после вычленения / Неуловимое и никаким разумом / Неуловимое и неузнаваемое / Именно это самое / Но совсем совсем другое». До монструозности фонетически расширяется замечание, что русское одновременно «это самое» и «совсем другое». Текст таким образом осуществляет тот отказ от «детавтологизации» и «депарадоксализации», о которых пишет Луман. Из этого отказа, естественно, выходит новый парадокс, который в данном стихотворении переносится решительно в историческое измерение: графически-фонетическое растягивание слов находит свой аналог на топографическом или же геополитическом уровне, где общество описывает «русское» либо тавтологическим, либо парадоксальным путем.

Если вместо заключения сопоставить «Русское» Лимонова и Пригова, то можно подытожить, что эти одноименные произведения не могли бы быть более разными: Лимонов задним числом так обозначил стихотворения, относящиеся к его «русскому», «лианозовскому» периоду. Пригов, в свою очередь, в своем позднем тексте разворачивает банальное рассуждение о том, что может быть «русское» как таковое, в звуковую композицию. Оба автора демонстрируют банальную тавтологичность метафизического качества, применяя свойственные им «тавтософские» стратегии, причем в совершенно разных этапах творческой биографии. Что касается связи тавтологии с функцией поэтического языка, то эти стратегии фундаментально различаются: если тавтологии Лимонова возвращают слову его конкретность, Пригов подрывает (тавто)логические конструкции, выводящие предмет из него самого. Приведенное здесь сопоставление не имело собой целью объявить «тавтологами» писателей, чье творчество более чем насыщено парадоксами. Оно лишь должно указать на то, что тавтология, выводимая за границы поэтической субъективности и применяемая как термин в вопросах авторской саморефлексивности, может оказаться фигурой не менее многогранной, чем парадокс.

Михаил Соковнин

Алексей Конаков

ПОЭТИКА ЗНАТОЧЕСТВА:

«ПРЕДМЕТНИКИ» МИХАИЛА СОКОВНИНА

Положение поэта Михаила Соковнина по отношению к «Лианозовской школе» до сих пор остается не то чтобы двусмысленным, но все же явно неоднозначным. При том что Соковнин многократно бывал в Лианозове, общался с Евгением Кропивницким[1078], ценил стихотворения Игоря Холина и Генриха Сапгира[1079], был близким другом Всеволода Некрасова[1080], созданная автором вселенная представляется одновременно и похожей, и непохожей, и утверждающей, и оспаривающей давно вроде бы сложившийся «лианозовский канон». Собственно, внимательные читатели отмечали это неоднократно: «В самом „архиве Лианозово“ поэзия и проза Соковнина стоят несколько особняком» (Виктор Iванiв)[1081], «Он и в московском андеграунде, литературно-художественном „подполье“ был несколько в стороне» (Илья Кукулин)[1082], «Соковнин все же остался в стороне, не заразился общим энтузиазмом. „Барачная“ эстетика, социальность, зарождающийся поп- и соц-арт — все это было любопытно, но как-то не очень близко» (Владислав Кулаков)[1083]. Однако из этого следует, что (стилистически и биографически неоспоримая) связь Соковнина с Лианозовом начинает функционировать как своего рода пари: причисление поэта к «лианозовцам» может вести как к специфическому переописанию литературного стиля самого Соковнина, так и, наоборот, к пересмотру некоторых глубинных художественных и экзистенциальных установок, лежащих в основании всей «Лианозовской школы».

С учетом вышесказанного удобно начать разговор о Соковнине, сравнив его стихотворения со стихотворениями самого, вероятно, яркого представителя «Лианозова» — Игоря Холина. Вот два почти хрестоматийных отрывка: «Насекомые, / сон, /епископ Кошон, / крестная ноша, / твердь, / лестница / вверх / и / вверх, / эшафот, / Левиафан, / кладбище, / калитка, / голубая бабочка, — / Невидка, / фея / Вивиан» (Соковнин)[1084], «Палатка / Пилотка / Железнодорожная ветка / Газочерпалка / Землечерпалка / Лесосушилка / Бетономешалка / Камнедробилка / Автопоилка» (Холин)[1085]. При очевидном отличии содержаний (Соковнин описывает Францию эпохи Жанны д’Арк, Холин — социалистическую стройку) поражает удивительное сходство форм: тексты обоих поэтов представляют собой длинные цепочки имен существительных (характерная лианозовская стилистика, предпочитающая бесстрастную регистрацию предметов и явлений любым возможным живописаниям, обобщениям, умозаключениям). И эта ситуация напоминает о том, что в биологии называют процессом конвергенции — то есть процессом постепенного приобретения близких морфологических черт исходно разными организмами.

Действительно, если говорить о культурном и социальном бэкграунде, трудно представить людей более различных, чем поэты Игорь Холин и Михаил Соковнин.

Первый — с детства сирота и беспризорник, в юности прошедший войну, оказавшийся на зоне, обитавший после освобождения в лианозовских бараках, работавший официантом в «Метрополе», спекулировавший иконами и тому подобное. И второй — родившийся в рафинированной артистической семье (отец — главный режиссер театра имени Кирова, мать — балерина в Большом театре[1086]), живший в центре старой Москвы, в Брюсовом переулке[1087], учившийся в школе у Никитских ворот[1088], читавший лекции об искусстве в Бахрушинском музее[1089], водивший экскурсии в Поленове и Муранове[1090], писавший научные статьи о драматургии Александра Островского[1091], переводивший поэмы Альфреда Теннисона[1092], всю жизнь считавший себя дворянином[1093], никогда не употреблявший нецензурных слов[1094] и даже ладонь именовавший не иначе как «дланью»[1095]. По всей видимости, без учета этой культурной «рафинированности» в принципе не возможно адекватное понимание поэтики Соковнина; как справедливо отмечает Владислав Кулаков, Соковнины «Жили в „старой“ Москве, в центре, в одном из переулков между Консерваторией и Большим театром, в той Москве, которая была ещё городом, культурным сообществом <…> И эта культурная, а конкретнее, речевая среда, которая окружала Михаила Соковнина с детства, видимо, многое определила в столь точно найденной им позднее интонации, манере поэтического „говорения“, в филологически выверенном, внешне чуть архаичном, рафинированном, но абсолютно убедительном стиле его стихов и прозы»[1096].

Судя по всему, литературу Соковнин воспринимал как совершенно естественную среду обитания: еще в детстве он делал с друзьями рукописный журнал «Дымоход»[1097], пытался записывать на магнитофон рассказы (и даже оперу) собственного сочинения (под лейблом «Дымоходфонфильм»)[1098], а чуть позднее развлекался, вычисляя рисунки пиррихиев в тех или иных стихотворениях[1099]. Потому же в его отношении к литературе никогда не было пафоса и излишней серьезности; он легко отказался от возможной публикации в «Юности», когда его попросили предварить подборку каким-нибудь гражданским стихотворением («паровозом»)[1100], о собственных сочинениях отзывался с известной иронией[1101], но зато иные его остроумные строчки моментально расходились в кругу друзей, становясь почти афоризмами: «Жила-была / Же-А-Бе-А»[1102] или «Ясно лошадь, раз рога»[1103]. И даже смерть Соковнина была артистичной — почти как Пушкин, в тридцать семь лет (без девяти дней), но не от пули, а от редкой сердечной болезни, которой страдал с рождения[1104]. При этом Соковнин — признанный «лианозовец». Что же все-таки сближает его с поэтами вроде Холина, Сапгира или «барачного деда» Кропивницкого?

Может быть, то, что сейчас именуют поэтическим «конкретизмом»?

Как указывает Варвара Бабицкая, в отличие от технической изощренности и поэтического визионерства, свойственного русскому модернизму начала двадцатого века, «В эпоху, когда писал Михаил Соковнин, задача стояла ровно противоположная: разложение языка, исследование возможностей слова, очищенного от искажений»[1105]. Формально такая тенденция к «очищению языка» выражалась в (общем для всех лианозовцев) пристрастии, с одной стороны, к рядам существительных, к назывным предложениям, к телеграфному стилю — и, с другой стороны, в подозрительном отношении к придаточным и вводным оборотам, в особом презрении к прилагательным, вообще ко всему, что так или иначе отдает «литературностью». При этом не следует забывать, что «конкретность» является не только формальной установкой (установкой на некий тип формы), но также и способом анализа тех или иных социальных пространств. В частности, «ранний» Холин анализирует «страшный мир» советских бараков конца пятидесятых и начала шестидесятых годов; а какие социальные пространства исследует Соковнин?

Ответ на данное вопрошание тоже должен быть предельно конкретным: чаще всего это пространство «нечерноземной полосы» России, окрестности старинных русских городов. Увлеченное исследование этих пространств, пересекаясь с общей установкой на «очищение» языка, в итоге привело Соковнина к созданию уникального жанра «конкретистских поэм», которые автор именовал «наборами» или «предметниками». Тот факт, что генезис «предметников» прямо связан с перемещениями Соковнина по России, хорошо известен исследователям: «поэмы Соковнина (которые автор называл „предметниками“) все без исключения говорят о путешествии (иногда очень будничном, всего лишь из Москвы на дачу)» (Галина Зыкова и Елена Пенская)[1106], «Основные сюжеты Соковнина — путешествия. По Волге („Рассыпанный набор“), в Подмосковье, на дачу („Застеклённая терраса“), в Болдино, по „пушкинским местам“ („Суповой набор“). Можно себе представить, как важны были такие не слишком, на наш взгляд, дальние путешествия для скованного болезнью нашего героя» (Владислав Кулаков)[1107]. Всего Соковнин написал четыре «предметника» (с 1968-го по 1975 год): «Суповый набор» — «болдинский предметник», «Дева Орлеана» — «исторический предметник», «Застекленная терраса» — «третий предметник», и «Рассыпанный набор» — «иллюстрированный предметник». В первом из этих «предметников» Соковнин путешествует в Болдино, второй заканчивается поездкой по Волге в Волгоград, третий — поездка на подмосковную дачу, четвертый — путешествие по Волге и Оке. Данные тексты, как уже было отмечено, отражают реальный опыт Соковнина — человека, довольно много странствовавшего по России. Известно, что в разное время Соковнин работал в музеях при Болдине, Муранове, Поленове, Щелыкове и Плёсе; что он ездил в Казань, Арзамас, Ярославль, Рязань и Нижний Новгород. (Впрочем, он же совершал с друзьями и куда более серьезные путешествия; Лев Мирошниченко, например, вспоминает о туристическом маршруте Соковнина через Котлас, Великий Устюг, Архангельск, Мурманск, Кемь, Соловки и Кижи[1108]). И потому существует соблазн интерпретировать «предметники» в качестве травелогов, нанизывающих на нитку маршрута те или иные туристические впечатления, разного рода визуальные и лексические сувениры: «Выпускаемые воспоминанья — / башня, облако, / дождь, кафе, / Ковалиха, / Подкова, / Ока и Волга, / кладбище / площади, / трава и земля / возле / розового Кремля, / яркое небо, / Тайницкая башня, / плита и победа, / подобье побега, / ступени / победы, / а выше — / как раньше: / Тайницкая башня» (С. 176).

Однако следует понимать, что путешествия по русскому нечерноземью обусловлены как личными интересами Соковнина, так и куда более масштабными социально-политическими процессами, идущими в СССР. Одним из таких процессов была подробно исследованная Ицхаком Брудным «политика включения» (the politics of inclusion), запущенная брежневским Политбюро и заключавшаяся в последовательной покупке лояльности русских националистов, представлявших к 1964 году заметную интеллектуальную силу[1109]. Согласно Николаю Митрохину, на момент прихода к власти Брежнева русский национализм являлся идеологией значительной части советского истеблишмента — националисты контролировали ЦК ВЛКСМ, Издательство «Молодая гвардия», Союз писателей РСФСР и целый ряд столичных и региональных журналов[1110]; вероятно, именно потому национализм рассматривался как одна из возможных опор режима. Как указывает Брудный,

К середине 1960-х лидеры советской политической элиты отчетливо понимали, что ортодоксальная марксистко-ленинская идеология утратила свою способность мобилизовать массы, при этом они не хотели начинать и решительные политические и экономические реформы, рассматривая их в качестве угрозы собственной власти. Появившаяся группа русских националистов была избрана в качестве выделенной аудитории (an articulated audience) потому, что их идеи, будучи критическими по отношению к официальной идеологии и партийной политике во многих областях, все же считались не угрожающими авторитарной природе самого режима. В действительности, благодаря своему антизападничеству, эти идеи косвенно легитимировали советский режим[1111].

В рамках общего брежневского курса на сохранение стабильности русский национализм должен был решать задачи как на стратегическом (заменяя собой обветшавшую марксистскую идеологию), так и на тактическом (оправдывая огромные траты КПСС на вооруженные силы и сельское хозяйство[1112]) уровнях, и потому неудивительно, что именно после 1964 года (при согласии, а зачастую и содействии государства) «русское» становится одной из главных тем официальной советской культуры.

«В обществе постепенно сменялся культурный код. Если с оттепелью вошли ключевые слова „искренность“, „личность“, „правда“, то теперь опорными стали другие — „родина“, „природа“, „народ“», — отмечают Петр Вайль и Александр Генис[1113]. Городскую интеллигенцию (даже пытающуюся намеренно дистанцироваться от официального дискурса) захватывает настоящая мода на «русское», начинается активный поиск национальных «истоков», просыпается интерес к памятникам старины и «святым местам». Примет подобной моды множество: 1965 год отмечен пафосным 70-летним юбилеем Сергея Есенина, созданием Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПиК) и серией эссе Ильи Глазунова («Дорога к тебе») в «Молодой гвардии»; в 1966-м настоящий фурор производит «деревенская повесть» «Привычное дело» Василия Белова; в 1967-м журналист Юрий Бычков придумывает туристический маршрут «Золотое кольцо России»; в 1968-м Владимир Солоухин публикует знаменитые «Черные доски»; в 1969-м в «Вопросах литературы» разворачивается важная дискуссия о наследии славянофилов; в 1971-м году выходит «Андрей Рублев» Андрея Тарковского — и так далее. Важным дополнительным фактором является и то, что в условиях начинающейся «разрядки» отношений с США советские лидеры обеспокоены быстрым проникновением в СССР западной поп-культуры, и потому охотно вкладывают средства в области, связанные с продвижением в массы русского национального наследия[1114].

В определенном смысле Соковнин оказывается заложником сложившейся ситуации; из-за фактической инвалидности (Владислав Кулаков: «Ему трудно было передвигаться без посторонней помощи: сердце, лёгкие не выдерживали малейших физических нагрузок, он задыхался, простая ходьба превращалась в пытку»[1115]) он в основном может путешествовать лишь по местам с развитой инфраструктурой (наличие гостиниц, магазинов, автобусных и пароходных маршрутов), расположенным не очень далеко от Москвы — а в конце шестидесятых этим условиям удовлетворяют только города «Золотого кольца России» (Ярославль, Владимир, Суздаль,) и несколько музеев-заповедников (Поленово, Мураново, Щелыково), которые государство (в рамках культивации русского национализма) готово поддерживать и развивать[1116].

В обрисованном выше социально-историческом контексте нужно рассматривать и еще одно событие, важное для теории литературы, — возвращение грандиозной фигуры Михаила Бахтина. Как известно, Бахтин был переоткрыт в начале шестидесятых годов группой московских филологов — Георгием Гачевым, Сергеем Бочаровым, Владимиром Турбиным и Вадимом Кожиновым; второе, дополненное издание (после 1929 года) знаменитой книги Бахтина о Достоевском было напечатано в 1963 году и оказало сильное влияние на идейный климат эпохи. И, конечно, советская рецепция Бахтина радикально несхожа с, например, французской рецепцией, которую почти в эти же годы начали Юлия Кристева и Цветан Тодоров. В отличие от представителей french theory, для Кожинова, Турбина и Бочарова важно в первую очередь то, что мысль Бахтина ведет свою генеалогию от русских религиозных философов; бахтинская концепция «многоголосия» понимается ими скорее как «соборность», чем как «бойня» языков, а «диалог» оказывается не записью битвы за дискурсивную гегемонию, но средством найти Бога. Иными словами, это рецепция, проводимая именно под знаменами «возврата к русскому». Соковнин, вне всякого сомнения, был хорошо знаком с подобным прочтением работ Бахтина — прежде всего потому, что общался с Турбиным и участниками его семинара (на который Соковнина привел кто-то из знакомых — вероятнее всего, учившийся у Турбина Юрий Лощиц[1117]).

Но если Соковнин (вслед за Турбиным) действительно понимает литературные концепции Бахтина как развитие идей русской религиозной философии, как манифестацию мысли по существу своему «дореволюционной», то общий интерес поэта к старой (дореволюционной же) России может быть прослежен не только на уровне содержания (многочисленные российские топонимы вроде Рязани или Арзамаса), но и на уровне литературной формы.

Кое-что о форме соковнинских «предметников» уже говорилось: «Сами имена предметов оказываются настолько эстетически насыщенными, что простое их перечисление превращается в поэму. <…> Перечисление тут, конечно, далеко не простое, но с точки зрения синтаксиса — да, сплошной поток назывных предложений» (Владислав Кулаков)[1118], «Соковнин революционизирует русское стихосложение (опять же перекличка с „лианозовцами“, но у Соковнина по-другому): короткая назывная строка, иногда в одно слово» (Илья Кукулин)[1119]. Нетрудно заметить, что в цитированных суждениях имплицирована идея единичности; между тем, базовым элементом поэтики Соковнина является вовсе не одностишие («короткая назывная строка»), но двустишие. Здесь очень показательны его «минималистические» стихи, состоящие как раз из двух строк: «Жила-была / Же-А-Бе-А» (С. 200), «Паук — / ног пук» (С. 200), «Рука / Жука» (С. 201), «Двоеточие / и многоточие» (С. 199). Однако две строки — это базовая форма любого диалога. Собственно, именно диалог (память о котором формально выражена двустишием) и есть основание всех зрелых вещей Соковнина — основание, о котором поэт никогда не забывает. И мы можем видеть, как в своих пространных «предметниках», перечислениях, длящихся без перерыва десятки строк, — «Крепостная контора, / крепостная работа, / урны, / забор, / уборная, / есть такое слово „нужник“, / рыба в заборе, / Римма Петровна, / скамейки, / штакетник, / Пушкин. / Красные жуки, / „Пушкин и мужики“, / бабы, / фляги, / парное мясо / из Арзамаса, / писем из Казани, / клумба с красными жуками, / Борода, / доброта, / ЦГАЛИ» (С. 116) — автор вдруг останавливается и дает отдельно две строки — словно бы указывая нам на «исток» своей поэтики: «Полдень / в Болдине» (С. 117). Работа диалога прослеживается и на более низком уровне; так, Соковнин словно бы пародирует известную идею Бахтина о «двуголосом слове» (которое есть, как мы помним, «слово, неизбежно рождающееся в условиях диалогического общения»[1120]) — когда намеренно записывает одно слово на двух строчках, будто бы заставляя его разговаривать само с собой, как бы превращая его в «эмбрион» возможной беседы: «Ши-/ши» (С. 197), «Фар-/фор» (С. 196), «Вар-/вар» (С. 198), «Цер-/бер» (С. 197), «Мис-/сис» (С. 198), «Мус-/кус» (С. 199), «Абра-/кадабра» (С. 197).

Диалогичность располагается в самом сердце произведений Соковнина — впрочем, инспирирована она не только возможным чтением Бахтина. Не менее (а, вероятно, даже более) важно то, что Соковнину всегда был очень близок подход к литературному творчеству как к соавторству, как к обмену яркими репликами: «Тексты Соковнина — дело абсолютно частное. Они — продолжение дружеского разговора, с повторением компанейских шуток и выражений» (Игорь Гулин)[1121], «сочинения Соковнина на самом деле вырастали из дружеского домашнего общения, в соавторстве (с А. П. Мальковым)» (Галина Зыкова и Елена Пенская)[1122]. Это подход красной нитью проходит через всю литературную биографию Соковнина, начиная с юношеских игр в буриме[1123] и издания самодельного журнала и заканчивая сочинением (в соавторстве с Александром Мальковым) знаменитой «абсурдистской» прозы «Вариус» (Всеволод Некрасов: «Был „Дымоход“ — Дон Кихот, был Гамлет. Это делали уже только двое из компании: Соковнин и Мальков. Он же соавтор „Вариуса“ (вначале). Но и двое компания: больше одного»[1124].) Возможно, здесь же следует отметить и влияние драматургии — в конце концов, и мать, и отец Соковнина работали в театрах, сам он зарабатывал на жизнь, читая о театре лекции, и сочинил несколько пьес — а ведь в театре именно диалог является основным способом презентации текста.

Несомненно, само по себе указание на диалогичность кажется вполне тривиальным.

Однако в случае Соковнина оно полезно тем, что позволяет пересмотреть природу его «предметников». Собственно, имеется две несущие опоры, на которых основываются почти любые суждения о «предметниках» Соковнина: во-первых, принято считать, что «предметники» выстроены по принципу каталога, перечисления существительных; во-вторых, указывается, что перечисляемые существительные выстраиваются в последовательность за счет использования параномазии[1125], созвучия. Все это кажется похожим на правду и правдой отчасти является — примеров звуковой организации соковнинских стихотворений можно привести множество: «Идут трамваи / по лиловой бумаге, / крутится абажур, / лемур, / полумаки, / блики, / Сказки кота Мурлыки, / розовый карандаш, / история / Жанны д’Арк: / камушки, / ракушки, / радужки, / песок-песочек / и — сень дубрав, / дубрав / прохлада, / овраг, / Источник / Святого Теобальда» (С. 133–134). И в то же время это очень странно — объяснять тексты Соковнина через параномазию; в конце концов, перед нами не Игорь Северянин, но — один из создателей советского «конкретизма», один из предтеч концептуализма, друг Всеволода Некрасова и Игоря Холина, знакомый Эрика Булатова и Олега Васильева, живший в семидесятые годы, в эпоху расцвета литературного андеграунда и «второго авангарда» (если воспользоваться влиятельным термином Михаила Гробмана[1126]).

Возможно, гораздо продуктивнее будет мыслить «предметники» Соковнина не в качестве обсессивного перечисления имен, держащегося только за счет силы пряных созвучий, но в качестве длинной череды коротких диалогов, лишь замаскированных под такие перечисления: «— Ангел? / Евангелист?» (С. 135), «Ты — клеврет! / А ты — плеврит!» (С. 121), «Туда? / Сюда. / Сюда? / Нет, туда. / Туда-сюда? / Ни туда, ни сюда. / А куда? / Сюда. / И я говорю: туда» (С. 275). Это действительно диалог, но диалог особый (диалог, в действительности очень далеко отстоящий от идей Бахтина) — в нем нет экстаза, в нем нет скандала, в нем нет карнавального смешения всего и вся. Это диалог, который позволяет нам понять стихотворения Соковнина не в логике параномазий, но в логике уточнений: «— Вы пойдете смотреть Рязань? / А какая Рязань — резная? / — Недовырезанная. Рязань — / очень разная. Я не знаю» (С. 174). И здесь перед нами раскрывается сокровенная сцена соковнинского письма: в сущности, читая эти стихи, мы всегда наблюдаем изысканную беседу двух рафинированных ценителей, людей, которые давно сошлись во всем самом главном и теперь коротают вечность, смакуя детали, подмечая нюансы, деликатно (и чуть иронично) уточняя суждения друг друга. Большая часть «предметников» может читаться именно так: когда первый голос заявляет: «столбы стоят-бегут» (С. 171), а второй тут же уточняет: «столбы бегут-стоят» (С. 171); первый продолжает: «на темном берегу» (С. 172), второй поправляет: «по темным берегам» (С. 172); первый подытоживает: «сосна / одна / на берегу» (С. 172), второй корректирует: «на береге — / одна сосна» (С. 172). Кажется, именно такой модус общения был привычен Соковнину и в реальной жизни; так, например, близкий друг вспоминает о беседах Соковнина с директором музея в Болдине, когда они долго спорили, какие из поэм Пушкина следует считать «юношескими», а какие «южными»[1127]. Но, вероятно, именно потому что об этом мире все уже известно, что осталось уточнить только нюансы и детали, Соковнин пишет короткими, весомыми строчками-репликами (напоминающими суждения эксперта). Часто в строчке располагается всего одно слово — и оно расположено комфортно; его не теснят другие слова. И потому на смену отношениям «тесноты», описанной Юрием Тыняновым, у Соковнина приходит что-то совсем другое; отношения знаточества — так можно было бы их назвать. Размещенные в соседних строчках, слова не толкаются, но словно бы галантно беседуют, обмениваются уточняющими ремарками, разыгрывают чуть ироничный и чуть отстраненный диалог двух знатоков («осеннее лето, / не лето — / плита, / только не эта плита, а та — / в Большеболдинском / островке» (С. 176)) — никаких резких поворотов, никаких радикальных перемен, но всегда тонкая, изящная, миниатюрная замена двух-трех букв: «Жанна д’Арк! / Жан Батард!» (С. 143), «Кащенко, / Зощенко» (С. 178), «Рерих, / Рокотов» (С. 128), «Моя правая рука! / Моя левая рука!», «старый бук, / старый дуб» (С. 143), «кочерг, / кочерег» (С. 131), «погода, / погодка» (С. 178), «автоспуск, / автостоп» (С. 168), «на небосводе, / на небосклоне» (С. 164). И это, конечно, не отношения реальных людей — это именно отношения слов; это — поэтика знаточества.

Однако именно сдержанная элитарность, ироничность, изысканность обмена репликами, составляющими тексты Соковнина, производит стойкое впечатление, что описываемый мир не воспринимается поэтом всерьез. Здесь нет ни религиозного пафоса Бахтина, ни болезненной страсти Достоевского, ни пыла советских неофитов, бросившихся в семидесятые открывать «русское». И это ощущение верное — ибо Соковнин прекрасно понимает, что Россия, фиксируемая им в «предметниках», — все реки, башни, острова и колокола — не имеет почти никакого отношения к старой, досоветской, посконной России. Здесь опять важна биография: Соковнин много работал экскурсоводом в русских усадьбах, превращенных советской властью в музеи (уже упоминавшиеся ранее Плёс, Щелыково, Мураново, Поленово, Болдино), — и должен был особенно остро ощущать искусственность любых экспозиций на «национальную» тему.

Но если семидесятническая мода на «русское» во всем своем многообразии (коллекционирование прялок, движение в защиту памятников, огромные тиражи писателей-деревенщиков — и даже создание целых городов-музеев, призванных изображать старую Россию) была лишь производной от брежневской «политики включения», призванной организовать новый идейный консенсус для выживания дряхлеющего режима — то мы должны признать, что очень, казалось бы, частные, очень камерные стихотворные тексты поэта Соковнина на самом деле обладали мощным критическим потенциалом. Действительно, читая «предметники», мы всегда чувствуем себя как будто в музее; мы всегда ощущаем, что описываемая в них старая русская глубинка, милая нечерноземная полоса — есть не что иное, как небывалая симуляция, ловкая экспозиция, огромный выставочный павильон, грандиозный иллюзион, совсем недавно построенный советской властью. При этом экспертная, знаточеская, постоянно уточняющая в диалоге саму себя интонация Соковнина странным образом меняет и место поэта на литературной карте семидесятых. От Лианозова Соковнин явственно сдвигается по направлению к зрелому московскому концептуализму. Действительно, если в текстах Холина, Сапгира или Лимонова всегда была некая стихийность и страсть — то в случае Соковнина перед нами куда более рафинированная и отстраненная позиция. Дело, вероятно, в том, что авторы Лианозова пытались анализировать реальность; Соковнин же обоснованно подозревает, что никакой реальности вокруг него нет — церкви Ярославля, берега Плёса, путешествия по Оке и Волге давно стали не то музейными экспонатами, не то идеологическими аппаратами государства. Собственно, протоконцептуализм Соковнина рождается из этой, предельно конкретной, коллизии: из острого понимания того, что целые области, города и географические маршруты были превращены в огромный музей, в нагромождение идеологически нагруженных артефактов, в груду клише, обслуживающих позднесоветскую «политику включения». Но ровно ту же самую оптику — взгляд на мир как на ряд клише — чуть позднее будет использовать и Лев Рубинштейн (рассматривающий очередную библиотечную карточку), и Дмитрий А. Пригов — чей проект Людмила Зубова удачно охарактеризовала как «инсталляцию словесных объектов»[1128].

Собственно, у любого последовательного концептуалиста этот фальшивый и симулированный мир «старой России», все церкви и монастыри «Золотого Кольца» — должен был бы стать лишь поводом для холодного анализа речи, для бесстрастного исследования того, как уточняют и оспаривают друг друга соседние строчки стихотворений: «Заря, / раззоря, / кулака, / купола, — / и плакали колокола / Введенского монастыря» (С. 181). Однако Соковнин — и в этом особенность (а для кого-то и «архаичность») его мироощущения — прекрасно понимая всю искусственность такого мира, тем не менее, никогда не может полностью отстраниться от него («отлипнуть», как сказал бы Пригов). В конкретистских «предметниках» Соковнина всегда сохраняется некоторая нежность к этой — откровенно музейной, новодельной, придуманной версии дореволюционной России. А потому перед нами не только проницательный анализ националистического тренда, но одновременно и робкая мечта о совпадении с таким трендом. В «предметниках» сквозит желание хоть на секунду забыться и поверить в реальность уютной старой России, безумная надежда, что все эти города-музеи вдруг оживут и станут настоящими, сон наяву о возможности прочной спокойной жизни где-нибудь в дворянской усадьбе на берегу Оки. Итак, с одной стороны, мы наблюдаем литературные поиски некоего «вненаходимого» пространства, где автору удалось бы укрыться от постылого мира позднего социализма — мира, пережить который у Соковнина нет ни малейшего шанса (в первую очередь потому, что всем советским гражданам этот мир кажется вечным[1129]; но также и из-за неизлечимой болезни сердца, которой страдает поэт). С другой стороны — в этих же текстах мы видим и явные проблески консервативной «русской утопии» (интерес к которой несомненно растет в семидесятые годы, и чуть более поздними манифестами которой окажутся очень специфическая биография Ивана Гончарова, написанная знакомым Соковнина Юрием Лощицем, и кинофильм о жизни Обломова, снятый на основе этой биографии Никитой Михалковым). «Предметники» Соковнина можно понимать в том числе и как «конкретистские» гимны такой утопической, размеренной, растительной жизни: «До и после обеда: / посуда, / беседа, / серое небо, / небесная канцелярия, / гидростанция, / желоб-ведро, / стекло, / натекло, / вроде, / совсем светло. / Лавы и ивы, / на небосводе, / на небосклоне — / голубые разрывы, / золотые леса, / чистые небеса» (С. 164–165).

И здесь мы описываем практически полный круг и возвращаемся в Лианозово.

По всей видимости, для истории «неофициальной» советской литературы Соковнин ценен именно тем, что он и близок, и далек от «Лианозова», а потому позволяет посмотреть на эту группу под заведомо необычным углом. Мы начинали с того, что при внешней схожести письма культурные истоки и жизненные привычки Соковнина и Холина различаются радикально. Описания бараков, бандитов и московской богемы, данные в разное время Холиным, Сапгиром и Лимоновым, часто заставляют нас думать о лианозовцах как о певцах люмпенизированной жизни СССР, как об исследователях хтонических народных недр. А ведь, между тем, лианозовский проект всегда был проектом элитарным, ориентированным на узкий круг интеллигенции и подразумевавшим высокую степень художественной искушенности. И это не удивительно — основатель «Лианозовской школы» Евгений Кропивницкий, хотя и оставшийся в памяти потомков как «барачный дед», в действительности являлся носителем идеалов высокой дореволюционной культуры. Известно, что детство и юность Кропивницкого прошли в подмосковном Царицыне, где «в то время располагались дачи литераторов, в том числе и Чехова, там бывал Бальмонт, с которым переписывался [отец Евгения]. На даче Кропивницких долгое время жил друг отца, „поэт из народа“ Филарет Чернов, который первым обратил внимание на поэтический дар Евгения Кропивницкого»[1130]. Субстрат этой дореволюционной усадебной культуры останется чрезвычайно важен для Кропивницкого и спустя полвека, когда начнет оформляться «Лианозовская школа»; как справедливо указывает Оксана Саркисян: «Для Евгения Кропивницкого окраина города — это не только бараки советского времени, но и дачные поселения дореволюционной интеллигенции»[1131]. И нетрудно заметить, как хорошо такое мировидение корреспондирует с мерцающей в «предметниках» Соковнина мечтой о возможном обретении «старой России». В шестидесятые годы Соковнин периодически приезжает в гости к Кропивницкому; первый лианозовец общается с последним — и их общение (и взаимный интерес) заставляет нас переосмыслять глубинные интенции всего лианозовского литературного предприятия. Совершенно неожиданным образом барачный поселок Лианозово оказывается расположенным где-то между дореволюционными дачами Царицына и позднесоветскими музеями Поленово и Мураново, брутальные «конкретистские» постулаты соседствуют с нежной любовью к поэтике Чехова и Бальмонта, а рядом с едкой критикой советской жизни обнаруживается светлая грусть по исчезнувшему миру дворянских загородных усадеб.

Так перед нами открывается своего рода «нежное Лианозово», феномен которого еще только предстоит проанализировать. Не производственные травмы, не тяжелые пьянки, не мрачная уголовщина, не абсурд повседневного выживания — но какое-то глубинное ощущение уюта, покоя и в хорошем смысле слова «обломовщины». Слабая сила «нежного Лианозова» лежит в основе творческой продуктивности Кропивницкого, она наверняка найдется в стихах Некрасова, Сапгира и Холина, но ярче всего она раскрывается при чтении «предметников» Соковнина — человека, чья поэтика знаточества и габитус дворянина способны сегодня существенно скорректировать наше понимание ландшафта «неофициальной» литературы.

Публикации

Михаил Павловец

ПРЕДИСЛОВИЕ К СТАТЬЕ ЛИЗЛ УЙВАРИ

Лизл Уйвари (род. в 1939, Братислава, Словакия) — австрийская писательница и художница. В университетах Вены и Цюриха изучала славистику, древнееврейскую книжность и историю искусств, в 1970–1971 году взяла одногодичный курс повышения квалификации для преподавателей русского языка в Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы в Москве, однако была выслана из страны, по-видимому, за несанкционированные контакты с деятелями андеграунда. Тем не менее Лизл Уйвари удалось вывезти при помощи работников посольства рукописи ряда неподцензурных поэтов. В ее переводе стихотворения шести из них, в том числе Сапгира, Холина и Некрасова, вышли в № 6 за 1973 год австрийского журнала «Pestsäule», а затем уже в 1975 году на основе этой публикации Лизл Уйвари подготовила двуязычный сборник «Freiheit ist Freiheit», перевод предисловия к которому здесь предлагается. Надо заметить, что, по-видимому, из-за внезапной депортации она не смогла довести до конца подготовку отобранных и переведенных ею текстов к публикации, из-за чего некоторые из них опубликованы с искажениями: так, в стихотворении Вс. Некрасова «Это что / Это что», которое Лизл Уйвари приводит в своем предисловии, отсутствует финальное слово «Всё» и пробелы между строками. Более того, возможно, некоторые из машинописей были сделаны на основе аудиозаписи авторского чтения: об этом косвенно свидетельствуют фонетическая путаница редуцированных о/а в словах «показалось/показалась» из стихотворения «осень / а показалось»[1132], что сильно искажает смысл первоисточника, или же предваряющая авторскую сноску с стихотворению «Как в сказке» строчка «и сносочка такая:»[1133], отсутствующая в авторизованных машинописях Вс. Некрасова и собственноручно вычеркнутая им из личного экземпляра издания сборника[1134].

Далеко не со всем в предисловии Лизл Уйвари к изданию можно согласиться: и с несколько категоричным утверждением автора, что в СССР было запрещено тематизировать язык или утверждать влияние его структур на поведение человека, и с прямым уподоблением «Люстихов» Генриха Сапгира — констелляциям «конкретного поэта» Ойгена Гомрингера. Однако нельзя не отметить важного значения этих публикаций, как и вступительного слова к ним переводчицы, для продвижения неофициальной русскоязычной поэзии на Западе — и для формирования у самих поэтов ощущения своей включенности в мировые культурные процессы.

Лизл Уйвари

НЕОФИЦИАЛЬНАЯ СОВЕТСКАЯ ПОЭЗИЯ:

ВВЕДЕНИЕ

Шесть русских поэтов впервые печатаются здесь на русском языке и представлены немецкой аудитории в переводах. Двуязычие издания указывает на две различные его функции.

С одной стороны, его цель — информировать немецкого читателя о поэтическом развитии, которое происходило в последние 10–15 лет в русском языковом пространстве. Сравнение результатов этого развития с литературными явлениями на Западе обнаруживает удивительные параллели: в России работа с языком проводилась тем же образом, что привел к возникновению конкретной поэзии.

С другой стороны, книга призвана сообщить русскому читателю о развитии поэзии, которое происходит хотя и в его стране, но вне утвержденных в ней языковых норм. Действующая в Советском Союзе машина управления сознанием работает в соответствии с представлением Витгенштейна: «границы моего языка — это границы моего мира». Все действия, направленные на ослабление и расширение традиционно принятых языковых схем мышления, классифицируются как «бессмысленная, непонятная глупость» и потому не могут быть допущены в публикуемой литературе. То, что речь идет о лингвистически мотивированной цензуре, следует уже из того, что из большинства этих стихотворений нельзя извлечь поверхностного политического протеста. Стихотворение Игоря Холина гласит:

Греми гром

Греми

Лей дождь

Лей

Кренись дерево

Кренись

Расти трава

Расти

Всё для меня[1135]

Общепринятые функциональные связи, прежде всего физического характера, игнорируются, вместо этого утверждается новое — разностороннее тождество пространства человеческого сознания с элементами окружающей среды. «У автора мания величия», — заметила бы советская критика по поводу этого стихотворения.

Но даже такое стихотворение, как у Некрасова:

Это что

Это что

Это все

Это все

Все и больше ничего

Все и больше ничего

И все очень хорошо

И все очень хорошо

— поскольку оно выводит некоторые языковые клише из контекста обыденного словоупотребления, наделяя их особой сигнальной функцией путем повтора и указания через определенную упорядоченность на безнадежную замкнутость на себе этих фраз, данное стихотворение еретично — даже если кажется, что оно о том, что все хорошо.

Официальная советская доктрина утверждает, что язык представляет собой средство коммуникации, которое ведет себя нейтрально по отношению к передаваемой информации[1136].

Запрещена сама постановка вопроса о том, могут ли определенные языковые формы и формулы — такие, как субъектно-объектные отношения или приведенные выше речевые клише, — подразумевать определенное социальное поведение человека. Язык сам по себе не может быть темой в советской литературе — иначе попутно может проявиться словоблудие особо тягостного сорта, которое ежедневно обрушивается на советского гражданина. Примером этого являются «Стихи» Некрасова:

Рост

Всемерного дальнейшего скорейшего развёртывания

мероприятий[1137]

Поэзия должна быть поэтичной. Поэзия призвана расслаблять и отвлекать или вызывать определенные, официально желаемые чувства, такие, как радость труда или героизма. Стихотворение, подобное упомянутому, не поэтично, в пределах ограниченной советской языковой реальности оно нефункционально. Данная реальность разделена на функциональные связи физического, технического, экономического, социального характера. Литература выполняет четко определенную цель в рамках социальной функциональной взаимосвязи. В сталинское время прямое давление, которому человек постоянно подвергался, было, по-видимому, слишком велико, чтобы позволялось критически подходить к языковой реальности, — можно было только проговорить боль от столкновения с ней. Стихи Мандельштама, Ахматовой или Пастернака держатся в пределах поэтических полей, заложенных традиционными образцами мышления и речи, только выражают они не «радость строительства социализма», а страдание. Отрицательная эмоциональная окраска этой лирики является причиной того, что данные поэты не печатаются вовсе или крайне скудно. Прямой угрозы советскому строю они не представляют. Такая угроза гораздо скорее могла исходить от другого, тоже непростого для понимания поэта, от Велимира Хлебникова. Хлебников путем сложно взаимосвязанных манипуляций фонетического и семантического характера создал «метарациональный» (заумный) язык, который кажется открывающим фактически «беспредельную реальность».

Самым внимательным учеником Хлебникова в советской литературе был Маяковский. Но Маяковский часто подчинял свои языковые новации, которым он научился у Хлебникова, сцеплению мыслей, присущих общепринятой языковой реальности и имеющих просоветский контекст. Поэтому Маяковский мог восприниматься как официальный поэт, в то время как его лингвистические эксперименты вытеснялись из сознания.

Для поэтов, начавших писать после смерти Сталина, то есть примерно в середине пятидесятых годов, продолжение хлебниковских методов было, по-видимому, невозможно[1138]. Под многолетним давлением сталинской эпохи языковая реальность настолько закостенела и ужалась, что пришлось искать новые пути, позволявшие более свободно выходить за ее рамки.

Однако результаты этого поиска, представленные в данной книге, дают далеко не репрезентативную картину сегодняшней ситуации в России. Во-первых, распространение самиздата ограничено узкими кругами интеллигенции, которые иногда едва пересекаются; поэты, работающие в одном направлении, могут годами жить бок о бок, даже не слыша друг о друге. Во-вторых, только небольшая часть сделанного попадает на Запад. В-третьих, значительная часть текстов с трудом поддается переводу. В-четвертых, немецкому читателю недостает контекста русской жизни, реалий политического, социологического, языкового, географического, климатического и т. п. характера, без знания которых многие тексты не поддаются дешифровке.

Некоторые из средств и способов, какими опубликованные здесь авторы защищаются от нормированного языка и проникают в области, не затронутые им, можно несмотря ни на что распознать. Холин и Некрасов, например, иногда просто выставляют напоказ метод и вокабуляр этого языка — как это делает Некрасов в стихотворении «власть / ум / честь / совесть». Холин воспроизводит редуцированную жесткую логику, формирующую обширные области советского быта, и дополняет ее несанкционированной семантикой («Продается рояль», «Знакомство», «Автомат-полубог»); в других стихотворениях — таких, как «Моя Земля» или «Вы не знаете Холина», — он взрывает установленные иерархические связи и утверждает новую упорядоченность. Свободное манипулирование функциональными комплексами различного рода и смысловым материалом, из которого они построены, характерно для поэзии Холина.

Для Некрасова все языковые элементы, даже топографические обозначения, имена собственные, заимствованные слова, восклицания, бесчисленные советские аббревиатуры, взаимно эквивалентны и допустимы в поэтическом употреблении. Он объединяет эти элементы таким образом, что размывает нормативный смысл слов и создает определенную смысловую атмосферу, которая, подобно звучанию тембровой музыки, выражает различно окрашенные эмоциональные состояния. Особенно типично этот метод проявляется в стихах на «весеннюю» (— когда становится получше) и на «осеннюю» (— когда становится похуже) темы. Иногда он резко подводит черту советской фразой.

Сапгир с его «Люстихами» выступает как автор лаконичной и выразительной конкретной поэзии в духе констелляций Гомрингера — к сожалению, эти стихи здесь отсутствуют.

Холин, Некрасов и Сапгир в своих произведениях допускают довольно глубокие отступления от языковых норм, дабы сделать возможным более свободное и щадящее восприятие человеческих проявлений. Другие поэты, такие, как Лимонов или Лён, стремятся к аналогичной цели, но используют более традиционный инструментарий.

Владислав Лён разбивает свои стихотворения на строфы и строки, использует рифмы. В большинстве его стихотворений разворачивается определенная мысль или выдвигается гипотеза — например, о скрытой опасности, исходящей от поэта, в жесткой и четко организованной среде. Эти утверждения Лён делает посредством словесного материала, который почти исключительно расположен в маргинальных слоях языка — архаизмы, книжные выражения, просторечные обороты связываются между собой посредством рифм и ассонансов, которые столь действенны в русском языке, что тем самым расширяется и соответственным образом обогащается их смысловой горизонт. В поэзии Лёна большую роль играет то, что он ощущает как тюрьму не только языковую реальность, в которой живет, но и специфическую биологическую природу человека и его научные концепции, которые хотя и делают возможным познание, но в то же время ограничивают его. Чтобы разрешить эту, как кажется, почти безвыходную ситуацию, Лён вводит в некоторые свои стихотворения понятие Бога, пусть и очень абстрактное.

Лимонов также стремится оставаться в рамках конвенционального пространства, но, в то время как Лён остается в пограничных областях этого пространства как лингвистически, так и эпистемологически, Лимонов с конвенциональными клише предпочитает играть. Клишированные представления, как и разного рода эмоциональные состояния — иронические, сентиментальные, абсурдные, «русские», «поэтические», — он обнаруживает уже готовыми в языке и комбинирует их таким образом, чтобы либо покончить с клише («Ах родная родная земля…»), либо, выстраивая и накладывая клише, сделать видимыми новые возможности переживания, промежуточные эмоциональные состояния. Стихи Лимонова звучат привычно и в то же время странно.

Шестой из представленных здесь авторов, Вагрич Бахчанян, не является собственно лириком. Он продолжает давние традиции русской литературы абсурда и черного юмора — направления, которое никогда полностью не обрывалось и продолжалось в межвоенный период такими авторами, как Евгений Шварц и Даниил Хармс. Бахчанян свободно перемещается между жанрами, он пишет поэмы, короткие драмы, прозаические пьесы, рассказы. Эти тексты состоят из необработанных, замкнутых в себе фрагментов реальности разного размера и характера, построенных на основе той или иной логической структуры. Отчетливо эта процедура видна в «Биографии» или в «Дневнике». Намеренно мнимые упорядоченности (falschen Ordnungen), которые производит Бахчанян, не только указывают на то, что общепринятый порядок может быть столь же причудливым и «мнимым», — они также открывают перспективы пугающего разнообразия мира без ограничений.

Л. У.

пер. с нем. Михаила Павловца

Михаил Павловец

ПРЕДИСЛОВИЕ К СТАТЬЕ ГЮНТЕРА ХИРТА И САШИ ВОНДЕРС

Этот текст открывал издание, которое занимает особое место в истории Лианозовской школы: Лианозово: Стихи и картины из Москвы. С аудиокассетой и коллекцией фотографий. Мюнхен: Издательство S Press 1992[1139]. Издание было необычного формата: действительно, в коробку из грубого картона, стилизованную под архивную, помимо книжки была вложена кассета с записями авторского чтения стихов, а также небольшая подборка фотооткрыток, посвященных истории поэтической группы. За псевдонимами авторов предисловия (они же составители и переводчики) — Гюнтера Хирта и Саши Вондерс — скрывались известные немецкие слависты Георг Витте и Сабина Хэнсген: уже не было необходимости скрывать их настоящие имена, но именно под этими именами они известны как те, кто одними из первых рассказал западному читателю о поэтах-лианозовцах. До этого, в 1984 году, также под редакцией Витте и Хэнсген вышел знаменитый двуязычный сборник русских концептуалистов «Kulturpalast»[1140], который открывала большая подборка Вс. Некрасова как предшественника и основоположника русского концептуализма. Позднее же, в 1998 году, Г. Хирт и С. Вондерс на материале организованных ими в Берлине, Бремене, Карлсруэ, Граце и Вене выставок, посвященных истории русского самиздата 1950–1990-х годов (главным образом московского), выпустили мультимедиальное издание «Präprintium»[1141], где среди прочего были и материалы, связанные с поэтами-«лианозовцами».

Сабина Хэнсген рассказывала в интервью:

Выбор псевдонимов подчеркивал определенную солидарность с андеграундом. Но отчасти это было и способом защитить себя, ведь мы публиковали русские тексты из неофициальной культуры за рубежом.

Позже, во времена перестройки, когда больше не было цензуры, использование псевдонима приобрело собственную динамику и стало подобием игры: наши имена выступали своего рода товарным знаком для нашей практики перевода и редактирования. <…>

Мы хотели придать нашим именам оттенок искусственности: у Георга Витте псевдоним был «Гюнтер Хирт», как бы взятый из германской и общей христианской мифологии. Что касается моего собственного псевдонима, «Саша Вондерс», то невозможно угадать, какой национальности или какого пола человек за ним скрывается. Это имело любопытные последствия: в письмах ко мне обращались «Уважаемый господин Вондерс…». Никто на самом деле и не предполагал, что за этим именем скрывается женщина, потому что в России «Саша» — это и женское, и мужское имя! «Гюнтер Андерс» — известный псевдоним в немецкой литературе. Но можно подумать и о Стиви Уандере, о поп-музыке.

Мне этот неоднозначный псевдоним показался поэтичным (смеется). Он был побочным продуктом нашей переводческой деятельности и проявлением рефлексии по поводу официальной и неофициальной культур, мейнстрима и андеграунда[1142].

Предисловие дается в сокращении, сделанном одним из его авторов — Сабиной Хэнсген: в основном опущены факты и пояснения, адресованные западному читателю, но хорошо известные читателю нашего издания.

Гюнтер Хирт, Саша Вондерс

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ

(К ИЗД. ЛИАНОЗОВО-92 И ТУРА ПОЭТОВ ПО ГЕРМАНИИ)

Лианозово — так называлась остановка пригородного поезда, неподалеку от которой жил художник Оскар Рабин. Вместе с женой Валентиной Кропивницкой и детьми они занимали комнату в одном из деревянных бараков, столь характерных в те годы для московских пригородов.

В барачном поселке в окрестностях Москвы, в тесном переплетении родственных и дружеских связей, постепенно возникла одна из площадок неофициальной московской культуры. В этой «интимной» публичности, в кругу семьи и близких знакомых, на пересечении изобразительного искусства и поэзии разрабатывались подходы к трансмедиальной эстетике, которые наметили пути для следующих поколений московской культурной сцены.

Каков был контекст этих встреч? Почему вполне повседневные события имели столь большое значение для тех, кто в них участвовал? Почему они играют такую важную роль в воспоминаниях более старших представителей альтернативной литературной и художественной сцены?

Рубеж 1950-х и 1960-х годов, после разоблачения сталинских преступлений на XX съезде партии (1956), — разгар культурно-политической «оттепели»: Московский всемирный фестиваль молодежи (1957), давший многим из тогдашних молодых художников возможность первого тесного контакта с современным западным искусством, первые, многообещающие успехи либеральной литературы с выступлениями молодых поэтов (Ев. Евтушенко, А. Вознесенского, Б. Окуджавы и т. д.) перед огромными аудиториями. Вскоре, однако, снова наступило время репрессий: запреты выставок (скандал в Манеже в 1962 году) и судебные процессы против писателей (И. Бродского в 1964 году, А. Синявского и Ю. Даниэля в 1966-м). Эти события привели к расколу культуры на две противостоящие друг другу части: на официальную культуру и культуру неофициальную.

Поэты и художники, настаивавшие на своей независимости, сознательно порвали с советским культурным истеблишментом, отвергли «метод» соцреализма, возведенный в официальную догму, и стали искать связь с традициями модернизма и авангарда, табуированными в сталинскую эпоху, а также с течениями современного западного искусства, которые с официальной точки зрения были заклеймены как «формалистские», «абстрактные», «декадентские», «пропитанные буржуазной идеологией».

Чтобы пережить этот разрыв экзистенциально, помимо новых стилистических и тематических установок необходимы были социальные структуры, в которых собственная культурная сцена могла бы утвердиться на краю официальной культуры. В этой ситуации такие «обычные» явления, как встреча с друзьями, выставка и чтение в приватной обстановке, сами по себе стали знаковыми и выявили потребность в альтернативных формах общения.

Дело было не столько в том, чтобы разработать те или иные эстетические программы, характеризующие «направление» (наоборот, это как раз надоело), а главным образом в том, чтобы создать пространство, в котором могло бы выразить себя освобождающее чувство какого-то нового начала — с нуля, пространство, где могли бы сталкиваться друг с другом самые различные подходы и темпераменты.

В Лианозове сформировались очень разные индивидуальные эстетические позиции, отклонявшиеся от официального канона искусства. Там разрабатывались темы, которые до тех пор замалчивались в советской культуре, — опыт жизни в лагере и реальный опыт войны, убогий быт московских предместий. Там вновь были открыты художественные средства как таковые: непосредственная визуальность изображения и собственно языковые свойства языка.

«Барачная поэзия» — сразу же возникшее название подчеркивало парадоксальность этой поэзии, которая не только в тематическом аспекте, но и всей своей эстетической установкой противопоставляла себя «барочному» блеску сталинской парадной эстетики.

Критическое понимание языка лианозовскими поэтами реагировало на две традиции русской поэзии, которые в равной степени воспринимались как лживые. Одна из них — это классицистический «придворный» и «парадный» тон одической поэзии абсолютистской эпохи, который находил свой отзвук в стихах партийных поэтов ХХ века. Другая традиция — это «элегический» тон сентиментальной чувствительности, давно опустившийся до китча.

В Лианозове сложилась поэтическая традиция, определившая особенность московской поэзии на протяжении последних десятилетий как поэзии устной речи, разговорного слова, находившегося в повседневной речевой реальности, — в отличие от поэтического идеала «чистого» языка, абсолютного «нетронутого» слова.

Поэты «лианозовского круга» открыли поэтические возможности многоголосного «стихотворения» задворок и улиц, вслушиваясь в различные регистры множества голосов, сегментируя ритмические блоки, разрабатывая поэтику обращений и откликов, взаимного заражения голосов рифмами и аллитерациями.

Лианозово находится в традиции «имитативной» поэзии, которая позже радикализовалась в соц-арте и концептуализме 1970-х и 1980-х годов и превратилась в универсальную эстетику цитирования.

[Лианозово в контексте: Авангард, Обэриу, конкретная поэзия, концептуализм]

Несмотря на очевидное возвращение к приемам классического модернизма и авангарда и также несмотря на притязания на статус нового авангарда в полемике с реставрационным мейнстримом советского изобразительного искусства, сегодня — при ретроспективном рассмотрении — бросаются в глаза отличия этого нового авангарда от ранних авангардистских направлений. То, что в 1910-е и 1920-е годы было сплавлено в единую программу, политическую и эстетическую, — в послевоенном авангарде снова отделилось друг от друга. Произошло возвращение к традиционному представлению об идеальном художнике как о творце автономных произведений — вместо того чтобы видеть в нем агента преобразования общества. Это означало отказ от утопического измерения роли художника. Цель была не в том, чтобы любой ценой творить что-то новое — как это могло показаться в первые моменты выхода из паралича сталинской эпохи, — а главным образом в том, чтобы вернуться к традициям, вытесненным и преданным забвению, «подключиться» к ним, восстановить и реконструировать. В широком стилистическом диапазоне искусства Лианозова были воссозданы почти все направления модернизма, но при этом, индивидуально осваивая их, художники стремились к аутентичному опыту.

Лианозовская группа с ее поэтикой критики языка и пародийной игры соотносится с разными историческими контекстами.

Абсурдная и часто пародийная, банализирующая поэзия обэриутов, этой позднеавангардистской группы 1920-х и 1930-х годов, в которой центральными фигурами были Д. Хармс, А. Введенский и Н. Олейников, является важной точкой отсчета, что же касается последующих поколений, можно назвать, в частности, концептуализм 1970-х и 1980-х годов.

Следует также учитывать параллели с западной конкретной поэзией 1950-х и 1960-х годов. Как в этих разных контекстах можно охарактеризовать позицию Лианозовской группы?

Поэзия Лианозова абсурдна в другом смысле, нежели у обэриутов. У обэриутов абсурд исходит из саморазрушительных энергий текстовых структур, из эффектов ошибок и нонсенса стихотворной механики, из случайных эффектов повествовательных клише. Тексты обэриутов (подобно саморазрушающимся машинам Жана Тэнгли) сосредоточены на самих себе и, дисфункционализируя самих себя, создают образ распадающегося мира.

У лианозовцев, скорее, процесс идет в обратном направлении: текст воспринимается как абсурдный лишь настолько, насколько он может обнажить поэтическими средствами разрушенную реальность самой жизни. Так, например, насилие коллективного экстаза выражается поэтическим принципом повтора, доведенного до тавтологии. Аналогичным образом функционирует и цитирование: цитаты речи и текстов отсылают к каким-то реальным жизненным ситуациям, к ситуативному контексту.

Свой смысл вкладывают лианозовцы и в понимание термина «конкретный». В отличие от языковых жестов западной конкретной поэзии, указывающих на знаковое качество слова и буквы как таковых, осознающих материальность носителя знака, зрительное восприятие письма и слуховое восприятие речи как таковых, у лианозовцев «конкретность» понимается, наоборот, как указание на «предмет»: как «фронтальный» взгляд на реалии жизни, не искаженный никакими литературными условностями.

И все же, несмотря на различия в подходах, есть также и сходство в этих двух поэтических школах: именно жест цитирования голосов в лианозовской поэзии позволяет конкретной фактуре жизни восприниматься также и как фактура языка. При этом семиотическая ориентация лианозовской поэзии не ограничивается абстрактной критикой языка, а всегда остается конкретной в смысле соотнесенности с живой коммуникационной ситуацией.

Абсурд у лианозовцев проявляется не столько как универсальный способ восприятия и существования, заданный языковыми структурами, сколько как операционная ошибка, как нарушение изначально гармоничного мирового здания. В стихотворении Генриха Сапгира «Радиобред» радио нападает на слушателя, это — медиа агрессии, царство абсурда набрасывается на беззащитного больного человека.

Эта идея воинственного противостояния «здорового» человеческого чувства и официального языка, «вызывающего болезни», отличает лианозовцев от следующих поколений поэтов-концептуалистов. У концептуалистов уже нет такого конфликта между речью собственной и речью отчужденной, тут «здравый смысл» сам становится сферой коллективного помешательства. Нет также и страха индивидуальных голосов перед их собственным отчуждением. Те, кто охвачен коллективной речью, пребывают в нормальном своем состоянии.

Абсурдная модель живет за счет несовместимости двух миров, концептуалистская модель — за счет их зеркальности и взаимозаменяемости.

[Принципы мультимедиального издания]

Лианозовская группа состояла из художников и поэтов. Диалог между изображением и письмом тут был уже предопределен самим составом группы. Но диалог не ограничивался разговорами о собственных произведениях и вокруг них, а продолжался непосредственно в этих произведениях. В своих барачных картинах Оскар Рабин заново открыл шрифт, используемый в качестве живописного элемента в классическом авангарде. Рабин обнаруживал «готовую» письменную реальность массовой культуры (ярлыки, клочки газет, официальные документы, рекламные вывески) как составную часть своих живописных миров, — т. е. то же самое, что использовали как материал и поэты.

Со своей стороны, поэты реагировали на то, что видели художники. Многие из представленных в этом сборнике стихотворений, кажется, были написаны в ответ на картины. Ян Сатуновский неоднократно писал как бы с позиции художника — названного, своего друга или анонима, — который почти становился его alter ego и заменял чернила поэта своей «тушью». Его стихи, посвященные живописи, раскрыли важные детали художественной биографии поколения, для которого доступ к классическому современному искусству открылся только после Второй мировой войны. В стихах Всеволода Некрасова часто неизвестно, идет ли речь о непосредственном личном опыте или о впечатлениях, вызванных чьей-то картиной. Колебания между элементарными, «аутентичными» впечатлениями (у раннего Некрасова все еще импрессионистическими), с одной стороны, и воспоминаниями о картинах (и разговорах о них) с другой, становились энграммами — следами воспоминаний — в его поэтических голосах. Границы между «своим» и «чужим» полностью стирались.

Похоже, что стихотворение было подходящей формой «художественно-критического» комментария в этом кругу. Современных эссе и рецензий на изобразительное искусство Лианозова практически не было, но тем более важны были поэтические высказывания.

Эти обстоятельства учитываются в композиции и оформлении нашего издания. С одной стороны, мы понимаем его как каталог для выставки графических работ из собрания Некрасова в Германии[1143]. Мы надеемся отдать должное тому специфическому диалогу изображения, письма и голоса, который был характерной чертой Лианозовской группы, с письменной и аудиальной документацией стихов.

Следовательно, это издание должно быть не столько «каталогом» в смысле историографической книги, сопровождающей показ картин, сколько самоценным аналогом выставки, если хотите, отдельной «выставкой», соотнесенной с тем другим языковым средством выражения Лианозовской группы.

Более того, форма свободного, фрагментарного альбома, «семейного альбома», казалась более соответствующей домашнему характеру этой группы, чем универсальный регистр.

[Говорящий архив]

С этой мультимедиальной документацией мы продолжаем работу над «говорящим архивом» московских литературы и искусства, которым мы занимаемся уже несколько лет. Наши первые издания с книжной и аудиовизуальной документациями были посвящены молодому поколению художников соц-арта и концептуализма, которые сегодня получили мировую известность. В 1982 и 1983 годах мы познакомились с этими художниками во время первого визита. Во время нашего второго длительного пребывания в Москве в 1984 и 1985 годах, в дополнение к документированию современной жизни неофициальной московской культуры, мы стали более интенсивно исследовать предысторию и предшественников этой культурной сцены.

Лианозовский круг, существующий теперь уже только как легенда, впервые открылся нам благодаря дружбе со Всеволодом Некрасовым, который сам собой являлся живым мостом между лианозовским периодом и концептуализмом 1970-х и 1980-х годов. Очень личный текст воспоминаний этого самого молодого из членов «лианозовского круга» мы включили в наше издание как важный субъективный контрапункт к объективирующей историю документации.

Окрашенные полемическими и автополемическими интонациями воспоминания бывшего «ученика», который превратил открытия «лианозовского круга» в новый, независимый поэтический стиль, возможно, наиболее ярко отражают историческое измерение явления. Здесь наглядно видно, как развивался новый поэтический язык при обращении к «багажу» литературной и художественной традиции, как общедоступное сегодня творчество эпохи модернизма и авангарда было открыто снова и как, в дистанцировании от современной «оттепельной поэзии» (Б. Окуджавы, Л. Мартынова, Б. Слуцкого, Д. Самойлова, Б. Ахмадулиной, Е. Евтушенко, А. Вознесенского) вырабатывался свой собственный поэтический стиль.

Наше знакомство с Игорем Холиным, культовым поэтом московского андерграунда 1960-х годов (который, казалось бы, давно ушел с литературной сцены и якобы не писал много лет), помогло нам в поисках материальных свидетельств. Холину, который уже очень рано начал делать звукозаписи частных поэтических чтений, мы обязаны уникальным звуковым архивом московской поэзии 1960-х и 1970-х годов, из которого взяты все материалы на приложенной аудиокассете, не нами записанные.

Продолжение издания этого, представленного здесь только фрагментами, архива, который, помимо чтений поэтов Лианозова, также содержит записи группы СМОГ — еще одной группы 1960-х годов, также приверженной традициям абсурдизма, будет задачей на ближайшие годы. Прилагаемые фотографии мы также получили от Игоря Холина.

Мы в особом долгу перед Львом Кропивницким, передавшим нам большое количество чрезвычайно ценных самиздатовских книг своего отца, которые часто существуют только в виде уникальных экземпляров, написанных от руки и переплетенных в самодельные обложки. Эти тетради представляют собой ранний образец так называемых «книг художника» московского самиздата, оформленных с использованием графических и коллажных техник.

Представление этих произведений как произведений гибридного художественно-литературного жанра на отдельной выставке, посвященной как поэтическим книгам авангарда, так и специфическим формам публичности постсталинского Советского Союза, скорее всего, в будущем станет интересной экспозиционной и издательской задачей.

Особую благодарность хотелось бы выразить также молодым московским поэтам и художникам, поддержавшим наш проект документальной истории московского поставангарда советом и действием. Прежде всего следует упомянуть Андрея Монастырского, через которого были установлены контакты со Всеволодом Некрасовым и Игорем Холиным и который как один из собирателей М. А. Н. И. (Московского Архива Нового Искусства) дал нам доступ к важным документальным материалам из истории Московского концептуализма.

Перевод Ольги Денисовой

Ойген Гомрингер

«ЖИВУ И ВИЖУ» — ЛИРИКА МИРА ПО-РУССКИ

Сегодня, когда мы знакомимся с творчеством русского поэта Всеволода Некрасова, кажется, есть больше, чем когда-либо, людей, считающих, что им известно, что такое поэзия. Однако закрадывается подозрение, не следует ли оградить поэзию от посягательств, когда под видом поэзии людям настырно подсовывают poetry, неотличимую от comedy, которая, собственно, и производится прямо по ходу ее предъявления публике и, тем самым, претендует на то, чтобы ее законно, в согласии с духом времени, принимали за поэзию. Некрасов — именно в этом, скажем предварительно, мы видим значение его творчества — может помочь перебросить мостки и найти дорогу обратно. Ведь эта штука пришла сюда, как и все теперь, из Северной Америки, а точнее — стремительно обрушилась на нас (так сказать, торнадо-трендом) как раз тогда, когда мы, находясь под знаком всеобщей усложненности, решили подвергнуть ревизии обширное поле супранациональной поэзии и, применяя шрифт-код 39, осваивали новые типографские возможности. Разумеется, poetry и т. д. тоже появились не совсем уж без предупреждения. Ведь к тому, что осознавшая себя поэзия тут и там превращалась в poetry, собственно, и приводила одна из линий развития: сам путь конкретной поэзии в сложный период времени, в сложном контексте. Ее поведение — если посмотреть на все в целом — часто выглядело настолько напряженным, что наверное какой-то демиург предписал ей научиться расслабляться. С другой стороны, на это следовало возражение, что, при беспардонном присвоении текстов конкретной поэзии, поверхностный слой словесной игры принимался подчас за целое, поскольку утрачен был опыт восприятия простого. И, конечно же, простое как нечто читаемое, стоящее прямо перед глазами, провозглашаемое формулообразно мистиками, таоистами и траппистами и заучиваемое их адептами, постоянно и недвусмысленно уклонялось от такого рода скоропалительных перехватов. Poetry довольствовалась лишь банальным.

Но вот чествуется не столько то, что стоит перед глазами, сколько сам голос — орган и средство поэзии. И в случае Некрасова было уже отмечено, что его поэзия имеет голосовое происхождение, а не переходит от текста написанного к последующему устному произнесению, так что письменный текст у него можно рассматривать скорее как сопровождающую фиксацию. Тем более поразительно выглядят его стихи в текстовом воспроизведении, перед нами — поэтический сборник с современными стиховыми формулировками и структурами, выдерживающий, также и в переводе, любое сравнение с печатными изданиями западной поэзии. И потому читатель немецкого сборника Некрасова может не только довериться искусству перевода, но также довериться своей интуиции относительно этого творчества, которое дарит возможность проникнуться, почувствовать запахи, а при тонком настрое и услышать русский ландшафт во всей его поэтической полноте — от волжских просторов до оживленных городских улиц, от самого дальнего к тому, что вблизи, и от самого близкого к дальнему (кстати: эти стихотворения, с их лирической многогранностью, могут стать чудесным спутником для путешествующих).

Тексты Некрасова, даже и без голоса, соприкасаются с западным опытом экспериментальной поэзии во всем его почти привычном объеме. И все же тут, от имени самого поэта, следует заявить протест, и очень существенный: он против того, чтобы его поэзию определяли как экспериментальную. Правильно. В сущности, ни у кого нет намерения писать экспериментально, разве что у участников какого-нибудь семинара по семиотике. Ведь то были как раз самые продвинутые научные дисциплины 1950-х годов, в чьих рамках за нами признали стохастический модус письма (Хельмут Хайссенбюттель, по телефону: Мы теперь стали стохасты). Несомненно однако, что уже и в футуризме Маринетти с избытком хватало экспериментальных актов и что его «Слова на свободе» произвели экспериментальный резонанс, без которого даже и у Некрасова не вполне обошлось. А перед тем был Малларме, чья прославленная свободная расстановка слов на странице досталась нам как значимый опыт. А позже, начиная с 1950-х годов, в практику стали входить разнообразные конкретистские приемы: последовательности слов, каскады слов, ряды, повторы, инверсии, речевые реальности, белый лист и констелляции — все это, почти одно к одному, встречаем мы и у Некрасова. Но у Некрасова-поэта это все живет настолько своей особой своевольной жизнью, что безусловно веришь Некрасову-теоретику, когда он предъявляет как свои собственные находки то, что по сути является разного рода совпадениями. Ведь тот, кто, всегда придерживаясь своего строгого метода и логики, распоряжается словарным запасом, однажды, в конце концов, нечаянно обнаружит себя в родственном ему круге конкретной поэзии. Тождественное или схожее залегает на общем основании простого, готовое к тому, что его обнаружат и подымут наверх.

Теперь до нас дошел, на немецком языке, большой русский вклад в конкретную поэзию, но дошел отнюдь не как завершение эпохи модернизма — слишком уж он живет в настоящем, повернувшись спиной к любому прошлому, даже не называя предшественников из своих же русских 1920-х годов. И не нужно — ведь Некрасов, так же, как и западные конкретисты, стремился реформировать комплексную систему, обрести поэтический язык своего времени. Этот язык придерживается наивной и всемирной формулы поэзии: «Живу и вижу», — и ставит ее перед нашими глазами, для чтения. И вот, слышащий видит, и видящий слышит. Это и есть поэзия.

Перевод Ольги Денисовой

Галина Зыкова, Елена Пенская

ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ: ВОСПОМИНАНИЯ О ЛИАНОЗОВЕ

Две статьи, печатаемые здесь, публиковались в каталоге выставки «Другое искусство: Москва 1956–76»[1144]. Работать над ними Некрасов начал еще в 1988 году, когда Л. Талочкин готовил в Куйбышеве выставку и обратился с просьбой написать к ней небольшой текст[1145].

В ноябре 1988 года составители каталога «Другое искусство» приезжали к Некрасову в Сокольники, чтобы отобрать для выставки некоторые объекты из его коллекции. Некрасов вспоминал, что среди текстов, переданных редактору каталога Ирине Алпатовой для возможной публикации, были статьи «Как смотрим (Симпозиум в ЦТЭ)», «Фикция как искусство, но не искусство как фикция»[1146], «Обязанность знать», письмо в журнал «Искусство».

В процессе подготовки каталога составители постепенно отказывались от некоторых материалов — видимо, в результате конфликта между автором и составителями, вызванным прежде всего тем, что в «Лианозовской чернухе» И. Алпатова купировала упоминание об О. Генисаретском и фрагмент о Е. Рейне и Г. Сапгире.

Статьи были напечатаны с искажениями, в том числе существенными: так, «Лианозовская чернуха» была соединена с другим, собственно мемуарным текстом (без названия, начинающемся со слов «В Лианозово меня привезли осенью 59…»). Публикация сопровождалась примечанием, внесенным по требованию автора и данным в его формулировке[1147]: «Составители приносят извинения Вс. Некрасову за публикацию неполной подборки статей, предоставленной им, и вынужденные сокращения, внесенные в текст без ведома автора»[1148].

Источник текста в настоящем издании — авторская беловая машинопись с незначительной авторской карандашной правкой; некоторые сомнительные места прояснены по черновой машинописи.

Характер статей позволяет предположить, что «Лианозовская чернуха» была написана, собственно, к выставке (в 1990 году?), а мемуарный текст — несколько раньше (к нему есть отсылки в «Лианозовской чернухе»).

С другими публичными высказываниями Некрасова (не только статьями, но и стихами) «Лианозовскую чернуху» объединяют многие идеи и формулировки, особенно образы тьмы и света в послевоенной Москве[1149], но ранними редакциями «Лианозовской группы» или каких-то других текстов печатаемые здесь статьи не являются.

Позволим себе здесь комментарий к одному имени, упоминаемому Некрасовым. В начале первого мемуарного текста назван Альберт Борисович Русанов (14.01.1936, Петропавловск-Камчатский — 05.01.2002, Москва), школьный друг Некрасова, московский коллекционер неофициального искусства в 1970–1980-х, приятель Н. Глазкова и пропагандист его творчества. О том, как много значил для него Русанов, показавший ему, например, «Воронежские тетради» Мандельштама еще зимой 1954/1955 годов[1150], Некрасов говорил и публично[1151], и — более развернуто — в непубликовавшемся наброске; приводим его здесь по авторской машинописи:

«Как я стал поэтом?.. Н-ну… Чтоб лишний раз не раздражать зря оппонентов (так их тут назовем), скажем осторожно: если я стал поэтом, то стал я им благодаря школьному товарищу Алику Русанову.

Во всяком случае, на добрую долю. Остальные доли (неравной величины) — толстенный Пушкин, компактный Лермонтов (до школы), дореволюционный Некрасов (лет в 10), Теркин из „тарелки“ в войну, книжечка Антокольского „Сын“, Том 1 Маяковского плюс книга Перцова, (еще раньше — „Маяковский сам“); Есенин (листочки, потом книжечка и „Роман без вранья“); Блок 46 и сборник пародий Архангельского 28 года, почитать который дала Ира М. в 8 классе. Да, наверно, сюда же Зощенко и Ильф с Петровым, практически заучивавшиеся наизусть: чем не стихи?

(А вообще вопрос мне кажется по адресу: я вроде бы действительно помню, как становился кем-то и чем-то. Постепенно, поэтапно, со скрипом, куда медленнее, чем хотелось бы. Я, прошу прощенья, человек не талантливый, в смысле не одаренный. Скорее, копивший).

Т. е. уже к старшим классам был я закоренелый поэт-читатель. Как и многие тогда. Каким образом и почему полез я в поэты-авторы? Тут-то и придется обратиться к Алику Русанову. Дело было так.

Алик в юности был парень фантастически заводной и вообще фантастический. В том числе и в том смысле, что невероятный фантазер. До того, что с ним, наверно, трудно было бы иметь дело, кабы не одна черта, странность даже. В нем, по-моему, начисто не было злости. И никакой подлости, ни в каких её модификациях. И что бы ни городил Алик, он никогда не врал — только фантазировал, и слушать его было, что называется, любо. Любили Алика все, и фантазировать мешать Алику было бы просто кощунство. Хоть бы его фантазии были и про тебя самого…

У меня могли быть какие-то стихи, относившиеся некогда к Ире М., но своих этих стихов Алику я не показывал точно. Уже понимая, что не годятся они никуда ни с какой стороны. Другой разговор, что как одержимый поэт-читатель я так на Алика наседал, так прожужжал ему уши футуристами-имажинистами, что завелся бы, наверно, любой, а Алик вышел на полные обороты очень быстро: почти сразу с самой серьезной физиономией стал требовать, чтобы и нам, раз такое дело, прямо выступить с манифестом — чем мы, действительно, хуже имажинистов-футуристов?.. Я ошарашивался и начинал мямлить, что и кроме манифестов неплохо бы иметь в багаже что-то — скажем, те же стихи… Алик не терялся и возражал в том смысле, что поначалу и у футуристов-имажинистов со стихами было не так уж густо — стихи или там романы — дело наживное, вообще лиха беда начало и т. д…

Будучи балбесом сравнительно взрослым, под 20 лет, на манифесты я всё же не клюнул, но с панталыку незаметно таки сбился и принялся писать стихи ни с чего и ни для чего — просто вот, чтобы были и у меня мои стихи… Как у людей… Для рекомендации, что ли…

Резон для стихов не самый серьезный и стихи были — не бей лежачего. И более чем беспомощные, и с художественными претензиями. Хуже не бывает. А хуже всего то, что с этими стихами я, подзуживаемый Аликом, сунулся на приемный конкурс в литинститут — вообще-то на авось сунулся, на всякий случай, но всё равно — сраму было… Т. е. сраму вроде бы и не было тогда: ну отказ и отказ, но как вспомнишь… Ладно уж — что говорить…

Надо сказать, что мои разговоры про футуристов-имажинистов — это было еще что. Детский лепет рядом с Аликом, который был куда продвинутее и информированнее…»

Всеволод Некрасов

<В ЛИАНОЗОВО МЕНЯ ПРИВЕЗЛИ ОСЕНЬЮ 59…>

В Лианозово меня привезли осенью 59 два Алика — Русанов и Гинзбург. С Русановым дружили со школы, а Гинзбург тогда как раз делал первый выпуск «Синтаксиса». Русанов помогал по приятельству, а я участвовал стихами. Хотелось бы думать, что не по знакомству.

Пользуюсь случаем предупредить: за те стихи я не отвечаю. Стихи, которые и сегодня — мои стихи, такие у меня тогда стали получаться всего около года. Отбирать и зачеркивать я еще умел плохо, а тут друзья наседают — не мудри, давай стихи лучше даже не лучшие. Сейчас наладимся, такие выпуски пойдут каждую неделю. Ну, две недели. Дать всё сразу — материала потом просто не хватит. И т. д. Словом, из того, что я дал, стихами сегодня считаю только «И я про космическое»[1152]. Выпусков же «Синтаксиса» было три, по десять авторов, у каждого — по пять стихов. Только у Холина — 10, за гениальность. Экземпляров, кажется, тоже 10 или 12 — две закладки на машинке[1153]. И с этой подрывной литературы началась лагерная эпопея Алика Гинзбурга, хотя формально первая посадка — за подделку документов: сдавал экзамен за другого. Два года срок. Но это почти через год, а пока едем в Лианозово, везем по экземпляру Холину, Сапгиру и Льву Кропивницкому, который сделал к «Синтаксису» гравюры. Абстрактные[1154].

Я-то еду знакомиться с Холиным и Сапгиром: уж очень стихи заинтересовали. Что надо стихи, убедительные. Сам я на последнем курсе и, в общем, в курсе событий, хожу в лито, ценю и «Теркина», и Светлова и Мартынова (как и сейчас), и Слуцкого и Самойлова (сейчас меньше), крайне уважаю Глазкова (сейчас тоже), а Окуджаву люблю, как любимую девушку (сейчас, может, и того больше). Пастернак мне долго был вроде Ахматовой, пока одна умная знакомая не ткнула меня носом в «Сестру мою жизнь». А вот Мандельштам не вызвал затруднений с самого начала, хоть с ним всё тот же Русанов (как и с Глазковым) ознакомил аж в 54 году, когда всего багажа было: Маяковский, Есенин, Блок. В описываемый же период усваивал, помнится, Хлебникова и Цветаеву, Заболоцкого и Олейникова[1155]. И Олейникова живей других…

Но это все-таки классика. А вот кто сейчас Маяковский? Ясно только, что Вознесенский — едва ли… А вот Холин с Сапгиром, писавшим в те поры себя через б — Сабгир — пожалуй, ближайшие кандидатуры. А почему так хотелось событий? 1. Тем, чья очередь подходит, их, наверное, и всегда хочется. 2. Были, думаю, и дополнительные причины. О них я писал в «Объяснительной записке» (Лит. выпуск «А — Я»).

С живописью же контактов было, в сущности, мало. Только-только научился смотреть только-только вывешенных импрессионистов[1156]. Правда, предпочитал Марке. От фестивальной выставки 57 впечатление осталось самое общее, хоть и бодрящее — некой идеи современности[1157]. Понравился Глазунов 56[1158]. Он и правда ведь тогда был живой. А чего этой жизни не хватало — этим осенним, зимним, городским состояниям — прочности. Убедительности, обобщенности. Достаточной выраженности — не хватало события.

Вот это самое острое состояние, живой, мой воздух пятьдесят какого-то года, состояние (условно скажем), как у Глазунова, но усиленное, пронзительно обостренное и сумевшее-таки стать событием, какого не заметить нельзя — как у Холина и Сапгира, а может, и покрупнее, — вот что увидел я на картинах Рабина — и слегка ошалел. Такое я и не знал, что бывает. Пожалуй, так можно сказать: увидел собственные стихи в изображении. Что-то даже было уже написано — «Ночью электричеству не спится». Но, в общем, это именно написать предстояло. Хотелось бы. Хотелось бы так же. Просто необходимо было. Точней, конечно, не стихи, а поэзию[1159].

Рабин как-то сразу заслонил не только Холина с Сапгиром, а пожалуй что и всю поэзию — на какой-то момент, поскольку, повторяю, такого от изобразительного искусства я просто не ожидал. Картин-то тогда было немного — вероятно, десять, много пятнадцать. Уходить картины уже начали быстро, а писались с трудом — просто времени не было: если Оскар уже не работал тогда десятником на железной дороге (точно не помню) — значит, брал на дом поденщину из художественного комбината. Это были чудовищно подробные, каторжно трудоемкие плакаты и схемы. Писал чаще по ночам, а во время дневных воскресных показов сплошь и рядом задремывал перед собственными картинами, единственный из присутствующих, которые переглядывались: уж так скромничать автору… Показов этих зимой 59/60 навряд ли я пропустил хоть один: боялся, что какую-то картину могу не увидеть. Для меня главные события в современном искусстве стали уже происходить именно здесь, на рабинском мольберте, и носился с Рабиным тогда буквально как дурень с писаной торбой.

Не зря я говорю буквально носился: вот, носился и принес действительно рабинскую картину, метровую, естественно, Окуджаве в Литгазету[1160] и там оставил дня на три. Пусть они смотрят. Пусть видят, и если Окуджава не захочет после этого съездить в Лианозово в воскресенье и спеть, пусть ему будет стыдно. Но стыдно было мне, когда Окуджава, картину похвалив, на всё согласившись, на Савеловский вокзал не явился. А я-то назвал народу… И в том числе ту самую девушку. На Окуджаву я так обозлился, что бросил и знаться с Окуджавой, при всем благоговении перед его песнями. Точней, пением. Правда, знакомы мы были только по «Магистрали», да еще брал я у него тексты песен для «Синтаксиса», сумев даже убедить, что нет смысла перепечатывать на машинке уже напечатанное в типографии, лучше на машинке перепечатать что-нибудь другое[1161]… И, конечно, подсунул ему собственные стихи. По-моему, кое-что там уже начиналось, но рецензия была смутной: «Что-то, знаешь, не пойму я… И голова болит, вчера посидели… Пиши лучше русские песни…»

Больно уж отечески, но все-тки по-человечески. Обстоятельные отзывы двух других мэтров и вспоминать тошно: одна нотация высокопоэтическая, другая сугубообщественная, да еще с партийным отливом…[1162] Окуджава еще вправе подумать, что всё дело в песнях, раз он пишет песни и получается лучше всех. А вот мэтрам бы поосторожней с пропагандой позиций, мэтры едва ли уж лучше всех; один другого лучше — это пожалуй. В общем, Мартынову[1163], как хотел, стихи я уже не понес (может, и зря)[1164] и окончательно убедился: нет, главнее Лианозова нету.

Хотя, надо сказать, чего-чего, а пропаганды как раз тут хватало. Особенно отличался Сапгир, имевший привычку под веселую руку позвонить Слуцкому и напомнить тому, что его, Сапгира, поэзия тем и отличается, что в ней — сила духа…

И конечно уж, всех там моих Мартыновых и Светловых, Твардовских и Окуджав, Глазковых — этих Сапгир крыл разом, походя. Той же силой того же Духа. И с Духом этим личные счеты у меня именно еще с тех пор, а когда лет мало не через десять Сила Духа поперла из всех дырок[1165], я просто узнал ее мгновенно, не вникая, по одному звуку, даром что ее оборотило в другую сторону. Ну, это-то она как раз запросто.

А вот Рабин пропагандой не занимался. Подчеркнуто, нарочито даже. Я бы сказал, ехидно. Сидит, покуривает, слушает какую-нибудь радикальнейшую сентенцию, очередную систему проектирования магистрального пути всего современного искусства — кратчайшего и удобнейшего — за счет сноса всего остального, внемагистрального, а когда оратор умолкнет, с самым кротким видом скажет: «С одной стороны».

Не то чтобы накладывая резолюцию — нет, с интонацией незавершенности, как бы приглашая к продолжению. Но продолжения почему-то уже не получается… Возникает галдеж. Валя идет на кухню, несет картошку, масло, селедку. И остальное… И всё шло только на пользу.

С пищей же духовной было по-разному. В марте 1945 я впервые за войну наелся, да как — у тети в Мариуполе слопал банку тушенки. И мучился-страдал недели две. А тут не две недели, тут лет 10 — и не я один. Может, я как раз и меньше других. Насчет поэзии мозги запудрить мне было уже трудновато, и вкусы, мнения мои и сейчас примерно те же. Другое дело — всё изобразительное. Беда моя была та же, что у большинства: у меня просто-напросто не было, что называется, глаза, вкуса к живописи. То есть было восприятие — как здание без основания, без самой первоначальной, органической реакции на цвет, фактуру и т. п. — той, что у любой модницы и рукодельницы.

Скажут: «Краси-иво…» И смотришь: ну и что тут красиво?.. Считаю этот мелкий факт своей биографии любопытным типичностью, если не сказать — знаменательностью. Избавление, высвобождение из-под всей пропагандистской нагрузки социалистического так называемого реализма — это было первое условие. Глотнуть воздуху, а там уже можно начинать разговаривать. Значит, святое дело, первое дело — снимать с искусства всякие нагрузки. Искусство надо настоящее, современное. Свободное, естественное, каким оно само хочет быть. И т. д. Недогматическое. Не выставят, за него не заплатят, но за него и не посадят — сейчас, пока что. В своем кругу можно. Значит, дело за малым — самим таким искусством. Ну и где же оно у нас? И тут вот заминка. Искусство-то есть уже и есть, пожалуйста — Рабин. Нравится? Еще как, больше всех. Но правильно ли он мне нравится, то ли, истинное ли это искусство? Наконец-то вполне свободное и т. д. Опять-таки я не о себе — играю за другого. Другого этого не было, однако, много. Большинство — если — не подавляющее, то давившее на мозги и давившее.

Нет, искусство вполне свободное и как таковое — с ним явно было неладно. Бывает ли оно, есть ли оно в природе — вопрос пока отложим, но в 60 году в этой стране его, думаю, не то чтобы не было — быть не могло. — Всё, не надо идейно: давай красиво. — А что это такое — красиво?.. Конечно, вслух с таким вопросом не выступали, совсем напротив: что такое настоящее искусство, а не то, каким нас хотели обмануть, — это все знали назубок, первым делом. То есть что такое красиво — знать знали. Да вот беда — знали умозрительно…

Помните «Зеленый фургон» Козачинского? Как сформировалась даже научная теория, считавшая поимку преступника практически невозможной, и сам товарищ Ценципер, начальник угрозыска, разделял и поддерживал эту теорию?[1166] Не знаю, как в угрозыске, а в искусстве пришло, пришло время товарища Ценципера, диктатура болтуна сменяет диктатуру начальника. И что поимка пре…, то бишь понимание произведения искусства, с современной научной точки зрения невозможно и по меньшей мере не обязательно — больше и не теория, а уже азы обучения. Не нужно «понимать»: надо знать…

Да я же помню его, вижу как облупленного, его лично или такого, как он, — он еще не паразит, только целится. Пока болтун и болтун. Вот мы рядышком на рабинском диване или на лежаночке Евгения Леонидовича, силимся постичь секрет: почему вот эта работа «лучше»? Чем «красивей»? Дураки пока оба, но покуда я пытаюсь вникнуть, сообразить, сопоставить, а, главное, увидеть, он уже начинает путь к вершинам освоения знаний. Слышу, уже делает выкладки… Учится смотреть не глазами, а языком. Слепым органом. Учится и распространяет учение.

Не зря же Евгений Леонидович обожал нагонять азарт, устраивать среди посетителей своей каморки (от 2-х до 5-ти, больше редко: тесно) тараканьи бега, безденежные аукционы (иногда и покупали, тратя сколько могли, но не часто) — но главное была личная прямая заинтересованность не ошибиться в выборе — уж тут наука наукой, а сам не плошай… Из-под руки Евгения Леонидовича, с утра усаживавшегося за рисование как некое рукоделие, в иные дни выходило разных набросков с десяток, а может, и больше. И много чего шло прямо в печку. По свидетельству Ольги Ананьевны — совершенно напрасно. Лучшее Евгений Леонидович откладывал, а остальное запросто мог подарить первому гостю. А мог и не подарить.

Наброски, рисунки были самые разнообразные: абстрактные, фигуративные, натуральные, обобщенные, вариации по этюдам с натуры и портреты, и букеты, и особенно цветы. Разрабатывались мотивы и прогонялись по целой парадигме стилей и техники, к которым добавлялись вновь изобретенные и разработанные. И потеха, которую время от времени Кропивницкий-дед устраивал с нашим братом, кидая нас в это море художественной разноголосицы, — иногда чуть-чуть и нарочитой — и заставляя делать какой-то выбор, а не просто созерцать, — она, по-моему, была для него продолжением все той же затеи «под Пикассо», форсированной чехарды манер и стилей. Никого он не мистифицировал, не издевался. Ни в коем случае. Он любил эти все свои стили, но еще больше любил их менять. И никакой рисунок, никакую почеркушку не хотел делать плохо — конечно, честно, только хорошо. Но он по-своему, почти не вылезая из своего угла (а угол самый дальний — Долгопрудный — это уже было целое путешествие, в него пускались обычно редкие из лианозовских гостей, и недаром горе-воспоминатели сейчас поселяют и Е. Л. в Лианозово — а он с женой жил как-никак еще на 6 км подальше), по живости натуры принимал, может, как никто бурное на свой лад участие во всей московской каше. Очень не прочь бывал мирить и ссорить, но главное, поддавал изо всех сил жару под котел непрерывных выяснений отношений с искусством, панического, судорожного, многократно ускоренного его постижения после 30 лет голодного пайка… И сам и поддавался панике, и потешался над ней.

Все, в общем, одного хотели: избавиться от догматичности в искусстве. Ради этого хватались за любые альтернативные догмы — иногда самые уродливые. А догматизм ведь не обязательно от какой-то злонамеренности — от убожества, невежества. Беспомощности. Спешки. И одолевается практикой, опытом. Что, собственно, и шло. Но вот так вот.

И ей-богу, для девятерых из десяти, толковавших о чистой живописности и Сезанне, Сезанн был именно выбранной догмой — самой солидной. По мере того как я учился глядеть живопись (а все-таки я учился), я лучше видел и природу этой солидности. Но дело в том, что такой живописный пуризм догмой был и для десятого. Десятый (ая) вроде бы и сам имел практический, собственный опыт, иногда даже был художник. Он действительно опирался на опыт, но что-то было не так с самим опытом (по крайней мере в здешнем контексте). И правда видел, имел глаз, но глаз какой-то — отдельный от головы. И всякие как бы свысока роняемые или подразумеваемые замечания насчет рабинской сюжетности, литературности звучали как зуб со свистом — всё равно неубедительно. Но звучали или проглатывались, в общем, регулярно. «А вот я смотрю, и все-таки думаю: ну а как бы Оскар натюрморт написал?..» и т. п. Передовая общественность желала непременно всё мерить Фальком, тем более что насчет, скажем, Джаспера Джонса[1167] находилась пока в полном неведении… Рабин потихоньку злился, по-моему; отмалчивался, упирался и незаметно для себя, чуть-чуть, но поддавался. К сожалению. Так мне кажется.

По-моему, первые картины, которые я застал в Лианозове, — они не только мне показались по первости, они и были самыми сильными, свежими, острыми. И в основном, насколько помню, темперными. Возможно, я тогда не знал толком и слова «темпера», но эффект подлинности от шероховатой, «штукатурной», лишенной видимой разделки поверхности помню отлично. Как и цвета московского непогожего электричества — серый, желтоватый, зеленоватый и фиолетовый, школьный — цвет известки на синих пиджачках или мела, толченного в чернильнице. Мокрая тряпка на классной доске оставляет следы такого же цвета — только мазистее, экспрессивнее… Как хотите, вот это было живописно, это была живопись. Сегодня из тех картин 59 года в Москве я знаю только подаренную в свое время Леониду Ефимовичу Пинскому, с которым Рабин был в самых добрых отношениях[1168]. Картина в Москве, думаю, лучшая, но другие тогдашние помнятся еще острей, пронзительней, открытей той самой сюжетности, которую все пытались изгнать куда-то… И как раз 60 год — время, когда у Рабина становится меньше темперной, больше масляной живописи. Он сам говорил, помню, о каких-то технических резонах, но мне чудилось, что его все-таки «завели» наши эстеты, и он взялся им что-то доказать насчет живописи. Возможно, и доказал, не спорю. И мир картин вроде остался всё тот же. И впереди были удачи и успехи. Но я всё думаю — если бы можно было собрать Рабина-58–60 и показать как следует, многое стало бы на свое место.

Острейшая, активная сюжетность (разумеется, не МОСХовская) и рождала антиживописные темперные эффекты — глухие, шершавые и в то же время светящиеся поверхности, большие оконтуренные пятна почти локальных цветов. И это было то, что надо. Эта «антиживопись» очень быстро — года через два, три — обернется, как водится, вполне живописью; не совсем, конечно, эта же самая живопись, поскольку и художник другой — Михаил Рогинский. От Рабина прямо он никогда не зависел — по работам это очевидно. Своей дорогой, от театральной декорации он пришел к эффектам того же характера, звучания. Такой же антиживописи — только выделил, подал ее, сделал программной — и эстетам пришлось с ней посчитаться. Сама его цветофактурная конкретика спичечных коробков, огромных синих оберток от рафинадных пачек (были, были такие) по сути совершенно рабинская, только от нее так просто не отделаешься: да и прошел уже слух о попарте…

Хотя самому Рогинскому это помогло мало. И работы Рогинского начала 60-х, как и Рабина конца 50-х, где сейчас — неизвестно. Я, кстати, совсем не хочу сказать, что Рогинский перекрыл Рабина. Да и задачи у него все-таки другие. Я только думаю, что еще чуть-чуть последовательности — и это место тоже было бы за Рабиным. По-моему. А так — на нем все-таки другой. По крайней мере, так сказать, большей частью. Хотя по заслугам.

Всеволод Некрасов

ЛИАНОЗОВСКАЯ ЧЕРНУХА

Так когда же все-таки началась перестройка в нашем деле? Точно сказать трудно, а примерно — пожалуйста. Между декабрем 85 и мартом 86. Декабрь. Кузнецкий. Генисаретский на трибуне. Обсуждается очередная авангардная молодежная экстренная выставка-вечер под названием, если не ошибаюсь, «Концепция и интуиция». И руководствуя авангард нашей молодежи, Генисаретский грозно и громогласно остерегает (уж тут я не ошибаюсь) первым делом от Лианозовской чернухи. Вот так.

Март. Крымский вал. Условия получше, попросторнее, выставка хоть не на один вечер, но тоже какая-то еще специальная, паническая — смотреть ее надо сегодня, завтра может быть поздно. И сейчас будет обсуждение. Странноватая выставка, тут Тышлер, тут Штейнберг. «Технический прогресс» припутали к названию: следы заметают[1169]. Но увидеть что-то можно. Спасибо. А обсуждение того страннее: это не обсуждение — торжественное заседание: в президиуме, понятно, не выбранном — залу явлены Алимов, Андронов. Ладно: художники. Но почему-то Кедров. Кого-то не помню, кого-то не знаю — но на трибуне опять он. Генисаретский. И что же слышим:

— Благословенные шестидесятые… Вот те на. Так вот какая нынче здесь служба… Но шестидесятые — благословенные, окаянные, какие угодно — это и есть первым делом Лианозово — чернуха оно, или не знаю — лебединый стан. Хотя ясно, что ни то, ни другое. Благословенная чернуха. Аминь.

Кому поп, кому свиной хрящик, кому Зверев (а мне, скажем, скорей Краснопевцев), кому Целков, а мне пожалуй что Харитонов. А раньше наверно больше Плавинский. Ну, не говоря о Вейсберге: Яковлев-то вообще вне конкуренции. По-моему. Хотя и очень по-своему. Но так или иначе, а мимо Рабина пройти трудно. Не помню, кого-то попросили назвать любимых артистов в порядке их значения. Ответ был: Райкин, а потом до-олго никого нет… Для меня где-нибудь в 60-м после Рабина долго никого не было, хоть и начал кое-кто появляться. Для вас — иначе[1170].

Дело ваше, но примите хоть во внимание: в том самом 60-м, благословенном ныне и самим Генисаретским, всех «левых», «неофициальных» художников Москвы было около двух десятков, все были наперечет, на виду. Объявлялся новый — предшественники ехали на любой край столицы и смотрели. Со смесью ревности и солидарности. Учтем еще, что позиция «неофициальности» была позиция очень отчетливая, практически без нюансов, поступок: ты или решаешься, или нет. Практически все фамилии, перечисленные в предыдущем абзаце, да Лианозово — это и была московская «левая» живопись. И Лианозово тех лет (еще без Валентины Кропивницкой: она стала рисовать года на два-три позже) и даже не считая Бориса Свешникова — не почему-нибудь, а только по нелюдимости — как ни кинь, составит не меньше половины «левых» Москвы только по количеству. Надеюсь, никто не попробует доказать, что-де лицо 60-х определяли не какие-то отщепенцы, самодеятельность, а организованные, настоящие художники, «левый МОСХ»? Это было бы очень трудно[1171].

Сейчас такие трудности не смущают, но то сейчас. Как луна делается в Гамбурге (и прескверно якобы делается), так ведь и неофициальный поэтический авангард, как выяснилось, выделывается шибче всего в солидных «офисах»: в журнале «Юность» — «иронисты» и, соответственно, «мета-мета»… и т. д. — аж в самом Литературном институте. И ничего, номер прошел на глазах публики, и создался официальный неофициальный клуб «Поэзия», и влился в клуб «Апрель» — и в полном составе. Но это сейчас. Тогда были времена хуже, а чтобы сделались они подлей настолько — для этого надо было прожить вот так тридцать лет.

Понятно, и в МОСХе можно быть хорошим художником (тогда, думаю, было трудней, чем сейчас). Вейсберг был член МОСХа. Кажется, Свешников и формально Е. Л. Кропивницкий. Дела это не меняло. На выставки в 60-е тот же Вейсберг попадал очень редко, и большинство увидевших его (а не только взглянувших) всё равно, думаю, увидели его у него дома — на тех же правах, что и других.

И несмотря на всю, как Глазунову кажется, доступность, соблазнительность такого шага — расхрабрился, взял да и объявил себя «левым»! не было из тех же лианозовцев никого без серьезной, уж не хуже среднемосховской, подготовки. Чаще учебной, а нет — практической, зато такой, как у Ольги Ананьевны Потаповой.

И «левей» Тышлера в МОСХе всё равно никого не было, а Тышлер — это ведь все-таки не 60-е, это сильно пораньше… Нет, как ни кинь, а то новое, что тогда явилось, — художники именно левые — раз, и неофициальные — два. В неразрывной связи: «левое», т. е. не по ГОСТу, искусство можно было делать только на неофициальном, независимом положении.

А раз так, Лианозово и есть самые-самые шестидесятые — хотя бы по большинству голосов. Хоть еще важней то, что неофициальность Лианозова была особая — активная и открытая. Совсем диковинная тогда. В том-то и дело.

Мало того, что «самодеятельные» художники — самодеятельная выставка, музей, всегда открытый по воскресеньям. Любой приходит, и никто не боится — по крайней мере, не показывает вида. Беседуют, прорабатывают, дергают в ГБ с расчетом, что потянутый побежит пугать остальных (и побежишь, будь здоров) — а хоть ты что. Демонстрируют опеку, организуют в газетах «благословения» в памятном тогда всякому «предарестном» стиле (тогда еще не говорили «чернуха»; тогда писали прямо: «очернительство») — результат тот же. Без результата.

Это уже не просто неофициальность — в художественном мире это ее явный центр. Это вызов официальности. Откровенная, демонстративная даже антиофициальность, независимость, прежде — до 60-х, начавшихся, как известно, после 56-го — просто немыслимая. Да и в то время не понять было, возможная ли на самом деле — т. е. к чему всё идет и чем вот-вот может кончиться.

И сколько такая «чернуха» нервов стоила Оскару и Вале — знают только они сами. Даже не будь такой приманки, как рабинские картины (а приманка, могу свидетельствовать, действовала отлично, безотказно — и отнюдь не на меня одного), само такое положение, позиция лианозовцев делала Лианозово центром притяжения. Беспримерное дело: каждое воскресенье можно смотреть «подпольных», «левых» художников… Тогда только-только начали в Москве заводиться «открытые дома» с гостеприимными хозяевами, — про которые расходился непременно, немедленно дежурный слух: осторожней, дескать, это они неспроста… Так или иначе, в домах действительно бывало как-то скверно. Думаю, оттого, что хозяева брались не с того конца: пытались контролировать состав гостей (знакомые приводят знакомых), что плохо получалось и смысла имело мало. И собравшиеся неизвестно зачем косились один на другого. И напивались. А в Лианозове взялись с того конца, с какого надо: сборища имели простую цель, программу — показ картин. Иной раз — чтение стихов. Обмен новостями, какие-то журналы, каталоги выставок, монографии, которые после фестиваля начали просачиваться сюда, — это само собой.

И если уж мы считали художников, не забудем и поэтов — был Сапгир, пришел Холин, затем Некрасов, затем Сатуновский. А уж о Евгении Леонидовиче Кропивницком и говорить нечего. К стихам любого из них или всех вместе, понятно, можно относиться по-разному, но факт сообщества такой тройки или пятерки (можно считать, без манифестирования) — это факт. И подобного на тот момент (до прославленных «смогистов») я что-то не припомню. Были Хромов и Красовицкий, но недолго и вдвоем: Хромов и Красовицкий[1172].

А уж «барачная»-то поэзия — это ли не шестидесятые годы? И, конечно, чернуха. Чернуха чернущая — так можно было думать до момента, когда нас накрыл такой вал чернятины, производство которого по внезапно выданному разрешению могли наладить только набившие руку отличники, набившие на голубом и розовом, выдрессированные как надо.

Эта чернуха — это да, чернуха. А та была и не чернуха, а просто-напросто окружающая жизнь. Бараки были вовсе не литература — в бараке жил Лев Кропивницкий. Рабин жил и принимал гостей в бараке и писал бараки. Холин жил в бараке и писал про бараки. И что существенно, писали они без разрешения. То есть то была не чернуха, а, выражаясь полностью, типичное очернение нашей светлой советской действительности. Вне всяких сомнений. В общем, товарищ Генисаретский не только неудачно понял момент, но и явно увлекся этим своим неудачным пониманием. Но оставим Генисаретского на данной ему свыше трибуне и попробуем поговорить в нормальной обстановке. Что-то черное-пречерное было? Было. Рабин отлично работал с черным цветом и с черным контуром, хоть и не написал, по-моему, ни одной монохромной картины. Что до Холина и особенно Сапгира, то, по-моему, да, с ними бывало. Чернуха эта была сила духа — та самая, которую Сапгир находил в стихах исключительно своих — и отчасти холинских. И не уставал выступать с этим открытием.

Давайте разберемся. Повторяю: Сталин — не «эпоха застоя». Сталин — ноль. Смерть. Ничего. Принципиальное ничего — и в том же искусстве. И для тех, кто начинал отходить, очухиваться от этой комы, не было трудней и важней задачи, чем уцепиться за что-то, отличающееся от ничего. Отличаться от ничего любыми средствами. Отличаться от смерти — не до разборчивости, любая жизнь годится, хоть какая. Выйти, выбить себя из шока шоком.

Вот почему так хотелось какого-то Маяковского — максимального отличия от предыдущего, самого резкого перепада. Событие было необходимо. И Сапгир сумел сделать событие — или, по крайней мере, обозначить событие.

Попросту, разногласная (диссонансная) и разноударная рифма в стихе у него звучала максимально выраженным событием, поскольку звучала резким нарушением — если не разрушением строки:

Лежа стонет

Никого нет

Лишь на стенке черный рупор

в нем гремит народный хор

Дотянулся, дернул шнур…[1173]

И это было то, что надо. Что-то, чего все ждали — или, во всяком случае, очень похожее на то, чего все ждали. То, чего хотел Вознесенский, — но… «Стихи должны быть такие, что кинуть их в стекло — стекло разобьется», — говорил Хармс[1174]. В стихах Сапгира стекло разбивалось. Оставался ли сам булыжник — еще, может быть, и не очень ясно. Но треск, удар, звон, крик — это было. И это и требовалось. Ну а булыжник, кирпич, может быть, — это, конечно, Холин. Кинуть в стекло? Наверно, можно и кинуть. Но так или иначе, сам по себе существовал этот булыжник с невиданной прямо-таки убедительностью, неопровержимостью. Вот это был факт так факт. Плевать такому стиху, что там про него скажут, его главное свойство: вот он есть и никуда он не денется. Говорят, мебель Собакевича — единственное, что реально уцелело ото всех «Мертвых душ» в Н-ской губернии: часть в музее, часть в исполкоме. Вот эта прочность, способность запомниться и сохраниться и делает, может быть, стихи — стихами. Стих — речь, которая удерживается в памяти, сознании, а причины, механику можно (как всегда с этим сознанием) анализировать бесконечно. Таково свойство стиха вообще. Так он живет в голове. А в 50-е, когда начинал Холин, это было не свойство вообще, а сюжет, развертывавшийся в сознании общественном, да просто в жизни, на глазах: в сознании общественном, да просто в жизни выяснялись результаты проверки на неуничтожимость, выживаемость стиха, поэзию именно вспоминали. А какая она была, а у кого, где уцелела. И увесистая фактичность существования холинских стихов была, пожалуй, еще насущней, чем сапгировская активность проявления:

Дамба, клумба,

Облезлая липа.

Дом барачного типа.

Коридор 18 квартир.

На стене лозунг: миру — мир!

Во дворе Иванов

Морит клопов.

Он бухгалтер Гознака.

У Романовых пьянка.

У Барановых драка[1175].

Но это по сути, если подумать, среди серьезных людей. А экспансия-экспрессия-агрессия, сплошной треск ломающихся на разноударных рифмах строк Сапгира свое дело делали: Сапгир, я бы сказал, занял место гения — или, пожалуй, сам·даже соорудил такое место. Гений? Гений — это тот, кто знает, как надо. Знает, как надо писать, и пишет. Кто способен предложить свою — и обязательно остро ощутимую, маркированную, как теперь говорят, версию догмы: т. е. версию метода. Манеру. И чтоб было ощущение: ну, в рай попали — теперь стараться не надо. Поспевай знай…

Такой московский поэтический престол после Сапгира занимали на моей памяти двое: Лимонов, а затем Пригов. Но думаю, что после Сапгира это было уже не совсем то. Во-первых, не тот метод: повтор (и такой, как у Пригова, и такой, как у Лимонова) — прием с врожденной специфичностью.

Сапгировские резкие передергивания строк в итоге оказались методом, может быть, и не менее жестким и ограниченным, но поначалу этот стих можно было еще подозревать в чем угодно: хоть в лиризме, в патетике.

Необычность, броская фактура стиха действительно тогда была содержательна всерьез: была то самое событие. А главное, Сапгир, как никто после, совпал с моментом. Что вселяло дополнительную уверенность, и уверенность особенно легко сходила за безошибочность. И это отнюдь не осталось только там, тогда, в каких-то мемуарах. Да нет же — возьмите подборку Сапгира в 12-м «Новом мире» за 88[1176] — настоящий Сапгир все-таки — те стихи, давние, никакая мифология, никакая демонстрация культурности их не перевешивает.

(Уж эта наша культура. Март 88. Зал Дома актера. Сапгиру отдали кукольники выпуск своего «устного журнала». На сцене Рейн: никак не кукольник, разве что с большой буквы, зато приятель Юрского — и Бродского. И Рейн ведет, и Рейн ведет, куда Рейну надо: отныне здесь им, Рейном, Сапгир провозглашается в числе немногих ведущих, истинно культурных поэтов. Поэты перечисляются — Бродский, Кушнер, Чухонцев, Тарковский, Рейн в уме (оттуда Рейна только что поминал Бродский) — Остальные да-алеко отстали… Это «да-алеко» было аж пропето…

После аплодисментов Сапгира попросили записочкой сказать, что сам он об этом думает. Сапгир культурно уклонился. Холин сидел тут же, в зале. И я сидел с отвисшей челюстью).

Кто-кто, а я-то помню лианозовские собеседования и сапгировскую силу духа — заклятие, на которое у меня очень скоро выработались устойчивые рефлексы: шерсть дыбом. И кому-кому первым делом в силе этого духа отказывали, так уж… Правда, слово культура было малоупотребительно. Интеллигенция говорилось куда чаще. И далеко не в одобрительном смысле. Красиво бы, конечно, сказать, что Сапгир с тех пор вырос и овладел всей культурой — как Мартин Иден. Но я, например, плохо верю во всю культуру, которой овладевают. Знаю, что культуру растят, наращивают из какой-то своей, живой, собственной точки. В похвальбе культурой культуры меньше всего — культура в умении. А умел Сапгир в 58–60-м все-таки больше, чем в последующий культурный период. Это просто видно. (А Кушнер поэт, по-моему, и правда отличный. Но мы тогда его не знали).

Конечно, свой тогдашний стих Сапгир мог создавать только на каком-то душевном подъеме. Иначе не бывает. Но когда метод, манера найдены, они уже есть — они обретают инерцию. Да еще такие выигрышные, эффектные. И силой духа автор уже приучился почем зря обзывать просто характерность своей манеры, которая к тому же срабатывалась на глазах — как всякая манера, а острая, эффектная — подавно. Это было, но прошло. А другое зато было и осталось — в лучших стихах ничего не выдохлось, стихи работают как работали, всё при них — они зацепились за время, вросли, живут.

Культурой же заклинать еще хуже, чем силой духа, — культуре-то оно особенно бы не к лицу, неудобно. Другое дело: а при чем тут культура…

А в общем, в сапгировских острых, максимальных эффектах есть, по-моему, что-то очень важное для Лианозова — для лианозовской живописи. Отличиться от ничего — задача всякого, кто приходит в искусство, но в те времена подавно. А Лианозово и есть те времена, самая их гуща. Любой ценой отличиться от ничего — пожалуй, даже так. Искусство любой ценой — формула, вообще говоря, неприемлемая, но для себя та эпоха допускала исключение. По причинам, описанным выше. Эффект, когда его удавалось добиться, был слишком важен — слишком дорог, чтобы быть «дешевым». И никуда, никак без чернухи — яркого черного, провоцирующего контраст, событие, — позволяющего засветить вспышку.

Уже приходилось рассказывать, как Евгений Леонидович, «Кропивницкий-дед», учил гостей (не только художников) делать абстракции: давал черный фон и красную краску[1177]. Выходило наверняка. Лев, сын, подозревал тут, помнится, скрытую шпильку против абстракционизма вообще (самое ходовое слово, точка всех споров тех лет — особенно после 62) и отчасти собственной живописи… Евгений Леонидович, и правда, бывал очень лукав — но если и посмеивался, то в данном случае над собой первым. Не последним, по крайней мере: он сам с удовольствием делал, например, «коврики» (как их называла жена, Ольга Ананьевна) — открытые композиции с яркими мазками чаще именно на темном фоне. А позже написал серию работ, где живописно очень разработанные, мерцающие массы зависали в черном пространстве. Названия работ были на — ость и — ие. Мне он подарил «Воспоминание»[1178]…

Единственная избежала черного цвета Ольга Ананьевна. Но дело и не в черноте — дело в тьме, в которой видно свечение. И есть ее работа из самых первых «абстрактных» — а до того она писала цветы — по существу, фигуративная, фантастическая с бесхитростно сияющим кристаллом на фоне — не черном, а темном: пятен разных цветов, замечательно найденных и подобранных — как всегда…

И я до сих пор думаю: а все-таки зря Лев погасил огни, когда где-то к середине 60-х стал делать фигуративные стилизации. При всех возможных позднейших плюсах и достижениях для меня самыми заразительными остаются первые, сделанные гладкой живописью и аэрографом откровенные световые эффекты, от которых он резко перешел к ташизму, размашистым мазкам — тоже, однако, еще не совсем чуждым приключениям с освещением…

«Эффекты» — это я сейчас пишу фамильярно, для краткости. Тогда это было неспроста: это был сюр, фантастика, это был космос — но космос тогда был повсеместно и надоел уже страшно, стремительно. Тогда как вечтомовские фонарики и светила горят себе, горят 30 лет и не тухнут, если не пожухнут. Секрет простой: искренность. Луна над лесом, закат за виноградовским парком[1179], высотные огни на трубе, стрелочный фонарь, самолет и две-три машины. Ничего не надумано, но всё обострено, очищено и обобщено.

Немухин, Мастеркова — художники с солидным опытом, подготовкой, очень щедрые и плодовитые, не фиксировались только на вечерних эффектах, но отнюдь их не избежали. И их абстракции начала 60-х — мастерковские заросли, немухинские кресты, начертания и переплетения — картины преимущественно «ночного видения» — откровенно подсвеченные, озаренные, если не горящие. Таковы и первые «карты» Немухина — не знаю только, где их сейчас можно увидеть… И лучшая абстрактная графика у него — вспышки, искры, разряды, застывающие в металлические нити и линии, резиновый клей по черному-черному фону.

Ну а что такое ночная тьма, фонари и окошки для Рабина — и говорить не приходится. Редко когда писал он «дневную» картину. А вот что иная «дневная», темнея, на глазах оживала — так случалось. Понятно, и Рабин — человек, и у Рабина нарабатывалась своя инерция, свои шаблоны. Больше того: где-то тут, думаю, немалая драма Рабинахудожника. Художник-живописец с художником-поэтом, по-моему, не всегда в нем ладил. Будучи человеком регулярным и работящим, он писал работы, где главное — все-таки напряженное переживание, состояние, острый момент. Не сюжетный момент, но душевный. Как отразились поиски такой «регулярной остроты» в живописном языке, технике — я уже писал[1180]. Но как бы то ни было, к «ночному» состоянию возвращала снова и снова во всяком случае не подсказка техники, не инерция приема — тогда уж инерция самого этого состояния. Его органический характер, устойчивость. Почему так — тут можно сказать немало. Вспомнить, например, солженицынское электричество «В круге первом»: и лампочку на крыльце марфинской шарашки, и сумасшедший «запертый» свет, почти одинаковый в лубянской камере и сталинском кабинете. Или просто сообразить, с другой стороны, что лианозовские все перебывали служивыми людьми, у которых «личное», свое время начиналось с концом рабочего дня, с этого момента, как водится, шли и живые впечатления по дороге домой — как у большинства горожан. Да и само электричество тогда еще не надоело, не посинело, фонари были не сизые, а золотые. И про «световое загрязнение среды» еще никто не слышал… Москва была по населенности меньше нынешней в полтора-два раза, а по расселенности — наверное, вдесятеро. И безликой Москвы было меньше. Безобразной — больше. Город был концентрирован, дома, окошки битком набиты светом, неосвещенными комнаты коммуналок не оставались, как не оставались пустыми. И свет еще отнюдь не успел надоесть после военного затемнения, а тем, кто вернулся в столицу из темных углов, как Лев, — подавно.

Один из любимых рабинских мотивов — пейзаж-натюрморт с лампочкой на переднем плане (вариант — свеча, керосиновая лампа) — возник, во всяком случае, лет за десять до того, как все прочли и «В круге первом», и шаламовское «Колымское золото». Огонек лампочки выражал и обозначал тогда, по-моему, гораздо больше, чем сейчас. Он просто был самым первым, несомненным фактом, событием для глаза, и обойти это событие художнику, да еще такому, как «лианозовский», было прямо-таки невозможно.

И понятно, что такое событие происходило только при достаточно сгустившейся — да не чернухе, а просто-напросто темноте.

<1989–1990>

ПЕРЕПИСКА ЕВГЕНИЯ КРОПИВНИЦКОГО С ПОЭТАМИ «ЛИАНОЗОВСКОЙ ШКОЛЫ»

Настоящий том не планировался его составителями как публикационный: он посвящен скорее научным и эссеистическим работам о поэтах «Лианозова» и их круге, а также включает републикации нескольких труднодоступных или не переведенных на русский язык работ. Тем не менее нами было принято решение включить в настоящее издание переписку «деда», «Учителя» Евгения Кропивницкого — с теми, кто сам признавал его учительство, а именно поэтами Игорем Холиным и Генрихом Сапгиром, познакомившимся с ним в пору своих проб пера, а также с вошедшим в их круг несколько позже, в 1959 году, Всеволодом Некрасовым. Это далеко не все имеющиеся в нашем распоряжении и доступные в современных архивах письма: их научная комментированная публикация — дело, надеемся, не столь уж далекого будущего. Цель же данной публикации — иная: дать читателям нашего тома некоторое представление о характере тех отношений, которые связывали поэтов «Лианозовской школы» с ее «мэтром»: более близкие (но и более неровные) — с Холиным и Сапгиром, более отстраненные, но, тем не менее пронизанные взаимным уважением и приязнью, — с Вс. Некрасовым. Мы сохранили почти все особенности авторской орфографии и пунктуации писем Е. Кропивницкого: к сожалению, не всегда возможно определить, где он ошибается, а где сознательно допускает ошибки: игра с правописанием, особенно имен собственных, названий книг, лекарств и др. является отличительной приметой его идиостиля.

Письма Холину взяты из собрания Бременского института (FSO 01–116 Cholin), копия писем Генриху и Кире Сапгирам — из домашнего архива Юрия Орлицкого, минимальные комментарии к ним подготовлены совместными усилиями Ивана Ахметьева, Галины Зыковой, Массимо Маурицио, Юрия Орлицкого, Елены Пенской, Михаила Павловца и Михаила Сухотина. Переписку с Всеволодом Некрасовым с Евгением Кропивницким и его супругой, художницей Ольгой Потаповой, подготовили Галина Зыкова и Елена Пенская, в их подводке к публикации содержится информация об источниках материалов.

Письма Холину

2541–42

без даты

Уважаемый Игорь Сергеевич!

Письмо Ваше получил и был ему очень рад. Я все таки советую Вам работать по части сочинения стихов — ибо что посеешь, то и пожнешь — все дает свой плод — всякая работа не пропадет. Впрочем каждый пишет для себя: живет человек, ему нравится сочинять стихи или рисовать картины, или играть на рояле, или танцевать — и это хорошо, это ему надо, это он делает для себя т. к. это ему нравится. Если же человеку не нравится искусство, то нравится футбол или собирание марок. Что либо всегда увлекает человека — это хорошо — это он делает потому что ему это интересно. Если Вам нравится сочинять стихи, то зачем в этом себе отказывать. Оскару Рабину нравится писать этюды — он по мере сил и способностей это делает для своего удовольствия. Если это дает заработок, то заработок тоже является удовольствием для себя.

Последнее время дни мои нарушились расписание часто строится на ходу: то в школу, то на выставку, то на лекцию. Дома бываю пока не определенно.

Второе: недомогаю по сердечной части: болит и вообще очень скверно что-то.

Привет Вашим

Е. Кропивницкий

2548–49

<7.10.63>[1181]

Игорь Сергеевич, на вашу критику моей поэзии, мне хотелось бы ответить критикой вашей предвзятой и порочной критики.

Вы, между прочим, допуская резкие и не основательные выводы против моей поэзии применяете способ психической атаки. Что это такое, как например, такие заявления: «вы только не обижайтесь», угрожающие тембры речи прокурора и т. д., и тому подобное. Ваша порочная критика имеет в основе такую формулу: «нос у вас хорош, слов нет, зато глаза никуда не годятся — у вас плохие глаза, вы только не обижайтесь, и вообще вам не нужны глаза, я говорю правду, не обижайтесь» и все в таком же роде. Нет уж если хотите меня принимать так принимайте меня таким, какой я есть, точно так же, как я вас принимаю с вашей матерщиной, считая, что без этих элементов ваше лицо поэта будет не полным.

Я мог из этой критики усмотреть только, как и раньше усматривал, что вам не нравятся мои стихи, моя поэзия, вы ее не принимаете, а стало быть и не понимаете.

Я решил вам больше своих стихов не читать и думаю — при вашем отношении к моему творчеству и ко мне, это вас мало огорчит. Я конечно не думал, чтобы вы были столь наивны, чтобы искренне воображать, что ваша критика может меня «исправить» или «помочь» мне сделаться (по вашим домыслам) «хорошим» поэтом. Ерунда: вы не так наивны. Чем поразить вы меня хотели: «я 14 лет пишу стихи». Ха-ха!! А я 54 года пишу стихи, что взяли? Писать-то вы пишете, да одно дело писать, другое дело понимать.

Только не обижайтесь.

С приветом Е. Кропивницкий

2555–57

<2.3.65>

Я почитал Ваши новые стихи, Игорь Сергеевич и спешу Вам о них дать свой отзыв. Замечательно! Это совершенно ново — этого не было. Ваше творчество все время идет к<р>ещендо все время расширяясь и захватывая новые области поэзии. Начав, как мой ученик подражатель и продолжатель — Вы вдруг перешагнули эту грань и, как новатор вышли на новую и при том совершенно самостоятельную дорогу, оставив позади сотни, тысячи и десятки тысяч современных поэтов. У Вас не только смелость, у Вас видна огромная работа преодоления больших трудностей и какое-то стихийное стремление вперед к новым рубежам.

Если в кое-каких, (правда все равно сильных стихотворениях) чувствовался Крученых и Сева Некрасов — то в этих последних стихах Вы поражаете своеобразием новатора и свежестью стиха.

В области живописи и рисунка Оскар Рабин, придя недавно к одному художнику, увидел у него чудо новаторства. Этот художник достал обыкновенные обои наклеенные на картон и вставленные в рамку. Оскар был потрясен[1182].

К новым рубежам!

Я, конечно, уж сказал свое, но я приветствую новое: новые достижения, новые открытия, новые дерзания.

К новым рубежам!

С приветом

Е. (подпись)

2 марта

65 г.

2558

<7.8.65>

Игорь Сергеевич! Стихи ваши переплел и прочитал. Их я нахожу — хорошими — все без исключения. Вы понимаете — критикуя их я исхожу, главным образом, от вас, от вашего поэтического «я». Да, стихи эти без сомнения должны занять определенное место в вашем многогранном творчестве. Стихи «АПА»[1183] (сборник) имеют существенный недостаток: их мало. Их всего 32. Мне кажется ограничать свое творчество (таких замечательных стихов) — столь малым количеством немыслимо. Этот цикл надо довести не менее, как до сотни. Я уверен, что эти стихи, и еще более мелкий цикл «Новая эра»[1184] состоящий всего из 12 стихотв. — вы сильно расширите — это необходимо.

Желаю здоровья вам, Люде[1185] и жене. Ваш Е. (подпись)

2559–60

<22.12.65>

Дорогой Игорь Сергеевич!

Я наконец понял: вот почему одни новые поэты мне понятны, а другие непонятны.

Дадаисты, сюрреалисты, реалисты, протоколисты[1186] — это мне понятные поэты. Наконец-то мне открылась разница: оказалось: мне непонятны шифристы (шифры). Я, правда, не догадливый: все принимаю за чистую монету. А народ теперь дошлый — разгадывает слова, шифры, экивоки и намеки. Вот где оказывается собака зарыта. Вот я вам для примера сочинил зашифрованный стих. Сам-то я хорошо знаю что это такое, а вот вы отгадаете или нет. Хотелось бы отгадку получить от вас в письменном виде.

Проходил

Усталость

Надо

Треска

Обратно

Сквер

Дома

Стихи из книги которую я называю «Люши»[1187] (т. е. любовные шифры). Я не понимал совершенно, а все (особенно девушки хихикали) — понимали. Хихикать хихикали, а когда я просил расшифровать говорили: «И так всё понятно». Наконец одна надо мною сжалилась и расшифровала.

Слова там такие:

Смотрит

Пятном

Курю

Дрожит

Да-а…

Расшифровка такая: «Человек с девицей сидит и курит. Девицу видно смутно, пятном. Заметно — она дрожит „Да-а“. Это „да“ свидетельствует что человек этот приходит в недоумение от смятенного состояния девицы».

Видите оказалось как просто.

Теперь я снова примусь за шифр Мандельштама, Пастернака, Сони Прокофьевой[1188], Цветаевой и Заболоцкого.

Может и правда у них хорошо, а то я не мог их оценить т. к. не понимал смысла, а возможно там смысл есть но он зашифрован. Мне правда самому не хочется писать шифрованных стихов хотя это очень легко и модно. Я рад что у вас и Севы Некрасова все понятно и нет шифра.

С приветом ЕК <подпись> Пишите.

2561

<15.7.67>

К нам опять пришла Худѣнка

Говорливая всегда.

Не сказать чтобы худа

Эта самая Худѣнка.

Оголенная коленка

Толщиною хоть куда!

К нам опять пришла Худѣнка

Говорливая всегда[1189].

Здравствуйте Иг. Серг.

Скоро дочитаю Булгаринова про чертей[1190]. Знаете: настоящие черти страшнее чем у него. У него так все наивно. Он растянул свой роман и поэтому он проигрывает. Вот и вы растянули свою гениальную поэму[1191]. Сейчас манья растягивать до предела и насыщать пространство пустотой. А как растянут «Теркин», «Тихий Дон», симфонии и оперы Шестоковича <sic!> и Прокофьева. И картины пишут огромные, напр. Холуёв, Иогонсон[1192] <sic!> и т. д.

Велика федура да дура. Сейчас хотят брать количеством и громоздкостью. Вообще если сейчас сделать чистку всей нашей поэзии, литературы, музыки, и живописи — останется один пуф. Даже у Рыжова[1193] есть промохи. Я ему советовал крайне осторожно относиться в стихах к каждому слову и как можно больше уничтожать брак и шлак.

Сейчас только такая наивность и безграмотность в искусстве даже стихи не могут написать, наивно пишут стихи прозой. Это все равно, что вместо масла есть вазелин.

А картины! — ни рисунка, ни композиции, ни колорита. Всё белыми нитками шито. С музыкой дело еще гаже. Какафония, фальшивка, ни мелодии, ни гармонии, ни формы — одна бездарная визготня и пронзительность.

Вы сейчас взяли на себя такой молитвенно, богобоязливый смиренный тон (это теперь модно): дескать я не я, все прекрасно, все очень милые и хорошие и я хороший и вы хорошие и все хорошие.

Что же остается в 20 веке? Остается техника.

Все силы теперь переключились на технику. Художественное качество отсутствует, но зато массовость, чудовищная массовость! Города, улицы, дома, атомные бомбы, патефоны, трусики, аэропланы, сверхвысотные башни-трубы, бюстгалтеры из тонкой материи, машины всех мастей, плавки не портящие женской прелести, фабрики-кухни, пластмасса, орудия массового уничтожения, краны, водопровод, электричество, телефон, еще трусики, радио и т. д. и т. д.

с приветом

ЕК

2567–73

<18.10.67>

Дорогой Игорь Сергеевич!

И каждому — только кажется в зависимости от настроения. Кто-то симпатичен, кто-то нет. Одному это, другому — то. Но все усиленно хотят отстоять что-то. Прямо так — в процессе полемики. И всё сказать можно. И где истина? Каждый думает: истина у меня. Все так думают и как бы себя гипнотизируют; самих себя уверяют. Или вот: некто решит, что это так, и упорство не дает ему от этого отречься. И самолюбие. И самомнение. Иной хоть и видит, что эта бумага белая, но говорит: она черная. Ему говорят: она белая, а он говорит: она черная. Пусть будет уж как есть. Пусть думают как думают. Язык без костей сказать всё можно. Один скажет — красиво получается, приятно послушать. А иного и слушать не хочется. Сапгир был — он такое говорил сумбурное, а здорово говорил с азартом, с задором, с пафосом. А иной мямлит — слушать противно. И конечно есть интересные мнения, а есть банальные, как у всех. Групповые мнения. Цеховые. Вот и Пастернак, и Хлебников, и Цветаева, и Гумилев, и Демьян Бедный, и Есенин, и Исаковский, и Матусовский, и Маяковский, и Долматовский, и Мандельштам, и Чуркин, и Жаров, и Симанов[1194] <sic!>, и Крученых, и Вознесенский, и Слуцкий, и Эфтушенка <sic!>, и Роза Хасуотдинова[1195], и Моршак <так!>, и Березовский[1196], и Чуковский — все это поэты на разные вкусы и всех их и признают и признавали и вряд ли в дальнейшем будут их признавать и любить, т. к. любить их не интересно. Конечно вопрос спорный, но многие, уже из этих поэтов неуклонно соскальзывают в реку забвенья — Лету. Но вот уж Лермонтов, Пушкин, Тютчев и Фет — это только темным не ясно, что это настоящие поэты. Не знаю, как на западе, а у нас мало хороших поэтов было, а теперь их совсем нет. Одно самомнение. Самообман. Самообольщение. Поглядишь — пуф — «забор», как сказал «гениальный» Хвостенко. Гениев и правда много и кроме Хвостенок есть. Сейчас гениев[1197] такая сила, что ими хоть пруд пруди — и все эти гении азартны, идут, лезут вперед, хают друг друга. А иначе и нельзя! Как же еще?

Спасибо вам, Игорь Сергеевич, за адреса Сапгира и Киры — я так и сделал: запечатал содержимое письма Маргариты Долининой[1198] в новый конверт, запечатав написал адрес и завтра собираюсь оное послать по адресу.

Не унывайте, не хайте, не спорьте — а прямо так.

Все равно все упорствуют: никому ничего не докажешь.

Желаю успехов, а также здоровья.

С приветом

Ев. Кропивницкий

18 окт. 1967

2570–73

25.10.67

Дорогой Игорь Сергеевич!

Ваше письмо замечательное — оказывается вы не только замечательный поэт, но и умный человек — так в нем (в письме) всё логично, основательно и крепко сделано. Я с большим удовольствием прочел его (письмо) вслух. И Ол. Ан.[1199] зело одобрила его поскольку оное не одобрить нельзя сведующему человеку.

Но разрешите и мне написать тут таблицу наипротивнейших поэтов 20-го века:

1 Цветаева — Марина

2 Заболотский <sic!>

3 Мандельштам

4 Далмотовский <sic!>

5 Матусовский

6 Твардовский

7 Ивановский

8 Растаковский[1200]

9 Маяковский

10 Пастернак

11 Хлебников

12 Крученых

13 Бродский (Иосиф)

И т. д. — всех не упомнишь.

Вы думаете почему эти поэты противны? — Я вам отвечу: — своей фальшью. «Фальшивки» — это самое характерное для них.

Но вы не подумайте, что в некоторых из них я отрицаю некие стихотворные способности. Совсем нет — наоборот у них есть эти способности.

Например:

1) у Маяковского

2) у Пастернака

3) у Хлебникова

И т. д.

Что же касается более позднего поколения — предоставим о них судить, как вы говорите, будущим поколениям, да и вообще о ныне живущих и здравствующих говорить не деликатно, лучше промолчать или сказать: нн-да-аа!

Но вам, Игорь Сергеевич, наверное интересен еще список тех поэтов которых я в России считаю гениальными и высокоталантливыми (см. на обороте) —

1. Пушкин

2. Лермонтов

3. Тютчев

4. Фет.

—

1. Блок

2. Каролина Павлова

3. Случевский

4. Апухтин

5. Ин. Анненский

6. Фед. Сологуб

7. Бальмонт

8. Лохвицкая

9. Ратгауз

10. Ив. Бунин

11. Брюсов

12. Фил. Чернов

13. Рославлев Александр

14. Городецкий

15. Северянин[1201]

16. Есенин[1202]

и др.

Уважающий вас

Ев. Кропивницкий

25 окт. 67

2577–79

<8.1.68>

Дорогой Игорь Сергеевич!

Прежде всего о вас, как о писателе. Ваш роман «Покойник» или «Самоубийца» — это шедевр нашего времени[1203]. Главное это правда. (правда далеко не всем дается)

Потом: это чертовски оригинально — такого еще не было.

Надо вам сказать, что на Зощенко он похож значительно меньше чем Рабин похож на Поля Сезанна, Шагала и Руо.

Видите ли: Зощенко юморист, а у вас в «Удавлинике» решительно нет юмора — наоборот — это страшное, как сама жизнь. Зощенко большой талант и вы тоже. Зощенко берет картины простой обыденной жизни[1204] — и вы тоже.

А потом, возьмите, — форма — это совершенно новая оригинальная форма подсказанная самой жизнью.

У вас и в стихах много такого, но там есть этот запах маяковщины, хлебниковщины[1205] и крученовщины. Вернее так: там у вас жизненная правда борется с этой маяковщиной.

Когда Сапгир весь исписался, когда у него кончился поток его искренних талантливых излияний в стихах (которые я читал и которые Маргарита[1206] не одобрила) — тогда он ударился в маяковщину чтобы не отстать от моды и сочинил свои «псалмы» и прочее. Я понимаю вас: вам этого тоже захотелось. Я помню ваш и Сапгировский поход тогда против меня. Я ничего не забыл.

Это у вас было увлечение молодости. Но вот теперь вы отряхнули прах с своих ног да и рук — вы находитесь в творческом подъеме. Еще раз повторяю: ваш роман «Самоубийца» — шедевр современности. Если бы он был бы напечатан — он имел бы огромный успех и у нас и не у нас.

Боритесь с маяковщиной, с крученовщиной, уверяю вас, это устарело, отжило, как прочая специфика, как мода.

Если некто наденет брюки себе на руки — все равно это будут брюки, а не кофта.

Если писатель напишет прозу и скажет, что это стихи — все равно проза не станет стихами. Вы скажете: это модно. Но мода проходяща, мало ли было мод.

_____ о ______

Вы как-то говорили: хорошо бы подыскать себе жену лет 30 с девочкой. Пожалуй это вам сильно повредит в вашем творчестве. Впрочем может быть я ошибаюсь.

_____ о ______

Желаю вам успехов и прочих благ.

Экие морозы — я боюсь морозов — кажется упадешь, замерзнешь — и всё тут.

С приветом

(подпись)

Письмо ваше так и не получил.

ЕК

8 янв. 1968

2581–83

<12.1.68>

Получили ли Игорь Сергеевич мое письмо? Ваше я так и не получил. Я вам послал открытку, а затем письмо.

Все эти дни я был тяжело болен сердцем. Лежал. Вызывали врача. От чего это сделалось? — Скорее всего от старости, болезни сердца и жуткого 30 градусного мороза. Врач мне прописал(ла) нижеследующие лекарства: волокардин, валедол <sic!>, пустырник, нитропентон, коронтин <sic!>, кардиолин, капли зеленина <sic!>, белоспон <sic!>, белоид <sic!>, комфару <sic!>, валерианку, и витамины. Из всей этой серии сердечных лекарств я выбрал — капли зеленина (красавка), белоид и коронтин. И еще витамины. Как вы думаете правильно я поступил или нет? Должен вам сказать, Игорь Сергеевич, что болезни сердца крайне тяжелы: чувствуешь, что умираешь. Болей сильных у меня не было, но сердцебиение, слабость — это говорят сердечные спазмы вызванные, как я думаю, склерозом, неврозом и морозом. Да, вот какое чудо: человек только что ходил, говорил, что-то делал (хотя бы Гуревич[1207]) — ан глядишь: ничего-то он не может: лежит и не может! Вот это чудо, а не ковер-самолет и серый волк с царевичем, как вы думаете? Впрочем эту наивность вы на себя набрасываете для мнимой поэтичности. Ерунда! — самая жуткая поэтичность — это реальность. Реальность и правда вот настоящее и самое чудесное, а ложь, сентиментальность, слащавость, сюсюканье, «романтика» — это только жалкий пот души человеческой от которого тошнит.

Живой поедает живого,

Живущий живущего ест:

Угробит, поджарит и съест.

Живой поедает живого,

Иной пожирает иного

И чует добычу окрест.

Живой поедает живого,

Живущий живущего ест[1208].

Конечно в природе есть и исключения например коровы, овцы, козы, ослы и бараны и кое кто еще не едят и не поджаривают живущего, но за «царем природы», человеком — этот грех ест<ь>.

Ну, что сделаешь!

С приветом.

(подпись)

12 янв.

1968 г.

2584–86

<13.1.68>

Игорь Сергеевич!

Говорят Пушкин

посоветовал Гоголю чтобы

он написал «Мертвые души».

А я вот хочу вам посоветовать ваш роман «Покойник» написать в 2-х вариантах: первый в том виде какой он у вас есть и который вы читаете нам (это будет основной вариант) а второй сокращенный. Если этот т. е. основной вариант у вас займет 1000 страниц или полторы тысячи страниц то 2-ой вариант занял бы эдак страниц 80–60–40. Во втором варианте вы смогли бы все сконцентрировать, убрать обилие повторов, деталей, бредовых крученообразных слов, заострить основную концепцию романа и сделать ее доступной пониманию широкого круга читателей. Такой т. е. 2-ой вариант будет очень ценен[1209]. А что касается вашей поэмы «Умер земной шар»[1210] — надо вам сказать, несмотря на все красоты вашего стиля — эта поэма не обоснована в смысле своей основной идеи: непонятно — почему умер земной шар? И вообще зачем ему понадобилось умирать? И что автор подразумевает под этой смертью? Может быть здесь какая-то символика или это политическая поэма — это трудно определить. В этой поэме как и в романе есть бесчисленное количество повторов и, мне кажется, ее бы тоже надо иметь в 2-х вариантах: первый, как он есть, а 2-ой с значительными сокращеньями. Во втором варианте лучше вовсе изъять главу с нецензурными словами — такая грязная глава не должна иметь место во втором варианте т. к. она даже не читаема. Еще мне хотелось сказать вам, Игорь Сергеевич, несколько слов относительно 3-го вида вашего творчества — я имею в виду цикл ваших «Од»[1211] или стихотворений на случай торжеств, юбилеев и прочее. Из этого цикла мне пока известны только две оды: «Ода Брусиловскому» и «Ода к Рабину по случаю его сороколетия». Что ж — идея интересная — это как бы иммитация од Державина, Тредьяковского, Кантемира, Ломоносова и др. Но вот вопрос: надо ли это в наше время? Не устарела ли эта штука? Оды такие встречаются и у Исаковского и у Матусовского и у Твардовского и у Далматовского <sic!> и у Маяковского т.<ак> что с этой позиции и ваши оды возможно будут иметь значенье.

У вас, да и Сапгира теперь, видимо, расцвет таланта, творческий подъем — вот почему и у вас и у Сапгира появляется такая масса поэм, стихов, од и романов (впрочем роман пока один[1212]). Игорь Сергеевич! Да! Творчество большая отрада в нашей короткой земной жизни.

А те бедные, кому это не дано — те курят, пьют горькую, бегают за прекрасным полом, вешаются и стреляются — поэтам же хорошо.

Ну, желаю вам успехов.

Ев. (подпись)

2587–88

<18.1.68>

Дорогой Игорь Сергеевич!

Творчество художника и поэта может быть неровным. Бывают взлеты и паденья, бывают удачи и неудачи. Иной раз поэт или художник создаст шедевр, а иной раз, он же, сделает нечто богомерзкое. Это все бывает, хотя, правда, и не у всех. Например у Шопена только шедевры — сплошные шедевры.

Вы в своем письме говорите и печалуетесь что я де не оцениваю Сапгира. Как раз наоборот — я его оцениваю и ценю, но я же не могу слепо все хвалить только потому, что это Сапгир, а не Иванов или Петров. Это только влюбленный в женщину может <думать,> вероятно, что от этого проза превратится в стихи. У него было симпатичное содержание в стихах, которое он заменил точками (свиданье)[1213] разными пустыми словами «кис-кисль, кси-кса»[1214] и т. д. и вообще пустился в заумность.

И что же получилось? А получилось то, что Сапгир превратился из искреннего поэта в не искреннего, и самозапутыванье это, знаете, не интересно.

Впрочем это только мое скромное мнение, не больше.

Желаю вам здоровья

13 янв. (подпись)

68 г.

2589–91

27–1–68

Дорогой Игорь Сергеевич!

Что я могу сказать о таких стихах? Я наверное устарел, чтобы симпатизировать им. Даже, правильнее сказать, эти стихи для меня давно устарели т. к. я современник именно этих стихов. Маяковский, Крученых, Шершеневич, Пастернак, Мариенгоф, Бурлюк, Каменский, Мариенгоф <sic!>, Цветаева, Борис Пастернак, Хлебников, Озенфан[1215] — всё это мои современники и когда вас и Сапгира еще не было т. е. вы еще не родились, я читал и «Облако в штанах» и Крученого и Пастернака и Хлебникова.

Вам и Сапгиру всё это в новинку, вас это удивляет и радует — я это конечно понимаю. Но мне всё это давным давно надоело и кажется устаревшим и не остроумным. Конечно все они были люди способные, старались, как могли, но, знаете, все это уже кануло в вечность. Меня только удивляет, как это современная молодеж хочет всё это воскресить из мертвых вместо того чтобы создавать новое соответствующее нашему времени? У вас например в романе «Самоубийца» совершенно другая закваска. Этот роман нов своей современностью, а разные «словечки» a la к<р>ученый[1216] вы включаете в свой роман вроде иронии над устаревшим ныне декадансом. Эта ирония очень ловко у вас получается — и именно теперь, когда «зеленая» молодеж, не умея наблюдать жизнь и придумать что-то свое хватается за Крученого и Бурлюка, как за спасительный якорь.

Мне несколько прискорбно, что некоторые талантливые современные поэты, чтобы потрафить молодеже губят свой талант и чудят a la Маяковский, Хлебников и Бурлюк. Главное у этих футуристов и декадентов было всё в свое время и они знали, что делают, а когда за это берутся через 50–60 лет и начинают кривляться на потеху «неопытной» молодежи — тогда получается очень грустно.

Что касается Сапгира, Сендыка[1217], Милитрисы[1218], Вероники Свилих[1219], Гали Еремеевой[1220] и других — я всегда считал их очень талантливыми, а первую половину творчества Сапгира относил и отношу к блестящим стихам.

«Полынь», «Борьба за очаг», «Микроб», «Вдова», «Бока» и многое, многое другое — это мне очень нравится и я это высоко ценю, как подлинные хорошие стихи[1221].

Ну, вот кажется все, что я хотел вам ответить.

С приветом.

(подпись)

2593–94

<23.6.68>

Дорогой

Игорь

Сергеевич!

Что-то вас

Давно не видно у нас.

Последний раз

Вы были у нас

11 мая,

А сегодня 23 июня —

Значит вы не были у

Нас 43 дня.

Я спрашивал

Сапгира —

Он не знает.

Я спрашивал

Киру —

Она не знает.

Может быть вы

Обиделись?

Но на что?

Вот загадка!

А может вам некогда?

А может вам недосуг?

А может вы заняты?

А может вам наскучили

Эти поездочки за тридевять земель в энную Долгопрудную?

Ну уж если не сможете приехать то хоть грамотку пришлите — дескать:

Так и так,

Так и сяк,

Так и эдак —

Не еду потому-то

И потому-то

И посему

И посему-то

Жду вас или вашего письма

С приветом

(подпись)

2628–30

10–5–70

Дорогой Игорь Сергеевич!

Какое чудное стихотворение вы мне подарили и посвятили[1222]. В нем всё поэзия и всё правда[1223].

Что бы (а это возможно и так) у вас подобных стихотворений нашлось бы 60–70 — какой чудесный был бы это сборничек! Как высоко бы он вознес вас в области чистой поэзии и поэтической правды!

Эти стихи у вас настолько замечательные, что подобное можно только найти у поэтов 19 века.

Ты пришла в час назначенный встречи,

Я, волнуясь, тебя ожидал.

Ты пришла — твои хрупкие плечи

Белоснежный платок облегал

Ты пришла… И ночная прохлада,

И усталость прошедшего дня,

И покорность влюбленного взгляда,

Как всегда опьянили меня[1224].

________

Но в наши дни нарушен поэтический ритм — распалась форма, осквернились стихи «матом», «блатом», а то и просто блудословием и немощной бессмыслицей. Огромное место в современной поэзии занял подхалимаж. Большое место отведено бездарным выкрутасам и потугам на оригинальничанье. Всё чистое душевно-теплое облито вонючими помоями и оплёвано. Официальщина, модернизм, футуризм, холод, бездумность — прут из каждой стихотворной щели. Фальшь — вот основа современного стихотворного упадка!

Все чистое и святое посрамляется и осмеивается. Какая грусть!

________

Но что сделаешь — это надо! — это тоже стихийно теперь! — от этого и уйти некуда — и нельзя.

Нельзя, нельзя, нельзя!

Бездарность — вот основа нового — она прет, она заполняет своей тлетворной массой, своей безопялиционной массой всё, всё, всё.

Мещанство — особое — сугубое — неотъемлемое — вот то неотвратимое, что пришло, воцарилось, заполнило.

________

Поди там разбери, что хорошо, что плохо, как надо, как не надо. Ну ка разбери — воняет, а откуда это воняет? С какой стороны?

Прёт лавина граждан,

Прут пролетарии,

Прут мещане —

Прут миллионы поэтов, композиторов, художников, гримёров, физкультурников, проституток-служащих, проституток-учащихся…

Всё прет! всё всем надо, всё все знают, всё все могут[1225].

________

ЕК

2643–45

<22.9.70>

Игорь Сергеевич здравствуйте.

Погода стоит чудесная — сухо, тепло и красиво. В вашем районе, кажется, холеры нет. Юра Васильев[1226] говорит, что от холеры первое средство на себе носить медь: медное кольцо или медный крест. Носящих медь холера боится. Он мне подарил медное кольцо, чтобы я его носил. Он сам и все его семейство носят медные кресты и медные кольца. Но только (он говорит) нужна красная медь, а латунь не годится.

А то Бегичевой[1227] делали пять впрыскиваний и за пять дней она, можете себе представить, пятьдесят таблеток тетрациклина съела.

Ей, как вам известно, шестьдесят восемь лет и, представьте, она вынесла эту «профилактику». Я бы, да я думаю и вы бы, не вынесли бы этого. Но там в Малаховке, откуда она приехала, умер один человек от холеры. Этот человек съел фрукты, которые привезли грузины — и умер. А грузины, увидав, что он заболел, бросили эти свои фрукты и скрылись. Тогда всему населению Малаховки и Бегичевой сделали «профилактику».

Вот сейчас в комнате нет мух. Но стоит начать что-то делать и они ударяются об голову и пускают яд. Прокусывают даже шапку, в которой приходится сидеть, чтобы защитить себя от них. Я не выдерживаю, встаю и хочу их бить, но их нет. Теперь, мне рассказывали специалисты, новая борьба с «религиозным дурманом». Это делается так: посылаются две-три личности в церкви, где богослужение. Попам говорят: «ваша церковь ценная для культуры, мы в ней сделаем ремонт».

Попы, конечно, не хотят этого и этим личностям предлагают взятку. Личности боятся, иногда, брать. И тогда они делают ремонт — иконы берут, всё замазывают и церковь ликвидируется — в ней уже «культура»: кино, клуб, ресторан, библиотека. Но конечно это делают личности в захолустье, а в центре это не делается. Вообще, клопы, мухи и прочие насекомые, которые лезут к человекам, — ужасны. Они очень действуют на нервы. И теперь чудесная теплая, сухая и красивая осень, а насекомые, особенно мухи, покою не дают — лезут на бритую голову. Хочешь их бить, а они, словно понимают — прячутся. Их мало, но как они умны и осторожны.

ЕК

Письма Cапгирам — Генриху и Кире

<3.8.71>

Дорогой Генрих!

У Льва[1228] имел удовольствие держать в руках и созерцать огромный томище ваших гениальных творений.

Но так как у Льва были нижеследующие посетители то, к сожалению ознакомиться с томом мне не удалось, о чём сетаю <sic!> и скорблю.

Посетители:

1 Французская девушка

2 Князь Трипольский[1229]

3 Виталь-Палыч[1230]

4 Югославская девушка

5 Валентин Орлов[1231]

6 Девушка в модном платье (длинном)

7 Лёвина Людочка[1232]

8 Некие граждане

_____

Ну как живы-здоровы вы и Кира? У меня одиночество: день за днем сижу один, очень к вечеру тоскую, даже плачу иногда, от немыслимых страданий. Кроме душевных мук — вот уже больше месяца, мучат меня боли в теле — руках, ногах и пояснице. Затем одолевает шум в ушах.

Не смотря на все вышеперечисленные беды — написал-таки 4 картины 50×80

Стихи написал «Комната»[1233]

Вот они:

Комната.

Нет её. Все есть. Как было:

Всё. Решительно есть всё

Вот и комната в которой

Много лет она жила.

Вот в углу осталась шубка

С меховым воротничком…

Там —

Убогая могила —

Там —

Кладбище —

Там —

Она…..

Вот и комната в которой

Одиноко плачу я…

Шум в ушах.

Да-а — это старость…

Там кладбище…

Там она…

16 июля 1971 года

______

Передайте, пожалуйста, привет Кире и мамаше. Желаю вам здоровья

Может загляните в мою конуру — теперь мне исполнилось 78 лет. У меня на рожденьи были:

1 Лев, 2 Лозэн[1234], 3 Холин, 4 Пуся, 5 Князь[1235], 6 Римуля[1236]

С приветом

(подпись)

3 авг. 71 г.

26–8–71

Дорогой и милый Генрих!

Вы вошли в русло своей жизни — всё у вас теперь налажено и устроено — и жена хорошая, и теща замечательная, и квартира отличная и заработок симпатичной. Всё идёт своим чередом. Всё хорошо!

А помните? Нет, вы вряд-ли помните, какой вы были красивый талантливый мальчик — маленькое чудо, а затем чудесный юноша с блестящими черными, вернее коричневыми, красивыми глазами.

Я-то всё это помню.

Я помню с каким стихийным упоеньем вы читали и сочиняли замечательные, чудесные, свежие своей <нрзб> молодостью стихи.

А помните Милочку[1237] — чудную, изящную, обоятельную девушку. Нет теперь вы это забыли. Скорее все это уже как что-то далекое и лишнее у вас….

Но я помню.

Редко, но она и теперь приезжает и пишет мне.

Вы молчите. Вы уж не пишете. Да и правда — теперь всё другое. Вам уже, поди, за 40, вы совершенно сформировались. Милочке тоже 40 лет у нее тоже и муж и сын…

Генрих, Генрих все проходит, проходит! Как быстро все проходит, Генрих! Как скоро все пройдет!

Ваш (подпись)

20–3–74

Здравствуйте милая Кира!

Я был так рад, что после столь длительного перерыва вы и Генрих наконец-то приехали ко мне и стихи ваши зело мне понравились по елику оные действительно стихи, а не проза написанная короткими строчками. И Генрих был очень хорош и читал прекрасно. Понравилась мне зело Елена Щапова[1238]. Вы не можете (если увидите её) попросить её, от моего имени, послать мне её чудное стихотворение про «запа<х>»[1239] которое я слышал на <магнитофоне (?)> она оное сама читала.

Стихи мои 1934 года[1240] при сём прилагаю. Как то они вам понравятся? Сороколетняя давность оного стихотворения вас не должна смущать.

______о______

Напишите пожалуйста, как фамилия Тани, которая была «вадика» (?) который меня снимал. Если оного увидите, напомните ему, что он обещал дать мне кое-что из снятого — особенно мне хотелось-бы Елену Щапову так она зело сильно мне понравилась, а у меня как вам известно вкус зело хороший.

Желаю вам и Генриху всех благ

Ваш (подпись)

(без даты)

Здравствуйте Генрих! Пишу наудачу точно адреса вашего не знаю — может дойдет. Вы, когда-то в давние-давние времена были частым нашим посетителем. Но время идет — мы старимся — вам уже за 40, мне 78 лет. И всё как-то стирается, на<нрзб> дряхлеет и угасает: ан смотришь и уж жизнь прошла. Холин, правда, бывает у нас регулярно, но Милитриса редко приезжает, а вы и Еремеева совсем не бываете. Сендыка не слыхать, не видать — жив ли он — уж и не знаю. А Иванников — куда девался Иванников[1241]? Катя Школьникова[1242] хотя не приезжает, но часто пишет, а вот Кира совсем забыла меня. Сева приезжает на своем автомобиле[1243]. Иногда бывают Рабины и Ле<…>. Я слыхал вы частенько наведываетесь в Крым. Ну что ж, это хорошо. (подпись)

Переписка Е. Л. Кропивницкого и О. А. Потаповой с Вс. Н. Некрасовым

С Е. Л. Кропивницким Некрасов познакомился зимой 1959–1960 годов, но первые сохранившиеся в личном архиве Некрасова письма — почти десятью годами позже, т. е. от того времени, когда Некрасов женился. Видимо, это потому, что у Некрасова только тогда появился наконец настоящий дом, место, где можно было хранить свои бумаги, адрес, на который можно было писать без опасения, что письмо потеряется (в архиве Некрасова есть рукописи его ранних стихов, ранние самиздатские книги, некоторые документы отца и матери, но писем 1950-х годов немного, в основном это письма «тети Маруси», Марии Филипповны Хлопик). Может быть, женившись, Некрасов стал реже бывать в Долгопрудном и потому понадобились письма.

Сохранилось не все. Что касается писем Некрасова к Кропивницкому и Потаповой, то, кроме одного письма (копии? У Некрасова было обыкновение снимать копии с отправляемых писем), нам пока известны совсем немногочисленные и небольшие в РГАЛИ (Ф. 3135 (Е. Л. Кропивницкого). Оп. 1. Ед. хр. 89 (Кропивницкому) и Ед. хр. 176 (Ольге Ананьевне Потаповой, 20 авг. 1968)).

Публикуемые здесь письма Кропивницкого находятся в бумагах поэта (передается в РГАЛИ). Письмо от 5 сентября 1978 года воспроизводится по тексту, сообщенному М. А. Сухотиным, сам оригинал в архиве Некрасова в 2020 году обнаружить, к сожалению, не удается.

Эти документы хотя и дают представление о характере взаимоотношений Некрасова и Кропивницкого, но далеко не полное, в частности потому, что во времена наиболее интенсивного общения, когда Кропивницкий мог выступать в роли учителя, переписки, видимо, не было. Письма конца 1960-х годов отражают некоторый конфликт не вполне понятной нам природы; в 1970-х Некрасов поддерживает связь, помогая справляться с бытовыми сложностями (в письме от 1971 года Ольга Ананьевна благодарит за врача; В. Т. Стигнеев вспоминал, что Некрасов ездил в Долгопрудный дрова колоть); кажется, Кропивницкий пытался обращаться к Некрасову и видеться с ним чаще после смерти Ольги Ананьевны.

Учеником Кропивницкого Некрасов как поэт не был (в отличие от Холина и раннего Сапгира); публикации полного (или почти полного) корпуса стихов Кропивницкого Некрасов не одобрял, считая, что тексты неравноценны и требуют отбора. В архиве Некрасова сохранилась самодельная книга стихов Кропивницкого и еще один своеобразный артефакт: «100 советов себе самому» (передано в РГАЛИ); в доме Кропивницкого сделали несколько самиздатских книг Некрасова (РГАЛИ. Ф. 3091 (Л. Е. Кропивницкого). Оп. 2. Ед. хр. 26, 27); упоминания об этом в одном из интервью Некрасова Вс. Кулакову, посвященном выставке «Другое искусство»[1244]; на перестроечных и постсоветских поэтических вечерах Всеволод Николаевич неизменно воспроизводил аудиозапись авторского чтения Кропивницкого. Жена Некрасова, Анна Ивановна Журавлева, профессор Московского университета, упоминающаяся в публикуемых ниже письмах, говорила о поэзии Кропивницкого в рамках курса о московской неофициальной поэзии, читавшегося сначала в университете Васеда (Токио) в 2003 году, а потом на филологическом факультете МГУ в 2005–2006 годах[1245].

Для Некрасова Кропивницкий был «центром» Лианозова, воплощением «лианозовского» типа поведения («покажи другим то, что нравится тебе самому», «не бойся» и т. п.), и об этом много говорится в мемуарах поэта. В коллекции Некрасова сохранилось 98 работ Кропивницкого-художника (живопись в основном передана в ГМИИ); из них 43 демонстрировались на Лианозовской выставке в Литературном музее 1992 года.

Абстрактную (или полуфигуративную) живопись О. А. Потаповой Некрасов ценил безоговорочно высоко (в коллекции 8 работ) и писал об этом, пожалуй, последовательнее и больше, чем о работах Кропивницкого.

Галина Зыкова, Елена Пенская

12 Янв. 1968[1246]

Дорогие Анна Ивановна и Сева! Рады были получить от вас открытку в Новом году.

Вот морозы ослабнут — и вы удосужитесь заглянуть в наше логово. Я болел, да еще и теперь болею сердцем — очень тяжело:

Склероз,

Невроз

И мороз —

да плюс к этому старость. Врачиха прописала мне значительное количество лекарств от сердца: волокордин, валедол, пустырник, нитропентон, коронтин, капли Зеленина, белоспон, блелонд <?>, комфору, валерианку, ландышевые капли, бехтеровскую микстуру, корвалол, азилепид <?>, и еще другие, кои я не могу уместить на этой открытке т.<ак> к.<как нужно> оставить место для подписи. С приветом Евг. Кропивницкий. От Оли привет.

***

Милый Сева!

Ради Бога! Вы может быть обиделись на меня?

Я что-то неодобрительное написал о девочке с которой вы приезжали и еще что-то[1247]. Но ведь возраст у меня такой 74 года — возьмешь да и обворчишь кого-нибудь, а потом раскаиваешься, да поздно. Но вас то я люблю и стихи ваши люблю и высоко ценю т. ч. не подумайте чего плохого.

Вот потеплеет тогда приезжайте, буду рад.

Как жива-здорова Анна Ивановна? Передайте ей мой большой привет и добрые пожеланья.

Хорошая собака у вас была, но хорошо, что вы ее отдали — теперь не до собак — не то время[1248].

Максимов[1249] развесил картины Ольги Ананьевны и в воскресенье 26 в 3 часа будет открытие этой выставки может и вы с Анной Ивановной прибудете на открытие. Все будут.

Мне предлагали тоже сделать выставку там где был Филонов[1250], но я отказался — время не то. Елена Оскардова[1251] привезла мне 19 рамочек, которые заказала в <нрзб> и я вставил в них старые свои этюды развесил на стене.

Наташа Грязнова[1252] перепечатала ваши стихи и книжечки мне вернула.

Желаю вам, милый Сева, и Анне Ивановне

здоровья.

Ваш Евг. Кропивницкий

24 Мая 1968 г.

***

Дорогой Севочка, мы получили ваше письмо и ждем вас к себе с Аней. Вероятно вы скоро поедете на дачу?[1253] У нас сейчас очень хорошо, везде сады, в парке бывает в праздники масса народу. У меня все еще головокружение, сижу дома, очень надоело. Ничего не знаю о своей выставке. Максимов не приезжает и не пишет. Наши уехали в Прилуки, кроме Кати. Лева с Галей[1254] до 1го июля в Москве. Приезжайте, будем вас обоих ждать.

Будьте здоровы.

О. Потапова

24/VI 68 г.

Привет вам и Анне Ивановне от Евгения Леонидовича.

***

Дорогой Сева, мы вас ждали, но вы не приехали. Только на днях я догадалась почему вы не приехали. Вы писали, что хотели бы привезти с собой своих друзей, а я совсем это забыла и написала вам что ждем вас с Аней. Севочка, ну конечно, привозите своих знакомых, я буду очень рада, ведь я нигде не бываю и всегда радуюсь, когда кто-нибудь посетит нас.

Простите пожалуйста, и приезжайте с кем хотите и когда хотите. У меня сейчас вообще очень плохая память. Будьте здоровы. Большой привет Ане и ее маме.

О. Потапова

14/VII 68 г.

***

Дорогой Сева, если вы сможете, приезжайте к нам во вторник. Обратно я с вами поеду к Вале[1255]. К Степановым[1256] Евгений Леонидович не поедет. Конечно, если погода будет не очень плохая, то приезжайте. Буду ждать. До свиданья. Большой привет Анне Ивановне, маме и дяде[1257].

О. Потапова

8/VIII 68

***

Здравствуйте Сева!

Еще раз благодарю вас за ваши замечательные стихи. Оскар их зачитал (очень хорошо) в присутствии 7 человек. Всем, почти без исключения, они очень понравились — все отметили их необычайную оригинальность и самостоятельность, что касается Наташи Грязной — так она вас, как поэта ставит необыкновенно высоко (кажется выше Пушкина). Лично я считаю вашу поэзию высшим достижением среди поэтов наших дней. Даже такие корефеи как Холин, Хвостенко, Сапгир и Сатуновский немного меркнут и звучат уже не так свежо.

Вам кажется понравился рисунок Немухина — рад вам его подарить. У меня было штук 6–7 его рисунков — я их все раздарил разным поклонникам его искусства — остался последний т.<ак> я хочу его подарить вам тем более, что он вам понравился[1258].

С приветом

Ев. Кропивницкий

2 Янв. 1969 г.

***

Здравствуйте Сева!

Посылаю вам список рисунков разных художников хранящихся у меня.

У меня осталась только половина из того, что было, т. к. я раздал в виде подарков знакомым девушкам и гражданкам. То что у меня осталось вы можете видеть по прилагаемому при сём списку.

Т. к. я собираюсь зайти к вам и посмотреть вашу коллекцию, то не сочтите за труд послать мне такой же список вашего собрания рисунков и картин с указанием количества работ каждого автора.

Это нужно для того чтобы ориентироваться при осмотре.

Следует указать какие и сколько у вас художников, количество вещей каждого (напр. меня, Рыжова[1259], Воробьева[1260], Вечитомова <sic!>[1261], Немухина, Мастерковой[1262] и т. д.)

С приветом Евг. Кропивницкий

16 Янв. 1969

Количество

Список рисунков и авторов оных хранящихся у меня:

(по одному рисунку)

1 Барышев старший[1263]

2 Харитонов[1264]

3 Иван Павлов[1265]

4 Кротов[1266]

5 Проскурякова

6 Киселева[1267]

7 Иванóв[1268]

8 Вейсберг[1269]

9 Архаров[1270]

10 Мастеркова

11 Анненков[1271]

12 Плавинский[1272]

13 Лобанов[1273]

14 Шатурин[1274]

15 Тышлер[1275]

16 Японская акварель

17 Вечитомов <sic!>

18 Поманская[1276]

19 Римуля[1277]

20 Катя[1278]

21 Лощиц[1279]

22 Шевченко В. В.[1280]

23 Первов[1281]

24 Сергеев[1282]

25 Борис Васильев[1283]

26 Аксенов[1284]

27 Гоголев[1285]

28 Лекомцев[1286]

(по 2 рисунка)

29 Музика

30 Голованов[1287]

31 Бурмейстер Лев[1288]

32 Емельянов[1289]

33 Валентина[1290]

34 Чаплина

(по 3 рисунка)

35 Гробман Давид[1291]

36 Черноморская

(от 5 до 24 рисунков)

37 Камышев[1292] 5 рис

38 Шмелев 7 рис

39 Белопольский 8 рис

40 Юра Васильев[1293] 8 рис

41 Барышев[1294] младший 10 рис

42 Трипольский[1295] 14 рис

43 Рабин 17 рис

44 Свешников 22 рис

45 Лев Евгеньевич 24

Общее количество вещей

161

Художников 45

***

Дорогой Сева!

Спасибо за письмо из которого я узнал, что в вашей коллекции находятся 23 художника и что у 10 из них по одной работе[1296]. Теперь надо узнать по сколько у каждого из 2го десятка работ у вас, а так же из раздела третьего по скоко работ у этих «побольше» т. е. у Кропивницкого Е. Л., у Немухина и у Рабина О. Я.? Вам наверное и самому это интересно — и я уверен, что вы все это подсчитаете и сообщите мне. Вот тогда-то я буду иметь полное представление о вашей коллекции и обязательно приеду посмотреть ее с живейшим интересом. А то, знаете был я года 2 тому назад у Русанова и у него там все авторы в перемежку, навалом. Я посмотрел, посмотрел — и смотреть стало скучно, никакого представления нет ни о ком — все перемешено.

Желаю вам успехов. Привет вашим. О. А. кланяется.

Кропивницкий

21 Янв. 1969 г.

***

Дорогой Сева!

Роза Рабинович (Степанова) хотела чтобы я к ним приехал, но я не смогу — скажите ей пожалуйста об этом если сможете. Она думала может вы за мной заедите чтобы ехать к ним, но я, знаете, не могу к ним поехать. Пожалуйста я вас очень прошу.

Привет Анне Ивановне и домочадцам.

Желаю бодрости.

Евг. Кропивницкий

6 Авг. 69

***

Дорогой Сева! Вы не обижайтесь, что мои друзья и знакомые состоят из «подонков», «праституток» и «дураков». Должен вам сказать, что все они милые и хорошие люди и зла от них я не видал. Я их люблю и отношусь к ним дружески, а они так же относятся ко мне. Холин, Сапгир, Кира, Фредынский, Оскардова, Рыжов, Нина, Князь[1297], Максимов, Наташа Орлова, Наташа Грязнова, Наташа Кунина, Гробман, Нутович[1298], — это старые знакомые и новые Анна Яковлева, Сергей Иванов[1299], Лимонов[1300] и т. д., и многие другие — все они очень хорошие, — они не подонки, не праститутки и не дураки. Желаю вам и Анне Ив. здоровья. Е. К.

<21 сент. 1969 — датировано по почтовому штемпелю на открытке>

***

Дорогой Сева,

большое вам спасибо за посещение нас врачом. Он внимательно осмотрел меня, а Валя взялась доставить нам выписанные им лекарства. Теперь буду лечиться[1301]. Приезжайте кнам. Большой привет Анне Ивановне. Привет от Евг. Леон.

О. Потапова

<21/I 1971>

***

30–12–71

Здравствуйте милые Сева и Анна Ивановна!

Поздравляю вас с наступающим Новым 1972 годом и желаю здоровья.

С приветом

Евгений Кропивницкий

***

(машинописный текст «Соблазнов»)

Здравствуйте дорогой Сева!

Посылаю вам «Соблазны».

Спасибо за стихи.

Привет Анне.

Будьте здоровы.

28 мая 75 года Е. Кропивницкий

***

Дорогой Сева, дополнительно к тем трем стихам посылаю Вам еще 8 — может они пригодятся для напечатания. Марине Ивановне <Титовой>[1302] я послал других 10 стихов, может они пригодятся для напечатания.

Может заглянете ко мне? А может и Марина Ивановна захочет у меня побывать?

Пишите. Привет Вашим.

Ваш Е. Кропивницкий

1 Сент. 75

***

14–6–76

Здравствуйте Сева!

Знаете ли Вы мой новый адрес? Он такой: г. Долгопрудный 141 700, Спортивная ул. 5 кв. 160. Если удосужитесь заглядывайте ко мне — я живу на девятом этаже, подъезд 3, а ехать ко мне надо от Долгопрудной станции на седьмом (7) автобусе. Хотелось бы у Вас узнать — вышла книжка где мои стихи есть или еще нет?[1303] Марина Титова хотела мне ее прислать. Я очень прошу Вас сообщить ей мой новый адрес. Привет Ане.

Будьте здоровы. Е. Кропивницкий

***

Вс. Н. Некрасов — Е. Л. Кропивницкому

Беловая авторская машинопись из бумаг Некрасова (первый экземпляр — неизвестно, было ли отправлено адресату). Не датировано; время создания приводимого здесь стихотворения по рабочим материалам уточнить не удалось.

Возможность датировки дает упоминание «хороших Аниных знакомых»: Мария Титовна Ефимова, историк русской литературы, работавшая в Псковском педагогическом институте, и ее дочь Елена; судя по письмам Марии Титовны, сохранившимся в архиве Анны Ивановны Журавлевой, внучка Марии Титовны Катя родилась в конце 1975 или первой половине 1976 года; видимо, весной или летом 1976 года можно предположительно датировать письмо Некрасова и стихи в нем.

Дорогой Евгений Леонидович!

Спасибо Вам за стихи. У меня что-то не находится ничего столь же масштабного, проблемного, как говорят критики. Так что не считайте, пожалуйста, это настоящим ответом — просто шлю Вам последнее, кажется, что сочинилось: стихи по случаю прекращения засухи.

Ишь ты

Дожили что ли

А что

А похоже

Что дождались

И листья и дождь

Евгений Леонидович, я хочу познакомить Вас с одним симпатичным семейством, это хорошие Анины знакомые, недавно они переселились из Пскова в Долгопрудный. Но у них сейчас родился ребенок, видимо, до осени придется подождать. С бабушкой этого ребенка я, кстати, был на выставках у Оскара и у Киблицкого[1304], причем Киблицкий хамским образом нас выставил, как и остальную публику.

Всего Вам доброго, большой привет от Ани.

Вс. Н. Некрасов — Е. Л. Кропивницкому

Автограф: РГАЛИ. Ф. 3135. Оп. 1. Ед. хр. 89 (там же небольшая записка от 4 сентября 1968 года, ее мы здесь не приводим). Результатом попыток «привести хозяйство в порядок» стал авторский свод текстов, пересланный И. Шелковскому (сейчас в архиве Forschungsstelle Osteuropa в Бремене); в начале 1980-х годов дополненный и испытавший некоторые структурные изменения, зафиксирован в беловой машинописи (так называемый «Геркулес»; опубл.: Некрасов Вс. Н. Стихи 1956–1983 гг. М.; Вологда, 2012. С. 110).

2 сентября 1978

…Стихов такой пачки, как у Вас были, у меня сейчас нет — есть что-то, но оно в беспорядке и неполное.

Приведением этого хозяйства в порядок я сейчас тоже занят, правда, тоже занят довольно давно.

Но все-таки надежды не теряю.

Е. Л. Кропивницкий — Вс. Н. Некрасову.

5–9–78

Дорогой Сева!

Спасибо! Письмо Ваше получил. Спасибо за память. Посылаю Вам своё самое последнее стихотворение «Смерть поэта» и самый последний (в смысле нарисования) рисунок «абстракция». Жаль, что Вы так неуважительно относитесь к своим замечательным стихам. Очень жаль! Я вам советую все их собрать и чётко перепечатать на чёткой машинке в 10 экземплярах — один из них подарить мне.

Привет Анне

Будьте здоровы

Евг. Кропивницкий

К письму приложены рисунок (Е. Л. К.) и 2 листа А4 беловой машинописи с текстом стихотворения Е. Кропивницкого «Смерть поэта», отличающимся от опубликованного впоследствии (указано М. А. Сухотиным)[1305]:

Я плакал пьяными слезами,

Прощался с грешным бытием.

Сей прах для всех, судите сами, —

Мы смерть, как благо, воспоем.

Смерть — избавление от плоти.

О смерть! мучительная хоть,

Живет в разумном, в идиоте,

Благословен лишь Он — Господь.

Что мы? — мы тлен земных видений, —

Мы дышим, грешные рабы,

Мы полны происков, сомнений

И изнурительной борьбы.

Господь в величьи недоступном

От века вечен и незрим —

Се нам рабам Его преступным

Века веков не постижим.

Но с древних пор рабы и мрази

Открывши рот поют хвалы,

Скорбят о смертном безобразии

И вопиют из тусклой мглы.

И дьявол тоже щерит пасти

И тянет в черный мрак рабов,

К иным бедам, к иной напасти

Готовит ужасы оков.

Но милостив Господь от века —

Молитесь, граждане, Ему.

Он пожалеет человека

И отвратит слепую тьму.

Сей прах для всех, судите сами,

Мы смерть, как благо, воспоем…

Я плакал пьяными слезами,

Прощаясь с грешным бытием.

30 авг 78

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Основные книги и публикации в периодике

Аполлон—77: Альманах (Э. Лимонов, Вс. Некрасов, Е. Кропивницкий, Г. Сапгир, Ян Сатуновский, И. Холин). Париж, 1977. С. 52–67, 69–88.

Вс. Н. Некрасов — поэт, критик, коллекционер / Сост., подг. текста Г. Зыковой и Е. Пенской. М.: Совпадение, 2014.

Журавлева А. И., Зыкова Г. В., Некрасов В. Н. Пушкин — Шевырев — Лермонтов // Пушкин и русская культура: Доклады на междунар. конференции в Новгороде (26–29 мая 1996 года). СПб., В. Новгород, 1996. С. 112–117.

Кедров К., Хвостенко А., Лен С., Сапгир Г. Черный квадрат: Книга стихов / На рус. и фр. яз. Фр. пер. К. Зейтунян-Белоус. Париж: Ассоциация рус. художников, 1991 (Самара, 1992).

Кропивницкий Е. Печально улыбнуться… (стихи и проза). Париж: Третья волна, 1977.

Кропивницкий Е. Земной уют: Избранные стихи. М.: Прометей, 1989.

Кропивницкий Е. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы / Сост., коммент. И. Ахметьева. Предисл. Ю. Орлицкого. М.: Культурный слой, 2004.

Кропивницкий Е. Письма к Михаилу Гробману // Зеркало. 2020. № 56. https://magazines.gorky.media/zerkalo/2020/56/pisma-k-mihailu-grobmanu.html.

Кропивницкий Л. Капризы подсознания. М.: Прометей, 1990.

Лимонов Э. Русское. Ann Arbor: Ardis, 1979.

Лимонов Э. Стихотворения. М.: Ультра. Культура, 2003.

Мансарда: Альманах / Сост. Л. Кропивницкий. М.: Контракт-ТМТ, 1992. (Е. Кропивницкий, Л. Кропивницкий, Вс. Некрасов, Г. Сапгир, И. Холин.)

Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа / Сост., интервью, комм., подг. текста Г. Зыковой. М.: Иерусалим, 2017. https://imwerden.de/publ-6114.html.

Некрасов Вс. 95 стихотворений / Сост. Дж. Янечек. 1985.

Некрасов Вс. Стихи из журнала. М.: Прометей, 1989.

Некрасов Вс. Справка. ЧТО из стихов ГДЕ за рубежом КОГДА опубликовано (1975–1985). М.: PS, 1991.

Некрасов Вс. Лианозовская чернуха // Другое искусство. Москва 1956–1976. М.: Худ. галерея «Московская коллекция», СП «Интербук», 1991. С. 259–266.

Некрасов Вс. К истории вопроса // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 212–222.

Некрасов Вс. Лианозовская группа — лианозовская школа // Пушкин. 1998. Март. № 5. С. 34–39.

Некрасов Вс. ЖИВУ ВИЖУ. М.: Крокин галерея, 2002.

Некрасов Вс. Детский случай / Подг. и сост. Г. В. Зыковой, Е. Н. Пенской. М.: Три квадрата, 2008.

Некрасов Вс. Стихи 1956–1983. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012.

Некрасов Вс. Стихи 1956–1983 гг. / Подг. текста, аппарат М. Сухотина, Г. Зыковой, Е. Пенской. Вологда: Библиотека московского концептуализма Г. Титова, 2012.

Некрасов Вс. Самара (слайд-программа) и другие стихи о городах / Сост., подг. текста, врезы М. Сухотина, Г. Зыковой, Е. Пенской. Самара: Цирк «Олимп», 2013.

Некрасов Вс. Авторский самиздат (1961–1976) / Сост., подг. текста, аппарат М. Сухотина, Г. Зыковой, Е. Пенской. М.: Совпадение, 2013.

Некрасов Вс. Из неопубликованного (Стихи 2002–2007 гг.) / Сост., врез Г. Зыковой, Е. Пенской // Среда: Альманах. 2015. № 3. С. 105–115.

Некрасов Вс. Поэма «Синева» / Врез, подгот. текста Г. Зыковой // Знамя. 2018. № 8. С. 114–117.

Некрасов Вс. Неопубликованные стихи / Подгот. текстов, комм. Г. Зыковой // Знамя. 2019. № 1. С. 121–125. http://znamlit.ru/publication.php?id=7144.

Некрасов Вс. Н. <Об Акции «Коллективных Действий» «Темное место» (1983) и эстетике минимализма> / Подг. текста, врез и комментарий Г. В. Зыковой // «Вакансия поэта»-2: материалы двух конференций / Под ред. А. А. Житенева и М. Г. Павловца. Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2020. С. 144–158.

Поэзия безмолвия: Антология / Под ред. А. Кудрявицкого. М.: Российское поэтическое общество; Издательство А и Б, 1999. С. 39–44. (Г. Сапгир)

Самиздат века / Сост.: А. Стреляный, Г. Сапгир, В. Бахтин, Н. Ордынский. Минск; М.: Полифакт, 1997. (Е. Кропивницкий, И. Холин, Г. Сапгир, Я. Сатуновский, Вс. Некрасов, Л. Кропивницкий.)

Сапгир Г. Сонеты на рубашках. Париж: Третья волна, 1978.

Сапгир Г. Стихи — 87. Париж: Афоня, 1987.

Сапгир Г. Московские мифы: Стихи / Предисл. А. Битова. М.: Прометей, 1989.

Сапгир Г. Лица соца / Худож. А. Хвостенко. Париж: Ассоциация рус. художников, 1990.

Сапгир Г. Сонеты на рубашках. М.: Прометей, 1989.

Сапгир Г. Стена. Стихи. М.: Прометей, 1989.

Сапгир Г. Сонеты на рубашках. 1975–1989. Омск: Движение, 1991.

Сапгир Г. Мыло из дебила: Современный лубок. М.; Париж: Русь, 1992.

Сапгир Г. Черновики Пушкина, Буфарев и др.; Кропивницкий Л. Графика. М.: Раритет, 1992.

Сапгир Г. Избранные стихи. (На обл. — Избранное) / Предисл. А. Битова. М.; Нью-Йорк; Париж: Третья волна, 1993.

Сапгир Г. Любовь на помойке: Стихи. Март 1992 / Худож. В. Калинин, М. Чилахсаев. М.: АРГО-РИСК, 1994.

Сапгир Г. Стихи для перстня. 1979–1980. Библиотечка поэзии «Стрельца». Париж; М.; Нью-Йорк: б/г [1995].

Сапгир Г. Черновики Пушкина (неизданное и найденное). М.: Моск. гос. музей Вадима Сидура, 1995.

Сапгир Г. Жар-птица: Поэма и стихи последних лет. М.: Моск. гос. музей Вадима Сидура, 1996.

Сапгир Г. Мертвый сезон. М.: Моск. гос. музей Вадима Сидура, 1996.

Сапгир Г. Летящий и спящий: Рассказы в прозе и стихах / Худож. Е. Поликашин; Послесл. Ю. Орлицкого. М.: Новое литературное обозрение, 1997.

Сапгир Г. Женщины в кущах. М.: Моск. гос. музей Вадима Сидура, 1998.

Сапгир Г. Армагеддон: Мини-роман. Повести. Рассказы / Худож. А. Юликов. М.: Изд-во Р. Элинина, 1999.

Сапгир Г. Собр. соч. в 4 т. Т. 1–2. Нью-Йорк; М.; Париж: Третья волна, 1999.

Сапгир Г. Утренняя философия (из стихов 1964–1967 годов) / Рис. В. Пивоварова. Прага, 1999.

Сапгир Г. Неоконченный сонет / Сост. В. Мешков; Послесл. К. Кедрова. М.: Олимп, АСТ, 2000.

Сапгир Г. БЫТЬ — МОЖЕТ! // Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире / Сост. Т. Михайловская. М.: РГГУ, 2003. С. 29.

Сапгир Г. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, подг. текста, состав, примеч. Д. П. Шраера-Петрова и М. Д. Шраера. СПб.: Академический проект, 2004. (Новая библиотека поэта. Малая серия.)

Сапгир Г. Складень: Стихотворения и поэмы / Сост., вступ. ст., коммент. Ю. Б. Орлицкого. М.: Время, 2008.

Сапгир Г. Тринадцать ниоткуда: Стихи на неизвестном языке / Публ. Ю. Орлицкого // Полилог. 2009. № 2. С. 132–163.

Сатуновский Я. Хочу ли я посмертной славы / Сост. И. Ахметьев, П. Сатуновский; предисл. Г. Сапгира. М., 1992. С. 67.

Сатуновский Я. Рубленая проза: Собр. стихотворений. München: Verlag Otto Sagner in Kommission. 1994. № 692.

Сатуновский Я. Среди бела дня: Избранные стихи / Сост. М. Айзенберг, И. Ахметьев; подг. текста И. Ахметьева. М.: ОГИ, 2001.

Сатуновский Я. Прогулочная селедка / Вступ. ст. Б. Кочейшвили; дизайн, рисунки, печать. М.: Изд. В. Гоппе, ИД «Мастер шелкографии», 2003.

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост., подг. текста и коммент. И. А. Ахметьева. М.: Виртуальная галерея, 2012.

Соковнин М. Проза и стихи / Сост., подг. текста и коммент. И. Ахметьева. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012. (Малая серия.)

Строфы века: Антология русской поэзии / Сост. Е. Евтушенко. Минск; М.: Полифакт, 1995. (Е. Кропивницкий, Л. Кропивницкий, Вс. Некрасов, Я. Сатуновский, И. Холин, Г. Сапгир, Э. Лимонов.)

Холин И. Стихотворения с посвящениями. Париж: Колобок, 1989.

Холин И. Жители барака: Стихи. М.: Прометей, 1989.

Холин И. Воинрид. М., 1993.

Холин И. Лирика без лирики. М.; Париж; Нью-Йорк: Третья волна, 1995.

Холин И. Избранное: Стихи, поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Холин И. Избранная проза. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Холин И. Поэмы / Сост. и ред. Т. Г. Михайловской; Обл. В. Пивоварова. М.: РИК Русанова, 2005.

Холин И. Кошки Мышки. Вологда: Полиграф-Периодика, 2015. (Библиотека московского концептуализма Германа Титова.)

Некоторые переводы

Anthology of Russian Minimalist and Miniature Poems; Part I, The Silver Age. Translated by Alex Cigale. https://www.albany.edu/offcourse/issue41/cigale_translations4.html#kropivnitsky (Е. Кропивницкий, Ян Сатуновский).

Cholin Igor’. Tre sonetti // Europa Orientalis. 2003. XXII:1. Р. 137–138.

Cholin I. Bio-Inter-View: Eine Videoaufzeichnung von Sabine Hänsgen. Bochum: Edition Aspei, 2020.

Cholin I. Es starb der Erdball: Ein Poem. G. Lehmann (Übers.). Bochum: Edition Aspei, 2020.

Cholin I. Ein glücklicher Zufall: Prosa / W. Eggeling (Übers.) Bochum: Edition Aspei, 2020.

Freiheit ist Freiheit: inoffizielle sowjetische Dichtung / Liesl Ujvary (Hrsg. und übers.). Zürich: Arche Verlag, 1975. (пер. Г. Сапгира, И. Холина, Вс. Некрасова, Э. Лимонова, С. Лёна и В. Бахчаняна).

Kholin 66: Diaries and Poems // Eastern European Poets Series / Translated from the Russian by Ainsley Morse and Bela Shayevich. V. 40. Newcastle upon Tyne: Inpress Books, 2017. Brooklyn: Small Press Distribution, 2017.

Kulturpalast: neue Moskauer Poesie & Aktionskunst / G. Hirt und S. Wonders (Hrsg. und übers.). Wuppertal: S-Press, 1984. (пер. Вс. Некрасова).

Lianosowo: Gedichte und Bilder aus Moskau / Verfasser und Ed.: G. Hirt, S. Wonders. München: Edition-S-Press, 1992. На рус. и нем. яз., с прил. аудиокассеты.

Poems by Igor Kholin: Five Poems by Igor Kholin translated by Anatoly Kudryavitsky. http://kholin.blogspot.com.

Postavit vejce po Kolumbovi: poezie dvacátého století z celého světa. Praha: Státní nakladatelství dětské knihy, 1967. (Стихи Вс. Некрасова.)

Сапгир Г. Poets on Street Corners / By Olga Carlisle. New York: Random House, 1968. P. 356–363. На рус. и англ. яз.

Sapgir G. Poesia sovietika degli anni 60 / Советская поэзия 60-х годов: Антология. Изд-во Арнольдо Мондадори (Италия), 1971. C. 87–119. На рус. и итал. яз.

Sapguir H. Le ‘eau; Sonnet sur ce qui manque / Trad. De Ch. Zeytounian-Belous // LRS (Paris). 1988. № 4. P. 56–57 (с. 104 — на рус. яз.).

Сабгир Х. Четири песме // Летопис Матице Српске (Нови Сад). 1989. С. 516–519.

Sapgir H. Izostihovi // Savremenik (Beograd). 1989. № 7–8. S. 5–11.

Sapgir H. Elegije / Pr. V. Vasic-Vujcic i N. Vujcic // Delo (Beograd). 1989 № 1–2–3. S. 117–121.

Сапгир Х. Море у Школьци // Градина (Нови Сад). 1990. № 4. С. 97–101.

Sapgir G. Idiotparad; Om doeden; Vaeggen / Tolk. H. Bjoerkegren // Oktoberlegendernas land. Uddevalla: Bohuslaeningens Boktryckeri AB, 1991. S. 21–25.

Sapgir G. Literarischer Dialog: Festschrift fuer Wolfgang Kasack zum Geburtstag. Herausgegeben von Frank Goebler et al. (Литературный диалог: Юбилейный сб. к 65-летию Вольфганга Казака / Сост.: Ф. Геблер и др.) 1992. C. 274–284

Sapgir G. Drie sonnetten. Vertalins Anne Stoffel // De tweede ronde (Amsterdam). Winter 1993. № 4. S. 83–84.

Sapgir G. Icarus; Ivan and the Divan; The Trial. Adapted by Alexander Andreyev. http://www.penrussia.org/index.htm

Sapguir H. Le Poisson. Trad. d’Hélène Mélat // LRS (Paris). Б. г. (ориентировочно 1993). № 10. P. 23–24.

Sapguir H. L’ effleurement de l’ ombre // Ernoult C. Quelques poésies russes. Interprète. Paris, 1993. P. 61–71.

Sapgir H. // Nieznani poeci rosyiscy w przekladach Jerzego Czecha // Twyrczosc (Warszawa). 1993. № 5. S. 12–13.

Sapgir G. Navecer vonali lipy // Poesia a pryza ruskego undergroundu // Revue Svetovej Literatury (Bratislava). 1994. № 3. S. 26–27 (Z albumu; O smrti).

Sapgir G. Wiersze / Przel. Jerzy Czech // Literatura na swicie (Warszawa). 1994. № 7–8. P. 28–38.

Сапгир Г. Персонални компjутер / Пр. Р. Мечанин // Итака (Београд). 1995. С. 32–33.

Sapgir G. Psalms 1965–1966 / Trans. by J. Kates // Booker winners & others: New russian writing II. Glas. 1995. P. 201–216.

Sapgir G. Le souffle de l’ ange / Tr. du russe par C. Hartwich. Luxembourg: Galerie Simoncini, б. г. 1996.

Sapgir G. Sehr kurze Geschichten. Deutsch von E. Markstein // Wespennest (Wien). 1997. № 107. S. 30–33.

Sapgir G. Very Short Stories / Trans. by Andrew Bromfield // Beyond The Looking: New Russian Writing. Glas. 1997. № 14. P. 7–26.

Сапгир Х. Париз коjи сам измислио // Свеске книжевност уместност култура (Панчево). 1997. № 33–34. С. 142–151.

Sapgir G. // Студия — Studio (Berlin — Москва). 1998. № 4. S. 4–6.

Sapgir G. In: The Grip of Strange Thoughts. Russian Poetry in a New Era / Sel.& trans. by J. Kates; Brookline: Zephyr Press, 1999.

Sapgir G. // Crossing Centures: The New Generation in Russian Poetry / Trans. by J. Kates. Ed. by J. High & etc. Jersey City: Talisman House Publishers, 2000. P. 14–18.

Sapgir G. L’ uomo dale asceue d’ oro (Человек с золотыми подмышками) / Пер. на ит. А. Л. Корриторе // Schegge di Rossia — nuove / Под ред. М. Карамитте. Рим: Авантоп, Фануччи, 2002. С. 337–350.

Satunovski Jan (1913–1982) // Jerzy Czech. Wdrapałem się na piedestał. Nowa poezja rosyjska: Antologia Wydawca, 2013. S. 61–127.

Zloději všedních okamžiků. Antologie poezie básníků lianozovské školy / Machonin J., Machoninová A. (ed.). Praha: Arbor vitae, 2015.

Интервью и мемуары

Бакалеева С. Беседа с Г. Сапгиром // Недоросль. 1995. № 3. С. 8–9.

Бек Т. Рисовать надо уметь, или В искусстве всегда есть что делать: Беседа с Г. Сапгиром // Вопросы литературы. 1999. № 4. С. 136–150.

Беневич Г. И. Два этюда о творчестве Евгения Кропивницкого // Новое литературное обозрение. 2012. № 1 (113). С. 236–248.

Боков Н., Некрасов Вс. Переписка 2002 года после издания «ЖИВУ ВИЖУ» / Предисл. и публ. М. Сухотина // Памяти Николая Бокова. / Под ред. А. Лебедева. USA: Franc-Tireur, 2021. С. 251–258.

Бурков О. А. Мотив строительства в стихах Е. Кропивницкого и других поэтов Лианозовского круга // Сибирский филологический журнал. 2011. № 4. С. 126–132.

Бурков О. Ян Сатуновский: попытка биографии // Imwerden.de. https://imwerden.de/pdf/burkov_yan_satunovsky_biografiya_2012.pdf

Бурков О. Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция: Дисс. … канд. филол. наук. Новосибирск: НГПУ, 2012.

Бычков С. Хронический прагматизм Севы Некрасова или Искусство эпохи Возражения. Попытка воспоминаний с длинными цитатами // Toronto Slavic Quaterly. 2009. № 29. http://sites.utoronto.ca/tsq/29/seva29.shtml.

Бычков С. Жизнь и стихи. Заметки, размышления, воспоминания о Яне Сатуновском // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 33. С. 368–402.

Витте Г., Хэнсген С. Поэтические записки о Всеволоде Некрасове // Новое литературное обозрение. № 99. 2009. С. 196–200.

Вознесенский А. Герника Сапгира // Общая газета. № 41. 14–20 октября 1999.

Врубель-Голубкина И. Искусство — это конкурс продуктов: Беседа с Всеволодом Некрасовым // Зеркало. 2004. № 24. http://zerkalo-litart.com/?p=2042

Герчиков И. Ян Сатуновский — известный и неизвестный // Алия: литературно-публицистический альманах. Израиль, 2004. С. 147–162.

Глезер А. Мушкетеры Ее Величества Свободы: Беседа с Г. Сапгиром // Вечерняя Москва. 1995. 16 января. То же: Лианозовская группа. Истоки и судьбы. Выставка (1988; 1998; Москва; Нью-Йорк): сб. материалов и каталог / Сост.: А. Глезер, Г. Сапгир. М.: ГТГ, 1998. С. 3–5.

Глезер А. Интервью с Генрихом Сапгиром // Собр. соч.: В 4 т. Нью-Йорк; М.; Париж, 1999. Т. 2. С. 5–14.

Глезер А. «Совсем нового быть не может…». Интервью с Генрихом Сапгиром // Стрелец. 1998. № 1 (81). С. 193–201. То же: Сапгир Г. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Третья волна, 1999. С. 5–14.

Гробман М. Левиафан. Дневники 1963–1971 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Давыдова М. Сто девяносто писем и семь стихотворений Е. Л. Кропивницкого // Стрелец. 2000. № 1 (82) (на корешке — № 2 (82)). С. 278–285.

Давыдова М. И. Остановить мгновенье…: Избранные стихи 1945–2007 годов. О поэзии: Г. Р. Державин, Е. Л. Кропивницкий, Г. Сапгир. Ижевск: ИД «ERGO», 2008. С. 181–200.

Давыдов Д. Большая машина тишины // vesti.ru. 6 сентября 2000. sapgir.narod.ru/texts/criticism/crit5dd.htm.

Другое искусство. Москва 1956–1976. М.: Московская коллекция, СП «Интербук», 1991. С. 47–49; 74–75; 96; 128; 240–244; 249; 259–260; 259–266; 281; Tallinn — Moskva / Москва — Таллинн, 1956–1985 / Ed. L. Lapin, A. Liivak. Tallinn, 1997.

Еремеева С. Направление души, или можно ли силой духа родить верблюда. Интервью с Генрихом Сапгиром // Литературная газета. 1994. 1 июня. № 22 (5502). С. 5.

Жил и писал стихи: Памяти Генриха Сапгира. Программа Ильи Дадашидзе [О. Рабин, Ю. Алешковский, И. Дадашидзе, Б. Ахмадулина, А. Вознесенский, Д. Савицкий, К. Сапгир, Е. Попов, Е. Фанайлова, В. Пивоваров] // Радио Свобода 24.06.2003. https://www.svoboda.org/a/24200163.html

Жукова И. Дать детям то, что составляет жизнь. Интервью с Г. Сапгиром // Начальная школа. 1998. № 11–12. С. 18–21.

Загальская Н. «Искусство лезло в парки и квартиры…» // Огонек. 1990. № 25. С. 8–9.

Заполянский Г. «Еврею — от Советского Союза…»: Встречи с Генрихом Сапгиром, заметки, выписки из дневников 1996–1999 гг // Знамя. 2001. № 11. С. 152–168.

И. Т. (Толстой И.). «Я — поэт современный». Вечер памяти Генриха Сапгира в Праге // Русская мысль. 1999. 21 окт. С. 13.

Карамазов И. «От него исходили поразительные лучи любви». Беседа с Виктором Кривулиным. 2000. 20 июня // sapgir.narod.ru/talks/about/krivulin01.htm.

Кропивницкий Е. Письма Михаилу Гробману // Зеркало. 2020. № 56. http://zerkalo-litart.com/?p=12714.

Кудрявицкий А. «Не здесь и не сейчас». Беседа о Генрихе Сапгире [И. Карамазов, А. Кудрявицкий]. Санкт-Петербург, октябрь 2000. http://kudryavitsky.narod.ru/interview.html.

Кукулин И. Развитие беспощадного показа. Беседа с Генрихом Сапгиром о творчестве Игоря Холина // Независимая газета. 1999. 15 окт. № 193

Кулаков В. Поэт обитаемого острова. Интервью с Вс. Некрасовым // Московский Автотранспортник. 1990. № 8. С. 12–13.

Кулаков В. Разговор поэта и критика об изящном: Неоплатонический диалог. Беседа с Г. Сапгиром // Литературные записки. 1991. № 1. С. 5–10.

Кулаков В. Взгляд в упор. Интервью с Генрихом Сапгиром // Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 324–331.

Кулаков В. Всеволод Некрасов об «этапах» и «методах» творчества: два разговора с Владиславом Кулаковым в 1990 году. Разговор первый / Подг. текста, врез, комм. Г. Зыковой // Цирк «Олимп». 2019. № 30 (63). http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/847/vsevolod-nekrasov-ob-etapakh.

Кулаков В. Всеволод Некрасов об «этапах» и «методах» творчества: два разговора с Владиславом Кулаковым в 1990 году. Разговор второй / Подг. текста, врез, комм. Г. Зыковой // Цирк «Олимп». 2019. № 31 (64). http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/866/vsevolod-nekrasov-ob-etapakh2.

Лианозово и вокруг. К 100-летию со дня рождения Е. Л. Кропивницкого // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 183–291.

Лианозово / Предисл. и коммент. Г. Сапгира, [стихи: Е. Кропивницкого, Я. Сатуновского, Л. Кропивницкого, Д. Савицкого, Э. Лимонова, Г. Сапгира, И. Холина] // Соло. М., 1993. № 10. С. 87–135.

Лимонов Э. Группа «Конкрет» // Аполлон—77: Альманах / Под ред. М. Шемякина. Париж, 1977. С. 43–46.

Лимонов Э. Барачный дед <О Е. Кропивницком>. Генрих Сапгир. Игорь Холин. Ян Сатуновский. Всеволод Некрасов. // Антология новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны / Сост. и ред. К. Кузьминский и Г. Ковалев. Т. 1. Newtonville, Mass., 1980. С. 235–238.; 246–247; 278–279; 284–285; 441–442.

Лимонов Э. «Индус» с караимом // Э. Лимонов. Книга мертвых. СПб.: Лимбус Пресс, 2000. С. 65–77.

Лобков Евг. Учитель рисования // Зеркало. 2007. № 29. С. 58–67.

Макаров-Кротков А. «В меня вложен другой заряд…» // Вечерний клуб. 1992. 4 июля. С. 6.

Макаров-Кротков А. Реалист из «Лианозова». Интервью с Игорем Холиным // Итоги. 1997. 9 дек. С. 70–71.

Макаров — Кротков А. О Сапгире (фрагменты) // Полилог. 2009. № 2. С. 164–165.

Маурицио М. Никакой подпольной живописи у нас не было…: Интервью с О. Рабиным и В. Кропивницкой // Новое литературное обозрение. № 65. 2004. Вып. 1. С. 284–286.

Некрасов Вс. К истории вопроса // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 212–222.

Некрасов Вс. Лианозово. 1958–1998. М.: Век ХХ и мир, 1999.

Некрасов Вс. «Открытый стих…» / Интервью А. Альчук // Взгляд: Деловая газета. 2007. 20 февр. https://vz.ru/culture/2007/2/20/68908.html.

Некрасов Вс. «Основная мысль Кошута…» / Подг. текста, врез, комм. Г. Зыковой // Цирк «Олимп». 2020. № 33 (66). http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/914/osnovnaya-mysl-koshuta.

Нечипоренко Ю. Восторженная Малаховка (Воспоминания о Всеволоде Некрасове) // Перемены: Толстый веб-журнал. https://www.peremeny.ru/blog/12214.

Николаева О., Николаев А. «Мы были богемой, а не диссидентами». Беседа с Генрихом Сапгиром // Литературная газета. 1998. 20 мая. № 20 (5700). С. 10.

Перемышлев Е. «И барский ямб, и птичий крик…»: Беседа с Г. Сапгиром // Новое литературное обозрение. № 1. 1992. С. 320–328.

Пивоваров В. Тетрадь № 7. Холин и Сапгир // Виктор Пивоваров. Серые тетради. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 223–270.

Пивоваров В. О любви слова и изображения. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 5–18.

Плеханова И. И. Интеллектуальная поэзия. Иосиф Бродский, Генрих Сапгир, Д. А. Пригов. Флинта, Наука, 2016.

Рабин О. Три жизни: Книга воспоминаний. Париж; Нью-Йорк: Третья волна, 1986.

Рейн Е. Мне скучно без Довлатова: Новые сцены из жизни московской богемы. СПб.: Лимбус Пресс, 1999.

Сапгир Г. Тон задает все-таки Москва: Беседа с Р. Герра // Независимая газета. 1992. 10 июня. С. 7.

Сапгир Г. Несколько мыслей об искусстве // ВОУМ! 1993. № 1–2. С. 15–16.

Сапгир Г. Несколько слов к черновикам Пушкина // Сапгир Г. Черновики Пушкина (неизданное и найденное). М.: Музей Сидура, 1995. С. 16.

Сапгир Г. «Я его все равно увидел» [о И. Бродском] // Цирк «Олимп». Самара. 1996. № 8. С. 15.

Сапгир Г. Бабье лето и несколько мужчин (автобиографические заметки) // Сапгир Г. Летящий и спящий. М., 1997. С. 312–330.

Сапгир Г. Встречи с Эрнстом Неизвестным // Стрелец. 1997. № 1 (79). С. 264–267.

Сапгир Г. Лианозово и другие (группы и кружки конца 50-х) // Арион. 1997. № 3. С. 81–87.

Сапгир Г., Нарбикова В., Глезер А. Двадцать лет спустя. Беседа в связи с двадцатилетием издательства «Третья волна» // Стрелец. 1997. № 1 (79). С. 304–311.

Сапгир Г. «Нет, визуальная поэзия!» (о видеомах А. Вознесенского) / Предисл. к стих. «Третий урок иврита» // Газета «Поэзия». 1997. № 4. С. 10.

Сапгир Г. <Автобиография> // Писатели России. Автобиографии современников. М.: Гласность, 1998. С. 431–434; то же — Звезда. 1999. № 12. С. 72–74 (публ. Е. О. Путиловой); то же: Новое литературное обозрение. № 41. 2000. С. 232.

Сапгир Г. Андеграунд, которого не было // Знамя. 1998. № 6. С. 189.

Сапгир Г. Два эссе. Лианозовская группа. Лев Кропивницкий. Евгений Кропивницкий. Ольга Потапова // Стрелец. 1998. № 81/1. С. 158–164; 225–227.

Сапгир Г. Три из многих // Новое литературное обозрение. № 33. 1998. С. 310–312.

Сапгир Г. Не ушел, а приходит: Слово о поэте Игоре Холине // Арион. 1999. № 3. С. 75–76.

Сапгир Г. Рисовать надо уметь, или в искусстве всегда есть что делать: Беседу вела Т. Бек // Вопросы литературы. 1999. № 4. С. 135–150.

Сапгир Г. <Последняя автобиография 27 сентября 1999 г.> // Публ. Е. О. Путиловой. Звезда. 1999. № 12. С. 72–74.

Сапгир Г. Об авторах и группах // Неофициальная поэзия: Антология / Сост.: Г. Сапгир, 1997; И. Ахметьев, 1999–2016. RVB, 2019. https://rvb.ru/np/publication/sapgir7.htm.

Сапгир К. Памяти учителя // Стетоскоп. 2000. № 25. С. 39–41.

Сатуновский Я. и Некрасов Вс. Переписка и воспоминания / Публ. Г. Зыковой и Е. Пенской // Цирк «Олимп». 2016. № 23. http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/709/yaa-satunovskii-i-vsn-nekrasov-perepiska-i-vospominaniya.

Семицветов И. Беседа с Г. Сапгиром // Литературные новости. 1993. № 24. С. 2.

Фанайлова Е. «Мы не диссиденты, мы богема». Программа к 20-летию смерти Генриха Сапгира: Беседа [Д. Давыдова, Е. Фанайловой и О. Саркисян] // Радио Свобода. 27 ноября 2019. https://clck.ru/PNwZn.

Тучков В. Воспоминание о Сапгире // Полилог. 2009. № 2. С. 166–169.

Фомин О. Вечный ребенок: Интервью с Г. Сапгиром // Наша школа. 1999. № 11. С. 27–31.

Холин И. Дневники. Зеркало. 2013. № 41 // Журнальный зал. http://www.zh-zal.ru/zerkalo/2013/41/5h.html.

Холин И. С минусом единица: повесть, дневник, записки. / Подг. текстов, коммент. и указат. И. Ахметьева. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020.

Холин И. Био-интер-вью / Под ред. С. Хэнсген. На русск., нем. и англ. яз. Bochum: Edition Aspei, 2020.

Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь — диктатура красного. СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 163–196.

Шраер М. Генрих Сапгир весной 1993 года // Побережье (Филадельфия). 1994. № 3. С. 34–36.

Шраер-Петров Д. Тигр снегов (Генрих Сапгир) // Шраер-Петров Д. Москва Златоглавая. Baltimore, 1994. С. 18–63.

Шраер-Петров Д. Возбуждение снов. Воспоминания о Генрихе Сапгире // Таллинн. 2001. №. 21–22. С. 3–36.

Янечек Дж. История издания «95 стихотворений» Всеволода Некрасова // Вс. Некрасов. 2010. http://vsevolod-nekrasov.ru/layout/set/print/O-Nekrasove/Vospominaniya/Istoriya-izdaniya-95-stihotvorenij-Vsevoloda-Nekrasova.

Zebrowska A. Mizdzy barokiem a barakiem, czyli pokolenie nieobecnych. Wywiad z Gienrichem Sapgirem // Literatura na swicie. Warszawa, 1994. № 7–8. P. 39–44.

Литературоведение и критика

Азарова Н. «Говорить или/и сказать?» Сапгира на фоне параллельного развития концепта философским и поэтическим текстом ХХ века // Полилог. 2009. № 2. С. 30–35.

Азарова Н. «Ты + ты» в поэзии 60-х (Л. Аронзон, Г. Сапгир) // Поэтика и эстетика слова: Сб. научных статей памяти Виктора Петровича Григорьева. М.: ЛЕНАНД, 2010. С. 248–260.

Андреюшкина Т. Традиции немецкой «конкретной поэзии» в творчестве Генриха Сапгира // Вестник Гуманитарного института ТГУ. 2010. № 2 (8). С. 124–130.

Анисова А. Заметки о мотивах лирики Б. Пастернака в поэзии Г. Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 104–108.

Артёмова С. Стихотворение Генриха Сапгира «Клевета» как один из способов репрезентации истины // Полилог. 2009. № 2. С. 101–103.

Артёмова С. Перевод биографии на язык поэзии: «Послание — Сапгиру» и «Эпиграмма на самого себя» Г. В. Сапгира // Вестник ТвГУ. Серия «Филология». 2013. Вып. 2. С. 7–12.

Ахметьев И. Найденные строки // Арион. 1998. № 1. С. 39–44.

Бабицкая В. Михаил Соковнин: смерть фельдъегеря // Радио Свобода, 14 февраля 2013. https://www.svoboda.org/a/24901824.html.

Бачинин В. Поэтическая социография постмодерна: археология барачного «подполья» // Вопросы литературы. 2008. № 5. С. 223–240.

Бачинин В. Социология литературы: поэт русского андеграунда Игорь Холин и его «понимающая девиантография» // Социология вчера, сегодня, завтра / Под ред. О. Б. Божкова. СПб.: Бильбо, 2008. С. 165–186.

Бетаки В. Реальность абсурда и абсурдность реальности // Грани. 1975. № 95. С. 40–54.

Бетаки В. Мифы, рубашки, стихи // Бетаки В. Русская поэзия за тридцать лет (1956–1986). Orange: «Antiquari», 1987. С. 132–135.

Библер В. Поэтика Всеволода Некрасова // Библер В. Замыслы. Кн. 2 М.: РГГУ, 2002. С. 985–1001.

Бирюков С. Любовь к трем авангардам // Арион. 2000. № 3. С. 69–70.

Битов А., Казак В., Ранчин А. О «странной стране Сапгира» // Диалог (Израиль). 1997/1998. № 2. С. 310.

Боде В. От ГУЛАГа до Интернета [рец.] // Литературное обозрение. 1998. № 3. С. 103–104.

Боева Л. Постмодернизмът в съвременната руска литература // Литературна мисъл. София, 1995–1996. № 3. С. 161–170.

Бокарев А. «я» и «Другой» в поэзии Игоря Холина (на материале цикла стихотворений «Холин») // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2017. С. 10–12.

Бочаров В. Особенности советского литературного андеграунда // Челябинский гуманитарий. 2017. № 1 (38). С. 28–33.

Бурков О. Имя собственное в поэтике Яна Сатуновского // Интерпретация и авангард: Межвуз. сб. научных трудов / Под ред. И. Лощилова. Новосибирск, 2008. С. 262–277.

Бурков О. Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция. Диссертация, на правах рукописи. НГПУ, Новосибирск, 2012. С. 58–72.

Вайль П. Брега веселые Сапгира // Третья волна. 1979. № 6. С. 109–116.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 217.

Вайман Н. Записки сохнутовского эмиссара // Зеркало. 2000. № 15. https://magazines.gorky.media/zerkalo/2000/15/zapiski-sohnutovskogo-emissara.html.

Веселова С. О степенях достоверности фольклорного рассказа // Фольклор, постфольклор, быт, литература: Сборник статей к 60-летию А. Ф. Белоусова. СПб., 2006. С. 54.

Водолеева М. Традиция рубаи О. Хайяма в «Стихах для перстня» Г. Сапгира // Вестник Томского ГПУ. 2009. Вып. 9. С. 167–171.

Володина А. Поэтика «общего места» и проблема поэтической субъективности: поэзия И. Холина // Русская антропологическая школа. Труды. М.: РГГУ, 2013. № 12. С. 203–224.

Герман К. Сюрреализм в творчестве Генриха Сапгира (на материале сборника «Голоса») // Карповские научные чтения: сб. науч. ст. Вып. 6: в 2 ч. Ч. 2 / редкол.: А. И. Головня (отв. ред.) [и др.]. Минск, 2012. С. 232–238.

Гецевич Г. Поэзия в промежутках. [Рец. на кн.:] Сапгир Г. Складень (М.: Время, 2008) // Полилог. 2009. № 2. С. 186–187.

Глезер А. Холин и Сапгир // Стрелец. 2000. № 2 (82). С. 224–225.

Глинтерщик Р. Иосиф Бродский и Генрих Сапгир. Жизнь и творчество. Иерусалим [без изд.], 2004.

Гробман М. Второй русский авангард // Зеркало. 2007. № 29. С. 52–57.

Давыдов Д. От примитива к примитивизму и наоборот. Арион. 2000. № 4. С. 81–95.

Давыдов Д. «Говорящее кино» Алексея Крученых и «Голоса» Генриха Сапгира: сопоставительные заметки // Полилог. 2009. № 2. С. 96–100. То же: Вестник Университета Российской академии образования. № 1 (27). 2005. С. 115–122.

Давыдов Д. Концепция литературной группы в эпоху ее невозможности // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. P. 46–57.

Дарк О. Новая русская проза и западное средневековье // Новое литературное обозрение. 1994. № 8. С. 294–295.

Дарк О. Чужой // Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире / Сост. Т. Михайловская. М.: РГГУ, 2003. С. 282–289.

Двойнишникова М. Визуальная поэзия «Лианозовской школы» // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Филология. Журналистика. 2015. № 3. С. 31–36.

Двойнишникова М. Поэтика абсурда в русской литературной традиции XX века (на материале лирики Г. Сапгира) // Вестник Южно-Уральского гос. университета. Серия: Лингвистика. 2009. № 25 (158). С. 91–93.

Двойнишникова М. Специфика жанровой организации лирики Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 82–87.

Евграфов Ю. «Генрих великолепен…» // Полилог. 2009. № 2. С. 176–185.

Житенев А. Заметки о метафизике Генриха Сапгира: «Элегии» // Полилог. 2009. № 2. С. 109–112.

Жолковский А. Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие) // Жолковский А. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука (Восточная литература), 1994. С. 54–68.

Жолковский А. Интертекстуал поневоле: «Я в мыслях подержу другого человека…» Лимонова // Жолковский А. Избранные статьи о русской поэзии. М.: РГГУ, 2005. С. 309–326.

Жолковский А. «В совершенно пустом саду…» Эдуарда Лимонова // Жолковский А. Новая и новейшая русская поэзия. М.: РГГУ, 2009. С. 179–192.

Журавлева А., Некрасов Вс. Звучащее слово: проблемы его сценической актуализации / Подг. текста, врез, комм. Г. Зыковой // Вестник Московского университета. Серия 9: Филология. 2019. № 3. С. 191–194.

Заполянский Г. Генрих Сапгир в Древнем и Новом времени // Великий Генрих. Сапгир и о Сапгире / Сост. Т. Михайловская. М.: РГГУ, 2003. С. 257–260.

Зубова Л. Генрих Сапгир: подробности сущностей // Зубова Л. Современная русская поэзия в контексте истории языка. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 13–20.

Зубова Л. Мотивы дробления и пустоты в поэтике Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 19–26.

Зубова Л. Принцесса, сержант и другие (поэтика анафразы у Генриха Сапгира) // Полилог. 2009. № 2. С. 47–54.

Зусева В. Вроде апологии (о поэзии Эдуарда Лимонова) // Арион. 2005. № 2. С. 46–61.

Зыкова Г. О некоторых эстетических основах русской авангардной поэзии: футуризм — формализм — концептуализм // Вестник Московского университета. Сер. 9: Филология. 2000. № 5. С. 7–15.

Зыкова Г. Машинопись и компьютерный набор как способы авторской фиксации текста: какие текстологические проблемы они могут порождать? (Из опыта посмертных изданий стихов Вс. Некрасова) // Славянскiя литературы у кантэксце сусветнай. Минск: РIВШ, 2013. Т. 2. С. 332–333.

Зыкова Г. Зачеркнутое слово в поэтическом тексте и в арт-объекте (Вс. Некрасов, Э. Булатов, Ц. Кофоне) // Вестник Санкт-Петербургского гос. университета технологии и дизайна. 2014. № 3. С. 83–88.

Зыкова Г., Пенская Е. «Предметники» М. Е. Соковнина как поэтические травелоги // Русский травелог XVIII–XX веков: маршруты, топосы, жанры и нарративы. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2016. С. 422–461.

Зыкова Г. «Разговор о Мандельштаме» как эстетический манифест Вс. Н. Некрасова // Toronto Slavic Quarterly. University of Toronto, 2017. № 61. P. 67–77.

Зыкова Г., Пенская Е. Семинар В. Н. Турбина в переписке его участников 1960-х годов // Новый мир. 2019. № 11. С. 159–169.

Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. «Детский случай» Всеволода Некрасова в памяти свидетеля // Шаги / Steps. 2020. Т. 7. № 1. С. 211–238.

Зыкова Г. В. «Господь Бог*/*по умолчанию»: некоторые особенности проговаривания сакрального в лирике Всеволода Некрасова // Все запреты мира: Табу в литературе и искусстве, серия «Неканоническая эстетика». Тверь: Изд-во ТГУ, 2020. Т. 7. С. 143–159.

Зыкова Г. В. «Числовые стихи» Всеволода Некрасова: материалы к теме // Универсалии русской литературы. Вып. 8. Воронеж: ВГУ, 2020. С. 323–342.

Зырянов О. Жанровая стратегия в книге Генриха Сапгира «Сонеты на рубашках» // Полилог. 2009. № 2. С. 88–91.

Иванов В. Становой хребет русского авангарда. [Рец. на кн.:] Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. М.: Виртуальная галерея, 2012 // Новое литературное обозрение. 2013. № 1 (119). С. 245–248.

Иванов В. Поезд с боковой ветки [Рец. на кн.:] Соковнин М. Проза и стихи. Вологда: Библиотека Московского концептуализма Германа Титова, 2013 // Новое литературное обозрение. 2013. № 3 (121). С. 302–306.

Казак В. Сапгир // Лексикон русской литературы ХХ века. Мюнхен, 1992. С. 668–669.

Кедров К. Сапгир Генрих // Кедров К. Энциклопедия метаметафоры. М.: ДООС, 2000. С. 96–97.

Комягин Н. Образы советского быта в творчестве художников «второго русского авангарда» // Молодежный вестник Санкт-Петербургского гос. института культуры. 2015. № 1 (4). С. 93–96.

Конаков А. В Ленинград и обратно. О «питерских» стихотворениях Вс. Некрасова // «Октябрь». № 3. 2015. С. 158–161.

Конаков А. Игорь Холин: твердая кость «авторитетного дискурса» // Конаков А. Вторая вненаходимая. Очерки неофициальной литературы СССР. СПб.: Транслит, 2017. С. 17–24.

Константинова С. Эффект «киноглаза» («глаза-кинокамеры») в поэзии Генриха Сапгира // Вестник Псковского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные и психолого-педагогические науки. 2012. № 1. С. 62–75.

Кривулин В. Власть слова. Литературная газета. 1999. 13 окт. С. 9.

Кривулин В. Голос и пауза Генриха Сапгира // Новое литературное обозрение. № 41. 2000. С. 233–241.

Кривулин В. Комната-текст (к портрету Генриха Сапгира) // Арион. 2000. № 1. С. 84–86.

Кривулин В. Слово о поэте // Арион. 2000. № 1. С. 85–95.

Кузьмин Д. В зеркале антологий // Арион. 2001. № 2. С. 54–57.

Кукуй И. Там-и сямиздат: Лианозово на немецких рельсах // От авангарда до соц-арта: Культура советского времени: Сб. статей в честь 75-летия проф. Ханса Гюнтера / Под ред. К. Ичин, И. Кукуя. Белград, 2016. С. 209–218.

Кукулин И. О Вс. Некрасове // Новая литературная карта России. http://www.litkarta.ru/studio/orientir/nekrasov/.

Кукулин И. «Рассыпанный набор» собран // Независимая газета. 1996. 13 янв. № 7 (1086). С. 7.

Кукулин И. Холин прямосмотрящий. 2000 // Новая литературная карта России. http://www.litkarta.ru/dossier/kukulin-o-holine/.

Кукулин И. Прирученная революционность: Разные типы трансформации авангардной поэтической традиции в конце 1920-х годов // Сто лет русского авангарда: Сб. статей / Ред. — сост. М. Катунян. М.: НИЦ «Московская консерватория», 2013. С. 334–356.

Кукулин И. Д. А. Пригов и Всеволод Некрасов: два варианта эстетической утопии // Пригов и концептуализм: Сб. статей и материалов. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 243–262.

Кукулин И. Неподцензурная поэзия: Генрих Сапгир // Кукулин И. Машины зашумевшего времени: Как советский монтаж стал методом неофициальной культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 289–293.

Кукулин И. Всеволод Некрасов // Прорыв к невозможной связи: Статьи о русской поэзии. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2019. С. 646–650.

Кулагин О. К вопросу о циклизации в творчестве Яна Сатуновского // Филоlogos. 2015. № 24 (1). С. 44–48.

Кулаков В. Лианозово: история одной поэтической группы // Вопросы литературы. 1991. № 3. С. 3–45.

Кулаков В. О прозе Игоря Холина // Новое литературное обозрение. № 6. 1998. С. 311–315.

Кулаков В. Поэзия как факт: Статьи о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Кулаков В. Конкретная поэзия и классический авангард // Кулаков В. Поэтика русского авангарда. М., 1999. С. 168.

Кулаков В. Вот. Эрик Булатов и Всеволод Некрасов // Воздух. 2007. № 3. С. 141–155.

Кулаков В. Постфактум. Книга о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Кулаков В. Имена предметов // Уйти. Остаться. Жить. Антология Литературных Чтений «Они ушли. Они остались». Т. II (часть 1) / Сост.: Б. О. Кутенков, Н. Милешкин, Е. Семенова. М.: ЛитГОСТ, 2019. С. 281.

Лейдерман Н., Липовецкий М. От обэриутства к концептуализму (О. Григорьев, В. Уфлянд, поэты-«лианозовцы») // Современная русская литература: Новый учебник по литературе: В 3 кн. Кн. 1. Литература «оттепели» (1953–1968). М.: УРСС, 2001. С. 269–279.

Ломазов В. Московские мифы Г. Сапгира // Стрелец. 1992. № 2 (69). С. 154–161.

Маурицио М. Барачный цикл Игоря Холина как антиромантический эпос оттепельной литературы // Мир романтизма. Вып. 7 (31). Тверь: Тверской гос. ун-т, 2002. С. 143–150.

Маурицио М. Сновиденческие мотивы в творчестве Е. Л. Кропивницкого, И. Холина и Г. Сапгира: (само)забвение и утопия в конкретной поэзии // Пушкин и сны: Сны в фольклоре, искусстве и жизни человека. СПб., 2004. С. 320–331.

Маурицио М. Антиартистизм как иносказание на примере творчества Е. Л. Кропивницкого и в контексте поэтики лианозовской группы // Literaturoznavči obrii, Praci molodych učenych. Вып. 7. Киев: Институт литературы им. T. Шевченко — Национальной академии наук Украины, 2005. С. 186–191.

Маурицио М. Незавершенность как принцип организации поэмы И. Холина «Умер Земной Шар» // Русская литература XX–XXI веков: проблемы теории и методологии изучения (a cura di S. I. Kormilov). М.: Изд-во МГУ им. Ломоносова, 2006. С. 212–216.

Маурицио М. Московский (под)текст в поэзии Генриха Сапгира: К постановке вопроса // Полилог. 2009. № 2. С. 71–77.

Маурицио М. Некоторые соображения о музыкальности и образности в ранних циклах Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 92–95.

Маурицио М. Незавершенное как законченное и окончательное в поэме Игоря Холина «Умер земной шар» // Вестник Санкт-Петербургского гос. университета технологии и дизайна. Серия 2: Искусствоведение. Филологические науки. 2012. № 3. С. 60–63.

Маурицио M. Фольклорные мотивы как ироническое переосмысление литературного канона сталинского времени (на примере творчества Е. Кропивницкого) // Zbornik Matice Srpske za slavistiku. № 87. 2015. P. 213–225.

Маурицио М. Роль невербальных элементов в раннем творчестве Г. Айги и Г. Сапгира. К постановке вопроса // Russian Literature. 2016. № 79–80. С. 161–171.

Маурицио М. Филарет Чернов — «учитель» Кропивницкого? // Утопический упадок: искусство в советскую эпоху. Философский факультет. Университет Белграда. Белград, 2018. С. 359–367.

Маурицио M. Игра в классика: новаторская традиция в «Псалмах» и «Черновиках Пушкина» Г. Сапгира // Новое литературное обозрение. 2018. № 5. С. 236–251.

Махонинова А. Документальное творчество Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 170–172.

Махонинова А. Обернуть речь ситуацией: Пространственность поэтической речи Всеволода Некрасова // Новое литературное обозрение. 2009. № 99. С. 231–242.

Махонинова А. Освоение реальности речью // Полилог. 2010. № 3. С. 28–32.

Махонинова А. Поэзия Всеволода Некрасова. Как обыденная речь становится поэтической // Памяти Анны Ивановны Журавлевой. М.: Три квадрата, 2012. С. 630–644.

Махонинова А. «Всеволод Некрасов и его круг»: чешские публикации шестидесятых годов о лианозовской группе // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. С. 172–192.

Некрасов Вс. <Доклад о театре> / Подг. текста, врез, комм. Г. Зыковой // Русская драма и литературный процесс. К 75-летию А. И. Журавлевой. М.: Совпадение, 2013. С. 88–112.

Нечипоренко Ю. О стихах Всеволода Некрасова // Теплый стан: Альманах. М., 1991. С. 398–401.

Нечипоренко Ю. Поэзия разговора: О текстах Яна Сатуновского // Независимая газета. 1992. № 136 (307), 18 июля. С. 7.

Орлицкий Ю. Пустота с золотыми подмышками (о прозе Г. Сапгира) // Октябрь. 1992. № 10. С. 57–59.

Орлицкий Ю. Генрих Сапгир как поэт «лианозовской школы» // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 208–211.

Орлицкий Ю. «Для выражения чувства…»: Стихи Е. Л. Кропивницкого // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 186–195.

Орлицкий Ю. Визуальный компонент в современной русской поэзии // Новое литературное обозрение. 1995. № 16. С. 181–192.

Орлицкий Ю. Пушкин как универсальная текстопорождающая модель // Проблемы информационной культуры: Сб. ст. Вып. 9. А. С. Пушкин в информационном пространстве России. Ч. 1. М.: МГУКИ, 2000. С. 117–144.

Орлицкий Ю. Стратегия выживания литературы: Евгений Кропивницкий // Потаенная литература. Исследования и материалы. Вып. 2. Иваново, 2000. С. 303–308.

Орлицкий Ю. Шексгир или Сапспир? // Шекспировские чтения. Abstract. Владимир, 2000. С. 9–10, 23.

Орлицкий Ю. Генриада. Инскрипты Г. Сапгира в собрании семьи Орлицких // Kreschatik. 2002. №. 4 (18). С. 278–286.

Орлицкий Ю. Стих и проза в русской литературе. М., 2002. С. 543, 576, 586–590, 604–608, 631–633, 640–642, 647–648.

Орлицкий Ю. Драматургическое начало в стихах и прозе Генриха Сапгира // Драма и театр. Сб. науч. тр. Тверь: Твер. гос. ун-т, 2002. Вып. III. С. 180–184.

Орлицкий Ю. «Великий Генрих»: Сапгир как потаенный поэт // Потаенная литература. Исследования и материалы. Вып. 4. Иваново, 2004. С. 112–127.

Орлицкий Ю. Иосиф Бродский и Генрих Сапгир: два пути русской поэзии конца ХХ века // Журнал наблюдений. Альманах. Институции и маргиналы: фактор школы в художественных практиках. М.: Минувшее, 2005. С. 270–275.

Орлицкий Ю. Холин и Сапгир — пионеры русского авангарда второй половины ХХ века // Russian Literature. 2005. LVII–LXIII. C. 391–404.

Орлицкий Ю. Строгие строфические формы в современной русской поэзии // Гуманитарные исследования. 2007. № 3 (23). С. 48–62.

Орлицкий Ю. Преодолевший поэзию (заметки о поэтике Всеволода Некрасова) // Новое литературное обозрение. 2009. № 5 (99). С. 210–230.

Орлицкий Ю. Словотворческая практика Генриха Сапгира // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. Т. VII. Материалы междунар. научной конференции «Первые Григорьевские чтения: Языковое творчество vs. креативность: эстетический, эвристический и прагматический аспекты» (12–14 марта 2015 г.). M., 2016. С. 321–337.

Орлицкий Ю. Традиции русского и европейского авангарда в сонетном творчестве Генриха Сапгира // Венок сонетологов и сонетистов. М.: Рус. Слово, 2016. С. 331–344.

Орлицкий Ю. Стихотворная палитра Игоря Холина // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. P. 216–231.

Орлицкий Ю. Квазимистификации Генриха Сапгира (Терцихи, Черновики Пушкина, Салам, Хайям) // Литература как игра и мистфикация. Калуга: КГУ им. К. Э. Циолковского, 2018. С. 120–130.

Орлицкий Ю. Поздний Сапгир (текстология и поэтика). Вместо предисловия к публикации // Новое литературное обозрение. 2018. № 5 (153). С. 273–284.

Орлицкий Ю. Генрих Сапгир 1990-х: возвращение к субъекту (Genrikh Sapgir in the 90th: coming back to subject) // Russian Literature. 2019. Vol. 109–110. P. 83–93.

Орлицкий Ю. Неология и рифма (футуристы, советские поэты, Сапгир, современные авторы) // Труды института русского языка им. В. В. Виноградова. 2019. Т. 19. С. 176–184.

Орлицкий Ю. «Смеховая» стихотворная поэтика «Терцих» Генриха Сапгира // Поэтика комического в русской литературе XX–XXI вв.: Коллект. монография / Сост. и отв. ред. Д. Николаев. М.: Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького РАН, 2019. С. 349–363.

Павловец М. Поэмы Генриха Сапгира «Быть — может!» и «МКХ — Мушиный след»: к вопросу об эсхатологии русского поэтического авангарда // Полилог. 2009. № 2. С. 59–70.

Павловец М. «Листки» Всеволода Некрасова и «карточки» Льва Рубинштейна — два подхода к одному принципу организации поэтической книги // Полилог. 2010. № 3. С. 20–28.

Павловец М. «Нулевые» и «пустотные» тексты в русской поэзии: от «исторического авангарда» к неподцензурной поэзии второй половины ХХ века // Сто лет русского авангарда / Ред. М. Катунян. М.: НИЦ «Московская Консерватория», 2013. С. 375–384.

Павловец М. Функция парафразиса романа Ф. Достоевского «Бесы» в повести Г. Сапгира «Армагеддон» // Сусрети народа и култура: Меħдународни тематски зборник. 2015. С. 147–164.

Павловец М. «И все что образует пустоту»: деструкция словесной формы в поэзии Генриха Сапгира // Новое литературное обозрение. 2018. № 5 (153). С. 252–268.

Павловец М. «Мой словарь» Вс. Некрасова: между неоавангардистскими «системами» и поставангардистскими «сериями» // Субъект и лиминальность в современной поэзии. Т. 8.1: Границы, пороги, лиминальность и субъективность в современной русскоязычной поэзии. Берлин: Peter Lang, 2020.

Патолятов Д. Рекламно-бюрократический стиль в поэзии Игоря Холина 50–70 гг. XX века // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. P. 250–265.

Патолятов Д. Функции короткой строки в верлибре И. Холина (ритмико-синтаксический аспект) // «Вакансия поэта»-2: материалы двух конференций / Сост.: М. Г. Павловец, А. А. Житенев. Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2020. С. 64–72.

Пенская Е. Всеволод Некрасов и Самиздат. Подступы к изучению // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. P. 266–291.

Пенская Е. Н. Всеволод Некрасов и Леонид Пинский. К постановке проблемы // «Вакансия поэта»-2: материалы двух конференций / Сост.: М. Г. Павловец, А. А. Житенев. Воронеж: АО «Воронежская областная типография», 2020. С. 122–143.

Пробштейн Я. Московские мифы: О поэзии Генриха Сапгира // Пробштейн Я. Одухотворенная земля: Книга о русской поэзии. М.: Аграф, 2014. C. 276–285.

Пробштейн Я. Генрих Сапгир: «Форма голоса» и голос формы // Новый мир. 2019. № 6. С. 166–174.

Прощин Е. Русская классическая поэзия и «Второй авангард»: специфика взаимодействия // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2010. С. 558–560.

Прощин Е. Специфика субъектной персонификации в русской концептуалистской и постконцептуалистской поэзии // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2013. № 1–2. С. 241–245.

Прощин Е. Творческое позиционирование и медийный статус поэта культуры андеграунда 1950–70-х годов в системе официальных и неофициальных институций // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2013. № 4–2. С. 232–235.

Пугачев А. Репетитивная техника в поэзии Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 27–29.

Ранчин А. «Мой удел — слово…»: Поэтический мир Генриха Сапгира // Лианозовская группа: истоки и судьбы. М., 1998. С. 161–170.

Ранчин А. «Вирши» Генриха Сапгира // Новое литературное обозрение. № 41. 2000. С. 242–256.

Саркисян О. К топографии неофициального искусства. Окраина Евгения Кропивницкого // Prostory, 30.08.2018. https://prostory.net.ua/ua/krytyka/378-k-topografii-neofitsial-nogo-iskusstva-okraina-evgeniya-kropivnitskogo.

Сатуновский Я. «Рифма» — «нерифма» в детской поэзии // Детская литература. 1971. № 2. С. 24–25.

Сатуновский Я. Поэт Генрих Сапгир и его поэма «Старики» (1964) // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 236–246.

Северская О. «Закавыченные» смыслы Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 14–18.

Семьян Т. Телесность в книге Генриха Сапгира «Тактильные инструменты» // Полилог. 2009. № 2. С. 8–13.

Скоропанова И. Повторение как трансгрессия: «Черновики Пушкина» Генриха Сапгира // Przeglad Rusycystyczny. № 4 (96). 2001. S. 47–62.

Скоропанова И. Содружество поэзии и живописи: стихотворения — посвящения Всеволода Некрасова // Веснік БДУ. Серыя 4: Філалогія. Журналістыка. Педагогіка. 2008. № 3. С. 3–9.

Служаева О. Образы отчужденной телесности в анонимном художественном высказывании (на материале цикла стихотворений Игоря Холина «Космические») // Третьи Лемовские чтения: Сб. материалов Всерос. науч. конф. с междунар. участием памяти Станислава Лема / Отв. ред. А. Ю. Нестеров. Самара: Изд-во Самар. ун-та, 2016. С. 213–232.

Соковнин М. Комментарий к комедии А. Н. Островского «Невольницы» / Подг. текста, врез, комм. Г. Зыковой // Русская драма и литературный процесс. К 75-летию А. И. Журавлевой. М.: Совпадение, 2013. С. 114–118.

Сорочан А. Сингапур как Пуактесм: Проза Генриха Сапгира и традиции weird fantasy // Полилог. 2009. № 2. С. 78–81.

Строганов М. Пушкинский проект Генриха Сапгира // Полилог. 2009. № 2. С. 113–116.

Суховей Д. Графика современной русской поэзии. 2001 // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOVEI/disser/04.html.

Суховей Д. Рифма-умолчание (на материале поэмы Генриха Сапгира «МКХ — Мушиный след») // Новое литературное обозрение. 2008. № 2 (90). С. 210–228.

Суховей Д. Книга Генриха Сапгира «Дети в саду» как поворотный момент в истории поэтики полуслова // Полилог. 2009. № 2. С. 36–46.

Суховей Д. Рифма в поэме Генриха Сапгира «МКХ — мушиный след» // Полилог. 2009. № 2. С. 117–131.

Суховей Д. Поэтика авторской книги Генриха Сапгира «Терцихи Генриха Буфарева» // Имидж, диалог, эксперимент — поля современной русской поэзии / Под ред. Х. Шталь и М. Рутц. München; Berlin; Washington. D. C.: Verlag Otto Sagner, 2013. С. 551–569.

Сухотин М. Внутренняя речь как критерий поэтической формы (о поэзии Я. А. Сатуновского) / 2013 // Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/vnutr-rech.html.

Сухотин М. Датировка стихов Вс. Некрасова периода «Геркулеса» [б. д.] // Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/dat_nekrasov.html.

Сухотин М. Конкрет-поэзия и стихи Всеволода Некрасова // Памяти Анны Ивановны Журавлевой: Сб. статей. М.: Три квадрата, 2012. С. 645–668.

Сухотин М. К разговору в Малаховке в 1995 году. http://vsevolod-nekrasov.ru/O-Nekrasove/Kritika-issledovaniya/(offset)/10.

Сухотин М. Ленинградские стихи Вс. Некрасова 82–84 годов. б/д. // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/len_stihi.html.

Сухотин М. Мозаичность композиции и ретроспективное самоцитирование в стихах Вс. Некрасова. 2013 // Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/mozaicnost.html.

Сухотин М. О соподчинении текстов в поэзии Вс. Некрасова // Русская драма и литературный процесс: К 75-летию А. И. Журавлевой: Сб. статей. М.: Совпадение, 2013. С. 191–227.

Тамручи Н. Из истории московского авангарда // Знание — сила. 1991. № 5. C. 46–51.

Урицкий А. Постмодернист, примитивист, эстет, родоначальник // Дружба народов. 2005. № 6. С. 212–214.

Филатова О. Сапгир: «Самокритика» текста // Вопросы онтологической поэтики. Потаенная литература. Иваново, 1998. С. 190–195.

Харчевник М. Библейский код в «Псалмах» Генриха Сапгира // Карповские научные чтения: Сб. науч. ст. Вып. 8: в 2 ч. Ч. 2 / Отв. ред. А. Головня. Минск, 2014. С. 232–236.

Хэнсген С. Перевод как прием неподцензурности на примере Всеволода Некрасова // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. P. 320–330.

Цуканов А. Два поэта и абсурд // Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире / Сост. Т. Михайловская. М.: РГГУ, 2003. С. 194–203.

Черных Н. Об одном стихотворении Сапгира: мигуны и чихуны // Полилог. 2009. № 2. С. 173–175.

Чудецкая А. «Только кажется/что все так просто / все не так просто»: Всеволод Некрасов и «его» художники // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. P. 332–340.

Шраер-Петров Д. Искусство как излом // Новый журнал. 1995. № 196. С. 245–256.

Шраер М., Шраер-Петров Д. Генрих Сапгир классик авангарда / М. Шраер, Д. Шраер-Петров. М.: Издательские решения, 2017. 3-е изд., испр.

Шубинский В. Вещи и осколки (Лианозовцы: о двух из пяти — и немного об остальных) // Новая камера хранения. http://www.newkamera.de/nkr/zametki_03.html

Юрченко Т. Русская неподцензурная поэзия второго авангарда: Вс. Некрасов, И. Холин. (Обзор) // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 7: Литературоведение. Реферативный журнал. 2018. С. 184–191.

Юрченко Т. [Рец.:] Морз Э. Между летом и зимой: позднесоветская детская литература и неофициальная поэзия // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 7: Литературоведение. Реферативный журнал. 2019. № 1. С. 61–64.

Янечек Дж. Теория и практика концептуализма у Всеволода Некрасова // Новое литературное обозрение. 1993. № 5. С. 196–201.

Янечек Дж. Всеволод Некрасов и русский литературный концептуализм. Новое литературное обозрение. № 5 (99). 2009. С. 201–209.

Brousek A. Uvedení do Vsevoloda Někrasova // Tvář 1964 /1. S. 38–39.

Brudny Y. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Harvard University Press, 2000. P. 57–58.

Carden P. The New Russian Literature // Russian Literature and American Critics / Ed. by N. Kenneth. Ann Arbor, 1984. P. 16–17.

Carlisle O. Poets on Street Corners: Portrets of Fifteen Russian Poets. Random House, New York, 1968. Р. 2–28.

Hellman B. Barn-Och Ungdomsboken Sovjetstryssland: From oktoberrevolutionen 1917 till perestrojkan 1986. Stockholm, 1991. C. 147–148.

Janecek G. Vsevolod Nekrasov, Master Paronymist // Slavic and E. European J. 1989. № 2 (33). P. 275–292.

Janecek G. Minimalism in Contemporary Russian Poetry: Vsevolod Nekrasov and Others // Slavonic and East European Review. 1992. № 70 (3). P. 401–419. Также на русском в: Новое литературное обозрение. № 23. 1997. С. 246–257.

Janechek G. The Lianozovo Group and Vsevolod Nekrasov // Everything Has Already Been Written: Moscow Conceptualist Poetry and Performance. Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 2019. P. 15–52.

Kazak W. Sapgir // Dictionary of Russian Literary since 1917. New York, 1988. P. 346–347.

Kasack W. Russian literature 1945–1988. Muenchen: Verlag Otto Sagner in Komission, 1989. P. 97, 102.

Kukulin I. Documentalist Strategies in Contemporary Russian Poetry // The Russian Review. 2010. Vol. 69. P. 585–614, 589–590.

Machoninová A. Mlčení minimalistických básníků Vsevoloda Někrasova a Germana Lukomnikova // Svět literatury. 2006. № 34. S. 175–191.

Machoninová A. Ekologie poezie Vsevoloda Někrasova: Ticho, které je vidět // Svět literatury. 2011. № 43. S. 140–165.

Machoninová A. Vsevolod Nekrasov and Dmitry Aleksandrovich Prigov: Czech Pages // G. Janecek (ed.) Staging The Image: Dmitry Prigov As Artist And Writer, Bloomington: Slavica Publishers, 2018. S. 43–62.

Maurizio M. Del mutismo del verso poetico, o il ‘testo vuoto’ e ‘semivuoto’ nell’ opera di G. Sapgir // Esamizdat. 2005 (III)/2–3. P. 263–272.

Maurizio M. I primi due cicli di G. Sapgir nel contesto del concretismo russo: la ricerca della parola pura tra assenza e assurdo // Esamizdat. 2005 (III)/1. P. 71–89.

Maurizio M. Il cronotopo nell’ opera di E. Kropivnickij, Jan Satunovskij e B. Sluckij tra ‘ufficialità’ e ‘sottosuolo’ // Philologica jassiensia. 2006 (II)/2. P. 37–47.

Maurizio M. Evgenij Kropivnickij e altri esperimenti di sopravvivenza letteraria. Bari: Stilo editore, 2018.

Morse A. Vsevolod Nekrasov: Nothing on the Page // Jacket. August 15. 2013. № 2. https://jacket2.org/article/vsevolod-nekrasov-nothing-page.

Morse А. Doiche Bukh: Some Observations on Multilingual Poetry // Kritika i semiotika. 2015. № 1. P. 350–363.

Morse A. «For some reason I really want to go to Leningrad»: The Petersburg Text in Vsevolod Nekrasov’s ‘Leningrad Poems // SEEJ. Fall 2017. № 61.3. P. 573–592.

Morse A. Between Summer and Winter: Late Soviet Children’s Literature and Unofficial Poetry // Russian Literature. Amsterdam, 2018. № 96/98. P. 105–135.

Morse A. Balagan is Theater Too: Performance and Accessibility in Daniil Kharms and Vsevolod Nekrasov // Russian Review. January 2019. № 78. P. 28–44.

Piretto G. Igor’ Cholin: la provincia in tre sonetti // Europa Orientalis. V. XXII. 2003. № 1. P. 127–138.

Pattle S. Forging the Golden Ring: Tourist Development and Heritage Preservation in the Late Soviet Union // The Slavonic and east European Review, Vol. 96, No. 2 (April 2018). P. 283–309.

Ujvary L. Inoffizielle sowjetische Dichtung: Eine Einführung // Freiheit ist Freiheit: Inoffizielle sowjetische Lyrik / Russisch — Deutsch. Liesl Ujvary (Hg.). Zürich: Arche Verlag, 1975. S. 9–15.

Ziegler R. Genrih Sapgir Elegie «Archangel`skoe» als Text der russischen Neoavantgarde // Russiche Lyrik heute. Interpretationen. Übersetzung. Bibliographien / Verfasser E. Reissner. Mainz: Liber Verlag, 1983. S. 187–207.

ПЕРЕЧЕНЬ АВТОРОВ

Наталия Азарова — поэт, филолог. Доктор филологических наук. Руководитель Центра лингвистических исследований мировой поэзии в Институте языкознания РАН. Куратор Московского Биеннале поэтов. Автор учебника «Поэзия». Лауреат премии Андрея Белого. Руководитель семинара «Мировые поэтические практики» и редактор одноименной серии антологий. Автор монографий «Язык философии и язык поэзии — движение навстречу», «Типологический очерк языка русских философских текстов XX в.», одиннадцати поэтических книг и книг переводов Ду Фу и Фернандо Пессоа. Стихи переведены на 14 языков.

Алексей Бокарев — литературовед. Кандидат филологических наук, доцент кафедры русской литературы Ярославского государственного педагогического университета им. К. Д. Ушинского.

Вера Весенн — искусствовед, исследователь неофициального искусства, окончила РГГУ.

Георг Витте (нем. Georg Witte) — немецкий славист, компаративист и переводчик (Берлин). В 1984–1985 годах проходил научную стажировку в МГУ им. М. В. Ломоносова. Доктор наук, руководитель Департамента филологии НИУ ВШЭ (СПб). Участвовал в междисциплинарных научно-исследовательских кластерах «Aesthetic Experience and the Dissolution of Artistic Limit» и «Langauges of emotion» (Свободный университет, Берлин), руководил исследовательским проектом «Ритм и проекция», спонсируемым Немецким исследовательским советом (DFG). Основные исследовательские интересы: русская культура ХХ века, литература как медиальная практика, восточноевропейский авангард, поэзия самиздата, концептуальные литература и искусство. Под псевдонимом Гюнтер Хирт (Günter Hirt) вместе с Сабиной Хэнсген переводил русскоязычную неподцензурную и современную поэзию (в частности, Вс. Некрасова, Д. А. Пригова, И. Кабакова, Л. Рубинштейна, группу «Коллективные действия», К. Медведева).

Томаш Гланц (чеш. Tomáš Glanc) — литературовед, исследователь культуры авангарда и современной русской и восточноевропейской литературы и искусства, переводчик. Профессор славистики Цюрихского университета (Швейцария); куратор выставок, посвященных современному русскому искусству и теме поэзии и перформанса (совместно с Сабиной Хэнсген). Занимается историей мышления о литературе (Роман Якобсон, формализм и его последствия в истории гуманитарных наук), историей и политизацией славянской идеи, концептуализмом, культурой самиздата и андерграунда включая неофициальное кино в восточной Европе 2-й половины XX столетия. В начале нулевых годов заведовал Институтом славистики и восточной Европы Карлова университета в Праге, работал директором Чешского центра в Москве, научным сотрудником и приглашенным профессором в Бременском университете, Университете Гумбольдта в Берлине и в Базельском университете.

Ойген Гомрингер (нем. Eugen Gomringer) — немецкий, испанский, французский и английский поэт швейцарско-боливийского происхождения. Один из основоположников конкретной поэзии. Член Берлинской академии искусств (1971), основатель Института конструктивного искусства и конкретной поэзии в баварском Рехау (2000).

Данила Давыдов — поэт, прозаик, литературный критик. Кандидат филологических наук (диссертация «Русская наивная и примитивистская поэзия: генезис, эволюция, поэтика»). Доцент ГАУГН РАН.

Александр Житенев — филолог, литературный критик. Доктор филологических наук, доцент Воронежского государственного университета.

Александр Жолковский — филолог, прозаик. Родился в 1937 г. в Москве. Окончил филфак МГУ, кандидат филол. наук. Автор трех десятков книг, четырех сотен статей и нескольких сборников мемуарных виньеток. Среди последних книг — «Русская инфинитивная поэзия XVIII–XX веков» (М., 2020) и «Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа» (М., 2020). Живет в Калифорнии.

Филипп Коль (нем. Philipp Kohl) — литературовед. Научный сотрудник кафедры славянских литератур Мюнхенского университета имени Людвига и Максимилиана. В 2017 защитил кандидатскую диссертацию о романах Д. А. Пригова (Autobiographie und Zoegraphie. Dmitrij A. Prigovs späte Romane. Berlin: De Gruyter, 2018).

Алексей Конаков — независимый исследователь позднесоветской культуры и литературы. Автор книг «Вторая вненаходимая: очерки неофициальной литературы СССР» (СПб.: Транслит, 2017) и «Евгений Харитонов: поэтика подполья» (публикация планируется в 2021 году).

Кирилл Корчагин — старший научный сотрудник отдела корпусной лингвистики и лингвистической поэтики Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. Кандидат филологических наук. Один из создателей поэтического подкорпуса Национального корпуса русского языка и соавторов учебника «Поэзия» (2016; премия «Книга года» в номинации «Учебник XXI века»). Ведет хронику поэтического книгоиздания в журнале «Воздух». Статьи публиковались в журналах «Новое литературное обозрение», «Russian Literature», «Новый мир», «Октябрь», «Синий диван», на ресурсах «OpenSpace.ru», «Букник» и «Арзамас». Лауреат Премии Андрея Белого в номинации «Литературные проекты и критика» (2013) за серию статей о современной литературе.

Илья Кукуй — литературовед, сотрудник Института славянской филологии при Университете Людвига и Максимилиана (Мюнхен, Германия); автор многочисленных исследований о русском авангарде и неофициальной культуре советского времени, составитель собраний произведений Л. Аронзона, А. Волохонского, В. Гнедова, П. Зальцмана, О. Прокофьева и др. Соиздатель Венского славистического альманаха (Wiener Slawistischer Almanach), куратор архива и издательской серии Центра русской культуры Амхерстского колледжа (США).

Илья Кукулин — историк и социолог культуры. Кандидат филологических наук, доцент Школы филологических наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) (Москва), старший научный сотрудник Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий.

Игорь Лёвшин — прозаик, поэт. Критические статьи о творчестве Вл. Казакова и В. Сорокина печатались в журналах «Новое литературное обозрение», «Современная драматургия» и др. Автор книг «Петруша и комар», «Жир Игоря Лёвшина» (проза), «Говорящая ветошь» (стихи).

Массимо Маурицио (итал. Massimo Maurizio) — профессор Туринского университета (Италия), переводчик и исследователь неофициальной и современной русскоязычной поэзии. Автор статей и четырех книг (По(с)ле стихов. О некоторых тенденциях в современной русскоязычной поэзии (на материале А. Сен-Сенькова и «текст-группы Орбита»); Evgenij Kropivnickij e gli altri: esperimenti di sopravvivenza letteraria; «Prossima fermata: Cremlino». Percorsi reali e immaginari per la Mosca letteraria; «Беспредметная юность А. Егунова: текст и контекст»), а также составитель антологий (Deviando sollecito dalla rotta. Antologia poetica dalla Lettonia; DisAccordi. Antologia di poesia russa del ‘900; La massa critica del cuore. Antologia di poesia russa contemporanea) и авторских сборников современной русской поэзии (С. Тимофеева, С. Ханина, А. Сен-Сенькова и др.), преимущественно на итальянском языке.

Алена Махонинова (чеш. Alena Machoninová) — исследователь русской литературы второй половины XX — начала XXI вв., эссеист, переводчик. Совместно с Яном Махониным подготовила и перевела на чешский язык антологию лианозовской поэзии «Zloději všedních okamžiků» (Praha, 2015).

Энсли Морс (англ. Ainsley E. Morse) — переводчик, преподаватель русского языка и литературы в Дартмут-колледже, исследователь литературы и культуры советского периода, в частности неофициальной части. В ее переводе и/или под ее редакторством вышли книги Всеволода Некрасова, Игоря Холина, Юрия Тынянова, Андрея Егунова, Андрея Сень-Сенькова, Лиды Юсуповой и др.

Юрий Орлицкий — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник учебно-научной лаборатории мандельштамоведения РГГУ. Автор более 1000 статей по теории стиха и прозы и современной русской литературе, восьми литературоведческих книг. Организатор и участник 26 фестивалей русского свободного стиха и 17 Сапгировских чтений.

Елена Пенская — филолог, исследователь советской неподцензурной культуры, истории литературы и театра XIX — ХХ вв. в сравнительной перспективе. Доктор филологических наук, ординарный профессор НИУ ВШЭ (Москва). Наследник и правообладатель архива Вс. Некрасова (совместно с Галиной Зыковой). Занимается описанием, анализом наследия Вс. Некрасова, изучением его творчества в контексте времени.

Марко Саббатини (итал. Marco Sabbatini) — филолог, переводчик. Профессор Пизанского университета (Италия). Ведет исследования в области русской литературы ХХ века, истории советской культуры, в частности неофициальной литературы. Автор ряда работ, посвященных ленинградской и московской поэзии и самиздата: двуязычного сборника стихотворений Виктора Кривулина (Firenze, 2016), статьи о Д. А. Пригове в самиздатских журналах 1980-х гг. (Новое литературное обозрение, 2019), и монографии «Leningrado underground. Testi, poetiche, samizdat» (Roma, 2020). Пишет также о русско-итальянских литературных связях (Вячеслав Иванов: поэт в переводе; Анна Ахматова в Италии; итальянские встречи Виктора Некрасова).

Татьяна Семьян — филолог. Доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка и литературы Южно-Уральского государственного университета (г. Челябинск), автор монографии «Визуальный облик прозаического текста» (Челябинск, 2006).

Клавдия Смола — профессор, заведующая кафедрой славянских литератур и культур в Дрезденском университете. Автор монографий «Типы интертекста в прозе Чехова» (2004, на нем.) и «Изобретение традиции: Современная русско-еврейская литература» (2019, на нем., русский перевод — М.: Новое литературное обозрение, 2021).

Дарья Суховей — поэт, филолог, литературный критик, кандидат филологических наук. Автор статей о современной русской поэзии, в частности нескольких работ о поэтике Генриха Сапгира. Куратор инфопроекта «Санкт-Петербургский литературный гид».

Михаил Сухотин — поэт (Москва). Работает с материалами литературного архива Вс. Некрасова, автор статей о его творчестве (в том числе о датировке) и комментария (160 с.) к «Геркулесу», участвовал в составлении и подготовке к изданию книг его стихов, один из кураторов сайта Вс. Некрасова и А. Журавлевой http://vsevolod-nekrasov.ru.

Лизл Уйвари (нем. Liesl Ujvary) — австрийская писательница, переводчица, художница. В 1970–1971 годах в период стажировки в Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы в Москве тесно общалась с представителями столичного поэтического и художественного андеграунда. В ее переводе № 6 за 1973 год австрийского журнала «Pestsäule» вышли стихотворения Холина, Сапгира, Вс. Некрасова, Лимонова, Лёна и Бахчаняна; в 1975 году на основе этой публикации Лизл Уйвари подготовила двуязычный сборник «Freiheit ist Freiheit».

Павел Успенский — филолог. Кандидат филологических наук, PhD, доцент Школы филологических наук НИУ ВШЭ. Автор книг «Творчество В. Ф. Ходасевича и русская литературная традиция (1900-е гг. — 1917 г.)» (Тарту, 2014), «К русской речи: Идиоматика и семантика поэтического языка О. Мандельштама» (М., 2020; совместно с В. Файнберг), а также статей и публикаций по истории и поэтике русской литературы XIX–XX вв.

Сабина Хэнсген (нем. Sabine Hänsgen) — немецкий славист, историк медиа, переводчик, куратор. Защитила диссертацию в Рурском университете г. Бохума. В 1984 году получила грант от ДААД для работы в Институте кинематографии ВГИК в Москве. Проводила исследования и преподавала в университетах Бохума, Билефельда, Бремена, Кельна, Базеля, Берлина и Цюриха. Принимала участие в основании аудиовизуального архива московского концептуализма. В 1985 году вошла в состав группы «Коллективные действия». Область научных интересов: теория медиа, история кино, культура тоталитарной эпохи, перформанс, самиздат, теория и практика концептуального искусства. Ее книги (в том числе под псевдонимом Саша Вондерс — Sascha Wonders) включают: «Kulturpalast. Neue Moskauer Poesie und Aktionskunst» (в соавторстве с Г. Хиртом / Г. Витте, 1984), «Moskau. Moskau. Videostücke» (1987), «Lianosowo. Gedichte und Bilder aus Moskau» (1992), «Präprintium. Moskauer Bücher aus dem Samizdat» (1998), «Советская власть и медиа» (соредактор вместе с Хансом Гюнтером, 2006), Yuri Albert. Elitär-demokratische Kunst (соредактор вместе с Сандрой Фриммель, 2018).

Валерий Шубинский — поэт, переводчик, критик, историк литературы (Санкт-Петербург). Лауреат литературной Премии Андрея Белого (2018) в номинации «Критика». Автор биографий Н. Гумилева, В. Ходасевича, Д. Хармса и др., ряда критических и аналитических статей, посвященных неподцензурным и современным поэтам.

Джеральд Янечек (англ. Gerald Janecek) — литературовед, русист. Доктор философии по филологии, профессор-эмерит русистики Кентуккийского университета. Автор книг The Look of Russian Literature: Avant-Garde Visual Experiments, 1900–1930 (Princeton, 1984), ZAUM: The Transrational Poetry of Russian Futurism (San Diego, 1996), Sight & Sound Entwined: Studies of the New Russian Poetry (New York, 2000) и ряда статей по истории и поэтике русского авангарда и поставангарда.

Справка о составителях

Галина Зыкова — филолог. Доктор филологических наук, профессор филологического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова; область научных интересов — русская литература XIX века, история эстетической мысли, проблемы публикации русской поэзии второго авангарда; с 2009 г. вместе с Еленой Пенской занимается описанием архива Вс. Некрасова и публикацией текстов Некрасова.

Владислав Кулаков — критик, филолог. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького, аспирантуру РГГУ. Кандидат филологических наук. Со второй половины 1980-х годов занимался изучением творчества поэтов Лианозовской группы. Публиковал статьи и рецензии о современной русской поэзии с 1987 года в журналах «Литературное обозрение», «Знамя», «Новый мир», «Новое литературное обозрение», «Арион», «Воздух» и др., позднее — в сетевых изданиях OpenSpace.ru, Lenta.ru. Автор книг «Поэзия как факт» (Новое литературное обозрение, 1999), «Постфактум. Книга о стихах» (Новое литературное обозрение, 2007).

Михаил Павловец — филолог. Кандидат филологических наук, доцент Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Москва). Автор ряда работ, посвященных русскоязычному поэтическому авангарду, неофициальной и современной поэзии.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Завтрак. Евгений Кропивницкий и Ольга Потапова. Поселок Долгопрудный. 1968 г. Фото И. Пальмин. Музей современного искусства «Гараж», Фонд Игоря Пальмина

Пивоваров В. Холин и Сапгир с книжками. Из кн.: Пивоваров В. Холин и Сапгир ликующие / Kholin and Sapgir Trimphant. М.: Гараж, 2017

М. Соковнин в Боткинской. Фото К. Доррендорф

Вс. Некрасов. 1967 г. Фото К. Доррендорф

Сапгир, Ры Никонова и Б. Констриктор в Ейске. Лето 1985 г. Фото С. Сигей. Публикуется с разрешения Б. Констриктора

Рисованная открытка Вс. Некрасову с текстом 30.12.1971. Публикуется с разрешения Г. Зыковой

Сапгир у Брусиловского. 1977 г. Фото А. Брусиловского

Коробка «Лианозово — 92». Публикуется с разрешения С. Хэнсген

Примечания

1

Ронен О. Серебряный век как умысел и вымысел. М.: ОГИ, 2000.

2

Имеются в виду следующие издания: Неканонический классик Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007) / Под ред. Е. Добренко, М. Липовецкого, И. Кукулина, М. Майофис. М.: Новое литературное обозрение, 2010; «Это просто буквы на бумаге…»: Владимир Сорокин: после литературы / Под ред. Е. Добренко, И. Калинина, М. Липовецкого. М.: Новое литературное обозрение, 2018. Продолжил заявленную серию и том: Владимир Шаров: По ту сторону истории: Сб. статей и материалов / Под ред. М. Липовецкого и А. де Ля Фортель. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

3

Одной из ключевых таких работ стала статья: Кулаков В. Лианозово: история одной поэтической группы // Вопросы литературы. 1991. № 3. С. 3–45.

4

Анализ одного стихотворения: Межвузовский сборник / Под ред. В. Е. Холшевникова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985.

5

Гомрингер О. «Живу и вижу» — лирика мира по-русски // Nekrassow Ws. / Некрасов Вс. Ich lebe ich sehe / Живу и вижу / Сост., перев. и послесл. — G. Hirt, S. Wonders. Münster: Verlag Helmut Lang, 2017.

6

Цит. по: Некрасов Вс. Лианозово — Москва // Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 305.

7

Об этой выставке см., напр.: Герчук Ю. Кровоизлияние в МОСХ, или Хрущев в Манеже 1 декабря 1962 года. М.: Новое литературное обозрение, 2008; об исключении Е. Кропивницкого из МОСХ: Рабичев Л. Манеж 1962, до и после // Знамя. 2001. № 9. https://magazines.gorky.media/znamia/2001/9/manezh-1962-do-i-posle.html

8

Некрасов Вс. Лианозово. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 63–64.

9

Эпштейн А. Художник Оскар Рабин: запечатленная судьба. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 47–48.

10

Махонинова А. «Всеволод Некрасов и его круг»: чешские публикации шестидесятых годов о лианозовской группе // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. С. 172–192. См. также статью А. Махониновой в настоящем издании.

11

Головин Е. Лирика «модерн» // Иностранная литература. 1964. № 7. C. 202.

12

См., в частности, ст.: Павловец М. «Слово „поэзия“ здесь ни при чем… мы приглашаем читателей убедиться в этом»: Евгений Головин как «критик» и пропагандист европейского литературного неоавангарда // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. С. 232–249.

13

Гинзбург Л. В плену пустоты // Литературная газета. 1969. 12 февр. С. 13.

14

Головин Е. «Конкретная поэзия» и конкретность поэзии // Иностранная литература. 1975. № 5. С. 194–203.

15

Freiheit ist Freiheit: Inoffizielle sowjetische Lyrik / Russisch — Deutsch. Liesl Ujvary (Hg.). Zürich: Arche Verlag, 1975.

16

Пер. М. Павловца; см. в настоящем издании.

17

Лимонов Э. Группа «Конкрет» // Аполлон—77: Альманах / Под ред. М. Шемякина. Париж, 1977. С. 43.

18

Там же. С. 44.

19

Цит. по: Некрасов Вс. Объяснительная записка // Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 300.

20

Kulturpalast: neue Moskauer Poesie & Aktionskunst / G. Hirt und S. Wonders (Hrsg.). Wuppertal: S-Press, 1984.

21

Lianosowo: Gedichte und Bilder aus Moskau / Hrsg. und übers. von Günter Hirt und Sascha Wonders. München: S-Press, 1992.

22

Некрасов Вс. 1996. С. 300.

23

Адорно Т. Критика культуры и общество / Пер. В. Котелевской // Литгид. https://artguide.com/posts/1519.

24

Цит. по: Прокопьев А. В защиту Адорно // Живой журнал. 2009. 23 февр. https://winterhaus.livejournal.com/26947.html «Выть и орать» в нашей цитате помещены в круглые скобки по просьбе переводчика.

25

Там же.

26

Грасс Г. Продолжение следует… Нобелевская речь / Пер. с нем. Н. Тишковой // Иностранная литература. 2000. № 5. С. 233.

27

Цитата дана в переводе Е. Головина и скорее всего заимствована из его статьи (см. Головин Е. 1964. С. 199).

28

Цит. по: Некрасов Вс. 1996. С. 300.

29

Прокопьев А. 2009.

30

Nekrassow, Ws. / Некрасов Вс. Ich lebe ich sehe / Живу и вижу / Сост., перев. и послесл. — G. Hirt, S. Wonders. Münster: Verlag Helmut Lang, 2017.

31

Гомрингер О. «Живу и вижу» — лирика мира по-русски // Там же. С. 12–13.

32

Некрасов Вс. Стихи из книги, которая так и не вышла в издательстве «Новое литературное обозрение» // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/NEKRASOV/Stihi_90x-3.html.

33

Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 273–274.

34

Работа выполнена в рамках научно-исследовательского проекта Университета Трира при поддержке DFG «Russischsprachige Lyrik in Transition: Poetische Formen des Umgangs mit Grenzen der Gattung, Sprache, Kultur und Gesellschaft zwischen Europa, Asien und Amerika» (FOR 2603).

35

См.: «Конкретизм — направление в русской поэзии середины XX века. В центре внимания конкретистов — живая речь (разговорная или внутренняя), оказывающаяся убежищем от эстетической, культурной, идеологической традиции, воспринимаемой как источник неискренности и фальши. Конкретизм нередко смыкается с минимализмом, поскольку для обоих течений развернутое, логичное, „правильное“ художественное высказывание оказывается изначально скомпрометированным. Крупнейшие русские конкретисты — Ян Сатуновский, Всеволод Некрасов, ранний Генрих Сапгир» (Поэзия: Учебник / Н. М. Азарова, К. М. Корчагин, Д. В. Кузьмин, В. А. Плунгян и др. М.: ОГИ, 2016. С. 69).

36

Кулаков В. Лианозово: история одной поэтической группы // Вопросы литературы. 1991. № 3. С. 3–45. Републиковано в книге: Кулаков В. Поэзия как факт: Статьи о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 11–34.

37

Сапгир Г. «Искусство лезло в парки и квартиры»: Беседовала Н. Загальская // Огонек. 1990. № 25. С. 8.

38

Некрасов Вс. Из писем и статей в редакцию журнала «Искусство» // Лианозово. М.: Век ХХ и мир, 1991. С. 38–39.

39

Некрасов Вс. Из писем и статей в редакцию журнала «Искусство». С. 38.

40

Станислав Савицкий обратил внимание, что до середины 1960-х годов из первого поколения неофициальных авторов сложилась «среда знакомых и знакомых знакомых, в которой практиковалось частное литературное сочинительство», тогда как «поколение середины 1960-х, напротив, стремилось к созданию групп и коллективов — более организованных форм литературного творчества и быта» (Савицкий С. Андеграунд: История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 37).

41

Давыдов Д. Концепция литературной группы в эпоху ее невозможности // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. С. 48.

42

Галина М. О географии поэзии // Воздух. 2007. № 1. С. 158.

43

Кормилов С. И. Направление, течение, школа // Литературная энциклопедия терминов и понятий / Гл. ред. и сост. А. Н. Николюкин. М.: Интелвак, 2001. С. 606.

44

Вс. Некрасов называет его в шутку «патриархом-родоначальником» «Лианозовской школы» (см. Некрасов Вс. 1999. С. 64).

45

Цит. по: Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998. С. 256.

46

Кулаков Вл. 1999. С. 14. Э. Лимонов подтверждает это: «Он был одного, 1893-го, года рождения с Маяковским, отличным поэтом и одновременно не менее прекрасным художником, основоположником наивной школы. <…> У него были удивительные, простые стихи, и в этом смысле он стал моим учителем.» (Лимонов Э. «От самого этого слова „искусство“ люди дрожали»: Беседовала М. Кравцова // Литгид. https://artguide.com/posts/1312.

47

См. ее в настоящем томе.

48

Сапгир Г. Армагеддон. М.: Изд-во Р. Элинина, 1999. С. 672.

49

См. «Одной линией» (Сапгир Г. 2004. С. 343), «Евгений Кропивницкий» (Там же. С. 389–390), упоминается «Кропивницкий дед» в поэме «Жар-птица» («он был Сократ / и жил в бараке» — Там же. С. 516)

50

Сапгир Г. 2008. С. 865–866.

51

«Два поэта» (там же, 93), «Утро Игоря Холина» (114), «…и стар и смутен и минутен» (353), «Поэт Игорь Холин» (403–404), «Холин и труба» (430).

52

Холин И. 1999. С. 194.

53

Холин И. 1999. С. 157, 164.

54

Об этом см. раздел «Интермедиальное сообщество» статьи Клавдии Смолы в настоящем издании.

55

Лейбов Р. «Кто он?»: эпизод из истории трансформаций русского школьного канона // Acta Slavica Estonica IV. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение, IX. Хрестоматийные тексты: русская педагогическая практика XIX в. и поэтический канон / Под ред. А. Вдовина, Р. Лейбова. Тарту, 2013. С. 203.

56

Подобным образом русские кубофутуристы копировали репродукции картин французских кубистов в поисках своей собственной манеры.

57

Об этом см. Эрль В. Собрание стихотворений (тяготеющее к полноте). СПб.: Юолукка, 2015. С. 441. Имеется в виду статья: Головин Е. Лирика «Модерн» // Иностранная литература.1964. № 7. С. 196–205.

58

Некрасов Вс. Лианозовская группа. Лианозовская школа // Лианозово. М., 1999. С. 64.

59

Ujvary L. Inoffizielle sowjetische Dichtung: Eine Einführung // Freiheit ist Freiheit: Inoffizielle sowjetische Lyrik / Russisch — Deutsch. Liesl Ujvary (Hg.). Zürich, 1975. S. 9. См. также перевод на русский язык в настоящем издании.

60

Кукуй И. Там- и сямиздат: Лианозово на немецких рельсах // От авангарда до соц-арта: Культура советского времени: Сб. статей в честь 75-летия проф. Ханса Гюнтера. Белград: Изд-во филол. ф-та в Белграде, 2016. С. 209–218.

61

См. статью Алены Махониновой в настоящем издании.

62

Лимонов Э. Группа «Конкрет» // Аполлон—77: Альманах / Под ред. М. Шемякина. Париж, 1977. С. 43–44.

63

Кулаков Вл. 1999. С. 169.

64

Лимонов 1977. C. 44. На самом деле причислять Петера Хандке к «конкретным поэтам» вряд ли верно.

65

Кукуй И. 2016. С. 211.

66

Сапгир Г. Рисовать надо уметь, или В искусстве всегда есть что делать: Беседу вела Т. Бек // Вопросы литературы. 1999. № 4. С. 141–142. Заметим, эта версия не противоречит догадке Ильи Кукуя.

67

Korte H. Deutschsprachige Lyrik seit 1945. Stuttgart, Weimar: Metzler, 2004. S. 72.

68

См.: Кулаков В. Конкретная поэзия и классический авангард // Кулаков 1999. С. 168; Евграшкина Е. Тексты не для декламации: о конкретной и визуальной немецкоязычной поэзии // Цирк «Олимп»+TV. 2012. № 4 (37). http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/351/teksty-ne-dlya-deklamatsii-o-konkretnoi-i-vizualnoi-nemetskoyazychnoi-poezii

69

Backes M. Experimentelle Semiotik in Literaturavantgarden. Über die Wiener Gruppe mit Bezug auf die Konkrete Poesie. München: Wilhelm Fink Verlag, 2001.

70

Döhl R. Wie konkret sind Ernst Jandls Texte oder Ernst Jandl und Stuttgart // Semiosis. 1994. № 19. S. 113–129.

71

Bense M., Döhl R. zur lage // konkrete poesie. deutschsprachige autoren. anthologie von eugen gomringer. Stuttgart: Philipp Reclam Jun, 2009. S. 168.

72

См. об этом: Hänsgen S. SovKonkret: Vom Transfuturismus zur konzeptuellen Poesie // Poesie — Konkret. Zur internationalen Verbreitung und Diversifizierung der Konkreten Poesie / Anne Thurmann-Jajes (Hg.). Bonn: Salon Verlag & Edition, 2012. S. 97–109; Pavlovets M. Deutschsprachiger Konkretismus und russische inoffizielle Literatur // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2018. Vol. 74. № 1. P. 75–111.

73

Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 300.

74

Некрасов Вс. Дойче Бух. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 65.

75

Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 300.

76

Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 600.

77

Сухотин М. Конкрет-поэзия и стихи Вс. Некрасова // Памяти Анны Ивановны Журавлёвой: Сб. статей. М.: Три квардрата, 2012. С. 666.

78

Kulturpalast: neue Moskauer Poesie & Aktionskunst / G. Hirt und S. Wonders (Hrsg.). Wuppertal: S-Press, 1984.

79

Lianosowo: Gedichte und Bilder aus Moskau / Hrsg. und übers. von Günter Hirt und Sascha Wonders. München: S-Press, 1992.

80

По сути, именно это издание легитимизировало понимание данной «пятерки» поэтов как ядра «Лианозовской школы»: именно так она дается, например, в статье в Википедии, см.: Лианозовская школа // Википедия. https://ru.wikipedia.org/wiki/Лианозовская_школа.

81

См. Некрасов Вс. / Nekrassow Ws. Живу и вижу / Ich lebe ich sehe / Сост., перев. и послесл. — G. Hirt, S. Wonders. Münster: Verlag Helmut Lang, 2017. Републикацию предисловия О. Гомрингера см. в настоящем издании.

82

Блум Г. Западный канон. Книги и школа всех времен / Пер. с англ. Д. Харитонова. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 42.

83

Некрасов Вс. 1999. С. 81.

84

Как «барачных поэтов» Г. Сапгира и И. Холина представила в своей книге «Поэты на перекрестках. Портреты 15 русских поэтов» Ольга Карлайл (см. Poets on street corners. Portraits of fifteen Russian poets / Olga Carlisle (ed.). NY: Random House, 1968.) Раздел своей антологии «У Голубой Лагуны» «Барачная школа» К. К. Кузьминский начинает с очерка «Барачный дед» памяти Е. Кропивницкого, а затем дает очерки Э. Лимонова, посвященные Сапгиру, Холину и Сатуновскому, и подборки их стихотворений (Вс. Некрасову посвящен отдельный раздел в этом же томе). Сам Холин отрицал свое авторство: «Вообще же, создателя термина „Барачные“ не существует. Его создали все люди, почитатели (в первую очередь) моих стихов» (Холин И. С минусом единица: повесть, дневник, записки / Подгот. текстов, коммент. и указат. И. Ахметьева. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. С. 162).

85

Холин И. Избранное. Стихи и поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 182–183.

86

Гомрингер О., Мон Ф., Рюм Г., Ульрихс Т. Конкретные стихи / Пер. с нем. и вступ. Г. Сапгира // Иностранная литература. 1993. № 4. С. 34–37.

87

Гинзбург Л. В плену пустоты // Литературная газета. 1969. № 7. С. 13.

88

Сапгир Г. Взгляд в упор: Интервью В. Кулакову // Кулаков В. 1999. С. 327.

89

Lianosowo 1992. C. 50.

90

См., напр., Кормилов С. Маргинальные системы русского стихосложения. М.: Изд-во МГУ, 1995.

91

См.: Campos A. et A. Plano-piloto para poesia concreta. Teoria da poesia concreta. São Paulo, 1965; An anthology of concrete poetry / Ed. E. Williams. N. Y., 1967; Konkrete Dichtung: Texte und Theorien / Hrsg. von S. J. Schmidt. Münch., 1972; Sharkey J. J. Mindplay: An Anthology of British Concrete Poetry. London, 1971; International Anthology of Concrete Poetry / Ed. J. Jessop. Toronto 1978; Campos A. de, Pinatari D., Campos H. de. Theoria da poesia concreta. Textos críticos e manifestos 1950–1960. Edições Invenção, 1965; McCullough K. Concrete Poetry; An Annotated International Bibliography, with an Index of Poets and Poems. NY, 1989. Нами обнаружены считанные издания, оперирующие понятием «конкретизм», см.: An Anthology of Concretism / Ed. E. Wildman // Chicago Review. 1967. Bd. 19, Nr. 4, September; Alves L. E. O concretismo revisitado // Tanto — Revista literária. Abril de 2010.

92

Кулаков Вл. 1999. С. 14.

93

Некрасов Вс. Объяснительная записка // Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 303–304.

94

Кулаков Вл. 1999. С. 34.

95

Там же. С. 169.

96

Кулаков Вл. 1999. С. 25.

97

Lianosowo 1992. S. 20 (пер. О. Денисовой). См. также наст. изд.

98

По-видимому, у слова «конкретистский» — значение «относящийся к конкретизму» (ср. «символистский», напр. «символистский роман»).

99

Цитата дана в переводе Е. Головина и скорее всего заимствована из его статьи (см. Головин Е. 1964. С. 199).

100

Айзенберг М. Оправданное присутствие: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 19.

101

Там же.

102

Айзенберг М. Оправданное присутствие. С. 20.

103

Там же. С. 22.

104

Статья является расширением и исправлением попытки автора подойти к данной теме, предпринятой в статье: Махонинова А. «Всеволод Некрасов и его круг»: чешские публикации шестидесятых годов о лианозовской группе // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. С. 172–192. Автор выражает глубокую благодарность Галине Зыковой за все предоставленные архивные материалы.

105

Перевод с чешского Дмитрия Кузьмина. Цит. по: Дмитрий Кузьмин // Живой журнал. https://dkuzmin.livejournal.com/615266.html.

106

Brousek A. Tak už jste tady… vítejte // Literární listy. 22.8.1968. Zvláštní vydání. S. 1. Еженедельник Союза чехословацких писателей «Литерарни листы» выходил под этим названием с марта по октябрь 1968 года, продолжая деятельность газеты «Литерарни новины» (Literární noviny), закрытой в сентябре 1967 года. Благодаря специальным выпускам в августе 1968 года газета «Литерарни листы» стала одним из центральных очагов сопротивления советской оккупации. После августовских событий, в ответ на смену режима, газета была переименована в «Листы» (Listy), и под этим названием она просуществовала с ноября 1968 по май 1969 года. Броусек являлся редактором всех ее ипостасей (с 1967 по 1969 год).

107

См. библиографию Антонина Броусека: Špirit M. Bibliografie Antonína Brouska (Soupis nebásnického díla) // http://www.ipsl.cz/upload/files/bibl-brousek.pdf.

108

Подробнее о том, как русская интеллигенция в целом и русские литераторы в частности воспринимали вторжение в Чехословакию, см.: Гланц Т. Позор. О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах // Вторжение: Взгляд из России. Чехословакия, август 1968. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 141–190.

109

См. наиболее полное на сегодняшний момент собрание стихотворений поэта: Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост., подгот. текста и комм. И. И. Ахметьева. М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 264.

110

Относительно более конкретной даты написания стихотворения, посвященного вторжению в Чехословакию, Михаил Сухотин пишет: «А. И. Журавлёва, жена Некрасова, рассказывала, что стихотворение „Ночь как загустевает“ было написано сразу вслед событиям в Чехословакии 68 года, то есть в 20-х числах августа 68» (Сухотин М. Датировка стихов Вс. Некрасова периода «Геркулеса». И некоторые замечания к вопросу о понятии качества для него в связи с этим // Друзья и приятели кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/dat_nekrasov.html).

111

Если не указано иначе, стихотворения Вс. Некрасова печатаются по: Некрасов Вс. Стихи 1956–1983 гг. / Подг. текста, аппарат М. Сухотина, Г. Зыковой, Е. Пенской. Вологда: Библиотека московского концептуализма Г. Титова, 2012.

112

«Решение было сложным, — отвечал Броусек в 2004 году, вернувшись годом раньше окончательно в Чехию, — так как вначале ситуация не выглядела такой уж безнадежной. Первой манифестацией новых порядков для меня стали дни 20 и 21 августа 1969 года, когда чешские милиционеры ворвались в Прагу и влились в улицы, где стали вести себя как настоящие звери. Тогда я себе сказал, что меня здесь больше не будет» (Machonin J. «Lépe jsem se cítil v podzámčí»: Rozhovor Babylonu s básníkem, překladatelem a literárním kritikem Antonínem Brouskem // Babylon. 2005. № 5–6. S. 5. Здесь и далее перевод чешских материалов на русский язык мой. — А. М.).

113

Однако первая публикация Некрасова в Чехословакии, подготовленная Броусеком, появилась уже в самом начале 1964 года, из чего следует, что встреча русского поэта с его чешским переводчиком должна была состояться раньше. Некрасов в своем хронологическом списке событий, связанных с Лианозовом, приводит уже 1962 год, что, со своей стороны, противоречит факту первой поездки Броусека в Москву в 1963 году. См.: Некрасов Вс. Моя лианозовская хроника // Некрасов Вс. Лианозово. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 72.

114

Machonin J. 2005. S. 5.

115

Некрасов Вс. 1999. С. 72.

116

Machonin J. 2005. S. 5.

117

Там же.

118

Некрасов Вс. 1999. С. 72.

119

Художественный и общественно-критический ежемесячник Союза чехословацких писателей «Тварж» выпускало издательство «Чехословацкий писатель» тиражом 5000 экземпляров. В 1965 году журналу пришлось прекратить свое существование из-за нежелания членов редакции идти на компромиссы и соглашаться с требованием изменить свой состав. Журнал был возобновлен в 1968 году и просуществовал до 1969 года, когда был закрыт в связи с начавшейся «нормализацией». В течение 1964 года Броусек являлся членом редакционного круга журнала.

120

Ср. в этой связи слова Некрасова относительно «другого» искусства в его статье 1993 года, впоследствии названной «Андерграунд»: «Действительно, какой еще „Андерграунд“. Откуда это? При чем тут английский — где у англосаксов могло быть такое? Еще скажите „Контркультура“… Марихуана… Мы всего-то пытались быть нормкультурой — когда положена была культура исключительно соц. Спец. И настоящее название „андерграунда“ — „другого“, альтернативного, параллельного и пр. и т. п. искусства очень простое <…> — искусство без подлости. <…> И искусство без подлости — никак не „другое“ — нет, оно-то и есть настоящее, нормальное искусство». Некрасов Вс. Андерграунд // Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 361.

121

Machonin J. 2005. S. 5.

122

Brousek А. Uvedení do Vsevoloda Někrasova // Tvář. 1964. № 1. S. 39.

123

Некрасов Вс. О польской поэзии // Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 256.

124

Brousek А. 1964. S. 39.

125

Там же.

126

Brousek А. 1964. S. 39.

127

См. Bělych G., Pantělejev L. Republika Škid. Praha: Svět sovětů, 1963.

128

Подробнее об отношении Всеволода Некрасова к переводу см. в рецензии: Махонинова А. Рецензия на немецкое издание избранных произведений Вс. Некрасова. Мюнстер, 2017 // Филологические науки. 2018. № 4. С. 114–119.

129

Некрасов Вс. 1996. С. 251.

130

В самом начале статьи Некрасов оговаривается: «…боюсь как-то задеть людей, которым крепко обязан: Антонина Броусека, переводившего меня на чешский, и Лизл Уйвари — на немецкий. Но, надеюсь, они — и, разумеется, надеюсь, что не только они — поймут, о чем речь» (Некрасов Вс. 1996. С. 246).

131

Ср. более раннюю редакцию этого стихотворения в самиздатском сборнике «Слово за слово» 1961 года, в которой знаки препинания присутствуют. См.: Некрасов Вс. Авторский самиздат (1961–1976). М.: Совпадение, 2013. С. 16.

132

О своем детстве Некрасов вспоминает, например, в интервью с Ириной Врубель-Голубкиной. См.: Врубель-Голубкина И. Искусство — это конкурс продуктов…: Интервью с В. Н. Некрасовым // Врубель-Голубкина И. Разговоры в зеркале. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 148–166.

133

Подробнее о жанровых обозначениях в названиях ранних стихов Всеволода Некрасова см.: Сухотин М. Конкрет-поэзия и стихи Всеволода Некрасова // Концептуализм. http://conceptualism.letov.ru/Mikhail-Sukhotin-Konkret-poezia-i-stihi-Nekrasova.html.

134

Некрасов Вс. Объяснительная записка // Некрасов Вс. Справка. М.: PS, 1991. С. 38.

135

В коллективном поэтическом сборнике «Между летом и зимой», составленном Некрасовым, эти стихи были как раз озаглавлены «Стихи про путаницу». См.: Между летом и зимой. М.: Дет. лит., 1976. С. 80.

136

Brousek А. 1964. S. 39.

137

См.: «Геркулес». Самиздатское собрание стихов В. Н. Некрасова, подготовленное Иваном Ахметьевым в начале 80-х годов // http://vsevolod-nekrasov.ru/layout/set/print/Tvorchestvo/Samizdatskie-poeticheskie-sborniki.-Ne-publikovavshiesya-zavershennye-ili-otnositel-no-zavershennye-stihi/GERKULES/VSE-YASNO-S-MESTOIMENIYAMI.

138

В рукописи комментариев к стихотворениям Некрасова Михаил Сухотин приводит раннюю редакцию 1961 года: «Это мы / Это я / Это все мои друзья / Это ты / Это вы / Много вас, а мы одни / Я всегда за себя / А друзья за меня / За меня а я за них / Я всегда за своих / Потому что все они / Все мои и все свои!».

139

См.: Кулаков В. Лианозово: История одной поэтической группы — в кн.: Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 11. См. также слова самого Некрасова по этому поводу: «ГБ любила группы. Как дичь. Но Лианозово не было группой, в смысле каким-то сговором: просто несколько знакомых между собой художников пользовались рабинскими воскресными показами картин и везли работы сами — кому удобней, ближе доехать до станции Лианозово. Дело житейское» (Некрасов Вс. Лианозовская группа. Лианозовская школа // Некрасов Вс., 1999. С. 63–64).

140

Еженедельная общегосударственная газета «Студент» выходила с 1965 по 1968 год тиражом 30 000 экземпляров. Чехословацким союзом молодежи она задумывалась как противовес слишком свободным журналам отдельных университетов и факультетов.

141

Некрасов Вс. 1999. С. 72.

142

Veverka P. Procházka poetickými krajinami // Student. 1966. № 14. S. 4.

143

Там же.

144

Врубель-Голубкина И. 2014. С. 150. Жилье Некрасова описывал уже ранее Броусек: «Когда он был еще мальчиком, отчим его выдворил в щель 4 на 1 метр. Одна ее высокая стена состоит из неотшлифованных досок с торчащими гвоздями, на которых наколоты кипы „Правды“. „Правда“ его таким образом охраняет от сквозняков, затхлости и глухого эха старого жилого дома на Петровке» (Brousek А. 1964. S. 39).

145

Письмо П. Веверки Вс. Некрасову, 26 апреля 1966 года, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ.

146

См. Недель А. Оскар Рабин: Нарисованная жизнь. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 112.

147

Veverka P. 1966. S. 4.

148

Ibid.

149

Veverka P. 1966. S. 5.

150

Konečný D. Mladí sovětští grafici // Knižní kultura. 1964. № 3. S. 106.

151

Veverka P. 1966. S. 5.

152

Чешский теоретик и критик искусства Лудмила Вахтова (1933–2020) в шестидесятые годы работала в журнале «Книжни култура» (1964–1966), из которого ушла в пражскую, относительно независимую экспериментальную галерею «Платыз» (Platýz).

153

Письмо П. Веверки Вс. Некрасову, 28 марта 1966 года, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ.

154

Письмо П. Веверки Вс. Некрасову, 26 апреля 1966 года, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ.

155

Письмо А. Броусека Вс. Некрасову, 25 октября 1966 года, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ.

156

В этой связи небезынтересно, что в письме о готовящемся выпуске Веверка многозначительно жаловался Некрасову: «…были какие-нибудь трудности (я думаю, что знаешь почему)» (Письмо П. Веверки Вс. Некрасову, 28 марта 1966 года, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ).

157

Сатуновский Я., Некрасов Вс. Переписка и воспоминания (публикация Г. Зыковой и Е. Пенской) // Цирк «Олимп»+TV. 2016. № 23 (56). http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/709/yaa-satunovskii-i-vsn-nekrasov-perepiska-i-vospominaniya.

158

Культурно-политический журнал «МЫ», издаваемый Чехословацким союзом молодежи в издательстве «Млада фронта» (Mladá fronta), выходил с 1964 по 1969 год тиражом 100 000 экземпляров. Эту цифру в своем письме Некрасову от 26 июля 1966 года подчеркивает и Веверка.

159

Письмо П. Веверки Вс. Некрасову, 26 июля 1966, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ.

160

Некрасов в своей лианозовской хронике ошибается как относительно года публикации, так и ее содержания: «65. Аналогичная публикация в пражском журнале „MY“ („МЫ“)» (Некрасов Вс. 1999. С. 72).

161

Следует отметить, что о переводах Веверки стихов Некрасова, тем более публикованных, пока нет свидетельств.

162

MY. 1966. № 7. S. 44.

163

Стремление Некрасова продолжать прерванную традицию стало немаловажным моментом уже в случае его первой публикации в журнале «Тварж». Благодаря этому он весьма органично вписался в контекст нового чехословацкого журнала, так как во вступлении к его первому номеру говорилось: «В прошлую эпоху были прерваны многие литературные традиции и многие ценности были без разбора отвергнуты. Продолжать их и вводить их в культурный оборот мы считаем не одноразовым мероприятием, а одной из неотъемлемых сторон нашей журнальной деятельности» (Tvář Tváře // Tvář. 1964. № 1. S. 3).

164

Veverka P. Dovezené verše. Vsevolod Někrasov // MY. 1966. № 7. S. 44.

165

См. Некрасов Вс. 1991. С. 39.

166

Некрасов подобную тенденцию, набором подчеркнутую «конкретную» сторону стихов, с одобрением отмечал уже в связи с публикацией в журнале «Тварж». См.: Некрасов Вс. Дойче бух. М.: Век XX и мир, 1999. С. 68.

167

Перевод варианта стихотворения из мариупольского цикла (1961–1962): «Какое утро / Какое утро // Гора и море / Моря и горы». В комментарии Михаила Сухотина к данному циклу говорится: «В стихотворении Какое утро 2 последние строки были переделаны (Земля и небо / Вода и море), и впоследствии оно вошло в таком виде в абхазский цикл авторского самиздатского сборника 1965 года Новые стихи Севы Некрасова» (Сухотин М. Мариупольский цикл (1961–1962) // Всеволод Некрасов: Сайт. http://vsevolod-nekrasov.ru/Tvorchestvo/Samizdatskie-poeticheskie-sborniki.-Nepublikovavshiesya-zavershennye-ili-otnositelno-zavershennye-stihi/MARIUPOLSKIJ-CIKL-1961-1962). Однако перевод опирается скорее всего на другой, не сохранившийся вариант, в котором в последних двух строках слова: «Гора и вода / Море и горы».

168

См.: Некрасов Вс. 2013. С. 131 и 474.

169

В редакции, в которой это стихотворение вошло в самиздатский сборник «Стихи о всякой, любой погоде», оно озаглавлено «Стихи о том, как хорошо было». См.: Там же. С. 500.

170

Chybová B., Šrámek P. «Nevydané básně zůstávají živější» (Rozhovor s Antonínem Brouskem o kladení slov proti sobě, Hölderlinovi, Třeboni a územích klidu) // Souvislosti. 2012. № 2. http://souvislosti.cz/clanek.php?id=1323.

171

Brousek A., Hiršal J. Ach, kam se jen poděly ty blahé, utěšené doby… // Postavit vejce po Kolumbovi: poezie dvacátého století z celého světa. Praha: Státní nakladatelství dětské knihy, 1967. S. 10.

172

Там же. С. 10–11.

173

Kotyk P. Bohumila Grögerová — Josef Hiršal: rozhovor Petra Kotyka. Praha: Středoevropská galerie a nakladatelství, 1997. S. 7.

174

Некрасов Вс. Дойче бух. 1999. С. 68.

175

Письмо Вс. Некрасова Дж. Янечеку, 1990, личный архив Вс. Некрасова — передано в РГАЛИ.

176

В последний раз «Аховые стихи» появились в собрании поэтических переводов Броусека, где перепечатаны все восемь его переводов стихотворений Некрасова вместе с «Введением в Всеволода Некрасова». См.: Brousek A. Básnické dílo 2. Překlady. Praha: Torst, 2015. S. 387–405.

177

Полный список переводов лианозовских авторов на чешский язык см. в антологии лианозовской поэзии: Machonin J., Machoninová A. (ed.) Zloději všedních okamžiků. Antologie poezie básníků lianozovské školy. Praha: Arbor vitae, 2015. S. 281–282.

178

Цит. по: Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 11.

179

Некрасов Вс. Лианозово. 1958–1998. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 39.

180

Бурдье П. Поле литературы // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. СПб.: Алетейя, 2005. С. 410.

181

Приведем пример такой случайности: «Допустим, что член какого-либо коллектива создал нечто индивидуальное. Если это устное, созданное этим индивидуумом произведение оказывается по той или другой причине неприемлемым для коллектива, если прочие члены коллектива его не усваивают — оно осуждено на гибель. Его может спасти только случайная запись собирателя, когда он переносит его из сферы устного творчества в сферу письменной литературы <…> непризнание и неприятие современников может ограничиться отдельными чертами, формальными особенностями, единичными мотивами. В таких случаях среда на свой лад перелицовывает произведение, а все отвергнутое средой просто не существует как фольклорный факт, оно оказывается вне употребления и отмирает» (Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М.: Искусство, 1971. С. 370–371). Впрочем, и письменное, но приватное, не подразумевающее читательской рецепции, также в большей части случаев утрачивается.

182

Чтобы не возвращаться к данному аспекту, сразу же отметим: творчество большей части художников-«лианозовцев» с примитивизмом (который в искусствоведении вполне общепризнан и связан с множеством вполне конкретных черт, многократно описанных) практически никак не пересекается. Работы Николая Вечтомова, Лидии Мастерковой, Владимира Немухина и даже очень особняком стоящего Льва Кропивницкого можно соотнести скорее с постэкспрессионизмом разной степени абстрактности.

183

Кулаков В. 1999. С. 15.

184

Здесь и далее тексты Е. Л. Кропивницкого цитируется по: Кропивницкий Е. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004, — с указанием страницы в скобках после текста.

185

См., напр.: Васильев И. А. Русский поэтический авангард ХХ века. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2000. С. 184; Орлицкий Ю. Б. Стратегия выживания литературы: Евгений Кропивницкий // Кропивницкий Е. 2004, С. 12.; Кулаков В. 1999. С. 17 и др. Полностью данной теме посвящена содержательная диссертация (Бурков О. А. Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция: Дисс. … канд. филол. наук. Новосибирск, 2012), с подавляющим большинством положений которой мы вполне солидарны.

186

Орлицкий Ю. Б. 2004. С. 9.

187

Там же.

188

Орлицкий Ю. «Для выражения чувства…»: Стихи Е. Л. Кропивницкого // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 188.

189

А с другой стороны, явственно демонстрирующего девиантную поведенческую модель, характеризующую в массовой культурной мифологии «подлинного», «стихийного» поэта.

190

Цит. здесь и далее по публикации: Чернов Ф. Из сборника «В темном круге» // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 252–255) с указанием страниц в скобках. См. также отдельное издание: Чернов Ф. В темном круге. Рудня; Смоленск: Мнемозина, 2011.

191

Кропивницкий Е. 2004. С. 595.

192

Кропивницкий Е. 2004. С. 596.

193

Абашев В. В. Блок и «наивное письмо» // Славянские чтения. Вып. III. Даугавпилс; Резекне, 2003. С. 135

194

Процитировано стихотворение Кропивницкого «Полночь. Шумно. Тротуар…» (1938).

195

Кулаков В. Указ. соч. С. 18–19.

196

Меерсон О. «Свободная вещь»: Поэтика неостранения у Андрея Платонова. 2-е изд., испр. Новосибирск: Наука, 2001. С. 8.

197

Конаков А. Песня о Холине // Colta.ru. 2014. 17 июня. https://www.colta.ru/articles/literature/3576-pesnya-o-holine. В более поздней работе исследователь кардинально пересматривает отношение к холинскому субъекту: «Подробное, скрупулезное, тщательное описание бараков позволяет Холину проанализировать материальные предпосылки своего собственного письма и осознать свою собственную антропологическую ситуацию. Ее следствия парадоксальны: всеми порицаемый, многократно обруганный, никогда не любимый барак оборачивается вдруг пространством свободы, уникальным местом, в котором только и способна развиваться человеческая жизнь, практически не ощущающая чудовищного давления „авторитетного дискурса“» (Конаков А. Игорь Холин: Твердая кость «авторитетного дискурса» // Вторая вненаходимая: Очерки неофициальной литературы СССР. СПб.: ТрансЛит, 2017. С. 24), существенно приближаясь к позиции Г. Рымбу (и, соответственно, нашей).

198

Рымбу Г. Вспомнить Холина // Colta.ru. 2014. 3 июля. https://www.colta.ru/articles/literature/3753-vspomnit-holina.

199

Здесь и далее поэтические тексты Игоря Холина цитируются по: Холин И. Избранное. М.: Новое литературное обозрение, 1999, — с указанием страницы в круглых скобках.

200

За исключением разве что очевидно не предусмотренных автором антиутопических ассоциаций.

201

Конаков А. 2014.

202

См., напр.: Гринберг М. Вычитывая Слуцкого // Крещатик. 2008. № 3. https://magazines.gorky.media/kreschatik/2008/3/vychityvaya-sluczkogo.html; Гринберг М. «Я читаюсь не слева направо, по-еврейски: справа налево»: Поэтика Бориса Слуцкого / Пер. с англ. А. Глебовской. Бостон: Academic Studies Press; СПб.: БиблиоРоссика, 2020.

203

Обзор литературы на эту тему неисчерпаем. Сошлемся лишь на собственную работу: Давыдов Д. Дети-поэты и детское в поэзии: нонсенс, парадокс, реальность // Арион. Журнал поэзии. 2002. № 3. С. 103–107.

204

Андеграунд вчера и сегодня // Знамя. 1998. № 6. С. 189.

205

Шраер М. Д., Шраер-Петров Д. П. Генрих Сапгир: Классик авангарда. [1-е изд.]. СПб.: Изд-во Дмитрия Буланина, 2004. С. 46.

206

Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, тексты Сапгира цитируются по: Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008 — с указанием страницы в круглых скобках.

207

См., напр.: «Скажу сразу: для меня Сапгир — Сапгир 1959 года, т. е. „Радиобреда“, „Обезьяны“, „Икара“ и всей подборки № 1 „Синтаксиса“. Сапгир максимальный и, как никто тогда, доказательный. Время было такое — такого потом уже не было. И Сапгир был герой именно этого времени. В поэзии. Точнее — в стихе. Что и было важно» (Некрасов В. Сапгир // Великий Генрих. М.: РГГУ, 2003. С. 233).

208

Сапгир Г. Взгляд в упор [интервью] // Кулаков Вл. 1999. С. 326.

209

Подробнее см. нашу работу: Давыдов Д. «Говорящее кино» Алексея Крученых и «Голоса» Генриха Сапгира: сопоставительные заметки // Вестник Университета Российской академии образования. № 1 (27). 2005. С. 115–122.

210

Журавлева А., Некрасов В. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 598.

211

Здесь и далее цит. по: Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. М.: Виртуальная галерея, 2012, — с указанием страницы в круглых скобках.

212

Соковнин М. Проза и стихи. Вологда: Библиотека Московского концептуализма Германа Титова, 2013. С. 121.

213

Здесь и далее цит. по: Кропивницкий Л. Капризы подсознания. М.: Прометей, 1990, — с указанием страницы в круглых скобках.

214

Жолковский А. К. Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие) // Блуждающие сны и другие работы. М.: Восточная литература, 1994. С. 54–68.

215

Там же. С. 57. По словам исследователя, один поэт судит здесь другого по законам «высокого» канона русской поэзии, который, заметим, тот, другой поэт, учитывать совершенно не обязан и — демонстративно — не учитывает, оставляя «высокие» коннотации, также легко деконструируемые, в области художественной прагматики: «…несмотря на иронию по отношению к внешнему канону, а отчасти и к собственной личности, в целом авторская позиция Лимонова остается серьезной, вовлеченной, горячо принимающей борьбу за дело своего „я“» (Там же. С. 66).

216

Жолковский А. К. «В совершенно пустом саду…» Эдуарда Лимонова // Жолковский А. К. Новая и новейшая русская поэзия. М.: РГГУ, 2009. С. 183.

217

Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, тексты Э. Лимонова цитируются по: Лимонов Э. Стихотворения. М.: Ультра Культура, 2003, — с указанием страницы в круглых скобках.

218

Лимонов Э. 287 стихотворений. М.: Ad marginem, 2018. С. 66.

219

В цитированной работе Жолковский делает это аккуратно, со всеми возможными оговорками и подчеркивая исторический характер положения в культуре «магистральной» («высокой») и «маргинальной» («графоманской») линий. Напротив, Л. Г. Панова, отказываясь от «солидарного» чтения знаковых авангардных авторов (которое, по Пановой, и сформировало их дальнейшую репутацию), кажется, всерьез готова счесть «графоманскую» линию действительно графоманской, своего рода «жульническим проектом»: «Яркое „островное“ жизнетворчество, способствовавшее возведению Хлебникова и Хармса в разряд мировых гениев, было очевидной данью романтической парадигме, воскрешенной уже русскими символистами. Эта парадигма предписывала желающему выйти в гении резко отличаться как от „обычных“ людей, так и от своего литературного окружения» (Панова Л. Г. Мнимое сиротство: Хлебников и Хармс в контексте русского и европейского модернизма. М.: ИД ВШЭ, 2017. С. 37). Не имея возможности вступить здесь в подробную дискуссию с исследовательницей и оставляя за собой право осуществить это в другой раз, отметим, что принадлежность Лимонова к данной линии даже без упоминания его имени самоочевидна (стоит хотя бы вспомнить «Книгу мертвых» Лимонова, в которой он недвусмысленно отделяет себя от «лианозовцев»).

220

«В данном случае ситуацию взаимонепонимания и взаимной непереводимости также можно характеризовать не как случай отклонения и нормы, а как столкновение идиом» (Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». «Наивное письмо»: Опыт лингво-социологического чтения. М.: Гнозис, 1996. С. 21).

221

Сапгир Г. Армагеддон: Мини-роман. Повести. Рассказы. М.: Изд-во Р. Элинина, 1999. С. 182. О «достоевском» слое в тексте Сапгира см. подробную работу: Павловец М. Функция парафразиса романа Достоевского «Бесы» в повести Сапгира «Армагеддон» // Сусрети народа и култура: Меħдународни тематски зборник. Косовска Митровица, 2015. С. 147–163.

222

Сапгир Г. 1999. С. 182.

223

О прозе «лианозовцев» вообще надо говорить отдельно: притчи Соковнина, «фантастический реализм», тем более — провокативно-исповедальная проза Лимонова имеют мало отношения к примитивизму, но эссе Кропивницкого (в первую очередь все то же жизнеописание Ф. Чернова) и особенно тексты Холина необходимо рассматривать в данном контексте.

224

Апресян Ю. Д. О языке толкований и семантических примитивах // Известия РАН. Серия литературы и языка. Т. 53. № 4. 1994. С. 38.

225

Там же.

226

Айзенберг М. Взгляд на свободного художника. М.: Гэндальф, 1997. С. 57.

227

Некрасов Вс. 1999. С. 68.

228

«„Мы и наши поэты“, — говорил в свое время Пикассо. „Мы и наши художники“, — могу сказать я вам». (Сапгир Г. Два эссе. Лианозовская группа. Лев Кропивницкий. Евгений Кропивницкий. Ольга Потапова // Стрелец. 1998. № 81/1. С. 161.)

229

Некрасов Вс. Все ясно с местоимениями — цит. по: машинопись «Геркулес» (авторской поэтический свод Вс. Некрасова 1956–1983 годов, «перепечатанный на машинке Иваном Ахметьевым на четвертушках бумажных листов формата А4» — Сухотин М. От составителей // Некрасов Вс. Стихи. 1953–1983 / Сухотин М. А., Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. — сост., сопровод. текст. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 1982. С. 551).

230

Программа поэтических чтений и ряда выставок «Лианозово — Москва», кураторы Е. Н. Пенская, Вс. Некрасов, Литературный музей, 1991–1992 гг.

231

Лианозовская группа: истоки и судьбы / Сост. каталога А. Глезер, Г. Сапгир. М.: Государственная Третьяковская галерея, 1998.

232

Hirt G., Wonders S. (ed.): Präprintium. Moskauer Bücher aus dem Samizdat. Mit Multimedia CD, Bremen: Edition Temmen 1998. Выставка была показана в Staatsbibliothek zu Berlin, Neues Museum Weserburg Bremen, Österreichische Nationalbibliothek Wien, Minoritenkloster Graz, PrinzMaxPalais Karlsruhe.

233

Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

234

«Жар-птица», выставка в Литературном музее, кураторы Михаил Алшибая и Наталья Реброва. 2005, 2019.

235

«Холин и Сапгир. На правах рукописи», выставка, куратор Саша Обухова. Музей современного искусства «Гараж», 2017.

236

Сапгир Г. Развитие беспощадного показа: Илья Кукулин беседует с Генрихом Сапгиром о творчестве Игоря Холина // Независимая газета. 1999. 15 окт.

237

Рабин О. Программа Ильи Дадашидзе «Жил и писал стихи: Памяти Генриха Сапгира». Радио Свобода 24.06.2003. https://www.svoboda.org/a/24200163.html.

238

Сапгир Г. Лианозово и другие (группы и кружки конца 50-х) // Арион. 1997. № 3. С. 67.

239

Некрасов Вс. Лианозовская группа — лианозовская школа // Пушкин. 1998. № 5. С. 37.

240

Кабаков И., Гройс Б. Диалоги. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2010. C. 28.

241

Термины теории повседневности Анри Лефевра, сформулированные в книгах «Критика повседневной жизни» (1947) и «Производство пространства» (1974).

242

Сапгир Г. Из книги «Конец и начало». 1993 // Сапгир Г. Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, 2004. С. 346.

243

См. «Видимо, своего рода „плюрализм“ Лианозова и сделал его своеобразным центром культуры, куда стягивались каждое воскресенье не только подпольные художники и поэты, но и все, кто хотел быть приобщен к миру подлинно рожденного искусства. Здесь бывали и И. Эренбург, и С. Рихтер, и Б. Слуцкий, и всемирно известный издатель А. Скира» (Маневич Г. Художник и время, или Московское «подполье» 60-х // «Другое искусство». Москва 1956–1976. К хронике художественной жизни: В 2 т. Т. 1. М.: Художественная галерея «Московская коллекция», 1991. С. 17).

244

Некрасов Вс. Обязанность знать // Лианозово. М.: Век ХХ и мир. 1999. С. 44.

245

Там же. С. 41.

246

Макаров-Кротков А. Реалист из «Лианозова»: Интервью с Игорем Холиным // Итоги. 1997. 9 дек. С. 70–71.

247

Некрасов В. Лианозовская группа — лианозовская школа // Пушкин. 1998. № 5. С 39.

248

Зритель/читатель является важной фигурой теоретических работ Вс. Некрасова и Б. Гройса в восьмидесятые. Наиболее известное из них — описание художественного приема И. Кабакова Б. Гройсом (Гройс Б. Зритель и художник // А — Я. 1981. № 3. С 3–9). Фигура заинтересованного зрителя/читателя играет важнейшую роль в формировании теории комментария, который одновременно возникает у поэтов и художников. В дальнейшем заинтересованный зритель и практики комментария канонизируются как специфическая черта МК.

249

Кукулин И. О Вс. Некрасове // Новая литературная карта России. http://www.litkarta.ru/studio/orientir/nekrasov/

250

Сапгир Г.: «…учителем нашим, я бы сказал, духовным, потому что мы все разные получились (если бы он учил нас чему-то определенному, мы бы получились похожие)…» (беседа Г. Сапгир, А. Глезер. Мушкетеры ее величества свободы // Лианозовская группа: Истоки и судьбы: Сб. материалов к выставке в ГТГ. М., 1998. С. 3.)

251

РГАЛИ, фонд Е. Л. Кропивницкого № 3135. Тексты, написанные в промежутке между 1956 и 1977 годами, теоретическими можно назвать только условно, однако трудно предложить и какое-то более точное определение их жанра: они представляют собой результат долгой преподавательской работы, философских размышлений и рефлексии собственных эстетических вкусов.

252

Е. Кропивницкий пишет несколько новелл о личных вещах в 1974–1975 годах, когда в нонконформистских кругах ведутся дискуссии о статусе предмета в искусстве.

253

Кропивницкий Е. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004.

254

Ахметьев И. Комментарии // Кропивницкий Е. 2004 С. 635.

255

Кропивницкий Е. К своим стихам. 13–14 июля 1975 г. // Кропивницкий Е. Земной уют. Стихи. М.: Прометей, 1989. С. 3.

256

Бурков О. Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция: Дисс., на правах рукописи. Новосибирск: НГПУ, 2012. С. 58–72.

257

Кулаков В. Лианозово // Кулаков В. 1999. С. 19, 27–28.

258

Бурков О. Там же. С. 167.

259

Художники «Сретенского бульвара»: автопортреты Эрика Булатова, персонажи Ильи Кабакова и Одинокий человек Виктора Пивоварова, проект соцарта Виталия Комара и Алика Меламида, Автор из «Программы работ-1975» Льва Рубинштейна. Персонаж Д. А. Пригова Милицанер, сохраняя созерцательную функцию, выстраивает вертикаль между небом и землей (метафизикой и повседневностью).

260

Для традиции авангарда, представителем которой является Е. Кропивницкий, характерна синестезия литературы и искусства. Возможно, их разделение у Е. Кропивницкого определяют факты личной биографии: его поэтический язык развивался в контексте традиции разночинской реалистической литературы, а взгляды в живописи формируются под влиянием кубофутуристических идей.

261

Кропивницкий Е. Об искусстве. 1956 г. // Кропивницкий Е. 2004. C. 533–539.

262

Кропивницкий Е. Старое и новое искусство. 17 августа 1972 // Там же. C. 544–545.

263

Кропивницкий Е. О картинах. 10 апреля 1974 // Там же. С. 546.

264

В актуализации экспрессионизма в послевоенное и постсталинское время можно предположить необходимость компенсировать отсутствие субъективности в русском авангарде начала века (в беспредметной живописи и идеях советского утопического авангарда).

265

Холин И. Умер земной шар // Холин И. Избранное. Стихи и поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 257.

266

Цит. по: Всеволод Некрасов об «этапах» и «методах» своего творчества: два разговора с Владиславом Кулаковым в 1990 году // Цирк Олимп. http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/847/vsevolod-nekrasov-ob-etapakh.

267

Цит. по: Валигора Ш. О живописи Оскара Рабина // Оскар Рабин. Три жизни: Ретроспектива. СПб.: Palase Editions, 2008. С. 19.

268

Библер В. Поэтика Всеволода Некрасова // Библер В. С. Замыслы. Кн. 2. М.: РГГУ, 2002. С. 985–986 и далее.

269

Сатуновский Я. Рубленая проза: Собр. стихотворений. München: Verlag Otto Sagner in Kommission, 1994. С. 17.

270

Сапгир Г. Развитие беспощадного показа: Илья Кукулин беседует с Генрихом Сапгиром о творчестве Игоря Холина // Независимая газета. 1999. 15 окт.

271

Цит. по: Уральский М. Немухинские монологи (Портрет художника в интерьере). М.: Бонфи, 1999. С. 31.

272

Некрасов Вс. Живу вижу. М.: Крокин галерея, 2002. С. 190.

273

Продолжая традицию барачных показов, в типовой квартире на окраине города проходит выставка-инвайронмент «Рай» (В. Комар и А. Меламид, 1972), а в 1975-м и 1976-м организуются фестивали квартирных выставок, в которых независимое сообщество обретает «новое дыхание».

274

В более широкой перспективе — переход от хрущевской оттепели к «брежневскому застою», время радикализации антисоветского протестного дискурса, обусловленный вводом войск в Прагу, судом над Синявским и Даниэлем. В широком речевом обиходе появляются такие слова, как «диссидент» и «самиздат».

275

Сапгир Г. Развитие беспощадного показа: Илья Кукулин беседует с Генрихом Сапгиром о творчестве Игоря Холина // Независимая газета. 1999. 15 окт.

276

Цит. по: Всеволод Некрасов об «этапах» и «методах» своего творчества: два разговора с Владиславом Кулаковым в 1990 году: Разговор второй // Цирк Олимп. http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/866/vsevolod-nekrasov-ob-etapakh2#_ednref5.

277

Кабаков И. Небо над Москвой // Кабаков И. 60-е—70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. Wien 1999. С. 65–73.

278

Шраер-Петров Д. П., Шраер М. Д. Псалмопевец Сапгир // Сапгир Г. Стихотворения и поэмы. СПб., 2004. С. 41.

279

Всеволод Некрасов в книге «Живу вижу» (2002) использует название «художники Чистых Прудов». В искусствоведческой литературе более употребимо определение «группа Сретенский бульвар», которое предложил чешский искусствовед И. Халупецкий — см.: Chalupecky J. Moscow Diary // Studio International. February 1973.

280

«В начале 70-х в Москве возникла группа художников и литераторов, получившая название „группа Сретенского бульвара“: у многих ее членов мастерские были именно в этом районе. Илья Кабаков, Виктор Пивоваров, Эрик Булатов, Олег Васильев, Владимир Янкилевский, Эдуард Штейнберг, Генрих Сапгир, Игорь Холин, Эдуард Лимонов» (Алексеев Н. Легальный иностранец // Иностранец. 1998. 15 апр. http://www.fairyroom.ru/?p=3199).

281

Холин И. Избранное. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 184–191.

282

Кабаков И. 60-е—70-е… Записки о неофициальном искусстве в Москве // Wiener Slawistischer Almanach. SB. 47. Wien, 1999. С. 99.

283

Холин И. 1999. С. 186.

284

Кулаков В. ВОТ. Эрик Булатов и Всеволод Некрасов // Воздух. 2007. № 3. С. 143.

285

Булатов Э. ВОТ // Булатов Э. Живу дальше. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2009. С. 61.

286

Кулаков В. 2007.

287

Булатов Э. ВОТ: Каталог выставки. М.: ГТГ, 2006.

288

37. 1978. № 17. С. 36.

289

Некрасов Вс. 2002. С. 134.

290

Некрасов Вс. Бог вот // А — Я. № 1. 1985. С. 95.

291

Некрасов Вс. // Каталог Эрика Булатова «Живу вижу». М.: СканРус, 2014. С. 36.

292

В отличие от содружества Булатова, Васильева и Некрасова, которые всегда подчеркивали совместность и параллельность своих художественных поисков, у Сапгира и Кабакова мы не находим свидетельств прямого творческого диалога. И хотя тема пустоты, смежная с темой метафизики белого света, характерна для многих художников-нонконформистов поколения шестидесятых, очевидна синхронность у Кабакова и Сапгира в обращении к диалектике пустоты и наполненности мира в период 1960–1970-х годов.

293

Сапгир Г. Развитие некоторых идей в моем стихе // Новое литературное обозрение. 2018. № 5. С. 298.

294

Сапгир Г. 2004. С. 125–126.

295

Однодневная выставка И. Кабакова «Диван-картина» в Горкоме графиков, 1980 г. // Кабаков И. Самиздатовская книжечка «Диван-картина» / Günter Hirt, Sascha Wonders (Hrsg.). Praprintium. Moskauer Bücher aus der Samizdat. Edition Temmen, 1988. Der Katalog mit Multimedia CD. Выставка состаялась в 1980 году в Горкоме графиков, отрывок из текста «Голоса»: «…уже весна а во дворе ничего не убрали / если не сдам книги, будут неприятности / на солянку отсюда далеко и неудобно / … / от этой доски идет какой-то свет…».

296

Кабаков И. 1999. С. 39.

297

Ранчин А. «Мой удел — слово…»: Поэтический мир Генриха Сапгира // Лианозовская группа: истоки и судьбы: Сб. материалов и каталог выставки в ГТГ. М.: ЗАО «Растерс», 1998. С. 163.

298

Сапгир Г. Сонеты на рубашках. Париж: Третья волна, 1978. С. 3.

299

Кривулин В. Генрих Сапгир «Последние стихи»: Слово о поэте Виктора Кривулина // Арион. 2000. № 1. С. 86.

300

Сапгир Г. 1978. С. 24.

301

Сапгир Г. Интервью В. Кулакова. Взгляд в упор // Кулаков В., 1999. С. 328.

302

Неозаглавленный незаконченный текст Вс. Некрасова «Основная мысль Кошута…», машинопись, конец 1980-х гг. Архив Вс. Некрасова, РГАЛИ. Ф. 3445.

303

Кабаков И. В нашем ЖЭКе. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2011.

304

Словарь терминов московской концептуальной школы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 57.

305

Холин И., 1999. C. 200.

306

Некрасов Вс. Сапгир // Великий Генрих (1928–1999): Сб. памяти Генриха Вениаминовича Сапгира. М.: РГГУ, 2003. С. 240.

307

Kind-Kovács F.; Labov J. Introduction. Samizdat and Tamizdat Entangled Phenomena? // Samizdat, Tamizdat, and Beyond: Transnational Media During and After Socialism. Eds. Friederike Kind-Kovács, Jessie Labov. New York, 2013. P. 9.

308

Horne B. The Bards of Magnitizdat: An Aesthetic Political History of Russian Underground Recordings // Samizdat, Tamizdat, and Beyond: Transnational Media During and After Socialism. Eds. Friederike Kind-Kovács, Jessie Labov, NY, 2013. P. 183.

309

Такой сдвиг стал в первую очередь результатом антропологического поворота в гуманитарных науках: быт, источники знания (информационный «климат»), коммуникация, публичные сферы и материальность ставят в центр человека как производителя культуры, процесс ее «делания» и при этом многое объясняют в самом результате — искусстве, философии и литературе.

310

См. об этом подробнее в: Smola K. Community as Device: Metonymic Art of the late Soviet Underground // Russia — Culture of (Non-)Conformity: From the Late Soviet Era to the Present / Klavdia Smola, Mark Lipovetsky (Ed.) // Special Issue of the Journal «Russian Literature». 2018. Vol. 96–98. P. 13–50.

311

Хотя художники и литераторы андеграунда со второй половины 1960-х годов могли все чаще черпать знания и вдохновение из западных источников, привозимых в СССР дипломатами и учеными либо продававшихся в магазинах книг социалистических стран, многие художественные и поведенческие особенности андеграунда отсылают к базовым условиям «закрытого» существования: это фантазматичность, сращение автора и произведения или авторефлексивность в ситуации отсутствия публичности и самомифологизации. См.: Гланц T. Авторство и широко закрытые глаза параллельной культуры // Новое литературное обозрение. № 6 (100). 2009. С. 405–423; Ельшевская Г. Несколько гениев в ограниченном пространстве: к истории одного самоощущения // Новое литературное обозрение. № 6 (100). 2009. С. 424–441.

312

Цит. по: Шраер М., Шраер-Петров Д. Генрих Сапгир — классик авангарда. 3-е изд., испр. [Б. м.]: Издательские решения, 2017. С. 70–73.

313

Савицкий С. Андеграунд. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 53.

314

Андреева Е. Угол несоответствия. Школы нонконформизма. Москва — Ленинград 1946–1991. М., 2012. С. 134. О гетерогенности художественных стилей «Лианозова» см. также: Hänsgen S. Am Rande der Metropole. Moskauer Kulturszenen von Lianozovo bis Apt-Art / Forschungsstelle Osteuropa (Hg.): Samizdat. Alternative Kultur in Zentral- und Osteuropa: Die 60er bis 80er Jahre. Bremen: Ed. Temmen, 2000. S. 158–166.

315

Кропивницкий Л. 1956 // «Другое искусство». Москва 1956–76: К хронике художественной жизни / Сост. Л. Талочкин и И. Алпатова М.: СП «Интербук», 1991. С. 28–29.

316

Tupitsyn V. Museological Unconscious: Communal (Post)modernism in Russia. Cambridge: The MIT Press, 2009. P. 35.

317

Эйхенбаум Б. О литературе. M.: Сов. писатель, 1987. C. 433–434.

318

Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 279; Эйхенбаум Б. Мой временник. Маршрут в бессмертие. M.: Аграф, 2001. С. 83–87.

319

Ср. о недостаточности такого разделения в применении к советскому обществу в целом в: Voronkov V., Wielgohs I. Soviet Russia // Dissent and Opposition in Communist Eastern Europe. Origins of Civil Society and Democratic Transition / Eds. Detlef Pollack, Ian Wielgohs. Burlington, USA 2004. P. 111–114; Alber I., Stegmann N. Einleitung. Samizdat und alternative Kommunikation // Samizdat und alternative Kommunikation // Samizdat and Alternative Ways of Communication / Eds. Ina Alber and Natali Stegmann. Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung. 2016. Vol. 65, № 1. S. 6–9.

320

Савицкий С. 2002. C. 89–103.

321

См. Hirt G., Wonders S. (Eds.). Vorwort // Lianosowo. Gedichte und Bilder aus Moskau. Mit Tonkassette und Fotosammlung. München: Edition S-Press, 1992, S. 16–23. Русский перевод этой статьи см. в настоящем издании.

322

Шраер М., Шраер-Петров Д., 2017. С. 90.

323

Hansen-Löve A. A. Intermedialität und Intertextualität: Probleme der Korrelation in Wort- und Bildkunst: Am Beispiel der russischen Moderne // Dialog der Texte. Hamburger Kolloquium zur Intertextualität / Hg. von W. Schmid und W.-D. Stempel. Wien, 1983. (Wiener Slawistischer Almanach. Sb. 11). S. 304.

324

О «конкретизме» поэтов «Лианозова» см.: Сухотин М. Конкрет-поэзия и стихи Всеволода Некрасова // Памяти Анны Ивановны Журавлёвой: Сб. статей. М.: Три квадрата, 2012. С. 646–647; Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 79–83, 157–160; Айзенберг М. Точка сопротивления // Оправданное присутствие: Сб. статей. М: Baltrus; Новое издательство, 2005. С. 19–24; Маурицио М. Маргинальная (суб)культура в творчестве А. Родионова // Имидж, диалог, эксперимент — поля современной русской поэзии / Ред. Х. Шталь и М. Рутц. Мюнхен, Берлин, Вашингтон: Verlag Otto Sagner, 2013. С. 374–375.

325

Юрий Орлицкий детально, но изолированно от живописной эстетики «Лианозова» исследует графические эксперименты Некрасова: Орлицкий Ю. Заметки о поэтике Всеволода Некрасова // Полилог. № 3. 2010. С. 72–85.

326

Я называю здесь только одну из многих, может быть наиболее яркую эстетику в пределах кружка (неопримитивизм).

327

«Плоскостную», нелинейную форму текстов Некрасова особенно наглядно показвает Михаил Павловец, сравнивая их со стихами-карточками Льва Рубинштейна, см.: Павловец М. «Листки» Всеволода Некрасова и «карточки» Льва Рубинштейна — два подхода к одному принципу организации поэтической книги // Полилог. № 3. 2010. С. 17–18.

328

Похожие выводы о поэтике Некрасова см. в докладе Владимира Библера, который щедро цитирует рассуждения самого поэта о визуальном характере своих стихов. Говоря о пустотах, повторах и вариативности лирики Некрасова, Библер добавляет: «В этой поэтике единство пространства подчеркнуто не ритмом, не рифмой, но самим расположением строк и слов» (Библер В. Поэтика Всеволода Некрасова // Библер В. Замыслы. Кн. 2 М.: РГГУ, 2002. С. 992).

329

Газаневщина. СПб., 2004. С. 95.

330

Прием посвящения был, как известно, одним из излюбленных текстуальных маркеров лианозовской дружбы, но далеко не всегда становился проводником индивидуальной интермедиальной поэтики. Так, Холин посвящает Илье Кабакову, Рабину, Эрнсту Неизвестному, Е. Кропивницкому и другим ряд очень похожих, если не аналогичных стихотворений: это, скорее, сигналы чистой метонимии дружбы и единомыслия, сигнатура нонконформистской поруки (ср. «Другое искусство». 1991. С. 268–269).

331

Сатуновский Я. Рабин: бараки, сараи, казармы… // Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост., подг. текста и комм. И. Ахметьева. М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 135.

332

Сапгир Г. Детство // Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 259.

333

Нестеровский В. Художник-сюрреалист // Газаневщина. СПб., 2004. С. 95.

334

Сатуновский Я. 2012. С. 135.

335

Нестеровский В. 2004. С. 95.

336

Там же.

337

Сапгир Г. 2008. С. 259.

338

Маурицио М. Московский (под)текст в поэзии Генриха Сапгира: к постановке вопроса // Полилог. № 2. 2009. С. 72.

339

Кулаков В. 1999. С. 304–305; Махонинова, А. Документальное творчество Сапгира // Полилог. № 2. 2009. С. 171–172.

340

Помимо серого цвета, который стал одной из ведущих иконических метафор барачной школы, символом социального низа, контраст черного и белого также часто встречается в ее стихах, но передает менее программную и контекстуально более подвижную семантику. Интересно одно высказывание Некрасова: «<…> шестидесятые — благословенные, окаянные, какие угодно — это и есть первым делом Лианозово — чернуха оно, или не знаю — лебединый стан <…> Благословенная чернуха. Аминь» (Некрасов В. Лианозовская чернуха // Другое искусство. 1991. С. 259). В этой авторефлексии черно-белое передает диалектику времени и всего андеграундного (со-)существования. Непрямолинейно смыкается с этим начало стихотворения Некрасова «Свет свет / Темнота», тоже посвященного Рабину, или строка «На ночь — / Молоко с луной» из стихотворения «Утром у нас» (таких примеров немало).

341

Кропивницкий Л. 1958 // Другое искусство. 1991. С. 48.

342

Махонинова А. Документальное творчество Генриха Сапгира // Полилог. № 2. 2009. С. 172.

343

См.: Janecek G. The Roots and Development of Russian Conceptualist Poetry: From Vs. Nekrasov to L. Rubinstein // New Zealand Slavonic Journal Vol. 45, No. 1 (2011), pp. 1–22 (ср. также новую монографию Янечека: Janecek G. Everything Has Already Been Written (Studies in Russian Literature and Theory). Evanston, IL, 2018); Tupitsyn V. Museological Unconscious: Communal (Post)modernism in Russia. Cambridge 2009, p. 37; Hirt G., Wonders S. (Eds.). Vorwort // Lianosowo. Gedichte und Bilder aus Moskau. Mit Tonkassette und Fotosammlung. München, 1992. S. 15.

344

Кулаков В. 1999. С. 41.

345

Рогинский М. 1965 // Другое искусство. 1991. С. 128.

346

Кулаков В. 1999. С. 169.

347

Сапгир Г. 2008. С. 243–244.

348

Некрасов Вс. Лианозово. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 14.

349

Lianosowo. Gedichte und Bilder aus Moskau. Mit Tonkassette und Fotosammlung. München, 1992. S. 168.

350

Некрасов Вс. 1999. С. 8.

351

Сборник «Лианозово» (см. прим. 1 выше) — своего рода пост-рефлексия Некрасовым группы как коллективного артефакта (и многого другого, сложившегося в искусстве последующих десятилетий). Некрасов представляет в начале книги исключительно плотный «каталог» интермедиальных и интертекстуальных приемов в своих стихах: свидетельств былого перформативного общения.

352

«Думаю, у меня находится единственный экземпляр этого одного из самых радикальных холинских сборников» — Пивоваров В. Влюбленный агент. М.: Гараж; Artguide Editions, 2016. С. 58–59.

353

Пивоваров В. Влюбленный агент. С. 236.

354

Холин И. Моча и гавно / Рис. В. Пивоварова. Прага 2011 // RAAN. https://russianartarchive.net/ru/catalogue/document/D5678 (25.03.2020).

355

Моча и гавно. Матрица-оригинал для печати // RAAN. https://russianartarchive.net/ru/catalogue/document/D5736 (25.03.2020).

356

Холин И. Избранное. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

357

Сапгир Г. Леса-чудеса / Рис. В. Пивоварова. М.: Дет. лит., 1967; Сапгир Г. Красный шар / Рис. В. Пивоварова. М.: Дет. лит., 1972.

358

«Я знал его, как мне представляется, всегда, то есть с раннего детства» (Пепперштейн П. <Умер Холин> // Зеркало. 1999. № 9–10. С. 288).

359

Там же.

360

Холин И. 1999. С. 27.

361

Барт Р. Сад, Фурье, Лойола. М.: Праксис, 2007. С. 178.

362

Холин И. 2011. С. 8. Далее все цитаты из цикла будут даваться по этому изданию с указанием страницы в круглых скобках.

363

Холин И. Жители барака / Рис. В. Пивоварова. М.: Прометей, 1989.

364

Холин И. Военрид / Рис. В. Пивоварова. [М.]: Раритет-537; С. Ниточкин, 1993.

365

Холин И. Стихи, не имеющие смысла / Рисовал В. Пивоваров. 1999 // RAAN. https://russianartarchive.net/en/catalogue/document/99f59b54-7199-4457-85fa-19663d1a3d3e

366

Freud S. Charakter und Analerotik // Gesammelte Werke: In 18 Bände. Bd. 7. London; Frankfurt a.M.: Imago Publishing Co., Ltd. 1964. S. 203–209.

367

В России называли испражнения, как известно, «ночным золотом», а ассенизаторов — «золотарями».

368

Bourke J. C. Scatalogic Rites of All Nations. Washington: W. H. Lowdermilk & Co, 1891.

369

Laporte D. Histoire de la merde: prologue. Paris: Christian Bourgois, coll. «Première livraison», 1971.

370

Zizek S. Endorsement — цит. по: The MIT Press, US. https://mitpress.mit.edu/books/history-shit.

371

Werner F. Dunkle Materie — Die Geschichte der Scheiße. Zürich: Verlag Nagel & Kimche, 2011.

372

Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин // Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 6 / Подгот. текста и примеч. И. С. Эвентова, Ю. Л. Прокушева. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1957. С. 241, 300–301.

373

Там же. С. 267.

374

Горький М. На дне // Горький М. Проза. Драматургия. Публицистика. М.: АСТ; Олимп, 2000. С. 408.

375

Монастырский А. ВДНХ — столица мира // Московский концептуализм. http://conceptualism.letov.ru/Andrey-Monastyrsky-VDNH.html.

376

Фрейд З. Психоанализ и учение о характерах / Пер. В. А. Белоусова. М., Пг.: Госиздат, 1923. — цит. по: Проект «Весь Фрейд». https://freudproject.ru/?p=567.

377

Фрейд З. Психоанализ и учение о характерах.

378

Фразеологизм «не видать конца и края» использовал Есенин в стихотворении «Гой ты, Русь, моя родная…»:

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза

(Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 1. Стихотворения. М., 1995. С. 50).

379

В рассказе В. Пелевина «Девятый сон Веры Павловны» из сборника «Синий фонарь» (1991) работница общественного туалета, увлекающаяся солипсизмом, инициирует перестройку.

380

Работа выполнена в рамках научно-исследовательского проекта Университета Трира при поддержке DFG «Russischsprachige Lyrik in Transition: Poetische Formen des Umgangs mit Grenzen der Gattung, Sprache, Kultur und Gesellschaft zwischen Europa, Asien und Amerika» (FOR 2603).

381

Холин И. С минусом единица: повесть, дневник, записки / Подг. текстов, коммент. и указ. И. Ахметьева. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. С. 86.

382

Из 736 стихотворений, составляющих самое полное на сегодняшний момент собрание стихотворений поэта, только 13 написано до 1936 года.

383

Кропивницкий Е. Избранное. 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004. С. 593.

384

Орлицкий Ю. Стратегия выживания литературы: Евгений Кропивницкий // Потаенная литература II. Иваново: Ивановский гос. ун-т, 2000. С. 303–308.

385

Так! — М. М.

386

Чернов Ф. Темный круг. Рудня; Смоленск: Мнемозина, 2011. С. 26–27.

387

Хотя Чернов умер в 1940 году, подавляющее большинство его произведений приходится на дореволюционный период: из 89 стихотворений 74 написано до 1921 года, притом это обстоятельство имело — как мне представляется — сугубо личный характер: прежде всего разочарование в литературной среде, наряду с обострившимся к тому времени алкоголизмом автора.

388

Розенблюм Л. Фет и эстетика «чистого искусства» // Вопросы литературы. 2003. № 2 (март-апрель). С. 120.

389

Кропивницкий Е. 2004. С. 512. Здесь и далее все стихотворные цитаты Кропивницкого, за исключением особо оговоренных случаев, будут даваться по этому изданию с указанием страницы в круглых скобках после текста.

390

Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л.: Сов. писатель, 1990. С. 146.

391

Альвинг А. Тоска сирени // Жатва. 1913. № 4. С. 24–25.

392

«Тем знаменательнее тот апофеоз идеи невозможности, который он <Анненский> создал в стихотворении „Невозможно“» (Федоров А. Иннокентий Анненский — лирик и драматург // Анненский И. 1990. С. 34).

393

Bazzarelli E. La poetica di Innokentij Annenskij. Milano: Mursia, 1965. P. 61–64.

394

Несмотря на то, что Альвинг умер в 1942 году, связь с ним и его поэтическим наследием проходит через творческий пусть Кропивницкого. Например, 5 января 1952 года Кропивницкий напишет стихотворение, эпиграф которого — цитата из Альвинга («Без кошмаров и жалоб / Задремать, хоть на час») и в котором сквозной повествовательной линией является бессонница: «Только чуть задремлю — / Пробуждаюсь разом. / Ночь идет. Я не сплю. / Час бежит за часом. // Тишина, тишина, / Люди все уснули; / У меня ж нету сна… / Господи, усну ли? // После ссор, после драк / И добычи снеди — / Глухо спит наш барак, // Спят, храпят соседи. // Чтобы ночь скоротать, / (Ночь без сна, во мраке) — / Я стихи сочинять / Стану про бараки. // Скоро, скоро рассвет, / За окном светает; / Так всю ночь сна и нет… / Так и жизнь растает» (C. 228).

395

Bazzarelli E. 1965. P. 28.

396

В контексте модернизма молодой Кропивницкий начал формировать свои эстетические воззрения как художника, на то же время приходится пик славы И. Анненского как поэта. Как отметил Н. Харджиев, новшества Анненского оказались очень созвучны поэтике Маяковского; Ср.: «Сходство между Анненским и Маяковским нельзя искать в отдельных темах или стихотворениях, но несомненно, что некоторые черты поэзии Анненского были близки Маяковскому в период его поэтического формирования. О том, что Маяковский знал стихи Анненского, свидетельствует упоминание имени автора „Кипарисового ларца“ в стихотворении „Надоело“ (1916) наряду с именами Тютчева и Фета. Для Анненского характерно синтаксическое напряжение стиха, неожиданные ходы импрессионистических метафор и сравнений, сдвигающих привычные отношения к предметам, перебои высокой поэтической лексики прозаизмами и словами специальных технических диалектов (все эти конструктивные элементы получили развитие в стихах Пастернака). У Анненского были и опыты „демократических“ жанров: базарного раешника („Шарики“) и сатирического стихотворного фельетона „Нервы“ (с характерным подзаголовком „Пластинка для граммофона“). Здесь Анненский предвосхищает многочисленные „антимещанские“ стихи поэтов „Сатирикона“ (Саша Черный, П. Потемкин, В. Горянский). Особенно интересно стихотворение Анненского „Разлука (Прерывистые строки)“, построенное целиком на перебоях метров и на резких контрастах длинных строк с короткими, вплоть до односложных и даже однофонемных („Как в забытьи / И…“)» (Харджиев Н. Заметки о Маяковском // Литературное наследство. Новое о Маяковском. 1958. Т. 65. С. 410–411). Однофонемные рифмы на «и» встречаются в ряде стихотворений Кропивницкого, например, «Спали: кровля, избушка…» (С. 43), «Виртуоз на счетчиках. И…» (С. 119), «Он соскучился по водке…» (С. 135) и др.

397

Bazzarelli E. 1965. P. 21.

398

Азадовский К. М. Бальмонт Константин Дмитриевич // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. Т. I / П. Николаев (гл. ред.). М.: Сов. энциклопедия, 1989. С. 151.

399

Отношение Кропивницкого к авангарду и к примитивизму — впрочем, как и к модернизму в целом — заслуживают более разветвленной и подробной трактовки, которая не входит в задачи данной статьи. Несмотря на огромную роль языковых исканий для футуристической поэтики, интерес к языку у Кропивницкого и у Сатуновского имеет несколько другое происхождение; если первый отталкивался от исторического авангарда, в случае второго дела обстоят иначе, ведь он примыкал ко второй волне авангарда, и важные для него фигуры все-таки относились к «умеренному» авангарду. Ср., напр.: «Помню ЛЦК — литературный центр конструктивистов. / Констромол — конструктивистский молодняк. / Помню стих: „в походной сумке Тихонов, Сельвинский, / Пастернак“» (Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 201). Подробнее о связи Сатуновского с констурктивизмом — см. статью К. Корчагина в настоящем издании.

400

Эткинд Е. Проза о стихах. СПб.: Знание, 2001. С. 254 и др.

401

Подтверждение этому можно усмотреть, например, в известной миниатюре Хармса «Петров и Комаров».

402

Гаспаров М. Очерк истории русского стиха: Метрика. Рифма. Строфика. М.: Фортуна лимитед, 2000. С. 205–206.

403

См., напр., «Иван и диван» и «Паук» из цикла «Голоса».

404

Холин И. 2020. С. 87–88.

405

Стихотворения: «Кто-то выбросил рогожу…», «Она на кухне жарила картошку…», «В пивной галдеж и едкий…», «Под забором кучи сора…», «Она в манто. А на манто…», «В квартире у Зои», «На стене висит афиша…», «У палатки сторож Тит…», «В углу во дворе у барака сарай…», «Сторож склада дед Кузьмич…», «Сапожник Слесарев Семен…», «Он выпил водки. И в пьяном виде…» (так же в варианте «Он напился водки. И в пьяном виде…»), «Истопник — старик Петров…», «Поругались два шофера…», «Устроилась Дора…», «Вот тут на углу остановка трамвая…», «Зимний вечер синий, синий…», «Юлин муж после попойки…», «Вот Крестьянская застава…», «Напился. Пел песню „Широка страна моя родная“…». В качестве полного собрания «барачных» стихов рассматривается издание: Холин И. Жители барака. М.: Прометей, 1989.

406

Лотман Ю. Анализ поэтического текста // Лотман Ю. О поэтах и поэзии: Анализ поэтического текста. Статьи и исследования. Заметки. Рецензии. Выступления. СПб.: Искусство — СПб, 1996. С. 82.

407

См, напр.: «Вот поэт — он стар уж и недужен, / Да куда от старости уйдешь? <…> // Жизнь представил просто, как вокзал. // Или нет, как балаган, вернее: / Временный, веселый балаган: / Обыватели, ученые, злодеи… / А окрест повис земной туман. // Чтоб бесцельность оправдать земную / И устроить, якобы, уют, — / Сколько разных шуток было всуе: / (В балаганах с присвистом поют).» (С. 331), или: «Приходил художник Замараев, / Не одобрил живопись мою… / И стою один я у сараев, / И стихи печальные пою. // Поглядел художник Замараев / И нашел, что все совсем не так. / Объяснял мне долго Замараев, / Что писать мне следует и как» (С. 247).

408

Костюхин Е. Жестокий романс // Современный городской фольклор / Под ред. С. Неклюдова. М.: РГГУ, 2003. С. 499.

409

Там же. С. 500.

410

При этом фольклорная составляющая — довольно важный аспект не только этой поэтики, а эстетики «Лианозова» в целом, как доказывает тот факт, что некоторые стихи Холина распространялись в народе как анонимные устные частушки (по воспоминаниям Е. М. Солоновича, частная беседа, осень 2001 г.).

411

Ср.: «Он <Кропивницкий> их <своих героев> не осуждает, скорее сочувствует им, жалеет. И в этом — главное отличие „Окраины“ Е. Кропивницкого от „Бараков“ Игоря Холина. Разница начинается уже с названия: окраина — не только край малосимпатичного поэту многоэтажного города, но и обломок деревни с ее проулками, старину которой поэт идиллически воспел в своем цикле 1940-х годов» (Орлицкий Ю. «Для выражения чувства…»: Стихи Е. Л. Кропивницкого // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С 190). В этом отношении см. у Кропивницкого стихотворение «Алкоголик»: «От душевной ли боли, / От любви ль, иль с чего ль — / Он привык к алкоголю, / Полюбил алкоголь. // Выпив — ведал он грёзы, / Небывалые сны, / Сребротканные розы / Серебристой весны. // Ему грезился милой / Упоительный взгляд. / Жалкий, слабый и хилый / Был он нежен и рад. // Был он кроток и странен, / Никла горечь и боль. / Ему душу туманил / Роковой алкоголь. // Шел он тихий и слабый, / Шел к себе через двор, / Где ругалися бабы / Вылезая из нор» (C. 301).

412

Термин Вл. Кулакова (Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 157–160).

413

Холин И. 1999. С. 9.

414

*Благодарю О. Виноградову, Н. Фаликову и А. Конакова за ценные обсуждения положений статьи (разумеется, вся ответственность — на совести автора).

«В 1936 году он нашел себя», — писал И. Холин о Евгении Кропивницком в дневниковой записи от 5 сентября 1966 года (см.: Холин И. С минусом единица: повесть, дневник, записки / Подг. текстов, коммент. и указ. И. Ахметьева. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. С. 86). В «Воспоминаниях о Филарете Чернове» сам Кропивницкий рубежным назвал 1937 г. (Кропивницкий Е. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004. С. 593), однако датировки стихов подтверждают вариант Холина.

415

Кукулин И. Прорыв к невозможной связи: Статьи о русской поэзии. Екатеринбург, М.: Кабинетный ученый, 2019. С. 35–36, 41–42, а также: С. 29–30, 156–157.

416

Кулаков В. Поэзия как факт. Статьи о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 101–102.

417

Очень показательно в этом плане стихотворение 1939 года: «Вчера, опаздывая на работу, / я встретил женщину, ползавшую по льдý, / и пóднял её, а потом подумал: — Ду- / рак, а вдруг она враг народа? // Вдруг! — а вдруг наоборот? / Вдруг она друг? Или, как сказать, обыватель? / Обыкновенная старуха на вате, / шут её разберёт» (Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 9). Легко представить, как этот текст мог бы быть записан лесенкой (благодаря тому, что в строках выделены синтагмы). В стихотворении виден и характерный для Маяковского прием разрыва слова (ср. «У- / лица» и т. п.), не говоря уже о характерной разговорной лексике. Вместе с тем в основе стихотворения Сатуновского — модальность подозрения к официальному советскому дискурсу, представленному словосочетанием «враг народа»; восемь строк его деконструируют, и в результате такого словесного покушения на неприкосновенное текст попадает в политическое поле и начинает противостоять официальному языку и, соответственно, идеологии.

418

Наиболее подробно см.: Maurizio M. Evgenij Kropivnickij e altri esperimenti di sopravvivenza letteraria. Torino: Stilo Editrice, 2018. См. также: Кулаков В. 1999. С. 12–18 и др.; Орлицкий Ю. Б. Стратегия выживания литературы: Евгений Кропивницкий // Потаенная литература. Исследования и материалы. Вып. 2. Иваново, ИвГУ, 2000. С. 303–309; Орлицкий Ю. Б. «Для выражения чувства…»: Стихи Е. Л. Кропивницкого // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 186–195.

419

Maurizio M. 2018.

420

Более подробный список примеров см.: Maurizio M. 2018. P. 51, 63, 66–68, 72–73, 95, 130–131.

421

См., например: Кулаков В. 1999. С. 17–18.

422

См. показательную запись Холина: «Есть у него и другие стихи. Философские. Основной пунтик этой „философии“ — „Мы все помрем“» (Кропивницкий Е. 2004. С. 630).

423

Maurizio M. 2018. P. 62–64.

424

Шубинский В. Игроки и игралища: Избранные статьи и рецензии. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 138.

425

Гронас М. Наизусть: о мнемоническом бытовании стиха // Новое литературное обозрение. 2012. № 114. С. 223–248.

426

Shelya A., Sobchuk O. The shortest species: how the length of Russian poetry changed (1750–1921) // Studia Metrica et Poetica. 2017. Vol. 4. № 1. P. 66–84.

427

Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста (1972) // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб.: Искусство — СПб, 2001. С. 45–46 и сл.

428

Манин Д. Ю. Из песни … не выкинешь. Опыт экспериментальной поэтики. http://ruthenia.ru/document/548353.html; Manin D. The Right Word in the Let Place: Measuring Lexical Foregrounding in Poetry and Prose // Scientific Study of Literature. 2012. Vol. 2. № 2. P. 273–300; Shelya A., Sobchuk O. 2017.

429

Гронас М. 2012.

430

См.: Успенский П., Файнберг В. К русской речи: идиоматика и семантика поэтического языка Мандельштама. М.: Новое литературное обозрение, 2020 (с указанием литературы).

431

Кропивницкий Е. С. 44, 39.

432

Кропивницкий Е. 2004. С. 122–123.

433

Кропивницкий Е. 2004. С. 59.

434

Холин И. 2020, С. 630–631.

435

См. в связи с этим: Успенский П. Текст как место памяти: Об одной функции интертекстуальности в русской поэзии ХХ века: Тезисы // Intermezzo festoso. Liber amicorum in honorem Lea Pild: Историко-филологический сб. в честь доцента кафедры русской литературы Тартуского университета Леа Пильд. Тарту: Изд-во Тартуского ун-та, 2019. С. 101–106.

436

Иванов Вяч. О воздействии «эстетического эксперимента» Андрея Белого (В. Хлебников, В. Маяковский, М. Цветаева, Б. Пастернак) // Андрей Белый. Проблемы творчества. М.: Сов. писатель, 1988; Успенский П., Фаликова Н. К. Вагинов и русский символизм: ранние опыты и «Козлиная песнь» в свете прозы Андрея Белого // Русская литература. 2017. № 2; Силард Л. Поверх барьеров, или forma formans contro forma formata: от Андрея Белого к Д. А. Пригову // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов: Сб. статей и материалов. М.: Новое литературное обозрение, 2010; Кукулин И. Явление русского модерна современному литератору: четыре романа Д. А. Пригова // Там же.

437

Белый А. Симфонии. Л.: Худож. лит., 1991. С. 89.

438

Хмельницкая Т. Ю. Поэзия Андрея Белого // Белый А. Стихотворения и поэмы. М.; Л.: Сов. писатель, 1966. С. 24.

439

Белый А. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. М., 2006. С. 111–112.

440

Белый А. 2006. С. 190.

441

Кропивницкий Е. 2004. С. 110.

442

Белый А. 2006. С. 211; Кропивницкий Е. 2004. С. 95.

443

Белый А. 2006. С. 225; Кропивницкий Е. 2004. С. 99.

444

За рамками статьи остается напрашивающееся подробное сопоставление лирики Кропивницкого с его опытом художника. По-видимому, такая наблюдательная позиция в стихах напрямую коррелирует с наблюдательной позицией в живописи. Напрашивается также предположение, что ироничная полимодальность в лирике Кропивницкого связана с таким художественным течением, как бидермайер, в частности (но, конечно, с поправкой на историческую разность СССР и Германии XIX века) с полотнами Карла Шпицвега. Это тема для отдельных разысканий.

445

Кропивницкий Е. 2004. С. 104; Белый А. 2006. С. 216.

446

Кропивницкий Е. 2004. С. 112; Белый А. 2006. С. 226–227.

447

См. подробнее: Хелльбек Й. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

448

Кропивницкий Е. 2004. С. 528–529.

449

О «неистовом руссоизме» поэта пишет Ю. Б. Орлицкий в статье «Для выражения чувства…»: Стихи Е. Л. Кропивницкого // Новое литературное обозрение. 1993. № 5. С. 194.

450

Хелльбек Й. 2017; Halfin I. From Darkness to Light: Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1999; Хархордин О. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.: Издательство Европейского ун-та, 2016.

451

Ср. с афористичной формулировкой В. Шубинского: «Это мир настолько советский, что почти уже не советский» (Шубинский В. 2018. С. 131).

452

Кропивницкий Е. 2004. С. 108.

453

Кропивницкий Е. 2004. С. 119.

454

Там же. С. 94.

455

Кропивницкий Е. 2004. С. 118.

456

Здесь и далее стихотворения Андрея Егунова даются по следующему изданию: Николев Андрей (Егунов Андрей А). Собрание произведений / Под ред. Г. Морева и В. Сомсикова. Вена, 1993. (Wiener Slawistischer Almanach. Sb. 35). — с указанием страницы в круглых скобках после текста.

457

Здесь и далее стихотворения Евгения Кропивницкого даются по следующему изданию: Кропивницкий Е. Л. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы / Сост., коммент. И. Ахметьева. Предисл. Ю. Орлицкого. М.: Культурный слой, 2004, — с указанием страницы в круглых скобках после текста.

458

Олейников Н. Стихотворения и поэмы / Вступ. ст. Л. Я. Гинзбург; Биогр. очерк, сост., подгот. текста, примеч. А. Н. Олейникова. СПб., 2000. С. 115.

459

Анненский И. Стихотворения и трагедии / Вступ. статья, сост., подг. текста и примеч. А. В. Федорова. Л.: Сов. писатель, 1990. С. 114.

460

Шубинский В. Вещи и осколки. (О лианозовцах: о двух из пяти и немного об остальных) // Шубинский В. Игроки и игралища: Избр. статьи и рецензии. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 129–141.

461

Аполлонъ-77: Альманах / Под ред. М. Шемякина. Париж, 1977. С. 70. Это же стихотворение с некоторыми незначительными разночтениями под названием «Секстина» см.: Кропивницкий Е. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы / Сост., коммент. И. Ахметьева. Предисл. Ю. Орлицкого. М.: Культурный слой, 2004. С. 306–307.

462

Аполлонъ-77. С. 4.

463

Там же. С. 45. Пишет Эдуард Лимонов: «Творчество Кропивницкого находится в русле старой „классической“ пушкинской, тютчевской традиции, традиции, к которой принадлежит А. К. Толстой. Помню, что при мне Кропивницкий неоднократно неодобрительно отзывался о густой метафоричности Пастернака. Парадоксально, но на фоне полуофициально ставшего каноническим пастернако-ахматово-маяковского направления стихи Кропивницкого выглядят авангардистскими» (Аполлонъ-77, 1977. С. 45).

464

Кропивницкий Е. Печально улыбнуться… (стихи и проза). Париж: Третья волна, 1977.

465

Этот текст о светлой и доброй памяти Кропивницкого был перепечатан в № 5 парижского журнала «Третья волна» (Боков Н. Памяти Е. Л. Кропивницкого // Русская Мысль. 1979. 8 февраля; Так же // Третья волна. № 5. 1979. С. 135–137).

466

Гаспаров М. Л. Очерк истории европейского стиха. М.: Наука, 1989. С. 149–151.

467

При такой схеме секстины выделяются рифмы-тезки (Эткинд Е. Г. Проза о стихах. СПб.: Знание, 2001. С. 253–257).

468

Бурков О. Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция: Дисс. … канд. филол. наук. Новосибирск: НГПУ, 2012. С. 44.

469

В стихах поэтов-конкретистов можно также рассматривать часто обыгрываемое противостояние своего и чужого слова (Орлицкий Ю. Б. Динамика стиха и прозы в русской словесности. М.: РГГУ, 2008. С. 706).

470

Тютчев Ф. И. Полное собрание стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1987. C. 105–106.

471

Королева Н. В. Ф. Тютчев «Silentium!» // Поэтический строй русской лирики / Отв. ред. Г. Фридлендер. Л.: Наука, 1973. С. 151.

472

Там же. С. 153–154.

473

Боков Н. [рец. на] Евгений Кропивницкий. Избранное. 736 стихотворений + другие материалы // Русская Мысль. 2005. 24 ноября. № 44 (4577).

474

Эпштейн М. Н. Постмодерн в русской литературе. М.: Изд-во Р. Элинина, 2005. С. 85–86.

475

Орлицкий Ю. Б. Стратегия выживания литературы: Евгений Кропивницкий // Кропивницкий Е. 2004. С. 9.

476

Эти стихи Гёте появились в России в начале 1850-х годов в переводе В. Жуковского, М. Михайлова и Ф. Тютчева. См.: Гёте И. В. «Ты знаешь край, гдѣ миртъ и лавръ растетъ…» (Перевод Федора Тютчева) // Современникъ. 1854. Т. XLIV. № 3. С. 49–50.

477

Сталин И. В. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б), 27 июня 1930 г. // Соч.: В 16 т. Т. 12. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1949. С. 315.

478

Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 15.

479

Эпштейн М. Н. Слово и молчание: Метафизика русской литературы. М.: Высшая школа, 2006. С. 200–202.

480

Maurizio M. Evgenij Kropivnickij e altri esperimenti di sopravvivenza letteraria. Bari: Stilo Editrice, 2018. P. 89. Ср. также: «Особенность русской традиции — толкование политического молчания как мистического, поиск единства этих двух форм молчания» (Эпштейн М. Н. 2006. С. 203).

481

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-012-00476 А «Эстетическая новизна и литературность как проблемы теории и творческой практики XX века: авангардизм 1920–1930-х гг. и постмодернизм 1970–1980-х гг.».

482

См.: https://ayktm.livejournal.com/181606.html.

483

Кукулин И. Холин прямосмотрящий // Независимая газета. 2000. 6 авг.

484

Кулаков В. О прозе Игоря Холина // Новое литературное обозрение. 1998. № 6. С. 313.

485

Гулин И. Игорь Холин «Кошки-мышки» // Коммерсантъ-Weekend. 29 января 2016. http://www.kommersant.ru/doc/2897438.

486

Сатуновский Ян. Письмо к И. Холину от 21 октября 1967 // Холин И. Кошки Мышки. Вологда: Полиграф-Периодика, 2015. С. 363.

487

Здесь и далее в тексте цитируется следующее издание: Холин И., 2015. С. 85, — с указанием страниц в скобках после цитаты.

488

Холин И. Избранная проза. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 18. Далее указания на источник цитаты приводятся в скобках.

489

Кулаков В. 1998. С. 313.

490

Терц А. Анекдот в анекдоте // Синтаксис. 1978. № 1. С. 77, 86.

491

Кулаков В. 1998. С. 314.

492

Холин И. Кремлевские шутки. Архив Института Восточной Европы при Бременском университете, фонд Г. Сапгира. Archiv FSO, F. 146. Далее приводятся цитаты с указанием страниц по тексту машинописи.

493

Захаревич Е. В. Петербургский анекдот первой трети ХХ века: типология текстов и специфика жанра: автореф. дис. … канд. фил. наук. СПб., 2009. С. 8.

494

Веселова С. И. О степенях достоверности фольклорного рассказа // Фольклор, постфольклор, быт, литература: Сб. статей к 60-летию А. Ф. Белоусова. СПб.: СПбГУКИ, 2006. С. 54.

495

Первоначальный вариант данной статьи: Бокарев А. С. Поэтическая картина мира в «Жителях барака» И. Холина и «Эдеме» А. Цветкова // Голоса русской провинции: Научно-художественный сб. Вып. 7. Ярославль: ЯГПУ им. К. Д. Ушинского, 2013. С. 89–99. Для настоящего издания текст существенно дополнен и переработан.

496

См.: Кулаков В. Лианозово. История одной поэтической группы // Кулаков В. Поэзия как факт: Статьи о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 11–34; Он же. Барачная поэзия Игоря Холина как классический эпос новой литературы // Кулаков В. Поэзия как факт. Статьи о стихах. М., 1999. С. 157–160; Орлицкий Ю. Б. Стихотворная палитра Игоря Холина // Toronto Slavic Quarterly. 2017. № 61. С. 216–231.

497

Укажем на исключение: в работе Н. Л. Лейдермана и М. Н. Липовецкого поэтика «лианозовцев» (в том числе Холина) возводится к абсурдизму обэриутов с присущими ему фрагментированностью, лингвоцентризмом и «разлитературиванием». Подробнее об этом см.: Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. Русская литература XX века (1950–1990-е годы): Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений: В 2 т. М.: Академия, 2010. Т. 1. С. 391–393, 396–403.

498

Среди претекстов «Эдема» уже назывались «Шропширский парень» А. Э. Хаусмена (стихотворение поэта «Into my heart an air that kills…» взято Цветковым в качестве эпиграфа к книге), «Школа для дураков» и «Палисандрия» Саши Соколова, «Подросток Савенко» Э. Лимонова. В композиционном отношении ему близки сочинения, предполагающие сочетание прозаического повествования и рефлексии «в рифму», — «Новая жизнь» Данте, «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «Между собакой и волком» того же С. Соколова. Подробнее об этом см.: Смит Дж. Потерянный рай Алексея Цветкова // Смит Дж. Взгляд извне: Статьи о русской поэзии и поэтике. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 389–400; Зорин А. Изгнанник букваря // Новое литературное обозрение. № 19. 1996. С. 250–260.

499

Брагинский В. И. Проблемы типологии средневековых литератур Востока (очерки культурологического изучения литературы). М.: Наука, 1991. С. 3.

500

Темиршина О. Р. Типология символизма: Андрей Белый и современная поэзия: монография. М.: ИМПЭ им. А. С. Грибоедова, 2012. С. 15. В понимании принципов типологического анализа мы и далее придерживаемся подхода О. Р. Темиршиной.

501

Там же. С. 16.

502

Темиршина О. Р. Типология символизма. С. 18.

503

О. Р. Темиршина в качестве главных типологизирующих признаков выделяет пространство и телесность. См.: Темиршина О. Р. Поэтическая типология лирики Летова и Маяковского: от модели мира к языку // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2017. № 49. С. 188–205; Темиршина О. Р. 2012.

504

Формат статьи исключает возможность дать исчерпывающий обзор литературы, посвященной данному вопросу. Укажем лишь основные, ставшие классическими, работы: Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М. М. Собрание сочинений. Т. 3: Теория романа (1930–1961 гг.). М.: Языки славянских культур, 2012. С. 340–503; Лотман Ю. М. Семиосфера // Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфера — история. М.: Языки русской культуры, 1996. С. 161–297; Он же. Художественное пространство в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. О русской литературе: Статьи и исследования (1958–1993). СПб., 1997. С. 621–658; Топоров В. Н. Пространство и текст // Текст: структура и семантика. М.: Наука, 1983. С. 227–284; Бройтман С. Н. Русская лирика XIX — начала XX века в свете исторической поэтики (Субъектно-образная структура). М.: РГГУ, 1997; Корман Б. О. Лирика Н. А. Некрасова // Корман Б. О. Избранные труды. История русской литературы. Ижевск: Удмуртский гос. ун-т, 2008. С. 253–601; Он же. Практикум по изучению художественного произведения // Корман Б. О. Избранные труды. Методика вузовского преподавания литературы. Ижевск: Удмуртский гос. ун-т, 2009. С. 290–383; Сильман Т. И. Заметки о лирике. Л.: Сов. писатель, 1977.

505

Бахтин М. М. 2012. С. 489.

506

Там же. С. 341–342, 489–497.

507

Сильман Т. И. 1977. С. 5–6.

508

Там же. С. 99.

509

См. наиболее значительные из них: Бачинин В. Поэтическая социография остмодерна: археология барачного «подполья» // Вопросы литературы. 2008. № 5. С. 223–240; Бачинин В. «Человек барачный» в поэтической девиантографии Игоря Холина // Человек. 2008. № 5. С. 55–63; Кулаков В. Лианозово. История одной поэтической группы // Кулаков В. Поэзия как факт. Статьи о стихах. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 11–34; Лобков Е. «Страшный мир» Игоря Холина. (Гипертекст «Барачные») // Зеркало. 2004. № 23. https://magazines.gorky.media/zerkalo/2004/23/strashnyj-mir-igorya-holina.html

510

Лобков Е. «Страшный мир» Игоря Холина. (Гипертекст «Барачные») // Зеркало. 2004. № 23. https://magazines.gorky.media/zerkalo/2004/23/strashnyj-mir-igorya-holina.html Сходным образом рассуждает и В. Бачинин: «Игорь Холин создал свой художественный мир, целую вселенную смыслов, откуда открывается путь в социологию, психологию и философию. Можно говорить о характерном для этого мира принципе всеобщей системности и целостности. По странной прихоти обстоятельств философы называют этот принцип холизмом (англ. holism — философия целостности). Он предполагает, что в пределах одной системы все явления и процессы могут находиться в отношениях взаимных структурно-функциональных зависимостей и составлять единое целое» (Бачинин В. «Человек барачный» в поэтической девиантографии Игоря Холина // Человек. 2008. № 5. С. 56).

511

Смит Дж. 2002. С. 389. См. также в работе А. Зорина: «Прежде всего, „Эдем“ не сборник стихотворений, но книга в полном смысле этого слова…» (Зорин А. Изгнанник букваря // Новое литературное обозрение. № 19. 1996. С. 255).

512

Фоменко И. В. Поэтика лирического цикла: Автореф. дис. … д-ра филол. наук. М., 1990. С. 6. Книга стихов рассматривается И. В. Фоменко как разновидность циклизации, отличающаяся от собственно цикла широтой концепции: если первая тяготеет к «всеохватности», то в рамках второго решается «более скромная и частная задача: выразить сложное отношение только к одной из граней бытия, преимущественно лишь к одной проблеме» (там же).

513

Там же.

514

Бахтин М. М., 2012. С. 341.

515

Холин И. С. Избранное. Стихи и поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 16. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием страницы в круглых скобках и пометой Холин.

516

Цветков А. Дивно молвить. Собрание стихотворений. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. С. 202. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием страницы в круглых скобках и пометой Цветков.

517

См. и другое стихотворение, в котором пространство подвергается редукции: «в августе по пути с методического совещания / замечать как осели стены поднялись липы / как выцвел и съежился двухмерный мир» (Цветков А. 2001. С. 211).

518

См. высказывание Холина в интервью В. Кулакову: «У меня почему-то всегда так получается: как бы я ни выкрутасничал, что бы я ни придумывал в форме, все равно в результате выходят реалистические стихи. Я думаю, и у Генриха Сапгира то же самое. Это у нас линия такая основная, мы всегда исходили из реальности» (Кулаков В. Мы всегда исходили из реальности. Игорь Холин // Кулаков В. 1999. С. 321).

519

Речь идет о стихотворении «куранты в зените ковали века» (Цветков: 240). Обстоятельный анализ этого текста см. в статье Дж. Смита (Смит Дж., 2002. С. 397–399).

520

В прозаических фрагментах «Эдема» объективированный герой, естественно, также востребован, но в приведенной статистике они не учитываются.

521

Впервые опубликована в статье в газете «Лимонка». № 41. Июль 1996. Входит в сб.: Лимонов Э. Как мы строили будущее России. М.: Пресском, 2004. С. 163.

522

См., например, сайт фестиваля «Да-да-нет». http://www.da-da-net.ru/.

523

Воробьев В. Друг Земного Шара // Зеркало. 2001. № 17. https://magazines.gorky.media/zerkalo/2001/17/drug-zemnogo-shara.html.

524

Холин И. С. Кошки Мышки: Роман. Вологда: Полиграф-Периодика, 2015. С. 157–181.

525

Там же. С. 162

526

«йизык». М. Gummiarabic Research & Industries, 1994 — такой вот сборник стихотворений вышел под эгидой «Птюча». Составитель — «профессор Noart Movement» музыкант Алексей Борисов.

527

Холин И. 2015. С. 191–195.

528

Там же. С. 145.

529

Там же. С. 149–151.

530

Там же. С. 179.

531

Там же. С. 174.

532

Точнее, дуэта F. R. U. I. T. S. (https://en.wikipedia.org/wiki/F.R.U.I.T.S.).

533

Холин И. С. Избранное: Стихи и поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999. Далее стихотворения Игоря Холина цитируются по этому изданию — с указанием в круглых скобках страницы.

534

К настоящему моменту стихотворение не опубликовано ни в одной отдельной публикации произведений автора; приводится в материале: Валентин Алень. Проект Logocentrism // post(non)fiction. https://postnonfiction.org/projects/logocentrism/.

535

Левшин И. Этико-эстетическое пространство Курносова-Сорокина // Новое литературное обозрение. № 2. 1993. С. 283–288.

536

Это стихотворение ходит в нескольких вариантах. Канонический начинается «На днях у Сокола». Этот вариант, происхождение которого уже трудно установить, протеста у автора, во всяком случае, не вызывал. Названия стихотворений в этой подборке, предоставленной В. Г. Кулаковым, могут не соответствовать названиям в других изданиях (или отсутствовать в них). Как пояснил В. Г. Кулаков, Игорь Сергеевич не раз менял оформление своих старых стихов, в одной книжке, например, сделал каждое с посвящением. В этой подборке он придумал всем стихотворениям названия.

537

Холин И. Избранное: Стихи и поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 198–199.

538

Этот — признаемся, не очень остроумный — конструкт отсылает как к КОсмосу ХОлина, так и к фигуре «хаосмоса», занимающей видное место в теории Ж. Делеза и Ф. Гваттари, о которой далее пойдет речь. См.: Делез Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения. Тысяча плато. М.; Екатеринбург: У-Фактория, 2010. С. 11. Здесь и далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием страниц. О приложимости теорий хаоса к ранним формам русского постмодернизма (в частности, к творчеству «лианозовцев») см. также: Липовецкий М. Постмодернизм в русской литературе: агрессия симулякров и саморегуляция хаоса // Человек: Образ и сущность: Ежегодник / Гуманитарные аспекты. 2006. № 1 (17): Постмодернизм. Парадоксы бытия. М.: ИНИОН, 2006. С. 75–78.

539

В рамках «первой волны русского постмодернизма» рассматривает поэзию «лианозовцев» Ирина Скоропанова (см. Скоропанова И. Русская постмодернистская литература. М.: Флинта-Наука, 2001. С. 192). Н. Лейдерман и М. Липовецкий, говоря о «лианозовцах», указывают на то, что их поэзия «не столько обновляет, сколько завершает авангардистский эксперимент 1910–1930-х годов» и «ведет непосредственно к постмодернизму» (Лейдерман Н., Липовецкий М. Современная русская литература: В 3 кн. Кн. 1: Литература «Оттепели» (1953–1968). М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 278).

540

Идеей применить понятие ризомы при анализе текстов неофициальной литературы я обязан Галине Блейх, рассматривавшей в этом же ключе творчество поэта Александра Альтшулера, собрание сочинений которого готовится к публикации.

541

Холин И. 1999. С. 24.

542

Андреев Л. Жизнь человека // Андреев Л. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1990. С. 443. Схожий прием — изложение жизни человека в несколько строк — Холин использовал не раз. (См. стихотворения «Во время гулянки под крики и топот…», «Родился / И будучи младенцем…» и др. — Холин И. 1999. С. 30, 103.) В цикле «Жители барака» такие стихотворения часто становятся эпитафиями: «Лежит Бутылкин здесь, портной…», «Сапожник Слесарев Семен / Безвременно здесь погребен…», «Был век им прожит, / Он ушел из жизни…» (Там же. С. 24–25).

543

Там же. С. 444.

544

Характерно, что жанр «большой» поэмы Холин использует почти исключительно для дружеского послания (степень «дружественности», конечно, пропорциональна холинскому дружелюбию): «„Рыбина Рабина“ — художник Оскар Рабин, „Степь“ — художник Василий Ситников, „Узбекский халат“ — поэт Генрих Сапгир, „Песня без слов“ — поэт Овсей Дриз. Холин передает их речь, обыгрывает их имена и фамилии, рассказывает об их личной жизни и об их произведениях. Но в этих поэмах не просто запечатлены события, значимые для дружеского круга поэта, но они еще пронизаны духом тех далеких лет. И быт, и бытие 60-х годов в них слиты воедино» (Михайловская Т. От составителя // Холин И. Поэмы. М.: РИК Русанова, 2005. С. 3. «Небольшая поэма» в это издание не включена). Сам Холин, однако, уделял этим поэмам более значимое место: «Уже в середине 60-х у меня начали писаться поэмы, среди них были и чисто лирические, такие как „Окно в окне“, „Песня без слов“» (Холин И. «Мы всегда исходили из реальности» [Интервью с В. Кулаковым] // Кулаков В. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 321).

545

Отметим, что диминутивная форма «головка» содержит в себе фаллический компонент.

546

Единственное исключение — в конце третьей «строфы» (рядом / задом / порток / горшок). Похожий — однако менее радикальный в исполнении — прием мы встречаем в раннем стихотворении В. Маяковского «Послушайте!» (1914).

547

Интересен прием своеобразного «обращения» ямба в усеченный хорей при сопоставлении второй («…сарая. Гвоздь») и четвертой («Ноги врозь») строк последней «строфы».

548

2 слова — в 17 строках, 3 — в семи. Доминантность однословного стиха становится заметна при подсчете: двух-, трех- и четырехсловные строки вместе встречаются столько же раз (26), сколько однословные.

549

Интересно, что более свободным стих Холина выглядит как раз в традиционной графике: фирменная холинская запись столбиком нивелирует указанные выше тектонические неровности поэтической фактуры.

550

Кулаков В. Лианозово. История одной поэтической группы // Кулаков В. 1999. С. 20–21.

551

Вопрос о том, насколько такая конкретность коррелирует с установками конкретистской поэзии, заслуживает отдельного обсуждения.

552

Образ натянутой веревки восстанавливает вертикальный вектор после двух падений персонажа в начале жизни («вывалившись из лона», «упал с дивана») и последующего горизонтального, «текучего» существования. Эта вертикаль оказывается возможна, однако, только после смерти.

553

Холин И. 1999. С. 18.

554

Там же. С. 22.

555

Унизительное положение тела самоубийцы отнимает тем самым у читателя возможность отнестись к его смерти как к спасительной трансгрессии в мир иной, что было бы возможно в модернистской парадигме. Это подчеркивает и место смерти: стена сарая — граница барачного мира, которую персонаж не может перейти. В барачных стихах Холина стены, как правило, маркированы идеологическими или бытовыми индексами здесь-бытия: «На стенке барака у входа в барак / Написано: кто прочитает — дурак»; «Коридор. / 18 квартир. / На стенке лозунг: / МИРУ — МИР!»; «На стенке завода приказ, несколько канцелярских фраз…» (Холин И. 1999. С. 21, 27, 32).

556

Работа выполнена в рамках научно-исследовательского проекта Университета Трира при поддержке DFG «Russischsprachige Lyrik in Transition: Poetische Formen des Umgangs mit Grenzen der Gattung, Sprache, Kultur und Gesellschaft zwischen Europa, Asien und Amerika» (FOR 2603). В основу данной статьи легли следующие ранние наши работы, уточненные и дополненные: Орлицкий Ю. Б. Введение в поэтику Сапгира: система противопоставлений и стратегия их преодоления // Великий Генрих. Сапгир и о Сапгире. М.: РГГУ, 2003. С. 159–167; Орлицкий Ю. Б. Иосиф Бродский и Генрих Сапгир: два пути русской поэзии конца ХХ века // Журнал наблюдений. Альманах. Институции и маргиналы: фактор школы в художественных практиках. М.: Минувшее, 2005. С. 270–275; Орлицкий Ю. Б. Холин и Сапгир — пионеры русского авангарда второй половины ХХ века // Russian Literature. 2005. LVII–LXIII. C. 391–404.

557

Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 683. Здесь и далее стихотворения Г. Сапгира будут даваться по этому изданию — с указанием в круглых скобках страницы.

558

Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка // Тынянов Ю. Литературный факт / Вступ. ст., коммент. В. И. Новикова, сост. О. И. Новиковой. М.: Высшая школа, 1993. С. 35–39 и др.

559

Бродский И. Зачем российские поэты? / Пер. с англ. В. Куллэ // Звезда. 1997. № 4. С. 4.

560

Невзглядова Е. Петербургско-ленинградская и московская поэтические школы в русской поэзии 60-х — 70-х годов // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб.: Ж-л «Звезда», 1998. С. 119 и далее.

561

Сапгир Г. «Я его все равно увидел» // Цирк «Олимп». Самара, 1996. № 8. С. 15.

562

Бродский И. Памяти Феди Добровольского // 45 параллель. https://45parallel.net/iosif_brodskiy/pamyati_fedi_dobrovolskogo.html

563

См. Орлицкий Ю. Белый акцентный стих Иосифа Бродского // Славянский стих. Вып. IX. М., 2012. С. 117–124).

564

В полном объеме отзыв опубликован нами в статье: Долгий сон с продолжением // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 59–60.

565

Бродский И. Азиатские максимы — из записной книжки 1970 года // Бродский И. Полное собрание сочинений. http://iosif-brodskiy.ru/proza-i-esse/aziatskie-maksimy-iz-zapisnoi-knizhki-1970-g.html.

566

Смит Дж. Стихосложение последних стихотворений И. Бродского // Смит Дж. Взгляд извне. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 498.

567

Федотов О. Сонет. М.: РГГУ, 2011. С. 384, 423–424.

568

См. выразительный вывод И. Сухих по поводу эссе И. Бродского «Путешествие в Стамбул»: «Матрицей этой прозы становится поэзия. Она существует по ассоциативным законам стиха» (Сухих И. Путешествие в Стамбул (О поэтике прозы И. Бродского) // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб.: Ж-л «Звезда», 1998. С. 237).

569

См. об этом: Орлицкий Ю. «Барачное пространство» в творчестве поэтов «лианозовской» школы // Пространство и время в литературе и искусстве. ХХ век. Даугавпилс: ДГПИ, 1992. Вып. IV. С. 63–65.

570

См.: Лианозовская группа: истоки и судьбы: Сб. мат-в и каталог к выставке в Государственной Третьяковской галерее 10 марта — 10 апреля 1998 г. М.: ЗАО «Растерс», 1998; Орлицкий Ю. Генрих Сапгир как поэт «лианозовской школы» // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 208–211; Кулаков В. Барачная поэзия Игоря Холина как классический эпос новой литературы // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 206–207.

571

Холин И. Избранное. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 56.

572

Холин И. 1999. С. 24.

573

См. подборку статей и публикаций о русском минимализме в журнале «Новое литературное обозрение» (№ 23. 1997), а также материалы специального сборника: Minimalismus zwischen Leere und Exzeß. M. Goller, G. Witte (Hg.). Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 51. Wien, 2001.

574

Холин И. 1999. С. 194, 183, 194.

575

Там же. С. 182.

576

Сапгир Г. Лето с ангелами. М.: Новое литературное обозрение, 2000. См. также: Сапгир Г. Рисовать надо уметь, или В искусстве всегда есть что делать / Беседу вела Т. Бек // Вопросы литературы 1999. Июль — август. С. 136–150; в этом интервью Сапгир говорит: «Я вам могу показать в „Евгении Онегине“ важнейшие пропуски и дыры. А помните стихотворение „Но если…“ — и идут три строчки многоточий. Есть романс у Даргомыжского, который всё понял, что Пушкин тут хотел сказать, и на месте многоточий идут раскаты: он на этом месте раскачивает музыку. Недосказанность — великое дело! Возможно, самое главное в человеке не там, где все сказано, а там, где все затаено, и там, где суть вообще не может быть выражена. А как это выразить — человек еще будет искать» (С. 148).

577

Сапгир Г. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. Нью-Йорк.; М.; Париж: Третья волна, 1999. С. 121.

578

О месте свободного стиха в современной русской поэзии см. наши работы: Русский верлибр в ХХ веке // IX Московский фестиваль свободного стиха: Русский верлибр: Итоги века: Памятник современному состоянию: Материалы научной конференции. М., 2002. С. 10–14; Русский верлибр: итоги ХХ века // Некалендарный ХХ век. Вып. 2. В. Новгород, 2003. С. 107–118.

579

Холин И. 1999. С. 183.

580

Сапгир Г. Летящий и спящий. М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 154.

581

Подробнее об этом см.: Орлицкий Ю. Драматургическое начало в стихах и прозе Генриха Сапгира // Драма и театр: Сб. научных трудов. Тверь: Тверской гос. ун-т, 2002. Вып. III. С. 180–184.

582

Сапгир Г. 1997. С. 326.

583

Холин И. 1999. С. 183.

584

Сапгир Г. Три из многих // Новое литературное обозрение. № 33. 1998. С. 310–312.

585

См. об этом, напр.: Орлицкий Ю. Традиции футуризма в русской поэзии конца ХХ века (предварительные замечания) // Традиции русской классики ХХ века и современность: Материалы научной конференции. Москва, МГУ им. М. В. Ломоносова. 14–15 ноября 2002 г. / Ред. и сост. С. И. Кормилов. М.: МГУ, 2002. С. 313–317.

586

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 19-18-00429) в Институте языкознания РАН.

587

Глезер А. Интервью Генрихом Сапгиром // Сапгир Г. Собр. соч.: В 4 т. Т. II. М.: Третья волна, 1999. С. 10.

588

Азарова Н. «Говорить или/и сказать?» Сапгира на фоне параллельного развития концепта философским и поэтическим текстом ХХ века // Полилог. 2009. № 2. С. 30–35.

589

Давыдов Д. «Псалмы» Генриха Сапгира и современное состояние традиции стихотворного переложения псалмов // Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире. М.: РГГУ, 2003. С. 204–215; Харчевник М. Библейский код в «Псалмах» Генриха Сапгира // Карповские научные чтения: Сб. научных ст. Вып. 8: В 2 ч. Ч. 2 / Отв. ред. А. И. Головня. Минск, 2014. С. 232–236.; Маурицио М. Игра в классика: новаторская традиция в «Псалмах» и «Черновиках Пушкина» Г. Сапгира // Новое литературное обозрение. № 153. 2018. С. 236–251.

590

Здесь и далее, если не указан иной источник, стихотворения Г. Сапгира будут даваться по следующему изданию с указанием тома и страницы в круглых скобках: Сапгир Г. Собр. соч.: В 4 т. Т. I–II. М., 1999.

591

В 1950-х годах Генрих Сапгир занимался переводами стихотворений О. Хайяма, что вдохновило его на написание цикла четверостиший «Стихи для перстня» (1981 г.), тематически и композиционно схожих с классической формой восточной поэзии — рубаи. См.: Водолеева М. Традиция рубаи О. Хайяма в «Стихах для перстня» Г. Сапгира // Вестник Томского ГПУ. 2009. Вып. 9. С. 167–171.

592

Хармс Д. Окнов и Козлов // Хармс Д. Полн. собр. соч.: В 3 т. Т. 1. СПб., 1997. С. 193.

593

Друскин Я. Окно // «…Сборище друзей, оставленных судьбою». А. Введенский, Л. Липавский, Я. Друскин, Д. Хармс, Н. Олейников: «чинари» в текстах, документах и исследованиях: В 2 т. Т. 1. М.: Ладомир, 2000. С. 438.

594

Сапгир Г. Мороз // Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 415.

595

Кривулин В. Слово о поэте // Арион 2000. № 1. https://magazines.gorky.media/arion/2000/1/poslednie-stihi-2.html (06.05.2020)

596

Герман К. Сюрреализм в творчестве Генриха Сапгира (на материале сборника «Голоса») // Карповские научные чтения: Сб. науч. статей. Вып. 6: В 2 ч. Ч. 2 / Редкол.: А. И. Головня (отв. ред.) [и др.]. Минск: Белорусский Дом печати, 2012. С. 232–238.

597

Некрасов В. Сапгир // Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире М.: РГГУ, 2003. С. 240.

598

Орлицкий Ю. Сюрреализм // Литература. 2001. № 7. С. 4.

599

Климонтович Н. Генрих Сапгир выпустил в свет свое «Избранное» // Коммерсантъ. 1994. № 54. 26 марта.

600

Рокунова Н. Сюрреализм в социокультурном контексте постмодернизма: Дисс. … канд. культурологии. Саранск, 2008. http://www.lib.ua-ru.net/diss/cont/281675.html.

601

Андреев Л. Сюрреализм. М.: Высшая школа, 1972.

602

См. в повести «Армагеддон»: «Так что с самого начала наша история представляет коллаж из того, что было на самом деле, из того, что додумалось на досуге, и просто слухов» (С. 165). Здесь и далее все цитаты из прозы Сапгира приведены по изданию: Сапгир Г. Армагеддон: Мини-роман, повести, рассказы. М., 1999, с указанием страницы издания в круглых скобках.

603

«Не здесь и не сейчас»: Беседа с Анатолием Кудрявицким // Генрих Сапгир. http://sapgir.narod.ru/talks/about/kudriavizky.htm#com1.

604

См.: Ранчин А. «Мой удел — слово…»: Поэтический мир Генриха Сапгира // Лианозовская группа: истоки и судьбы. М.: Растерс, 1998. С. 161–170.

605

Сапгир Г. БЫТЬ — МОЖЕТ! // Великий Генрих. Сапгир и о Сапгире. М.: РГГУ, 2003. С. 29.

606

«Не здесь и не сейчас». Беседа с Анатолием Кудрявицким // Генрих Сапгир: Сайт. http://sapgir.narod.ru/talks/about/kudriavizky.htm#com1.

607

Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 87.

608

Шенье-Жандрон Ж. Сюрреализм / Пер. с франц. С. Дубина. М.: Новое литературное обозрение, 2002; Пинковский В. Сюрреализм и фрейдизм: параллели и расхождения // Проблемы филологии, культурологии и искусствоведения. 2008. № 1. С. 167–171.

609

Андреев Л. 1972. С. 112.

610

Не даю ссылок, поскольку сама первая упомянула об этом на Сапгировских чтениях-2009 и затем читала и слышала об этом много раз от коллег.

611

М. Г. Павловец остроумно заметил рифму в именах этих взаимозаменяемых персонажей, справедливо считая, что «это по-сапгировски — играть именами».

612

Суховей Д. Графика современной русской поэзии: Дис. … канд. филол. наук: 10.02.01. СПб., 2008; Павловец М. «И все что образует пустоту»: Деструкция словесной формы в поэзии Генриха Сапгира // Новое литературное обозрение. 2018. № 5 (153). С. 252–268; Семьян Т. Визуальный облик прозаического текста. Челябинск: Библиотека А. Миллера, 2006.

613

«Не здесь и не сейчас». Беседа с Анатолием Кудрявицким // Генрих Сапгир: Сайт. http://sapgir.narod.ru/talks/about/kudriavizky.htm#com1.

614

Сапгир Г. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, подгот. текста, состав, примеч. Д. П. Шраера-Петрова и М. Д. Шраера. СПб.: Академический проект, 2004 (Новая библиотека поэта. Малая серия).

615

Суховей Д. Поэтика авторской книги Генриха Сапгира «Терцихи Генриха Буфарева» // Имидж, диалог, эксперимент — поля современной русской поэзии / Под ред. Х. Шталь и М. Рутц. München; Berlin; Washington: Verlag Otto Sagner, 2013. С. 552.

616

Кукулин И. Машины зашумевшего времени: Как советский монтаж стал методом неофициальной культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 293.

617

Сапгир Г. Развитие некоторых идей в моем стихе // Генрих Сапгир. Из неопубликованного. Стихи. Заметки. Интервью (публ. Ю. Орлицкого и М. Павловца). Новое литературное обозрение. № 153. 2018. С. 298.

618

Там же.

619

Там же.

620

Суховей Д. 2013. С. 557.

621

Орлицкий Ю. Строгие строфические формы в современной русской поэзии // Гуманитарные исследования: Журнал фундаментальных и прикладных исследований. 2007. № 3(23). С. 58.

622

Сапгир Г. 2018. С. 298.

623

Тимофеев Л. Рифма // Литературная энциклопедия: В 11 т. Т. 9. М. Изд-во Ком. академии, 1935. Стб. 704.

624

Суховей Д. Рифма-умолчание (на материале поэмы Генриха Сапгира «МКХ — Мушиный след») // Новое литературное обозрение. № 90. 2008. С. 210–228.

625

Пример: «На холоду гляди потусторонна / тюрьма в снегу большая как ворона — / она сидит и ходит как ворона». Это не тавтологическая рифма, а рифма между необыденными понятиями, имеющими характеристики, сравниваемые с вороной — величина, цвет, повадки — и пульсирующими в напряжении с языковой метонимией «как ворона» — ‘растяпа, некто, теряющий, забывающий или не замечающий что-то важное’, которая в рамках этого контекста не работает.

626

СИЗО «Бутырка» находится по адресу: Бутырская ул., 45.

627

Шраер-Петров Д. П. и Шраер М. Д. Псалмопевец Сапгир // Сапгир Г. 2004. С. 46.

628

«живу рядом с Бутыркой / тыркаюсь в тюремный кирпич / будто нарочно / на крыше будки / забутили бутом душу… / не забуду мать родную… / живут же рядом с кладбищем / тоже скажи — повезло» (Сапгир Г. 2004. С. 350).

629

Сапгир Г. Тактильные инструменты // Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 740.

630

Притом, что, по данным Википедии, в советское время о побегах из СИЗО № 2 не сообщалось, см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Бутырская_тюрьма.

631

В этом же тексте мокса приобретает собирательность со значением ‘товары (в данном случае — продукты питания) происхождением из какого-то места’: «Я пры — я прыгнул шапка с волчьим ухом / навстречу прыснуло сосисками, горохом… / Все покупаю! — не рассыпься лихом // Так два часа толкался как в раю / набил моксой горбушку до краю». Иное толкование моксы в этом контексте — ‘малополезные сжигаемые предметы (не табачные изделия)’ тоже возможно.

632

«Волохна Болохна» здесь не совсем глоссолалия. Балахна — населенный пункт в Горьковской области на правом, нижегородском, берегу Волги в 420 километрах от Москвы, то есть Москва оттуда доступна автотранспортом. Этот ойконим — метафора крайней точки доступности для московской колбасы и прочей снеди в случае поездки одним днем.

633

Здесь и далее не будут приводиться ссылки на общеизвестные словари, так как использовались их электронные версии.

634

Ср. еще раз строку из стихотворения «Хороны барака»: «другая жизнь, другие трубеса».

635

Суховей Д. Книга «Дети в саду» Генриха Сапгира как поворотный момент в истории поэтики полуслова // Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOVEI/Articles/article2.html

636

Двойнишникова М. Поэтика лирической книги Г. Сапгира «Терцихи Генриха Буфарева» // Полилог. № 2. 2009. С. 26.

637

Конструкция потолочного перекрытия в храмах, являющая собой пирамиду с вершиной в форме круга, украшенную росписями.

638

Нами подчеркнуты слова и словосочетания, геометрически напоминающие небо в храме, круги — одной чертой, а лучи — двумя, колесо и стакан — прерывистой чертой, так как они объединяют в себе круговую и лучевую структуру: спицы колеса и грани стакана.

639

Михалькова С. Поэтика Андрея Вознесенского: визуализация, архитектоника текста, авангардная традиция: Дисс. … канд. филол. наук. Иваново, 2017. С. 66.

640

Векшин Г. Метафония в звуковом повторе (к поэтической морфологии слова) // Новое литературное обозрение. 2008. № 90. С. 229.

641

Подробнее о функциях предложного падежа (локатив в этой работе называется «второй предложный»): Кустова Г. Предложный падеж // Русская корпусная грамматика (2016). http://rusgram.ru/Предложный_падеж

642

О причинах сидения на корточках в тюрьмах есть несколько версий, связанных как с тем, что конвойным легче управлять сидящими на корточках заключенными и учитывать их, так и с тем, что заключенные не имеют права находиться в сидячем положении более определенного времени в сутки, но при этом нуждаются в отдыхе; а также с тем, что корточки позволяют немного отдохнуть, не приседая на землю или холодную поверхность, что актуально при пешем этапировании. Так или иначе, сидение на корточках является отличительным для российских тюрем элементом поведения.

643

Например, здесь: Словарь «воровского жаргона». http://www.biometrica.tomsk.ru/ftp/dict/slang/jargon.htm

644

Прямое значение слова бандура ‘музыкальный инструмент’ в современном языке вытеснено концептом громоздкости.

645

См. Васькин А. История «Ивана Великого» // Наука и жизнь. 2014. № 9. С. 93–94.

646

Такое видение характерно для современной филологии, постоянно изобретающей терминологию для описания приемов языковой игры: «Процесс карнавализации языка отражают креатемы-гибриды. Эти контаминированные новообразования способны передавать одновременно два (и более) смысла: <…> с Ивана начиная — с башни дуры / домашним страхом дышат кирпечуры (Г. Сапгир)». Взято из: Купина Н. А., Матвеева Т. В. Стилистика современного русского языка: Учебник для бакалавров. М.: Юрайт, 2013. С. 392.

647

Алексенко Ф., Ким А. Как строились сталинские высотки // РБК. https://www.rbc.ru/photoreport/07/09/2017/59b030489a79477b73cf51c9.

648

1920-е — очень условная датировка, наиболее подробно развенчивает мифы, связанные с этой песней, статья Валентина Антонова (2009) http://vilavi.ru/pes/aviamarsh/marsh1.shtml. Впрочем, автор по минимуму касается текстологии, сосредотачиваясь на фактографии.

649

Цит. по: Красноармейские песни: Сб. М.: Воениздат, 1939. С. 105.

650

Подозреваем, что «с» — все же авторская опечатка, кочующая по разным изданиям и представлениям текста, а не момент лингвистической рефлексии. Правильно — «в».

651

Википедия пишет об этом сюжете очень приблизительно, не ссылаясь на точные источники: в статье о высотке на Котельнической: «Факт работы заключенных породил немало легенд дома, например, <…> что был побег с верхних этажей на фанерных крыльях», той же версии придерживается московский краеведческий сайт: «И, по преданию, один из заключенных решил сбежать, и изготовил себе фанерные крылья. Дождавшись удачной минуты, взял и спрыгнул с недостроенного здания с мыслью: „либо смерть, либо свобода“. Приземлился успешно, тем не менее его поймали, и срок добавили» (Высотка на Котельнической набережной: крыша, интерьеры, квартиры // Прогулки по Москве. http://moscowwalks.ru/2013/10/01/vysotka-v-kotelnikah/). В другом источнике — статье об истории ГЗ МГУ на сайте университета — фанерные крылья уже приписываются этой стройке: «Ходила даже легенда, будто один узник соорудил из фанеры крылья и попытался спланировать со стройки в сторону Москва-реки. Но, по слухам, сам генсек распорядился отпустить беглеца за изобретательность» (Романова А. Тайны высотки МГУ // Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова. https://www.msu.ru/press/federalpress/tayny_vysotki_mgu.html), также ТРК «Мир» считает, что этот случай произошел в МГУ, набавляя ему новых географических подробностей: «Главное здание МГУ — это 36 этажей. <…> Работали и заключенные. По легенде, лишь один из них сбежал — построив фанерные крылья, прыгнул с 24-го этажа и улетел в сторону Раменок» (Юбилей сталинского ампира: 70 лет назад в Москве начали строить высотки // ТРК «Мир». https://mir24.tv/news/16266465/yubilei-stalinskogo-ampira-70-let-nazad-v-moskve-nachali-stroit-vysotki). Эти четыре свидетельства с разными адресами и развивающимися в разные стороны подробностями демонстрируют устойчивость мифа. Также историю на этот сюжет в середине 1990-х рассказывал на лекциях петербургский преподаватель уголовного права В. Б. Малинин (по свидетельству студентов).

652

Л. В. Зубова в статье о поэтике Генриха Сапгира пишет об этом фрагменте: «Финал стихотворения тоже двоится: в заключительной сентенции „Но съест его он скоро изнутри“ субъект и объект грамматически неразличимы» (Зубова Л. Языки современной поэзии. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 57).

653

Словарь «воровского жаргона».

654

Похоже, в этом контексте реализуется только предметное значение слова вышка — ‘узкое высокое строение или площадка на высоких столбах’, но не ‘высшая мера наказания, смертная казнь’.

655

Ивантеевка // Википедия. https://ru.wikipedia.org/wiki/Ивантеевка.

656

Аналогичная акцентологическая схема связана с ударениями слов с матерными корнями: при ударении на первом слоге смысл слова ‘воровать; бить’, при ударении на втором ‘говорить; врать, обманывать’. Возможно, именно второго воздействия не хочет персонаж испытывать со стороны скуки.

657

Поэтика анафразы подробно рассмотрена Л. В. Зубовой в главе о Сапгире книги «Языки современной поэзии» (Зубова Л. 2010, С. 50–80), автором термина является Михаил Эпштейн.

658

Там же. С. 69.

659

Акимова Г. Новое в синтаксисе современного русского языка. М.: Высшая школа, 1990. С. 155–156.

660

Фатеева Н. Что происходит в языке и за языком: активные процессы в поэзии конца ХХ — начала XXI века // Семиотика и авангард: Антология. М.: Академический проект, 2006. С. 873.

661

Фатеева Н. Грамматические неологизмы в современной русской поэзии // Критика и семиотика. 2008. Вып. 12. С. 166.

662

Ивантеевка. Как есть. https://ru-ivanteevka.livejournal.com/95541.html.

663

Сапгир Г. 2008. С. 233–234.

664

Возможно, Генриха Сапгира вдохновило то, что из Ивантеевки родом летчик-космонавт СССР № 44 Александр Сергеевич Иванченков (Ивантеевка. Как есть. http://ivanteevkanow.ru/p/?id=922).

665

Башня колокольни Ивана Великого — один из трех четко обозначенных топонимов Москвы в этом тексте. Другие два — ВДНХ и Бутырки.

666

А. В. Гура пишет: «змеи, насекомые и некоторые птицы (жаворонок, перепелка) прячутся на зиму в землю» (Гура А. Символика животных в славянской народной традиции // Библиотека Гумер. https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/gura/03.php). Там же указывается, что некоторые народы считают ряд птиц, в том числе перепелов, зимующими в воде — в колодцах.

667

М. В. Двойнишникова рассматривает это слово в ряду «новообразованных наречий», языковых аномалий, восходящих к поэтике абсурда и работающих «концептуально важным и функционально значимым стилеобразующим приемом, определяющим специфику поэтики произведений и создающим гротесковую модель мира» (Двойнишникова М. 2009. С. 57–58). Т. В. Устинова считает, что «Узуальные мотивирующие основы новообразований легко реконструируются читателем, определяющим их ядерные семантические признаки глядти, кирпечуры, ветри, замрожено и др.» (Устинова Т. Когнитивные аспекты ассоциативной теории лингвокреативности: случай читательской рецепции поэтического текста // Наука о человеке. Гуманитарные исследования. 2016. № 3 (25). 30 сентября. С. 95).

668

Диалогичность как прием соотносится с более ранней творческой практикой Генриха Сапгира, реализованной в книге «Голоса» (1958–1962).

669

Зубова Л. 2010. С. 51.

670

Сапгир Г. 2008. С. 603–604.

671

Л. В. Зубова пишет о сходном мотиве исчезновения меня/Генриха в этом стихотворении: «Последняя строка „Но что они празднуют Вместо меня?“ содержит, если не считать начала строки, только одну заглавную букву: в предлоге Вместо. Это может быть очень значимо: неважны персонажи, будь то „я“, „они“ или „мы“, важна сама идея замещения, заполнения пустоты. <…> Так что, возможно, и слово празднуют употреблено в двух значениях: Генрихи в граненом зеркале и веселятся, и отсутствуют — когда единственный живой Генрих в этом зеркале не отражается» (Зубова Л. 2010. С. 67).

672

Так же, как и небо, о котором шла речь выше, это архитектурный термин.

673

На сайте «Блатной жаргон. Словари воровского языка с 1859 г. по 1927 г.» (http://www.russki-mat.net/page.php?l=RuRu&a=Дуван%20дуванить) сочетанию дуван дуванить дается такое толкование: «Выражение, употребляемое лишь в сибирских острогах и обозначающее: „делить между сообщниками награбленное“». Большой словарь иностранных слов возводит происхождение к тюркскому divan — ‘суд’. У Даля и в позднейших словарях дуван получает дополнительное значение ‘открытое место’, где происходили сходки с дележкой, причем не только награбленного, но и заработанного на различных промыслах. А словарь Ушакова, отражающий состояние русского языка на первую треть ХХ века, считает это слово устаревшим.

674

Устинова Т. 2016. С. 95.

675

«Когда устраивают „карусель“ и вся тюрьма за неделю переселяется из камеры в камеры по кругу. А это, значит, что худо-бедно устроенный быт рушится, и ты за 10 минут должен собрать все вещи, тяжелые матрац с подушкой и даже деревянную „шконку“ и переселиться в очередную грязную камеру. При этом тебе приказывают выходить „с вещами“, не уточняя куда. Сердце останавливается от мысли, что могут освободить, и тут же — снова в пропасть безнадеги и отчаяния» (Радина Н. Пытки в «Штази» и КГБ (2013) // Иносми. ру. https://inosmi.ru/sngbaltia/20130208/205650006.html)

676

Сенковский О. (Барон Брамбеус). Собр. соч. Т. 1. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1858. С. 437.

677

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 3, кн. 1. Стихотворения, 1826–1836. Сказки. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 330.

678

Цит. по: Неофициальная поэзия. https://rvb.ru/np/publication/01text/13/01gorbovsky.htm#verse1.

679

Первоначальный вариант статьи см.: Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/mozaicnost.html.

680

Говоря о фрагментарности в более общем смысле, нельзя не сказать о некрасовском «словаре», где, начиная еще с 1961 года, слово, взятое, как правило, в повторе, разрабатывалось им как фрагмент поэтической речи. Об этом см.: Некрасов Вс. Правила исключения // Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://levin.rinet.ru/FRIENDS/NEKRASOV/Pravila.html.

681

Циклы стихов, связанные с путешествиями, были и раньше («мариупольские» 1957–1962 и «абхазские» 1962–1965), но в конце 60-х они появляются особенно интенсивно.

682

Жирмунский В. Из истории текста стихотворений Александра Блока // Жирмунский В. Поэтика русской поэзии. СПб.: Азбука-классика, 2001. С. 357.

683

Гибкость связи между некрасовскими фрагментами хорошо видна во «Всеволоде», авторском коллаже 1974 года (см. цветную вкладку к наст. изд.), возможно, так и не дождавшемся своей окончательной редакции, в центре внимания которого — обыденность, с одной стороны, может, и приевшаяся, а с другой, пожалуй, ближе ее ничего и нет. В архиве эти фрагменты разбросаны по разным тетрадям и отличаются по времени написания. Кроме того «Всеволод» содержит несколько написанных примерно тогда же фрагментов, позже вошедших в другие стихи, а в 1974 году еще не так жестко с ними связанные: первый столбец и начало второго во «Всеволоде» во многом пересекается с «За весь / год // один единственный / день», есть фрагменты из «Выход / да здесь везде / выход», «свет-то / все стоит и стоит» (написано как раз на солнцестояние 1973 года после участия в пушкинской филологической конференции в Пскове), «Висит / Белый свет», «Надо же / и тишина между нами», «порох в пороховницах»… (Некрасов Вс. Стихи 1956–1983. Вологда: Библиотека русского концептуализма Германа Титова, 2012. С. 240, 454, 293).

684

Некрасов Вс. 2012. С. 99.

685

Характерно, что в редакции «Детского случая» (2008) большая буква в «Слушайте», с которого начинается вторая часть, оставлена, в то время как заглавные в начале строк первой части (как это было в ранних редакциях) автором сняты.

686

О построении текстовых планов в поэзии Вс. Некрасова я писал в статье: Сухотин М. О соподчинении текстов в поэзии Вс. Некрасова // Русская драма и литературный процесс: к 75-летию А. И. Журавлёвой: Сб. статей. М.: Совпадение, 2013. С. 206).

687

Некрасов Вс. Авторский самиздат. М.: Совпадение, 2013.

688

Сухотин М., 2013. С. 191.

689

Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996.

690

См. Некрасов Вс. Объяснительная записка (1979) // Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 301.

691

Результат совмещения фрагментов. — М. С.

692

Приводится по авторской машинописи.

693

Приводится по авторской машинописи.

694

Например, тропарь Воздвижения Креста поют на сам праздник Крестовоздвижения и всю четвертую неделю Великого поста в составе разных служб. Или, скажем, один и тот же тропарь святому читается на вечерне перед 33 псалмом, на утрене после шестопсалмия и на литургии после малого входа.

695

Так пение хорошо всем известного тропаря Пасхи связывает все службы послепасхальных недель.

696

Например, многократно встречающееся сейчас на каждой службе обращение «Господи, помилуй» когда-то тоже называлось тропарем и иначе входило в состав службы. Среди прочих морфологических (только!) аналогий между уставом церковной службы и поэтикой Некрасова есть одна, на мой взгляд, особенно интересная. Это сознательное включение более ранних текстов в состав более поздних, как напоминание о том, что было и прошло. Многие тексты Некрасова конструктивно включают в себя свою историю, а о ретроспективной самоцитате у него пойдет речь дальше в этой статье. Пример из церковного устава: в составе служб Рождества и Крещения до сих пор сохраняется древнее обращение к оглашенным: «Елицы во Христа крестистеся…», напоминающее о том, что когда-то крещение совершалось именно в эти дни, хотя сегодня практика их обособления почти утрачена. Подобных примеров в уставе множество.

697

О «словаре» — см. предисловие Вс. Некрасова к «Правилам исключения»: Некрасов Вс. (Из текста «Правила исключения») // Друзья и знакомые кролика [Электронный ресурс] http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/NEKRASOV/Pravila.html. Опубл. в 2001 г.

698

«Непозорная россия» — самоцитата из «новости // Россия», непосредственной реакции на московский путч 1991 года.

699

Некрасов Вс. 2012. С. 142.

700

Там же. С. 352.

701

Там же. С. 27.

702

Там же. С. 157.

703

Последние, за исключением «независимого блока» (с «наши выборы» по «все / так как-то»). Такое размещение этих двух стихотворений объясняется, возможно, тем, что в концовке следующего за ними стихотворения «это / все это» речь тоже идет о стекле и передаются очень похожие ощущения.

704

Сухотин М. 2013. С. 194).

705

Не публиковалось.

706

Ранняя редакция: «Темнота. / В темноту / Высевается пыльца».

707

По авторскому свидетельству в интервью Врубель-Голубкиной (Искусство — это конкурс продуктов: Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Всеволодом Некрасовым // Зеркало. 2004. № 24. С. 112–113).

708

Некрасов Вс. Стихи из журнала. М.: Прометей, 1989.

709

См. предисловие Вс. Некрасова к «Правилам исключения».

710

Неопубликованный текст, его основной корпус сложился весной 1974 года, и само название «Синева» содержит в себе слово «весна». Интересно, что в «Севиной синеве» Булатова этот текст не имелся в виду.

711

См.: Некрасов Вс. Авторский самиздат. М., 2013. С. 15. В черновиках «Синевы» прямо цитировался фрагмент «Пахло-пахло и перепахло»: «затевается засевается».

712

То есть перенесен был кусок текста, где говорилось о «москве куском».

713

Из рабочих набросков Вс. Некрасова 1974 года:

система

это и есть

моя тема

714

Некрасов Вс. Дойче бух. М., 1998. С. 124.

715

См.: Некрасов Вс. Живу вижу. М., 2002. С. 60.

716

Авторская дата в «Живу вижу». Скорее всего, к этой дате было принято и большинство решений, связанных с новым прочтением ранних текстов в первой части (С. 1–35) книги «Лианозово».

717

Адресовано Евгении Николаевой, одногруппнице Некрасова по Потемкинскому педагогическому институту, 1962.

718

По-видимому, имеется в виду дом Рабина в Лианозове. «В 1963 году нам повезло: при планировке будущей „большой Москвы“ в нее включили много пригородных районов, куда вошло и Лианозово. Благодаря этому поселок стал открытым для иностранцев, мы получили московскую прописку, и наша постоянная мечта переехать в город стала более реальной» (Рабин О. Три жизни. Париж; Н.-Й.: Третья волна, 1986. С. 45). Рабин с семьей переехал из Лианозова на Преображенку в 1965 году.

719

И, в отличие, например, от инженера-химика Сатуновского, — иногда единственным способом; с конца 1970-х годов альтернативным способом защититься от применения к нему закона о тунеядстве для Некрасова становится сотрудничество с Всероссийским театральным обществом.

720

Из предполагаемого вкладыша к «Детскому случаю» (2008); цитируется по файлу из компьютера автора.

721

Цитируется машинописный фрагмент, пока не вполне понятно, для какого большого текста предназначенный; видимо, написано во второй половине 1980-х — нач. 1990-х годов. Уточнение: «после „Малыша“ никогда не пытался», т. е. после безуспешной попытки предложить в 1974 году издательству «Малыш» текст «Лес дремучий» (подробнее об этом см. ниже).

722

«Тематика-сюжетика… без специфики» (Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 216); в стихах, которые могут быть предложены детям, по Некрасову, не должно присутствовать что-то, чего нет в стихах для взрослых, — в них просто не должно быть «лишнего», того, «что может… травмировать» (Некрасов Вс. Н. В. А. Фаворский и «Рассказы о животных» Л. Толстого // Толстой Л. Рассказы о животных. Гравировал Фаворский. М.: Книга, 1984. С. 8), что «мешает стихам быть детскими: ни трудностей для восприятия, ни травмирующих переживаний» (из интервью Вл. Кулакову, цитируется по аудио).

723

Morse A. Between Summer and Winter: Late Soviet Children’s Literature and Unofficial Poetry // Russian Literature. 2018. № 96–98б. Р. 105–135; Сухотин М. «Детское-взрослое» в ранних стихах Вс. Некрасова // http://conceptualism.letov.ru/Mikhail-Sukhotin-Detskoe-vzrosloe-v-rannih-stihah-Nekrasova.html (дата обращения 24.08.2020).

724

Впрочем, трудно сказать, каким был тираж на самом деле: в личном архиве Некрасова сохранилось официальное письмо от 25 декабря 1962 года, подписанное директором издательства «Детский мир» И. Н. Боронецким: «В ответ на Ваше заявление сообщаем, что фактический тираж ширмы „Семь машин“ 35 550 экз. (письмо фабрики настольно-печатных игр № 3 от 28/XI-62 г. № 03/пл.), поэтому гонорар за массовый тираж выплатить не имеем возможности до выпуска фабрикой массового тиража (150 тыс.)».

725

Авторское название неопубликованной книги, сохранившейся как артефакт (переплетенная машинопись) в архиве Некрасова; воспроизведена в издании: Некрасов Вс. Авторский самиздат (1961–1976). М.: Совпадение, 2013.

726

Например, в издание авторского корпуса канонических текстов, сложившегося в начале 1980-х: Некрасов Вс. Стихи 1956–1983 гг. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012.

727

В сокращении опубл.: Московский автотранспортник. 1989. № 37; более полная версия подготовлена к печати и цитируется нами ниже.

728

Послесловие к републикации статьи 1976 года «Что это было» (Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 209–212) и «Кстати» (Там же. С. 213–218).

729

Из этих текстов был опубликован только один, вскоре после смерти Некрасова, в сетевом «Русском журнале», под условным названием «„Детский случай“ — вдогонку» (http://www.russ.ru/pole/Detskij-sluchaj-vdogonku; дата обращения 24.08.2020). Здесь же уточним, что опубликованный 17 июня 2008 года в том же «Русском журнале» текст «Я писал о двойной бухгалтерии…»: Интервью с поэтом Всеволодом Некрасовым по поводу выхода его книги (http://www.russ.ru/Kniga-nedeli/YA-pisal-o-dvojnoj-buhgalterii, дата обращения 24.08.2020) был составлен на основе набросков Некрасова (и отчасти написан) А. И. Журавлевой и одним из авторов настоящей статьи, Г. Зыковой, в ситуации, когда сам автор такое интервью давать отказывался; мягким тоном этого «интервью» Некрасов потом был недоволен. Не опубликованные пока наброски авторских комментариев к «Детскому случаю» содержат некоторые важные свидетельства и формулировки, которые мы цитируем здесь. Подробнее см. в нашей статье: Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. «Детский случай» Всеволода Некрасова в памяти свидетеля // Шаги / Steps: Журнал школы актуальных гуманитарных исследований. 2021. Т. 7. № 1. С. 211–238.

730

МГПИ им. В. П. Потемкина, факультет русского языка и литературы; Некрасов ушел с последнего курса, не написав дипломной работы; относительно подробно о причинах этого — в одном из интервью Некрасова Вл. Кулакову, подготовленных нами к печати для книги воспоминаний о Некрасове.

731

«…К общению с детьми особо сроду не рвался. Педпрактики в вузе школьные, лагерные, проходил на тройку-четверку» (из предполагаемого вкладыша к «Детскому случаю»).

732

Сильные впечатления оставил, между прочим, гастролировавший в Москве в 1985–1986 годах кукольный театр Филиппа Жанти (на представления Некрасов ходил с Е. Н. Пенской).

733

О немецком цирке Ронкалли Некрасов даже написал статью («Цирк и фото»), опубликованную, к сожалению, в деформирующем сокращении (О цирке, фотографии и жизни // Советское фото. 1990. № 1. C. 45–47).

734

См. настоящее издание, с. 723–733.

735

Из интервью В. Кулакову, цитируется по расшифровке аудио. Здесь и в некоторых текстах среди редакторов, с которыми ему пришлось иметь дело, Некрасов упоминает также, в частности, В. В. Вертанову («руководителя на радио всей детской поэзии»), М. И. Титову, Л. Я. Либет (о них подробнее ниже). Некоторый итог отношениям с «передовой компанией» подведен в очень резком стихотворении «Мои знакомые / Такие как Токмаковы», где упоминаются, в частности, Вертанова и Ряшенцев; под текстом стоит авторская дата: 1975 (опубл.: Некрасов Вс. 2012. С. 414–416).

736

Ирина Николаевна Васич — редактор издательства «Детский мир»; см. ее воспоминания: «Об издательстве „Детский мир“, Юрии Тимофееве и обо всем остальном» (Детская литература. 1989. № 12. С. 47–49).

737

Из письма 1977 года И. Н. Боронецкому, директору издательства «Малыш» (в 1963 году создано из «Детского мира»); цит. по авторской машинописи из личного архива.

738

Из интервью Вл. Кулакову, цитируется по расшифровке аудио.

739

Там же. См. также: Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 216.

740

В разговоре с нами.

741

См.: ImWerden: Некоммерческая электронная библиотека. https://imwerden.de/publ-9822.html, дата обращения: 28.08.2020

742

«Вот и вышла новая книжка…», дата под текстом — 18 июля 1973 года; видимо, про книжку «От Нико до Сулико», подписанную к печати 28 июня 1973.

743

Цит. по файлу «Детподвал» из компьютера автора.

744

Журавлева А, Некрасов Вс. 1996. С. 217. В бумагах Некрасова есть выписка из протокола заседания Бюро секции детских и юношеских писателей от 10 февраля 1962 года с решением «рекомендовать тов. Некрасова В. Н. в Бюро Пропаганды Художественной литературы для выступлений» На заседании присутствовали А. Адамов, В. Беляев, А. Воинов, О. Высоцкая, Л. Давыдов, Л. Кассиль, А. Некрасов, Е. Таратута, А. Шманкевич, Ю. Яковлев. Воспользоваться этим правом, однако, оказалось непросто; «путевок на выступления», которые Некрасов пытался запрашивать, секретарь Бюро И. Л. Холодова, «когда раз-другой в это Бюро обратились», не дала (там же). См. также письмо Некрасова Холодовой (б. д., не раньше 1981 года): «Клуб молодёжной песни попросил меня <…> почитать стихи и рассказать о моей работе в детской литературе. Я согласился, но попросил обратиться в Бюро Пропаганды — т. е. к Вам, чтобы мое выступление было оформлено как полагается. И от Вашего имени мне передали следующее: 1. Из списков авторов, рекомендованных Бюро, моя фамилия куда-то подевалась после „переаттестации“ (так выразился передавший). 2. Мне следует явиться к секретарю Бюро — т. е. к Вам, Инесса Леонидовна, для беседы, если я хочу восстановиться в этих списках и получить путевку на выступление» (из личного архива Некрасова).

745

Сатуновский писал В. Берестову 23 апреля 1973 года: «Ваша рекомендация помогла моему старому молодому другу Севе Некрасову. Позавчера его наконец приняли в профсоюз» (РГАЛИ. Ф. 3411. Оп. 1. Ед. хр. 247. Л. 3–3 об.).

746

Из письма Сатуновского В. Лапину; пользуемся случаем поблагодарить В. Орлова, сообщившего нам об этом.

747

Копия письма любезно предоставлена адресатом.

748

Не позднее апреля 1962 г. — датировка М. А. Сухотина.

749

Датировка М. А. Сухотина.

750

Из интервью Кулакову.

751

Там же.

752

Впервые опубликовано в 1976 г.; вошло в Пакет.

753

Наброски их текстов сохранились.

754

Картинки М. Митурича и В. Бруни. Из часто цитируемых Некрасовым в этом сборнике есть, например, «Бегал Петька по дороге…», «Иван Иваныч Самовар», «Несчастная кошка порезала лапу…», «Врун». В экземпляр этой книги, сохранившийся в личной библиотеке Некрасова, вложены страницы из № 1 журнала «Детская литература» за 1966 год со статьей Н. Халатова «Даниил Хармс — кто же он наконец? (К 60-летию со дня рождения)» и двумя прозаическими текстами Хармса, «Профессор Трубочкин» и «Рыбий жир».

755

Конечно, Некрасову были известны не только «разрешенные» детские стихи обэриутов, хотя нам и не вполне понятно, в каком объеме и с какого времени. В собрании Некрасова есть стопка машинописи с самиздатским Хармсом, в основном прозой, включающая, в частности, манифест ОБЭРИУ; стопка распадается на несколько подборок, составленных, возможно, в разное время, хотя с палеографической точки зрения очень похожих; в одну из них («Лавка букиниста»), входит, кстати, «Басня» («Один человек небольшого роста…») с пометой: «„Литературная газета“ № 27 от 1 июля 1970 г.».

Учитывая круг общения молодого Некрасова, естественно предположить, что тексты обэриутов могли быть ему знакомы с конца 1950-х — начала 1960-х, что подтверждается и некоторыми свидетельствами самого поэта: «Вот сейчас (конец 50-х) узнаю Хармса с его повторами. Впечатлит» (из файла «Детподвал», 2008).

Источники тут были «внелианозовские»: самиздатский Хармс расходился по Москве, в частности, из дома Л. Е. Пинского, к которому молодой Некрасов был близок; тема «Пинский и Хармс» еще ждет исследования; мы здесь опираемся на свидетельство внучки Пинского, Людмилы Мазур, и очень благодарны ей за это свидетельство. Самиздатский Олейников ходил в относительно широких кругах технической интеллигенции; друг молодости Некрасова, фотограф и историк фотографии Валерий Тимофеевич Стигнеев передал нам такую самодельную книжку Олейникова, изготовленную в конце 1950-х — начале 1960-х на сухумской базе его «почтового ящика», где гостил Некрасов. Уже позднее, в 1970-х годах, Некрасов общался с И. А. Рахтановым, но когда с ним познакомился — не знаем.

756

Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 209.

757

Версия, приведенная в письме М. Я. Гробману 2 июля 1963 года; в беловой машинописи 1960-х годов есть еще одна версия с названием «Из английской детской поэзии».

758

Из расшифровки аудиозаписи разговора Э. В. Булатова, Некрасова и А. И. Журавлевой в 2000 году; сам разговор записывался для предполагаемой публикации в сетевом «Русском журнале».

Добавим, что А. И. Журавлева в 1969 году писала своей подруге К. В. Агеевой (а Эрик Владимирович в разговоре с Е. Н. Пенской в 1983 году вспоминал), что для Некрасова, Соковнина и их круга капитан Лебядкин был любимым автором наравне с Прутковым («детоедство», конечно, контаминация лебядкинского «таракана от детства» и «мухоедства»).

759

Более сжато о том же см.: Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 216.

760

Сохранилась машинопись сценариев «В Древнем Риме» и «Средневековый замок, средневековая деревня и их обитатели (для урока истории в 6 классе)».

761

На радио Некрасова привел, как вспоминает один из авторов настоящей хроники, Валентин Иванович Масловский, редактор журнала «Детская литература»; составлять сценарии Некрасову скорее всего помогала Анна Ивановна Журавлева, а иногда, видимо, и просто ставила его подпись под своим текстом; так она, кстати, поступала и в некоторых других случаях, когда Некрасову требовалась гонорарная справка: так, именно Журавлевой, видимо, написаны подписанные ею и Некрасовым статьи для биобиблиографического словаря «Русские писатели XIX века» (1990. В 2 т. М.: Просвещение, 1990).

В личном архиве сохранился список «работ на радио» почерком А. И. Журавлевой («Мей», «Лермонтов в Тарханах», «Родные просторы (инсценировка рассказа Паустовского)», «Белинский о Пушкине (монтаж из статей)», «Лев Толстой о детях и для детей», «Русская поэзия в музыке», «Что читать летом (Марич, „Северное сияние“; Тынянов, „Пушкин“; Всеволод Рождественский)»; «Дворянское гнездо (инсценировка)»; «По летним маршрутам (Мураново)»; «Романовский. Вятское кружево (инсценировка)» (85–86-й); «Поэт и поэзия в русской литературе (Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Маяковский) (литературная композиция)», «Станюкович. Побег (инсценировка)»). Там же машинопись сценариев с пометами о дате выхода в эфир: «В мире русской былины», «Гражданином быть обязан (стихи о поэте и поэзии)», «О чем говорят книжки?», сценарий для рубрики «В мире поэзии» — о стихотворениях в прозе Тургенева и о Дм. Кедрине.

762

Цитируется письмо из личного архива Журавлевой.

763

С иллюстрациями В. Пивоварова «Черная курица» вышла в 1973 году.

764

Диафильм 1939 года.

765

Издание 1989 года.

766

Слова Некрасова цитируются по записям Е. Н. Пенской, сделанным в восьмидесятые годы.

767

Советская культура. 1969. 28 авг. С. 3.

768

Цит. по машинописи из архива автора.

769

Цит. по машинописи из архива автора. Трудно сказать, с каким некрасовским текстом о детской литературе он связан; напрямую к педагогическим работам Толстого Некрасов обращался в 1983 году, когда писал статью «В. А. Фаворский и „Рассказы о животных“ Л. Толстого»; но он мог их знать, конечно, и раньше, а замечательное ироническое «простой престол / на престоле человек // простой человек / простой Толстой» написано в 1978 году (датировка М. А. Сухотина).

770

В домашнем архиве остались, в частности, вырезки с упомянутой заметкой о книге «Моя страна — мой дом», с рецензией на детектив А. Алексина для детей «Тайна старой дачи» (Учительская газета. 1969. 23 апр. С. 4); в последнем тексте отметим мысль об особом статусе и характере литературы для подростков: «…Не зря считается: люди лет тринадцати-четырнадцати — самый-самый „трудный возраст“. Впрочем, трудный он не только в школе. В детской литературе тоже. Книжка, написанная для самых маленьких, если это действительно хорошая книжка, обычно становится настоящей литературой для людей всех возрастов. Известно, хотя и кажется парадоксальным, что юношеской литературе в этом отношении везет куда меньше. Даже хорошая книга для подростков чаще всего так и остается книгой для подростков».

771

Некрасов Вс. Я. Сатуновский. Раз-два-три / Рис. Е. Монина. М.: Дет. лит., 1967 // Семья и школа. 1968. № 9. С. 45.

772

«Рифмы считалки в стихах Маяковского», 1968 (цит. по электронному изданию: Сатуновский Ян. Литературоведческие и критические статьи. München: ImWerden Verlag, 2009. С. 29). О поэзии Некрасова в связи с этим подробнее см.: Зыкова Г. В. «Числовые стихи» Всеволода Некрасова: материалы к теме // Универсалии русской литературы. Вып. 8. Воронеж: ВГУ, 2020. С. 323–343.

773

Опубликовано нами: Я. А. Сатуновский и Вс. Н. Некрасов: переписка и воспоминания // Цирк «Олимп». 2016. № 23 (56). https://www.cirkolimp-tv.ru/articles/709/yaa-satunovskii-i-vsn-nekrasov-perepiska-i-vospominaniya (дата обращения: 08.08.2020).

774

Полный текст по авторской машинописи: https://imwerden.de/publ-9512.html (дата обращения: 01.09.2020).

775

Карем М. Радость. М.: Дет. лит., 1970.

776

Русские поэты: Антология: В 4 т. М.: Дет. лит., 1968.

777

Беловая машинопись этой рецензии в личном архиве не подписана; можно предположить, что если бы она была опубликована, то под именем Некрасова. Между тем характер организации текста, его композиция и стилистика позволяют думать, что он скорее всего был написан А. И. Журавлевой — после разговоров с Некрасовым, конечно (его идеи, но не манера).

778

Детская литература. 1970. № 10. C. 30–31.

779

«Если бы детская литература вправду отличалась от „настоящей“ запрограммированностью, она бы и не могла быть настоящей — что, собственно, мы и видим — мы с Юрой Лощицем» (цит. по черной машинописи из архива Некрасова). Может, написано после разговоров с Лощицем, может, и вовсе написано вдвоем?

В шестидесятых годах Некрасов общался с Ю. М. Лощицем много и дружески, одобрял его стихи (машинопись стихов Лощица этих лет, видимо, авторская, была, кстати, в архиве Некрасова; передана нами в РГАЛИ); Лощиц бывал в Лианозове. Видимо, при посредничестве Лощица весной 1966 года люди из семинара В. Н. Турбина, в том числе Анна Ивановна Журавлева, познакомились с Некрасовым и Соковниным на квартирном чтении стихов. Когда именно Некрасов и Лощиц познакомились, сказать мы пока не можем, но, возможно, это произошло в самом начале шестидесятых, — возможно, через В. Т. Стигнеева, которому Лощиц помогал редактировать его первые историко-искусствоведческие тексты. Во второй пололовине 1970-х годов, когда Лощиц начинает активно разделять оформлявшуюся тогда националистическую идеологию, происходит разрыв, для Некрасова весьма болезненный, как видно по обращенным к Лощицу стихам.

780

Детская литература. 1970. № 10. С. 31.

781

Цитируется сохранившаяся в личном архиве Некрасова машинописная копия письма к некоему «Эдику», судя по тексту, знакомому Некрасова по «детским» издательствам; в письме упоминается И. А. Рахтанов как близкий друг адресата; возможно, адресат — Эдуард Брандес.

782

Письмо П. Т. Протасову, 1981 год, личный архив Некрасова.

783

Расшифровка аудио.

784

Имеется в виду повесть Т. Н. Поликарповой «От весны до осени», опубликованная в журнале «Пионер» (1973. №№ 9–12); внутреннюю рецензию Некрасова с некоторыми предложениями правки см.: http://vsevolod-nekrasov.ru/Tvorchestvo/Stat-i/Dlya-Pionera-recenziya-V. N. Nekrasova-na-povest-Tat-yany-Polikarpovoj-Ot-vesny-do-oseni-.-1972-g. (дата обращения 01.09.2020). Об обстоятельствах публикации и рецензирования вспоминает А. Дихтярь: «В самом начале семидесятых Татьяна отнесла рукопись повести в журнал „Пионер“, литературным отделом которого ведал писатель Сергей Иванов. По заведенным тогда правилам требовалась так называемая внутренняя рецензия на книгу. Иванов отдал рукопись Всеволоду Некрасову, поэту и критику с абсолютным литературным слухом. Некрасов дал очень высокую оценку работе. Тогда книгу прочел сам Иванов. Он тут же снял из готовящегося номера журнала свою повесть и поставил повесть Поликарповой» (из рецензии на книгу Татьяны Поликарповой «Было — не было», https://proza.ru/2014/06/13/1713, дата обращения 1.09.2020).

785

Об этих советах Некрасов с раздражением говорил в письме к директору издательства «Малыш» И. Н. Боронецкому (копии в личном архиве).

786

Опубликовано нами на ImWerden. См. там же более ранние прозаические миниатюры Некрасова «Медвежьи сказочки»: https://imwerden.de/publ-9825.html (дата обращения: 07.09.2020), из которых в свое время была опубликована только одна, «Как Медвежонок Ежа дразнил» («Мурзилка». 1970. № 12. C. 31).

787

В архиве Некрасова сохранились материалы еще одного совместного с С. А. Ивановым проекта, уже чисто прозаического, «Осень на Чистых прудах», — две с небольшим страницы беловой машинописи, фрагмент черновой машинописи с рукописной правкой почерком Некрасова и наброски к макету, сделанные Булатовым. В интервью М. А. Сухотину Булатов рассказывал: «Естественно, что Севины тексты в „Малыше“ не прошли. Аня боялась, что, поскольку Сева без работы, могли за тунеядство прицепиться, и надо что-то сделать. Мы с Олегом предложили проиллюстрировать книжку: нарисуем, а от Севы чтобы какие-то небольшие подписи были… Но Сева в конце концов не стал этим заниматься, и нам пришлось иметь дело с Ивановым, хотя нам это вообще было не нужно, все затевалось только из-за Севы… В результате никакая „Осень“ не была издана» (по расшифровке аудиозаписи).

788

В личном архиве Некрасова сохранился машинописный лист формата А4, заполненный стихами, в которых необычным для поэта образом, систематически расставлены знаки препинания (например: «правда: трава»); тематически это стихи в основном «про всякую, любую погоду», хотя и не исключительно они; в основном это стихи публиковавшиеся, хотя есть и такие, которые мы больше нигде не встречали. Возможно, этот лист связан с «Лесом дремучим» или вообще с попытками представить собственные стихи в «официальном пространстве», — хотя это могло быть и вполне бескорыстным экспериментом, опытом фиксации интонации, ограничения диапазона истолкований, вообще у Некрасова довольно широкого.

789

Некрасов Вс. 2012. С. 235.

790

В бумагах Некрасова сохранились фрагменты рецензий только на Е. Герфа и Р. Фархади.

791

Из интервью Кулакову 1990 года, цитируется по расшифровке аудио.

792

Там же.

793

В личном архиве Некрасова сохранились вырезки с рецензиями Н. Крымовой («В счастливую минуту» — Учительская газета. 1976. 2 ноября) и из «Московского комсомольца» («Преобладание добра» — 1976, 31 октября), подписанная «А. Андрюшин» и принадлежавшая, судя по позднейшему свидетельству Некрасова, поэту Александру Яковлевичу Аронову (Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 209–210). В рецензии Аронова сказывается давнее приятельское общение с Некрасовым (еще со времен педагогического института имени В. П. Потемкина, где они оба учились, — Аронов, правда, был старше, — и лито «Магистраль», куда они оба ходили): оно заметно, например, в выборе имен: названы, кроме Некрасова, Сатуновский и Соковнин, причем стихи Некрасова и Соковнина цитируются. Непонятно, правда, как мог хорошо знавший Некрасова Аронов в доброжелательной рецензии назвать составителем сборника В. Берестова, автора предисловия; эта ошибка обидела Некрасова и надолго ему запомнилась (Там же. С. 210). С замечанием, которым завершается рецензия Аронова, Некрасов не мог быть согласен; приведем его — оно очень выразительно в своей предсказуемости и похоже на те претензии, которые в отечественной печати позднее предъявлялись к «постмодернизму»: «А недостатки есть? Есть. Только недостаток это не то, что написано, а то, чего нет. Кажется, маловато лирики. А между тем в жизни человека, даже маленького, есть всё: и игра, и „серьез“, и любовь, и разлука, и радость, и грусть».

794

Редактор издательства «Детская литература» (1972–1981). С М. И. Титовой как редактором имел дело Я. А. Сатуновский. Считается, что была уволена после выхода книги О. Григорьева «Витамин роста». К сожалению, больше ничего о М. И. Титовой (год рождения? дальнейшая судьба?) установить пока не удается.

795

Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 210.

796

Л. Я. Либет — зав. редакцией дошкольной литературы в издательстве «Детская литература».

797

К юбилею стихотворения (стихи с эпиграфом) // Некрасов Вс. Стихи из журнала. М.: Прометей, 1989. С. 65.

798

Мы надеемся его напечатать как важный факт из истории нонконформистской публицистики.

799

Творческое и пристальное внимание к той традиции проявилось, кстати, в позднейшей статье «Салтыков-Щедрин и явление „вибрации фактуры“ литературного героя», написанного Некрасовым в девяностых в соавторстве с А. И. Журавлевой (Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 61–70).

800

В личном архиве осталась большая, на несколько сотен страниц, машинописная подборка прозы для детей и подростков разных авторов (в частности, Л. С. Петрушевской).

801

Подчеркнуто А. И. Журавлевой и прокомментировано ею: «Севе важно, что „лыжи“».

802

Стихи опубликованы: Некрасов Вс. 2012. С. 6, 108, 519.

803

Там же. С. 488.

804

Некрасов Вс. 2012. С. 43, 107, 31.

805

Подробнее об этом см.: «Кстати…» // Журавлева А., Некрасов Вс. 1996. С. 213–215.

806

Там же. С. 210.

807

«Между летом и зимой» — № 1. С. 34–35; в подборку вошли ранние стихи: «Выпускают огоньки..», «Лыжи — лыжи…», «Опять, опять / Метель, метель…», «На том месте, где февраль…», «Это что это гудит?», «Весна, весна, весна, весна!», «Ночь / Не выдохлась еще…», «Утром у нас», «Солнце / Хоть и задним числом…», «Какое утро…», «И сентябрь…», «Относительно небес…», «Темнота. / В темноту…».

808

«Электричество с газированной водой» — № 7. С. 18–19 («Стихи про какие-нибудь нити», «Стихи про сон и про солнце», «Стихи просто про воздух» («Чуть, / Почти — / Дальше всё…»), «Море и море / И мы тоже…», «И опять / Тут как тут», «Стихи про месяц» («Светит месяц / Месяц светит…»), «Утром у нас…», «Осень. / Перекресток просек», «Стихи про всё» («Это что? Это что?»), «Стихи про всякую, любую погоду» («Тут и ель…»)).

809

Тексты в «Пакете» (1996), упоминавшиеся нами выше, как и статьи, сопровождавшие публикацию «Детского случая» (2008), имеют мемуарно-полемический характер и поэтому добавляют, конечно, многие существенные детали к хронике взаимодействия Некрасова и советских редакторов (конкретных людей в определенные годы), но в концептуальном отношении повторяют «Нарочно и нечаянно» (1970) и статью о Фаворском и Толстом.

810

М.: Книга, 1984.

811

Публикуется нами в приложении к настоящей статье по авторской рабочей машинописи с правкой.

812

Отзыв Ю. Я. Герчука сохранился в личном архиве Некрасова и передан нами в РГАЛИ.

813

В данном нам интервью о Некрасове для книги воспоминаний о поэте.

814

О том, что советская детская иллюстрация остается эстетически живой, хорошо свидетельствует, например, выставка книжной графики «Сказочники» в ГМИИ (2015).

815

«Я писал о двойной бухгалтерии…»: Интервью с поэтом Всеволодом Некрасовым по поводу выхода его книги // Русский журнал. 2008. 17 июня. http://russ.ru/Kniga-nedeli/YA-pisal-o-dvojnoj-buhgalterii (дата обращения 05.09.2020).

816

Автор строил этот финал сам и, по воспоминаниям Г. В. Зыковой, которой он сообщал новые версии финала, относился к его составу с очевидно бóльшим вниманием, чем к составу книги в целом.

817

Некрасов Вс. Детский случай — вдогонку (ноябрь 2008) // Русский журнал. 23.06.2009. http://www.russ.ru/pole/Detskij-sluchaj-vdogonku (дата обращения: 05.09.2020).

818

Цит. файл из компьютера автора.

819

«Я писал о двойной бухгалтерии…»

820

Возможно, не в последнюю очередь поэтому рецензии на «Детский случай» были кратки и немногочисленны, — нам, по крайней мере, известны только две: Натальи Осиповой (Воздух. 2008. № 3. С. 203) и Евгения Степанова (Дети Ра. 2008. № 11. https://magazines.gorky.media/ra/2008/11/evgenij-stepanov-vsevolod-nekrasov-b-detskij-sluchaj-b.html, дата обращения 07.09.2020).

821

Сказка Чуковского «Крокодил», 1916–1917. — Прим. публ.

822

«Двенадцать» Блока, январь 1918. — Прим. публ.

823

Опубликовано: Vsevolod Nekrasov, Master Paronymist // Slavic and East European Journal. 1989. Vol. 33. № 2. Р. 275–292; некоторые важные идеи высказывались уже в докладе, прочитанном Дж. Янечеком 11 октября 1985 года на приеме, данном в честь Некрасова в Спасо-Хаусе. Сокращенный перевод этой статьи был опубликован нами: Янечек Д. Всеволод Некрасов — мастер-паронимист // Русская речь. 1996. № 2. С. 12–18. — Примеч. перев.

824

Краткие обсуждения или упоминания поэзии Некрасова встречаются у Ujvary (Freiheit ist Freiheit. Inoffizielle sowjetische Lyrik / Ujvary L. (ed.) Zürich: Arche Verlag, 1975. S. 10–14), Карлинского (Карлинский В. Дела домашние // Третья волна (Париж). 1979. № 6. C. 208–214), Гройса (Гройс Б. Поэзия, культура и смерть в городе Москва // Ковчег (Париж). 1980. № 5. С. 74–77), Лимонова (Лимонов Э. Всеволод Некрасов // Kuzminsky K. K., Kovalev G. The Blue Lagoon Anthology of Modern Russian Poetry. Vol. 1. Newtonville, 1980. P. 441–442), Hirt и Wonders (Hirt G., Wonders S. Vorwort // Kulturpalast. Wuppertal: S-press, 1984. S. 11–12; Hirt G., Wonders S. Moskau — Ein Hörstück für Hauptstadt und Nebenstimmen // Schreibheft (Essen). 1987. № 29. S. 201–202), Герловиных (Gerlovin R., Gerlovin V. Samizdat Art // Russian Samizdat Art / Ed. Charles Doria. N. Y., 1986. P. 113–116); везде приводятся стихи.

825

Некрасов Вс. Между летом и зимой. Стихи, считалки, загадки, скороговорки. М., 1976. С. 76–81. Кроме нескольких стихотворений в этой книге, Некрасов опубликовал, в частности, две критических статьи (Некрасов Вс. В. А. Фаворский и «Рассказы о животных» Л. Толстого // Толстой Л. Рассказы о животных. М., 1984. С. 3–17 (факсимиле издания 1932 г. с илл. Фаворского)) и — в соавторстве — книгу об А. Н. Островском (Журавлева А., Некрасов Вс. Театр А. Н. Островского. М., 1986).

826

См.: Некрасов Вс. Стихи // Грани (Франкфурт). 1965. № 58. С. 107–111 <воспроизведение альманаха А. Гинзбурга «Синтаксис»>; в Freiheit ist Freiheit, P. 83–119; Аполлон—77, Apollon—77: Альманах. Париж, 1977. С. 43–46; Ковчег (Париж). 1978. № 1. С. 34–39; 1979. № 4. С. 3–7 (перепечатано: DOC(K)S (Париж). 1980. № 23. С. 64–68); 1981. № 6. С. 14–18; The Blue Lagoon, С. 443–446; А — Я (Париж). 1983. № 5. С. 28; Kulturpalast, P. 19–47 и аудиозапись на прилагаемой кассете; А — Я (Париж): Литературное издание. 1985. С. 36–47. К сожалению, значительную часть здесь составляют повторяющиеся публикации одних и тех же стихотворений. Несколько стихотворений Некрасова были переведены на немецкий и чешский. Насколько мне известно, переводы на английский содержатся только в издании: Russian Poetry: The Modern Period / Glad J., Weissbort D., eds. Iowa City, 1978. P. 303 и в настоящей статье <с тех пор ситуация существенно изменилась. — Прим. перев.>.

827

Видимо, так говорил исследователю сам поэт. Это не вполне точные данные: уже так называемый «Геркулес», авторский свод, включающий стихи 1956–1983 годов, состоит из 884 текстов, причем это избранное, куда не вошло очень многое из сохранившегося в беловой авторской машинописи и кое-что из публиковавшегося в самиздате. — Примеч. перев.

828

В некоторых случаях Некрасов датировал свои стихи в авторской машинописи и прижизненных публикациях (например, датирована «Свобода есть свобода»). Тщательный анализ сохранившихся в архиве автора рабочих материалов, прежде всего многочисленных блокнотов со стихами (сейчас в РГАЛИ в составе фонда Вс. Н. Некрасова) и других данных впоследствии позволил М. А. Сухотину не только убедительно датировать большую часть текстов упомянутого выше свода 1956–1983 годами, но и определить этапы их творческой истории (см.: Сухотин Михаил. Датировка стихов Вс. Некрасова периода «Геркулеса» и некоторые замечания к вопросу о понятии качества для него в связи с этим // Друзья и знакомые Кролика: Сайт Александра Левина. http://levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/dat_nekrasov.html, дата доступа: 19.01.2020). Конечно, такая работа могла быть предпринята только тогда, когда в распоряжении исследователей оказался архив поэта. — Примеч. перев.

829

Цит. по: Janecek G. The Look of Russian Literature: Avant-Garde Visual Experiments. 1900–1930. Princeton: Princeton University Press, 1984. P. 181. <Из письма Р. О. Якобсона к Дж. Янечеку от 28.04.1981. — Примеч. перев.>

830

Fogle S. F. Pun // Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics / Ed. Alex Preminger. Princeton: Princeton University Press, 1974. P. 681–682.

831

Григорьев В. Паронимия // Языковые процессы современной русской художественной литературы. Поэзия / Под ред. А. Д. Григорьева. М.: Наука, 1986. С. 186–239. <Здесь и далее «паронимия» и «парономазия» употребляются как синонимы. — Примеч. перев.>

832

См. Markov V. The Longer Poems of Velimir Khlebnikov. Berkeley, 1962. P. 141–143, 178–180, 188–189; Russian Futurism, 288, 300; Григорьев 1986 — там же; Vroon R. Velimir Xlebnikov’s Shorter poems: A Key to the Coinages. Ann Arbor, 1983, P. 56 passim; см. у Григорьева также обсуждение парономазии.

833

Хлебников В. Творения / Под ред. М. Я. Полякова. М.: Сов. писатель, 1986. С. 76.

834

Markov V. Russian Futurism: a history. Berkeley: University of California Press, 1968. P. 306.

835

В последнем случае не на уровне фонетики (у Некрасова был старомосковский литературный выговор, он произносил [dož’]), а на уровне букв, визуального образа слов. — Примеч. перев.

836

На самом деле — двумя: Некрасов различает буквы «е» и «ё» («ё» есть в слове «берёзовые»). — Прим. перев.

837

Благодарю Владимира Маркова за это наблюдение и за другие полезные замечания и поправки, особенно в английских переводах <статья содержит и русские тексты Некрасова, и их переводы на английский, выполненные Дж. Янечеком; последние мы здесь не публикуем. — Примеч. пер.>.

838

Пример этого — стихотворение 1986 года, в котором, однако, нет парономазии как основного приема:

пришло

пришло время

время говорить

говорить правду

правду о том

что пришло время говорить правду

839

Kulturpalast. P. 22.

840

Аполлон—77. C. 66; А — Я 1985. С. 44.

841

А — Я. 1985. С. 47.

842

Степанов А. Путешествие от А до Я, или От «неофициального» искусства к антисоветской пропаганде // Московская правда. 1986. 20 апреля.

843

Гройс Б. Картина как текст: «Идеологическое искусство» Булатова и Кабакова // Wiener Slawistischer Almanach. 1986. № 17. С. 335.

844

О датировке стихов Некрасова см. ниже.

845

Эта редакция из первой публикации в официальном советском издательстве: Некрасов Вс. Стихи из журнала. М.: Прометей, 1989. С. 5.

846

Некрасов Вс. Стихи (1956–1983). Вологда: Библиотека московского концептуализма Г. Титова, 2012. С. 551. Ср.: «…среди стихов, опубликованных при жизни автора, как явный цикл вспоминаются прежде всего „Ленинградские стихи“, и, как правило, только они (потому что у цикла есть название?)» (Зыкова Г. Авторские попытки собрать циклы из тестов «Геркулеса» // Всеволод Некрасов: Сайт. http://vsevolod-nekrasov.ru/Tvorchestvo/Samizdatskie-poeticheskie-sborniki.-Ne-publikovavshiesya-zavershennye-ili-otnositel-no-zavershennye-stihi/Avtorskie-popytki-sobrat-cikly-iz-tekstov-Gerkulesa).

847

См. Nekrassow W. Ich lebe ich sehe / Сост., перев. и послесл. G. Hirt, S. Wonders. Предисл. E. Gomringer. Verlag Helmut Lang, 2017. S. 131–139; Некрасов Вс. Стихи из журнала. М.: Прометей, 1989 С. 4–5; Некрасов Вс. Стихи (1956–1983). Вологда, 2012. С. 128–145; Некрасов Вс. <подборка> // Часы. 1981. № 34. C. 108–116; Некрасов Вс. «Геркулес» (самиздатский сборник) // Всеволод Некрасов: Сайт. http://vsevolod-nekrasov.ru/Tvorchestvo/Samizdatskie-poeticheskie-sborniki/GERKULES/(offset)/190. В последних трех инстанциях публикуется вторая, дополненная редакция стихотворения.

848

Об устных выступлениях и аудиозаписях см. ниже.

849

В «37» же и стоит авторская датировка «1966–1978» (С. 15). См. также статью М. Сухотина о датировке некрасовских стихов: Сухотин М. Датировка стихов Вс. Некрасова периода «Геркулеса» и некоторые замечания к вопросу о понятии качества для него в связи с этим // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/dat_nekrasov.html.

850

37. 1978. № 15. С. 68–83. В некрасовской подборке следующие подзаголовки: Ленинградские стихи. Пушкин и Пушкин. Картинки с выставки Ильи Глазунова.

851

О других ленинградских стихах Некрасова см.: Сухотин М. Ленинградские стихи Вс. Некрасова 82–84 годов. б/д // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/len_stihi.html

852

См.: Всеволод Некрасов: Сайт. http://vsevolod-nekrasov.ru/Mul-timedia/Audio/Rabochie-fonogrammy-70-go-ili-konca-69-go-goda/.

853

Nekrassow W. 2017. С. 331.

854

За консультацию благодарим Г. В. Зыкову.

855

На тему ленинградских стихов Вс. Некрасова см. также: Morse A. «For some reason I really want to go to Leningrad»: The Petersburg Text in Vsevolod Nekrasov’s «Leningrad Poems» // SEEJ. 2017. № 61/3. С. 573–592.

856

Некоторые громкие высказывания в неофициальных кругах о принципиальной литературной разнице двух столиц появляются почти в одно время с первой журнальной публикацией некрасовских стихов (1978). См., например, статью 1979 года Виктора Кривулина «20 лет новейшей русской поэзии», впервые опубликованную в «Северной почте» (1/2), или чуть более поздние записки с обозрениями текущей литературной жизни Анны Таршис (Ры Никоновой) на эту тему: «Масса четырехдневных впечатлений» и «О стихах и прозе бывшего Санкт-Петербурга» (Транспонанс. № 9. 1981. С. 80–92).

857

Алексей Конаков полагает, что именно эта четверка определилась во многом книгой Н. Анциферова «Душа Петербурга» (первое изд.: Пг.: Брокгауз и Ефрон, 1922): Конаков А. В Ленинград и обратно: О «питерских» стихотворениях Вс. Некрасова // Октябрь. 2015. № 3. https://magazines.gorky.media/october/2015/3.

858

Топоров В. Петербургский текст русской литературы: Избранные труды. СПб: Искусство-СПб, 2003. С. 7–65.

859

Там же. С. 25.

860

Совпадения в словаре между «Ленинград / первый взгляд» и «Вот фонарь» усугубляются в контексте самиздатской печати: так, в публикации в «Часах» даже плохо видно, где «Ленинград» кончается и «Вот фонарь» начинается.

861

«В Ленинград и обратно».

862

О «словаре» ВН см: Некрасов Вс. К тексту «Правила исключения». б/д // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/NEKRASOV/Pravila.html. См. также: Сухотин М. К разговору в Малаховке в 1995 году. б/д // Всеволод Некрасов: Сайт. http://vsevolod-nekrasov.ru/O-Nekrasove/Kritika-issledovaniya/(offset)/10.

863

Об обэриутских «иероглифах» см. Друскин Я. Звезда бессмыслицы // «Сборище друзей, оставленных судьбою…» / Под ред. В. Сажина. М.: Ладомир, 2000. С. 323–326.

864

О пародии в этом смысле см. Тынянов Ю. О пародии // Поэтика. История литературы. Кино. М: Наука, 1977. С. 284–309.

865

Ср. стихотворение «капли / пакли / облака» (известное также под названием «Панорама перед отъездом»), особенно конец, где говорящий как бы тыкает в карту: «Тут / я был // Тут / я не был // Тут я не был» и т. д. Некрасов Вс. 2012. С. 60.

866

Ср. у Тынянова: «Пушкин пародирует Каченовского в орфографии. Каченовский придерживался своей орфографической системы, в которой видную роль играли „и с точкой“ и ижица. Такова орфография пушкинской эпиграммы на Каченовского. Наконец, ижица становится знаком Каченовского, его пародическим обозначением. Так, например, он говорит в „Путешествии в Арзрум“ об одной ругательной критике: „Разбор был украшен обыкновенными затеями нашей критики: это был разговор между дьячком, просвирней и корректором типографии <…>“. Пушкин не упоминает ни о журнале, в котором помещен разбор, ни об авторе статьи. Но в рукописи Пушкина слово „типография“ написано через ижицу. Таким образом, средство пародии, не утеряв своей пародийной направленности, стало знаком, отметкой, клеймом, по которому можно узнать то или другое явление» (Тынянов Ю. О пародии // Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 297).

867

Аудиозаписи: «рабочие фонограммы 69–70-го» — «Ленинград первый взгляд» 22.16; чтение в Вене (1992): 14.30 & 43.34 (читает два раза) // Всеволод Некрасов: Сайт. http://vsevolod-nekrasov.ru/Mul-timedia/Audio. Поздние аудиозаписи (2004) см.: http://vsevolod-nekrasov.ru/Mul-timedia/Audio/Fonogrammy-2004-goda (№ 15).

868

Некрасов Вс. Неопубликованные стихи. / Подготовка текста Г. А. Зыковой // Знамя. 2019. № 1. http://znamlit.ru/publication.php?id=7144.

869

Этот вариант воспроизводится и в «Часах» (1981), и в авторской коллекции — «Геркулесе» (и соответственно, в «Стихах 1956–1983»).

870

О последнем стихотворении см. Janecek G. Everything Has Already Been Written: Moscow Conceptualist Poetry and Performance. Evanston, IL: Northwestern UP, 2018. P. 38–40.

871

См. «Ветер ветер», «Да господа да» и др.

872

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда, проект № 19-18-00205 («Поэт и поэзия в постисторическую эпоху»).

873

Бурков О. Ян Сатуновский: попытка биографии // Imwerden.de. https://imwerden.de/pdf/burkov_yan_satunovsky_biografiya_2012.pdf

874

Бычков С. Жизнь и стихи. Заметки, размышления, воспоминания о Яне Сатуновском // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 33. С. 373.

875

Упоминание имен различных литераторов в целом можно считать одним из характерных приемов поэзии Сатуновского (см.: Бурков О. Имя собственное в поэтике Яна Сатуновского // Интерпретация и авангард: Межвузовский сб. научных трудов / Под ред. И. Е. Лощилова. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2008. С. 262–277).

876

Здесь и далее все стихотворные цитаты Яна Сатуновского, если не оговорено иное, будут даваться по следующему изданию с указанием страницы в круглых скобках: Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост. И. Ахметьев. М.: Виртуальная галерея, 2012.

877

В поэтическом подкорпусе НКРЯ представлено «малое» собрание стихов Сатуновского «Хочу ли я посмертной славы» (Сатуновский Я. Хочу ли я посмертной славы / Сост. И. Ахметьев, П. Сатуновский. М.: Библиотека альманаха «Весы», 1992), в которое входит около 370 стихотворений. Более позднее собрание стихов поэта «Стихи и проза к стихам» (см. Сатуновский Я. 2012) почти в два раза обширнее.

878

Корчагин К. Начальные переакцентуации (перебои) в русских двусложных размерах // Известия РАН. Серия литературы и языка. 2015. Т. 74. № 1. С. 19–29.

879

Гаспаров М. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. Изд. 2-е (доп.). М.: Фортуна Лимитед, 2000. С. 221–222.

880

Об этом рассказе Шаламова см. например: Минуллин О. Интертекстуальный анализ рассказа «Шерри-бренди»: Шаламов — Мандельштам — Тютчев — Верлен // Філологічні студії. 2012. № 8. С. 223–242.

881

Емельянова Е. Предисловие // Пулькин И. Лирика и эпос / Сост., подгот. текста и коммент. И. Ахметьева. М.: Виртуальная галерея, 2018. С. 4.

882

Ср.: «Взрывом Эдуарду Асадову выхлестнуло глаза. / Ивана Пулькина насмерть. А мне только / перекарёжило / тонкие косточки / взрывом 33 или 34 года тому назад» (5 августа 1974) (Сатуновский Я 2012. С. 366).

883

Из доклада секретно-политического отдела ОГПУ «Об антисоветской деятельности среди интеллигенции за 1931 год» (не ранее 10 декабря 1931 г.) // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике, 1917–1953 / Под ред. А. Н. Яковлева. М.: МФ «Демократия», 2002. С. 161.

884

Cм. статью Ильи Кукулина, рассматривающую, как эту характеристику можно воспринимать в контексте борьбы конструктивизма и ЛЕФа в двадцатые годы: Кукулин И. Прирученная революционность: Разные типы трансформации авангардной поэтической традиции в конце 1920-х годов // Сто лет русского авангарда: Сб. статей / Ред. — сост. М. И. Катунян. М.: НИЦ «Московская консерватория», 2013. С. 334–356.

885

См. Бурков О., 2012. С. 6. Упоминание о «разорванности сознания» (буржуазного? современного?) может напомнить о манифесте Михаила Лифшица, другой фигуры из двадцатых годов, вновь ставшей актуальной в оттепельное время. Его статья-кредо «Почему я не модернист?», вышедшая на излете оттепели в 1964 году в «Литературной газете», активно обсуждалась в самых разных кругах. Тема «растворения индивидуального самосознания в слепой коллективной воле» на примере искусства европейского модернизма была в этой статье одной из центральных (Лифшиц М. Почему я не модернист? М.: Классика XXI века, 2009. С. 55), а слово «сознание», отнюдь не случайно использованное Сельвинским, упоминалось множество раз. Ответ Сельвинского, который в целом выглядит отказом одному из многочисленных и не очень желательных корреспондентов, допускает неожиданную оговорку — родство поэзии Сатуновского с довоенным авангардом и современным состоянием «буржуазного» искусства, которые были главной мишенью критики Лифшица.

886

Аксенов И. Из творческого наследия: В 2 т. / Под ред. В. Ракитина, А. Сарабьянова. Т. 2. История литературы, теория, критика, поэзия, проза, переводы, воспоминания современников. М.: RA, 2008. C. 84–85.

887

Адаскина Н. Из наследия И. А. Аксенова // Тыняновский сборник. Вып. 12: Х — ХІ—XII Тыняновские чтения. Исследования. Материалы. М.: Водолей Publishers, 2006. С. 290. В целом о биографии Аксенова см.: Адаскина Н. «Белые» и «темные» пятна биографии И. А. Аксенова // Aksenov and the Environs. Аксенов и окрестности / Ed. by L. Kleberg, A. Semenenko. Huddinge: Södertörns högskola, 2012. С. 7–20.

888

Зелинский К. Поэзия как смысл: Книга о конструктивизме / Сост. и публ. А. Зелинского; предисл. Д. Давыдова. М.: ОГИ, 2015. С. 102.

889

Аксенов И. 2008, С. 74.

890

Об Аксенове-переводчике см.: Мейлах М. Аксенов — переводчик елизаветинцев // Aksenov and the Environs. Аксенов и окрестности / Ed. by L. Kleberg, A. Semenenko. Huddinge: Södertörns högskola, 2012. С. 83–104.

891

Аксенов И. 2008. С. 78.

892

Зелинский К. 2015. С. 94–95.

893

Оболдуев Г. Стихотворения. Поэма / Сост. А. Благинина; подгот. текста И. Ахметьева; вступ. ст. В. Глоцера. М.: Виртуальная галерея, 2005. С. 212–213.

894

См., напр.: Айзенберг М. Взгляд на свободного художника. М.: Гендальф, 1997. С. 48.

895

Об использовании чужой речи в концептуализме и смежных поэтиках см.: Липовецкий М. Практическая «монадология» Пригова // Пригов Д. А. Монады. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 10–45., Perloff M. Unoriginal Genius. Poetry by Other Means in the New Century. Chicago; London, 2010.

896

Использование чужой речи у Сатуновского роднит его с поэтами, обращающимися к так называемому документальному письму. См.: Kukulin I. Documentalist Strategies in Contemporary Russian Poetry // The Russian Review. 2010. Vol. 69. P. 585–614, и особенно P. 589–590.

897

Русский перевод книги Пиаже вышел практически одновременно с комментирующей ее работой Выготского «Мышление и речь» — в 1934 году.

898

Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка / Пер с франц.; сост., и коммент. Вал. А. Лукова и Вл. А. Лукова. М.: Педагогика-Пресс, 1994. С. 353.

899

Выготский Л. Мышление и речь. Психологические исследования. М.: Соцэкгиз, 1934. С. 292.

900

Ср. наблюдения поэта Михаила Сухотина над стихом Сатуновского: «Законы внутренней речи поэта определяют качество стиха. Вот и все. А форма и так сложится, как речь сама подскажет. Так сказать, в силу необходимости речи. <…> Стих и держится в основном на внутренней своей структуре. И размер, и рифма как бы ушли внутрь стиха, как и сам стих обернулся внутренней речью» (Сухотин М. Внутренняя речь как критерий поэтической формы (о поэзии Я. А. Сатуновского) // Друзья и знакомые кролика: Сайт Александра Левина. http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/Statji/vnutr-rech.html). Сухотин был близок к Всеволоду Некрасову — поэту, для которого опыт Сатуновского на протяжении многих лет оставался ключевым. Сам Некрасов характеризовал манеру Сатуновского так: «…текст не проходит перед глазами, поперек зрения, а, всплыв откуда-то, движется прямо на тебя пиком вперед, точкой. Ловится самый миг осознания, возникания речи, сама его природа, и живей, подлинней такого дикого клочка просто не бывает — он сразу сам себе стих» (Некрасов Вс. Справка. М.: PS, 1991. C. 40).

901

Аудиозаписи стихов Сатуновского доступны, например, в электронной библиотеке ImWerden. https://imwerden.de/razdel-270-str-1.html.

902

Ср. характеристику Геннадия Айги из послесловия к первому большому собранию Сатуновского: «Слуцкий оголяет слово, лишает его поэтизмов. Сатуновский же, на мой взгляд, гораздо многограннее. У него есть та же прямота и оголенность, что и Слуцкого, но также он идет и с другой „хлебниковско-крученовской“ стороны, он наслаждается природной данностью русского слова, наслаждается тем, что это слово само по себе прекрасно, что это Богом данная человеку игра» (Айги Г. Послесловие // Сатуновский Я. Рубленая проза. Собр. стихотворений / Сост., подгот. текста и предисл. В. Казака; послесл. Г. Айги. München: Otto Sagner Verlag, 1993. С. 308). Также см. подробный анализ двух поэтов, проведенный Маратом Гринбергом, где предпочтение на этот раз отдается Слуцкому: Гринберг М. Вычитывая Слуцкого: Борис Слуцкий в диалоге с современниками // Крещатик. 2008. № 3. https://magazines.gorky.media/kreschatik/2008/3/vychityvaya-sluczkogo.html; Grinberg M. «I am to be read not from left to right, but in Jewish: from right to left»: The Poetics of Boris Slutsky. Boston: Academic Studies Press, 2013. P. 355–376.

903

Ср. по этому поводу небольшое эссе Вл. Кулакова «Все выговаривается в стих» (1995), впервые опубликованное как рецензия на собрание стихов Сатуновского (Кулаков Вл. Поэзия как факт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 231–235).

904

Гринберг М. 2008.

905

Характерно, что попытки осознать историю как целостность появляются у центральных фигур движения уже во время Второй мировой войны. К таковым можно отнести книгу поэм Владимира Луговского «Середина века» (опубликована в 1958 году со значительными купюрами) и некоторые стихи Сельвинского, особенно стихотворение «Я это видел!», опубликованное в феврале 1942 года почти в качестве сводки с действующего фронта (Шраер М. Илья Сельвинский, свидетель Шоа // Новый мир. 2013. № 4. С. 146–166; Кукулин И. Советская поэзия о Второй мировой войне: риторика скрытой амальгамы // СССР во Второй мировой войне: Оккупация. Холокост. Сталинизм / Ред. и сост. О. Будницкий (отв. ред.) и Л. Новикова. М.: РОССПЭН, 2014. С. 328–351).

906

Grinberg M. 2013. P. 92–93, 203–207. О разных концепциях истории в раввинистическом иудаизме и о том, как доминирующее в Пятикнижии восприятие истории как набора не связанных друг с другом образцов или примеров сменяется мессианической историей, а затем историей в современном смысле, см.: Neusner J. The Idea of History in Rabbinic Judaism. Leiden: Brill, 2004. P. 15–70 и далее.

907

Ср.: «Сатуновского занимает не момент речи сам по себе, обнаруживающий в изолированном положении те или иные семантические, грамматические или фонические особенности, а происходящая в речи кристаллизация субъекта. Иначе говоря, <…> моностихи Сатуновского отвечают на вопрос о минимальном размере высказывания, передающего определенную эмоцию, душевное движение» (Кузьмин Д. Русский моностих: Очерк истории и теории. М: Новое литературное обозрение, 2016. C. 228).

908

Слуцкий Б. Собр. соч.: В 3 т. / Вступ. ст., сост., подгот. текста, комм. Ю. Болдырева. Т. 1. Стихотворения 1939–1961. М.: Худож. лит., 1991. C. 89.

909

Ср. Хэнгсен С. Лианозово. Эстетика окраины // Ичин К. И после авангарда — авангард: Сб. статей. Белград, 2017. С. 176–187.

910

Loos A. Ornament und Verbrechen // Sämtliche Schriften in zwei Bänden. Vol. 1 / Ed. Franz Glück. Wien — München, 1962. S. 276–288.

911

Ср. Christov-Bakargiev C. Arte Povera. London, 1999.

912

https://www.tate.org.uk/art/artworks/merz-cone-t03674.

913

Ср. Bachelard G. La Poétique de l’ espace. Paris, 1957.

914

«Sie wohnen wenn nicht in Slums so in Bungalows, die morgen schon Laubenhütten, Trailers, Autors oder Camps, Bleiben unter freiem Himmel sein mögen» (Adorno T. Asyl für Obdachlose // Gesammelte Schriften. Vol. 4: Minima Moralia. Reflexionen aus dem beschädigten Leben / Ed. R. Tiedemann. Frankfurt а. M., 1980. Р. 42).

915

«Diese taugen nur noch dazu, wie alte Konservenbüchsen fortgeworfen zu werden» (Ibid. P. 42).

916

«So wir nicht umkehren und werden wie die Kühe, so kommen wir nicht in das Himmelreich. Wir sollten ihnen nämlich Eins ablernen: das Wiederkäuen» (Nietzsche F. Also sprach Zarathustra. I–IV // Kritische Studienausgabe / Ed. G. Colli, M. Montinari. Vol. 4. Munich, 1988. Р. 334.

917

См.: Kukulin I. Documentalist Strategies in Contemporary Russian Poetry // The Russian Review. Vol. 69. № 4. 2010. Р. 585–614.

918

Пушкин А. С. О русской прозе // Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1959–1962. Т. 6 (1962): Критика и публицистика. С. 255.

919

«Not that it was beautiful, / but that, in the end, there was / a certain sense of order there; / something worth learning / in that narrow diary of my mind / in the commonplaces of the asylum / where the cracked mirror / or my own selfish death / outstared me <…>» (Anne Sexton: For John, Who Begs Me Not to Inquire Further // To Bedlam and Part Way Back (1960). Selected poems of Anne Sexton / Ed. D. W. Middlebrook, D. H. George. Boston; New York, 1988. Р. 26).

920

Brinkmann R. D. Kurzzeiliges Bild. Aus: Le Chant du Mode (1963–1964) // Brinkmann R. D. Künstliches Licht. Lyrik und Prosa / Ed. Genia Schulz. Stuttgart, 2010. P. 16.

921

Ср.: Morse A. Detki v kletke. The Childlike Aesthetic in Soviet Children’s Literature and Unofficial Poetry. Diss. Harvard University, Cambridge, Mass., 2016. https://dash.harvard.edu/bitstream/handle/1/33493521/MORSE-DISSERTATION2016.pdf?sequence=4&isAllowed=y.

922

Ср.: Сатуновский Л. Неизвестные страницы творчества Яна Сатуновского (2009). https://imwerden.de/pdf/satunovsky_neizvestnye_stranicy_tvorchestva.pdf.

923

Ср. о биографической и художественной связи Сатуновского с поэзией авангарда: Айги Г. «Летопись всей нашей жизни»: О поэзии Яна Сатуновского // Сатуновский Я. Рубленная проза: Собр. стихотворений / Сост. В. Казака. Мюнхен, 1994. С. 307–308. Ср. также: Иванов В. Становой хребет русского авангарда // Новое литературное обозрение. № 119. 2013. https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/119_nlo_1_2013/article/10322/.

924

Некрасов Вс. Объяснительная записка // Некрасов Вс. Ich lebe ich sehe. Живу и вижу. Двуязычное изд. / Сост. Гюнтер Хирт, Саша Вондерс. Мюнстер, 2017. С. 294. Также в: Журавлева А. / Некрасов Вс. Пакет. М., 1996. С. 300.

925

Кулаков В. Стихи, с которыми можно жить: К 80-летию Яна Сатуновского // Поэзия как факт. М., 1999. С. 131. Ср. также: Кулаков В. Неофициальная поэзия 1950–1980-х гг.: Дисс. http://cheloveknauka.com/neofitsionalnaya-poeziya-1950-1980-h-gg.

926

Сухотин М. Внутренняя речь как критерий поэтической формы (о поэзии Яна Сатуновского). http://docplayer.ru/50556662-Vnutrennyaya-rech-kak-kriteriy-poeticheskoy-formy-o-poezii-ya-asatunovskogo.html. Также: http://reading-hall.ru/publication.php?id=719. Сухотин подтверждает, что Сатуновский «пишет не верлибром или регулярным стихом, а речью. Ведь наша речь — не исключительно верлибр. В ней сколько угодно ямбов-хореев, „дактилей-дактилей, так тире так…“ (Вс. Некрасов)».

927

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост. И. А. Ахметьев. М., 2012. С. 543.

928

Там же. С. 159.

929

Там же. С. 248.

930

Маяковский В. В. Выступления на диспуте «ЛЕФ или блеф?» 23 марта 1927 г. // Новое о Маяковском. Т. 1. М., 1958. С. 47–70 (здесь 60) (Лит. наследство. Т. 65). Ср. примечание составителя в: Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 663.

931

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 187.

932

Иван Ахметьев, редактор книги Сатуновского «Стихи и проза к стихам», отмечает, что стихотворение изначально называлось «Животрепещущий стих» и было датировано 6 апреля 1966 года. Преамбула и дата 7 апреля были добавлены на следующий день (Там же. С. 653).

933

Кропивницкий Е. Предметы потребления // Кропивницкий Е. Земной уют: Избр. стихи. М., 1989. С. 27. См. также: Günter Hirt, Sascha Wonders (ed.): Lianosowo. Gedichte und Bilder aus Moskau. Wuppertal, 1992. S. 34.

934

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 135.

935

Приведено в: Satunovsky J. Odno stikhotvorenie // Satunovsky, Jan: Literaturovedcheskie i kriticheskie stat’i. Munich (imwerden), 2009. S. 87–90 (здесь 88). https://imwerden.de/pdf/satunovsky_statji.pdf.

936

Eich G. Fabula rasa. Gedichte und Maulwürfe aus den Jahren 1927–1972 / Ed. S. Moser. Stuttgart, 1986. S. 10.

937

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 156.

938

Это можно понять в более широком контексте дистанцированного лирического героя. Сатуновский дает переживания «дистанцированно, задним числом», «пересказывает их», он предпочитает «создавать ситуацию извне, а не изнутри» (Казарина Т. Три эпохи русского литературного авангарда. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2004. С. 330–331).

939

Cicero. De oratore. Über den Redner. Lateinisch/deutsch. Ed. and trans. Harald Merklin. Stuttgart, 1986. P. 574. Примеч. пер.: Пер. М. В. Ломоносова: «Яркое разъяснение с наглядным показом событий» (Риторика М. В. Ломоносова. СПб.: Нестор-История, 2017. С. 291).

940

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 140.

941

Вспомним Осипа Мандельштама, который называл очаг или печку символом «эллинистической» культуры, предметы которой проникнуты «телеологическим теплом» (Мандельштам О. О природе слова // Мандельштам О. Соч.: В 2 т. Т. 2 / Сост. С. С. Аверинцева и П. М. Нерлера. М., 1990. С. 172–187 (здесь 182)).

942

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 184.

943

Ср.: Witte G. Das Gesicht des Gedichts // Susanne Strätling, Georg Witte (ed.): Die Sichtbarkeit der Schrift. Munich, 2006. Р. 173–190.

944

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 312.

945

Некрасов Вс. Объяснительная записка // Некрасов Вс. Ich lebe ich sehe. Живу и вижу. Двуязычное изд. / Сост. Гюнтер Хирт, Саша Вондерс. Мюнстер, 2017. С. 297. Духовное родство и поэтическая близость Некрасова и Сатуновского не могут стать здесь предметом подробного исследования. Ср.: Некрасов Вс. <О Я. А. Сатуновском>: http://vsevolod-nekrasov.ru/Tvorchestvo/Stat-i/O-YA.A.Satunovskom.

946

Некрасов Вс. Объяснительная записка. С. 298.

947

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 155.

948

Там же. С. 141.

949

Ср.: примечание Ивана Ахметьева в томе Сатуновского «Стихи и проза к стихам» (С. 649).

950

В этом отношении «памятник в Роттердаме», упомянутый в последней строчке стихотворения, представляет особый интерес: это в высшей степени странный и безымянный памятник, принадлежащий другому, иностранному, пространству. Строчка, вероятно, отсылает читателя к скульптуре Осипа Цадкина «Разрушенный город» (1951–1935). (Копия выставлялась на Французской выставке в Москве в 1961 году). Ср.: Иван Ахметьев в своих примечаниях к: Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 649. Ср. также: Михаил Сухотин о сочетании этого стихотворения Сатуновского с другим его стихотворением, о Пикассо, «Осуждение Пикассо». Название примечания — «Оправдание Пикассо», а девиз — «Если бы не было Пикассо, не было бы и Цадкина». https://alt-lit.livejournal.com/108029.html. Ср. об этом стихотворении также: Шубинский В. Вещи и осколки. Лианозовцы — о двух из пяти, и немного о других // Шубинский В. Игроки и игралища: Избранные статьи и рецензии. М., 2018.

951

У Некрасова в машинописи: «Богаевским»; имеется в виду переводчик Владимир Александрович Бугаевский (1905–1964); сохранились также его оригинальные стихи и пьесы-адаптации.

Воспоминания Некрасова о Сатуновском, сохранившиеся в виде черновой машинописи, зачитывались им (возможно, с небольшими изменениями) на вечере, посвященном Сатуновскому в рамках Лианозовских чтений в Литературном музее 20 марта 1992 года. Опубликовано в сокращении: Сатуновский Я. и Некрасов Вс. Переписка и воспоминания / Публ. Г. Зыковой и Е. Пенской // Цирк «Олимп». 2016. № 23. http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/709/yaa-satunovskii-i-vsn-nekrasov-perepiska-i-vospominaniya (дата обращения: 04.06.2020).

952

Опубл. там же; как и воспоминания, вошли в готовящуюся к печати кн.: «Всеволод Некрасов: воспоминания, письма, разговоры» (ИД НИУ ВШЭ).

953

Собственно персонажем Холин оказывается в шести текстах Сатуновского; творчество Холина здесь не обсуждается прямо, хотя, конечно, учитывается: «Холин и Сапгир» (1963), «Надоела Земля и Воля» (1968), «Я умираю…» (1968; здесь Холин один из многочисленных персонажей, есть и Сапгир), «Кричи не кричи» (1969), «Выдумка, граничащая с клеветой» (1972), «Вспомнились полевые васильковые…» (1974). О Холине как о том, кто пишет стихи и кого читает Сатуновский: «Введенский, Хармс, / Сапгир и Холин…» (1966); «Я не верю в бога…» (1963: «И Сапгир и Холин пишут стихи»), «Холин говорит — никому…» (1965; там же: «Генрих заговорил: всем»), «Рецензия на поэмы Игоря Холина 1968 года» (прозаический текст). Посвящениями Холину предваряются три стихотворения Сатуновского: «Пять стихов о поэзии» (1963: «Сапгиру и Холину»). «Дом мод: моддом» (1966), «Всего ничего» (1967), «Обыкновенная история / Необыкновенная история» (1966).

Прямое же обращение к Холину только одно, причем Сатуновский обращается одновременно к Холину и Аполлинеру — в посвящении; в тексте самого стихотворения имени адресата нет: «Чудаки! — зачем вам дразнить их / отсутствием знаков препинания? / Ставьте после каждой строчки / запятую, / а после строфы / точку, / и пусть их напустят туман: / тут обман! / тут антиобман!» (1969).

954

«Архангелы — евреи, говорит Сапгир» (1964); «Только Генрих голосит псалмы» («Памяти Бурлюков», 1967); Слова и обращение (в эпиграмме): «Сапгир молчал; „сообщите Кире, что я пошёл на хиракири“…» (1967); («Откуда эта мелко драматическая интонация, ещё простительная Генриху от Матфея…», 1970); «…не только в Абхазии, — / в Коми-республике, где соболя / гибнут порой от мороза, / стелется / ВЕЧНОЗЕЛЁНАЯ ТРЕЛЬ СОЛОВЬЯ* — / песни её народа. // *Из Сапгира» (1975); «Сколько мудрости в пьяном Сапгире! / Оболгали его, оскорбили, // — разве можно жить одной поэзией? / Он ответил: можно, но нельзя»; «И Генрих сказал: „нет, веселящий газ — это ты плохо придумал“» («А напротив, прямо через дорогу…»). Его стихи — то, чему кто-то (сам автор?) подражает: «Проба пера „в стиле Сапгира“» (1963), что Сатуновский читает: «А дед ему читает Сапгира и Гирсапа» («Человек-человеку-внук…», 1969).

Только как персонаж Сапгир у Сатуновского появляется несколько реже, чем Холин: «Он дует водку, спирт, ликёр…» (1966); иногда не названный прямо: «Вот Игрек, похожий на Бальзáка (или наоборот)» («Покойный Володя Бугаевский…», 1974), иногда вместе с Холиным (названное выше: «Холин и Сапгир» (1963), «Я умираю…» (1968)).

Посвящения Сапгиру — только вместе с Холиным; прямых обращений к Сапгиру нет.

955

В машинописи стихов Сатуновского, сохранившейся в архиве Некрасова, вариант в последней строке: «Некрасов, выдери Никитина!»

956

Единственное известное нам письмо Некрасова к Сатуновскому сохранилось в личном архиве Некрасова как не датируемый (пока) незавершенный набросок (беловая машинопись) и публиковалось вместе с письмами Сатуновского; было ли это письмо завершено и отправлено, мы не знаем, но оно глухо свидетельствует о каком-то конфликте; возможно, этот же конфликт отразился и в стихотворении Сатуновского о двух магнитофонах; общение Сатуновского и Некрасова после 1970 года, впрочем, продолжалось.

957

Ср. с цитированным выше, где сохраняется дистанция, различение между собой и другим, несмотря на сознательные попытки сближения: «Проба пера „в стиле Сапгира“» (1963).

958

Ср. это единство («мы с Севой») — и «я и они» в «Пяти стихах»: «Пушкин писал стихи. И Есенин писал стихи. / И Соснора пишет стихи. / И Сапгир и Холин пишут стихи. / И я пишу»; в последнем случае — синтаксическая автономность, если можно так выразиться, имен разных настоящих поэтов (и названы они на разных строках).

В одном из стихотворений Некрасова отождествление с Сатуновским и/или сопоставимость с ним становятся основой поэтического сюжета:

Отождествление здесь понимается как поглощение и вытеснение, а склонность к такому поглощению приписывается отрицательному герою; полемику и с Сатуновским тоже здесь можно предположить только очень осторожно, и то при условии, что Некрасову был известен незавершенный набросок «Может, я — Сева Слуцкий» (что скорее сомнительно).

959

«Стихи про всякую, любую погоду» — сборник, включающий тексты конца 1950-х — первой половины 1970-х; в середине 1970-х Некрасов пытался предложить его издательству «Детская литература».

960

У Некрасова, конечно, паронимия — почти «фирменный» прием, но для Сатуновского она, видимо, ассоциировалась в первую очередь с Хлебниковым, см., напр.: «И, как с похмелья, / смаху…».

961

Ср. также, напр.:

В воскресенье

каплет с крыш,

каплет с крыш;

а во вторник

так и брыж,

так и брыжжет во вторник.

Только это не весна:

до весны еще

весьма

и весьма

(1965)

И еще, например: «Снег с утра / синéе неба, / всё вокруг / синё от снега. // В жёлтых окнах / дом напротив. / Тени, тени / в жёлтых окнах. // Свежесть зимняя, грозя им, / светит / синими глазами».

Вспомнив некрасовские «Стихи про всякую, любую погоду» (тексты конца 1950-х — первой половины 1970-х, сборник и попытка издать — середина 1970-х), осторожно выскажем предположение, что в некоторой степени утверждение лирической миниатюры «о погоде» как значимого жанра, который может стать основой книги, у Некрасова произошло под влиянием Е. Л. Кропивницкого: во всяком случае, в годы общения с ним Кропивницкий исповедовал культ Фета — главного мастера пейзажной миниатюры, и нередкие упоминания Фета у Некрасова и у Сатуновского с 1960-х, в основном иронические (но не только), могут не только определяться той репутацией, которую Фет имел у поклонников Маяковского, но и быть ответом Кропивницкому.

962

Имя Сатуновского есть в стихотворении 1976 года с полупародийным, возможно, названием: «Подражание Сатуновскому / Посвящается Айги / Памяти Крученых»: «Жил да был / Дырбулщил // В будущем // В общем // И Дырбулщил / Переборщил / Дарвалдая» (Некрасов Вс. Стихи 1956–1983 гг. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012. С. 427). «Дырбулщилом» Сатуновский называл А. Крученых (см. особ. «Посещение А. Крученых»: «Беленький, серенький Дырбулщил» (1968)); о смерти Крученых как о личной утрате Сатуновский писал Некрасову в июне 1968 г., про Крученых обращенное к Некрасову стихотворение Сатуновского «Сева, доремифасоль». Центральный мотив текста, кажется, характерен не столько для Сатуновского, сколько для Айги, высоко ценившего Крученых, и для самого Некрасова, написавшего позднее:

а дыр бул щыл

все еще

дело будущего

«Жил да был» — прежде всего, видимо, от названия книги Шкловского «Жили-были», несколько раз обыгранного в стихах Сатуновского («Памяти Бурлюков», «Если жизнь — мираж, если смерть — мираж…», «Нет, Виктор Борисович…»); эта «сказочная» формула появляется и в одном стихотворении Сатуновского для детей: «Жил на свете / Жилдабыл, / с Былдажилом / он дружил…» (Сатуновский Я. У медведя во бору. М.: Физкультура и спорт, 1971. С. 19; эта книжка, кстати, сопровождается предисловием Шкловского о детских играх).

963

Обращение к «товарищам» у Некрасова в 1970-м году становится повторяющимся мотивом; возможно, не в последнюю очередь поэтому оно запоминается Сатуновскому; вот еще пример, уже без отсылок к Пушкину: «Товарищи // Вы товарищ / Товарищ / И Вы товарищ / Товарищ / И Вы // Товарищ / Вы палач? / Вам помочь?»

964

«Весным-весна» (не позднее 1975), «Подражание Сатуновскому» (1976), «Про Сатуновского» (1978), «Взять Сатуновского» (1973 или 1974); датировка М. А. Сухотина.

965

В «Картошкином дожде» («Вообще конечно…», 1970–1978), построенном как центон, нагромождение кусочков чьей-то речи, клише и цитат (потенциальных, но иногда, как выясняется, и настоящих) есть выражение «кусочек Сочи» из стихотворения Сатуновского 1966 года, которое с этих слов и начинается.

966

Источник заявленной цитаты, с которой начинается «весным-весна» («весным-весна // сказано было / Сатуновским // полным-полно весны // и какие были / смыслы Москвы // все / всплыли»), среди опубликованных текстов Сатуновского, в том числе и в его детских стихах, не обнаруживается. Г. Г. Лукомников в письме к авторам статьи высказал предположение, остроумное и убедительное, как нам представляется: «Выражение „Весным-весна“ (через дефис) встречалось в стихотворении Елены Благининой „Журавушка“, печатавшемся в ее книгах 1973 года — одноимённой, „Журавушка“ (М.: Дет. лит.) и „Складень“ (М.: Сов. писатель): „Прилетел журавушка / На старые места: / Травушка-муравушка / Густым-густа! // Ивушка над заводью / Грустным-грустна! / А водица в заводи / Чистым-чиста! // А заря над ивушкой // Ясным-ясна!.. // Весело журавушке: / Весным-весна!“ Можно предположить, что Сатуновский в разговоре цитировал Благинину, а Некрасов забыл, или не обратил внимания, или счёл не так важным для своего стихотворения, что это цитата. Либо Сатуновский не оговорил, что это цитата, ведь в живой речи цитаты зачастую теряют авторство» (13.08.2020).

967

«Бурные, долгие годы не смолкающие аплодисменты» — моностих Сатуновского 1970 года.

968

Документальный телевизионный многосерийный фильм 1984 года «Стратегия победы», содержащий официальную интерпретацию истории Великой Отечественной войны; Х. Браун (диктор и актер) зачитывал в этом фильме немецкие документы по-немецки.

969

Контаминация фрагментов из двух разных текстов Сатуновского, цитируемых по памяти («Я не член ни чего, / и ни, даже, Литфонда…» (1977) и «…колебания поколения… / …индивидуальная коллегиальность… / …Вы слыхали? — Гришин член-плен!..» (1977).

970

Набор представляет собой предположительное чтение черновика: не всю карандашную правку (не доведенную, кажется, до завершения) нам удалось разобрать, основа связного чтения в публикуемой версии — машинописный слой. Источником реального комментария к тексту может служить посвященный фрагмент в «Моей лианозовской хронике» Некрасова, описывающий празднование юбилея Сапгира в 1988 г., в ВТО (отсюда паронимическая игра в последней строке, ВТО=СТД) (Некрасов Вс. Лианозово: 1958–1998. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 73–74).

971

Из стихотворения Сатуновского «Так вот чего нам не хватало…» (1976).

972

Имя, многократно повторенное в стихотворении Сатуновского «Похожа на Лёльку Шувалову» (1969).

973

Первые слова стихотворения Сатуновского «Оказывается, наша школа — школа имени Ильича…» (1973).

974

Последние слова стихотворения Сатуновского «Вот он, тот дом…» (1963).

975

Например, замечание о непонятном у Кормилова, конечно, обращено к самому себе: «непонятно у Кормилова / „язык, но не стих“?» Возможно, здесь имеется в виду восходящее к Тынянову представление о двойном членении поэтической речи: стиховом и синтаксическом; Кормилов напоминает об этом классическом понимании специфики поэзии, цитируя слова П. А. Руднева об «одинарной, чисто языковой (синтаксической) сегментации» прозы (цит. нами по: Кормилов С. И. Маргинальные системы русского стихосложения. М.: Изд-во Московского ун-та, 1995. С. 6). С представлениями Тынянова о стихе и прозе Некрасова, весьма вероятно, познакомил еще в конце 1950-х годов М. В. Панов, под руководством которого Некрасов писал, учась в педагогическом институте имени В. П. Потемкина, курсовую о фонетике Баратынского (в этой курсовой, сохранившейся в личном архиве поэта, цитируются О. Брик и формалисты); но мысль о том, что язык (речь, синтаксис) могут противопоставляться стиховому членению («язык, а не стих») оказалась настолько чужда эстетике Некрасова, что, сформулированная упрощенно, вызывала у него недоумение (не покушаясь здесь защищать Тынянова от Некрасова, в чем они оба, разумеется, не нуждаются, уточним все-таки, что двойная сегментация стиховой речи, дополнительная стиховая, накладывающаяся на синтаксическую, не обязательно создает именно конфликт между «языком» и «стихом», но может — в художественных системах определенного типа — передавать тонкости естественной интонации).

976

С формой верлибра связано упоминание о Буриче; о верлибре (точнее, верлибристах) Некрасов отзывался холодно, воспринимая его не как одну из множества форм, которая может в определенной ситуации оказаться самой подходящей, а как метод, реализуемый его последователями жестко и вне зависимости от конкретных потребностей речи, и в этом смысле столь же чреватый автоматизацией, как и регулярный стих.

977

Вообще внедрение рифмованного регулярного стиха в стих другой, более привычной для Некрасова, природы встречается и в его каноническом корпусе текстов; см., например, «какой был / голубой уголок»: текст завершен в 1978 году и включает написанный регулярным рифмованным стихом фрагмент 1957 или 1958 года (датировка М. А. Сухотина; вошло, например, в изд.: Некрасов Вс. 2012. С. 190).

978

Так, в рабочих материалах Некрасова сохранился машинописный лист А4, фиксирующий последовательные (автором не обнародованные) попытки расставить знаки препинания в некоторых наиболее известных его текстах 1960-х годов.

979

Та звуковая перекличка, которая все-таки обнаруживается («не пропустить / непростительно»), скорее может быть квалифицирована как неточная рифма, спровоцированная присутствием ритмизованного и зарифмованного фрагмента.

980

Сатуновский Я. Рубленая проза. Собрание стихотворений. München: Verlag Otto Sagner in Kommission. 1994; Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост., подг. текста и комментарии И. А. Ахметьева. М.: Виртуальная галерея, 2012.

981

Об этом см. подробнее см.: Казак. С. 8; комментарий составителя в СПС на С. 632–633. Для В. Казака трехтомник был основным, но не единственным источником, И. А. Ахметьев использовал другие материалы.

982

Составителем И. А. Ахметьевым переданы в архив Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете экземпляр «Избранного в трех томах» и копия автографа «100 стихотворений» (F 163216).

983

Об этой поэме см. также в нашей статье о детской поэзии Сатуновского и Некрасова в настоящем издании.

984

Изменения, произошедшие с текстом, отразились в названии публикации: «Из поэмы».

985

С подзаголовком «отрывок» опубликовано еще в 1967 году в «Московском комсомольце».

986

Кажется, только одно стихотворение Сатуновского, включенное им в книгу для детей, вошло также и в корпус взрослого избранного: «На дороге, где запруда…» (Сатуновский Я. У медведя во бору. М.: Физкультура и спорт, 1971).

987

Племянник поэта, Леонид Александрович Сатуновский, очень высоко оценивает поэму, считает необходимым переиздать отдельно и тем самым свидетельствует, возможно, о ее ценности для автора.

988

Подробнее о Д. И. Журавлеве, человеке близком для Некрасова и присутствующем в его стихах, см.: Журавлев Д. И. Скопинский помянник. М.: Изд. дом ВШЭ, 2015.

989

Уточним, что сравнение с Есениным для Некрасова вовсе не означало, что стихи плохие; напротив, Есенина он любил и писал об том, — дело в неудачности конкретных текстов Есенина: «Серебряный век не умел говорить с детьми».

990

Архив Г. В. Зыковой и Е. Н. Пенской.

991

В СПС цитируется приписка Сатуновского к стихотворению «У нашей девоньки…»: «Изменил, вставил в Бабушку Сказку» (в известных нам редакциях этого текста нет) (С. 701).

992

Об одном из таких тематических циклов см.: Зыкова Г. В. «*Господь Бог* / *По умолчанию»: некоторые особенности проговаривания сакрального в лирике Всеволода Некрасова // Неканоническая эстетика. Вып. 7: Все запреты мира: табу в литературе и искусстве. СПб., 2020.

993

На одной из стопок «некрасовской» машинописи помета почерком Сатуновского: «Я. Сатуновский. Дано в январе 1973» (в этой стопке №№ 772–774, 777–780, 814–816).

994

Казак В. «Стихи из неглавных слов»: Предисловие // Сатуновский Я. 1994, С. 8.

995

Авторское объяснение принципов нумерации см.: СПС. С. 629–631.

996

В 1974 году Сатуновский писал Некрасову: «Сева, мои рукописи, которые я у тебя взял, лежат у дочки. Вдруг понадобятся — позвони ей…» (Сатуновский Я. и Некрасов Вс. Переписка и воспоминания / Публ. Г. Зыковой и Е. Пенской // Цирк «Олимп». 2016. № 23. http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/709/yaa-satunovskii-i-vsn-nekrasov-perepiska-i-vospominaniya, дата доступа: 7.08.2020).

997

Одна из стопок завернута в листок, на котором написано: «Лучшие стихи», «200 стихотворений» — и обращение к Некрасову: «Сева! Хорошо б было, если ты на тех листках, где два или три стиха, отметил, какое именно, и подумал о порядке» (подчеркнуто Я. А.).

Кстати, самому Некрасову — несмотря на то, что одним из самых важных качеств поэта он считал умение правильно оценивать и видеть удачное и неудачное в собственных стихах, — тоже было очень свойственно передоверять другим людям право отбирать тексты для его публикаций; за собой Некрасов оставлял право потом публично оценивать эти подборки как удачные или неудачные.

998

Нам известны несколько писем в РГАЛИ (Долматовскому, Благининой, Берестову, Е. Ц. Чуковской, Шкловскому), письмо Бродскому в ОР РНБ; в архиве Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете — письмо В. Лапину, в фонде Сапгира — ксерокопия трехтомного корпуса его стихов, а также машинопись стихов более поздних (1976–1978 гг., по авторской нумерации — вплоть до № 1005).

999

Хлористый натрий, разумеется, не ядовит — это обычная поваренная соль. Возможно, Сатуновский (который, несомненно, прекрасно знал о свойствах хлористого натрия, так как был квалифицированным инженером-химиком) имел в виду, что приморский воздух может ощущаться как едкий.

1000

Лобков Е. Инженер из Электростали // Зеркало. 2005. № 25. http://zerkalo-litart.com/?p=1761

1001

Здесь и далее все стихотворные цитаты Яна Сатуновского, если не оговорено иное, будут даваться по следующему изданию с указанием страницы в круглых скобках: Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост. И. Ахметьев. М.: Виртуальная галерея, 2012.

1002

Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и письма: В 6 т. Т. 1. М.: ИЦ «Классика», 2002. С. 150.

1003

Лотман Ю. Поэтический мир Тютчева // Тютчевский сборник / Под общ. ред. Ю. Лотмана. Таллинн: Ээсти раамат, 1990. С. 108–141, здесь цит. С. 118.

1004

Александров Г., Галактионов М., Кружков В., Митин М., Мочалов В., Поспелов П. Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография / 2-е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1947. С. 241–242.

1005

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. акад. А. Яковлева; сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М.: МФД, 1999. С. 282 (выступление Л. Кагановича). Ср.: «К лету 1953 г. ведомство Берии накопило материалы, которые могли дискредитировать Маленкова, Хрущева и других членов Президиума ЦК. <…> Активность Берии, неожиданность подходов к решению поставленных задач делали его в глазах Маленкова, Хрущева и других старожилов сталинского политбюро смертельно опасным конкурентом. Объединяющим для них фактором послужил и страх перед этим человеком. Они панически боялись, что Берия слишком много знает и сумеет в нужный момент использовать имеющийся у него компромат для нанесения решительного удара по своим же соратникам» ([Наумов В., Сигачев Ю.] Введение // Там же. С. 8).

1006

Ю. Б. Орлицкий не включает это стихотворение в список примеров гекзаметра в новейшей русской поэзии: Орлицкий Ю. Неувядающий гекзаметр // Арион. 2013. № 2. http://www.arion.ru/mcontent.php?year=2&number=133&idx=2590.

1007

Гаспаров М. Русский гексаметр и иные национальные формы гексаметра // Гаспаров М. Избранные труды: В 3 т. Т. 3. О стихе. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 234–258.

1008

Тынянов Ю. Пушкин и Тютчев // Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л.: Прибой, 1929. С. 330–366, здесь цит. С. 356. Разрядка оригинала заменена курсивом.

1009

Левин Ю. О некоторых особенностях поэтики позднего Мандельштама // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1990. C. 406–415, здесь цит. С. 415.

1010

Орлицкий Ю. Гетероморфный (неупорядоченный) стих в русской поэзии // Новое литературное обозрение. № 73. 2005. С. 187–202.; Гаспаров М. Указ. соч.

1011

Орлицкий Ю. Неувядающий гекзаметр.

1012

См. авторское предисловие к его циклу: Сапгир Г. Сонеты на рубашках. М.: Прометей, 1989. С. 3.

1013

Непосредственным предшественником Кропивницкого и Холина в этой реинтерпретации триолета был Федор Сологуб.

1014

Холин И. Жители барака. М.: Прометей, 1989. С. 23.

1015

Впрочем, следует оговорить, что некоторые стихотворения Сапгира, включенные в циклы сонетов, с формальной точки зрения сонетами не являются и получают значение «сонетности» только из контекста.

1016

Шести- и пятистопные анапесты на слух похожи друг на друга гораздо сильнее, чем на четырехстопный анапест; шестистопный анапест, который используется крайне редко, для слуха словно бы «слипается» с чаще используемым пятистопным. Характерно, что Евгений Евтушенко в стихотворении «Сенегальская баллада» (см. далее) использовал шести- и пятистопные анапесты вперемешку.

1017

Цит. по: Собр. соч.: В 3 т. Т. 2: Стихотворения и поэмы. 1965–1972. М.: Худож. лит., 1984. С. 94. (убрана сложная разбивка «лесенкой» в оригинале). Начало этой баллады «для тех, кто понимает» отсылало к строкам еще полузапрещенного на тот момент О. Э. Мандельштама: «Петербург! Я еще не хочу умирать…» («Ленинград», 1930, первая публикация — в «Литературной газете» 23 ноября 1932 г.).

1018

И еще, может быть, эвфемизмов матерных приговорок из «Одного дня Ивана Денисовича» А. И. Солженицына: «маслице да фуяслице…».

1019

Левин Ю. Указ. соч. С. 411.

1020

См. Riffaterre M. Semiotics of Poetry. Bloomington & London, 1978.

1021

См. Жолковский А. К. Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие) // Он же. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука (Восточная литература), 1994. С. 54–68.; Жолковский А. К. [Рец. на кн.:] Эдуард Лимонов. Стихотворения. М.: Ультра. Культура, 2003 // Критическая масса. 2004. № 1. С. 35–37.; Жолковский А. К. Интертекстуал поневоле: «Я в мыслях подержу другого человека…» Лимонова // Жолковский А. К. Избранные статьи о русской поэзии. М.: РГГУ, 2005. С. 309–326.; Жолковский А. К. «В совершенно пустом саду…» Эдуарда Лимонова // Жолковский А. К. Новая и новейшая русская поэзия. М.: РГГУ, 2009. С. 179–192.

1022

См. Лимонов Э. Русское. Ann Arbor: Ardis. 1979. С. 7.; Лимонов Э. Стихотворения. М.: Ультра. Культура, 2003. С. 9.

1023

Лимонов Э. 2003. С. 9.

1024

Цит. по Жаккар Жан-Филипп. Даниил Хармс и конец русского авангарда / Пер. с франц. Φ. А. Перовской. СПб.: Академический проект, 1995. С. 157–158.

1025

В точности эти слова мне пока удалось найти в прозе — у Достоевского:

«Алеша и сам был рад и недоумевал только, как перелезть через плетень. Но „Митя“ богатырскою рукой подхватил его локоть и помог скачку <…>

— Куда же, — шептал и Алеша, озираясь во все стороны и видя себя в совершенно пустом саду, в котором никого, кроме их обоих, не было. Сад был маленький» (Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. III, 3. «Исповедь горячего сердца. В стихах» // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 14. Л.: Наука, 1976. С. 95).

1026

О непоэтичности и вообще неупоминабельности творога свидетельствует известная реплика Ахматовой: «Сарра! я вам запретила говорить мне про творог!» (Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Худ. лит., 1989. С. 146). Устрицы si, творог no!

Напротив, с обэриутской точки зрения, полноценность такого сюжета не вызывает сомнений. Ср. рассуждение Липавского, приведенное выше, и комментарий к нему исследователя Хармса:

«[Н]адо находить реальные связи, которые соединяют части мира между собой и для этого необходимо освободиться от условных связей».

«<…> Отметим, что тип сюжета, предложенного Липавским („я вышел из дому и вернулся домой“), находит у Хармса весьма успешное применение… Доведение сюжета до размера шагреневой кожи — процесс, происходящий очень часто» (цит. по Жаккар 1995. С. 157–158).

1027

Это первые слова Главы первой, «Отель „Винслоу“ и его обитатели»:

Проходя между часом дня и тремя по Мэдисон-авеню <…> не поленитесь, задерните голову и взгляните вверх — на немытые окна черного здания отеля «Винслоу». Там, на последнем, 16-ом этаже, на среднем, одном из трех балконов гостиницы сижу полуголый я. Обычно я ем щи <…> Щи с кислой капустой моя обычная пища, я ем их кастрюлю за кастрюлей, изо дня в день, и кроме щей почти ничего не ем <…> Окружающие оффисы своими дымчатыми стеклами-стенами — тысячью глаз клерков, секретарш и менеджеров глазеют на меня <…> Они, впрочем, не знают, что это щи. Видят, что раз в два дня человек готовит тут же на балконе в огромной кастрюле, на электрической плитке что-то варварское, испускающее дым (Лимонов Э. Это я — Эдичка. 2-е изд. New York: Index Publishers, 1982. С. 7).

Ср. далее в той же главе знаменитое программное место:

«Мафиози никогда не подпустят других к кормушке. Хуя. Дело идет о хлебе, о мясе и жизни, о девочках. Нам это знакомо, попробуй пробейся в Союз Писателей в СССР. Всего изомнут. Потому что речь идет о хлебе, мясе и пизде. Не на жизнь, а на смерть борьба» (Там же. С. 24).

В нашем стихотворении социальный и сексуальный моменты отсутствуют, и внимание целиком фокусируется экзистенциальном — питании как борьбе за жизнь.

1028

Сходную композицию находим у Фета:

Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть этот чистый

Влево бегущий пробор.

(Фет А. А. Полн. собр. стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. 2-е изд. М.: Сов. писатель, 1959. С. 195).

Здесь тоже значительная часть текста многократно повторена (зачин Только в мире и есть, что…, синтаксическая структура нечетных и четных строк, рифмы исключительно на — истый и — ор), а пространственная композиция начинается с «сада» (кленов шатер) и дважды сужается до крупного плана человеческой головы (шатер — взор; убор — пробор), чтобы остановиться на волнующем крупном плане. См. Гаспаров М. Л. Фет безглагольный // Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. II. О стихах. М.: Языки русской культуры. 1997. С. 30–32.

1029

Тезис: нерифмованные стихи — антитезис: острая, но срывающаяся рифмовка — синтез: современные квазирифмы.

1030

Это III форма 3-иктного дольника; без пропуска получился бы 3-стопный анапест (В совершенно пустом цветнике…) — I форма; см. Гаспаров М. Л. Русский трехударный дольник ХХ в. // Теория стиха / Сост. В. Е. Холшевников. Л.: Наука, 1968. С. 67–75.

1031

То есть I форма дольника.

1032

Нормальный, «спокойный», анапест соответствует разъяснительному смыслу этой строки. В сущности, тот же эффект имел место в 3-й и 4-й строках.

1033

Общему логаэдическому рисунку соответствовала бы строка: ПомещАет он в пОлость ртА. Впрочем, 9-ю строку можно рассматривать и как квазианапестическую, в которой пропущено схемное ударение на окончании — ет и поставлено сверхсхемное на пОлость; получается своего рода силлабика, сквозь которую просвечивает «неправильное» скандирование: он засОвываЕт в полость ртА.

1034

В том же направлении, по-видимому, работают и итеративные коннотации суффикса — ыва.

1035

Это V форма 3-иктного дольника; см. Гаспаров М. Л. 1968. С. 67–75.

1036

Дополнительную ощутимость этим эффектам придает применение V формы в начале (а не в конце) строфы, противоречащее статистической тенденции (см. Гаспаров М. Л. 1968. С. 73).

1037

Сверхсхемные ударения на анакрузе этого размера — сравнительная редкость (см. Гаспаров М. Л. 1968. С. 84–85), так что их присутствие заметно.

1038

В pendant к полной синонимии этих выражений и аморфности вкушаемого, наконец, продукта.

1039

Ввиду своей общей просодической «неправильности» это слово служит как бы нескладным предвестием финала: сначала — просодически «правильной» формы творога, но тоже не совсем полноценной из-за очевидной косвенности падежа и повествовательной безличности, а затем и окончательной формы творожок, винительной, но выглядящей как именительная, и к тому же эмоционально апроприированной лирическим субъектом.

1040

Интересующихся отошлю к: Жолковский А. К. 2009. С. 186–191.

1041

См. Жолковский А. К. 2005.

1042

Лимонов Э. 2003. С. 85.

1043

Жолковский А. К. 2005. С. 322.

1044

Чтобы убедиться, что дополнений в творительном падеже глагол взаимодействовать не принимает, я просмотрел все основные словари, Национальный корпус русского языка и несколько страниц текущего Интернета, включая Google Books. И нашел-таки один — ровно один — противоречащий пример (поразительным образом с глаголом тоже в деепричастной форме и с тем же числительным двумя в роли дополнения):

Наступательная мощь Красной Армии возросла потому, что она научилась лучше скрывать свои подготовительные мероприятия, концентрировать в больших масштабах свои войска на направлениях главного удара, взаимодействуя двумя-тремя наступающими клиньями, наносить удары далеко вглубь (см., например: Мягков М. Ю. Полководцы Великой Отечественной. Кн. 4. Георгий Жуков. С. 3. https://www.litmir.me/br/?b=571105&p=3).

Это вроде бы подрывает утверждение о неграмматичности такого управления, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что приведенная фраза — любимое российскими историками высказывание пленного (1944–1950) немецкого военачальника, командира 35-го армейского корпуса вермахта генерал-лейтенанта барона Курта-Юргена фон Лютцова (1891–1956; http://www.cimilitaria.com/wolfgram.htm), то есть переводной текст, построенный, скорее всего, под грамматическим влиянием оригинала. Тем не менее, успех подобного влияния свидетельствует о предрасположенности глагола воздействовать к контаминации с манипулировать и подобными, осуществленной Лимоновым.

1045

Не откажу себе в удовольствии процитировать еще один соответствующий «военный» фрагмент:

«Возьмите для примера военное дело. Там у них все согласовано. Во всем полное взаимодействие всех частей. Каждая мелочь совпадает, и каждая часть одновременно работает, как колесья одной машины. Самолеты бомбят. Танки наступают. Пехота движется. Машины подвозят горючее. Кухни варят обед. Кассы продают билеты. Врачи перевязывают. Техники чинят. И так далее. И вот с кого вам надо брать пример <…>

Не знаю, как [другие], но я на работу не запоздал, потому что я имею хорошую привычку выходить с запасом времени. В этом смысле у меня нет полной согласованности со всеми остальными колесьями транспорта, и благодаря этому я выигрываю. Чего и вам желаю» (Зощенко М. Все важно в этом мире // Зощенко М. Личная жизнь: Рассказы и фельетоны 1932–1946. М.: Время, 2008. С. 453).

1046

См. Жолковский А. К. 2005. С. 312–313.

1047

Лимонов Э. 2003. С. 36–37.

1048

Лимонов Э. 2003. С. 115.

1049

Исаковский М. В. «И кто его знает…» // Русская советская поэзия / Под ред. Л. П. Кременцова. Л.: Просвещение, 1988 (https://rupoem.ru/isakovskij/na-zakate-xodit.aspx).

1050

Эта пуанта, построенная по известному принципу «перемена в последний раз», опирается на аналогичный, хотя и вполне натуральный, сдвиг в конце песенки «И кто его знает…», где при финальном проведении припева подхватываемый из куплета глагол (таяло — тает) в первый и единственный раз описывает действия не героя, а тронутой им, наконец, героини.

Прецедентом по отношению к лимоновскому стихотворению песенка на слова Исаковского является и по линии неграмматичности: в 3-м проведении припева (И кто его знает, Зачем он теряет…) глагол теряет копируется из предыдущего куплета обрывочно, без дополнения (сердце), то есть на грани грамматической нормы, хотя благодаря контексту смысл не страдает.

Перекличка двух текстов не чисто словесна, а вполне функциональна. Песенка последовательно играет с загадочной «неопределенностью/негативностью» всех знаковых действий (ходит возле дома — не скажет ничего — кто его знает — отвернётся и вздохнет — потерял — теряет — загадочных — только точки — догадайся — мол — намекает — разгадывать не стала — почему-то таяло), позитивный любовный смысл которых тем не менее прозрачен благодаря контексту. Стихотворение Лимонова переводит эту элементарную «ухажерскую» игру в высокий план диалога о «загадочном гении». Но в обоих регистрах «неграмматичность» оказывается сильной нотой в иконизации «загадочности».

1051

В недавней книге о московском концептуализме Джеральда Янечека о тавтологиях говорится одиннадцать раз (про стихи Кропивницкого, Некрасова, Рубинштейна и Пригова, а также в цитатах из исследований Гройса и Эпштейна). Любопытным образом, в индексе терминов лемма «тавтология» отсутствует (см. Janecek G. Everything has already been written. Moscow conceptualist poetry and performance (Studies in Russian literature and theory). Evanston: Northwestern University Press, 2018).

1052

У Аркадия Драгомощенко, к примеру, этот термин стал названием объемного сборника стихотворений (Драгомощенко А. Тавтология: Стихотворения, эссе / Предисл. А. Скидана. Послесл. Е. Павлова. М.: Новое литературное обозрение, 2011), где «тавтология» читается как мутация слова «антология». О поэтическом развертывании виттгенштейновской философии тавтологии см. работы Евгения Павлова: Павлов Е. Шествие форм // Драгомощенко А., 2011. С. 438–445.; Павлов Е. Тавтологии Драгомощенко // Новое литературное обозрение. 2015. № 1 (131). С. 289–301.

1053

Евгения Суслова в своей диссертации определяет разные формы «тавтологизации» (основанной на видах тождества, повтора, удвоения, серийности, конкретизации/определения, дейксиса) в разных моделях поэтической субъективности, при этом подробно анализируя тавтологические приемы Всеволода Некрасова и Геннадия Айги (см. Суслова Е. Рефлексивность в языке современной русской поэзии (субъективация и тавтологизация): Дисс. … канд. филол. наук. СПб., 2013. Благодарю за указание на эту работу Илью Кукулина).

1054

Некрасов В. Стихи 1956–1983. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012. С. 49.

1055

Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920–2000-х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. VI; Лиотар Ж. Состояние постмодерна / Пер. с франц. Н. А. Шматко. СПб.: Алетейя, 1998. С. 12.

1056

Др. — греч. tauto = «to auto» = то же самое.

1057

Кошут Дж. Искусство после философии (1969) / Пер. с англ. А. А. Курбановского // Искусствознание. 2001. № 1. С. 543–563; 550.

1058

Пригов Д. / Парщиков А. «Мои рассуждения говорят о кризисе нынешнего состояния …» (беседа о «новой антропологии») (1997) // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов / Сост. Е. Добренко. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 15–29, 27.

1059

Луман Н. Тавтология и парадокс в самоописаниях современного общества / Пер. с нем. и адапт. А. Ф. Филиппова // Социо-Логос. Вып. 1. М., 1991. С. 194–218. С. 197.

1060

Луман Н. Тавтология и парадокс в самоописаниях современного общества. С. 204.

1061

Некрасов Вс. 2012. С. 62.

1062

Делез Ж. Различие и повторение / Пер. с франц. Н. Б. Маньковской, Э. П. Юровской. СПб.: Петрополис, 1998. С. 292.

1063

Эпштейн М. Проективный словарь гуманитарных наук. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 94–95.

1064

Драгомощенко А. 2011. С. 17.

1065

Лимонов Э. Стихотворения. М., 2003. С. 9.

1066

См. также анализ стихотворения Александра Жолковского: «Если добавить к ним остальные парные лексемы (кто-то — какое-то — что-то — нечто; жива — мертва; засовывает — перемалывает; полость рта — десной), то окажется, что текст крайне тавтологичен. Однако это не создает комического эффекта (хотя легкая усмешка сопровождает все изложение), а подключается к центральной установке текста — сосредоточению на элементарном, основном, стоящем у грани бытия. Отсюда и та „совершенная пустота“, из которой рождается действие» (Жолковский A. «В совершенно пустом саду…» Эдуарда Лимонова // Звезда. 2008. № 4. С. 225–234).

1067

О подобной динамике в поэзии Драгомощенко см.: «Драгомощенко, со своей стороны, подходит к исследованиям Витгенштейна с несколько иной позиции. В отличие от американских поэтов его интересует не столько диссоциация слов от их устоявшихся значений или остранение обычного языка. В первую очередь, его интересует остаток, постоянно ускользающие области семантического несовпадения, появляющиеся при тавтологическом наложении значений — иными словами, когда мы „снова и снова говорим одно и то же“» (Павлов Е. 2011. С. 439–440).

1068

Лимонов Э. 2003. С. 24.

1069

Лимонов Э. 2003. С. 34.

1070

О «догутенбергской ситуации» неофициальной литературы см. Hirt G., Wonders S. Einführung // Hirt G., Wonders S. Präprintium, Moskauer Bücher aus dem Samizdat. Mit Multimedia-CD und zahlreichen Abbildungen. Bremen: Edition Temmen, 1998. S. 8.

1071

Пригов Д. А. Собр. соч.: В 5 т. / Ред. — сост. М. Липовецкий. Т. 1: Монады. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 488.

1072

Пригов Д. А. Собр. соч.: В 5 т. / Ред. — сост. Д. Голынко-Вольфсон. Т. 3: Монстры. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 112.

1073

Там же.

1074

Пригов Д. А. Исчисления и установления. Стратификационные и конвертационные тексты. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 205.

1075

Там же. С. 205–206.

1076

Лимонов Э. Русское. Стихотворения. Ann Arbor, Michigan: Ardis, 1979.

1077

Пригов Д. А. Собр. соч.: В 5 т. / Ред-сост. М. Липовецкий, Ж. Галиева. Т. 4: Места. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 390.

1078

Мирошниченко Л. Он видел слова // Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. М. — Иерусалим: <без изд.>, 2017. С. 127.

1079

Там же. С. 125.

1080

Там же.

1081

Иванов В. Поезд с боковой ветки // Новое литературное обозрение. 2013. № 3 (121). С. 304.

1082

Кукулин И. «Рассыпанный набор» собран // Независимая газета. 1996. 13 января. № 7 (1086). С. 7.

1083

Кулаков В. Имена предметов // Уйти. Остаться. Жить: Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Т. II (часть 1) / Сост.: Б. О. Кутенков, Н. В. Милешкин, Е. В. Семёнова. М.: ЛитГОСТ, 2019. С. 281.

1084

Соковнин М. Проза и стихи / Сост., подг. текста и коммент. И. Ахметьева. (Библиотека московского концептуализма Германа Титова. Малая серия.) Вологда, 2012. С. 151. Далее произведения М. Соковнина будут даваться по этому изданию с указанием страницы в круглых скобках.

1085

Холин И. Избранное: Стихи и поэмы. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 218.

1086

Мартынова О. <Прадед Михаила Соковнина> // Соковнин М. 2012. С. 325–326.

1087

Доррендорф К. Про музыку, футбол и про другое // Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. С. 131.

1088

Ахметьев И. Найденные строки // Арион. № 1. 1998. https://magazines.gorky.media/arion/1998/1/115285.html.

1089

Там же.

1090

Там же.

1091

Кулаков В. 2019. С. 285–287.

1092

Соковнин М. 2012. С. 302–324.

1093

Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. С. 103.

1094

Там же. С. 34.

1095

Там же. С. 25.

1096

Кулаков В. 2019. С. 280–281.

1097

Некрасов Вс. Вариус и автор // Соковнин М. 2012. С. 8.

1098

Некрасов Вс. Вариус и автор // Соковнин М. 2012. С. 8.

1099

Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. С. 29.

1100

Мирошниченко Л. 2017. С. 125.

1101

Зыкова Г., Пенская Е. «Предметники» М. Е. Соковнина как поэтические травелоги // Русский травелог XVIII–XX веков: Маршруты, топосы, жанры и нарративы. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2016. С. 424.

1102

Черняков А. Юмор, который не в шутках // Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. C. 119.

1103

Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. 2016. С. 456.

1104

Кулаков В. 2019. С. 280.

1105

Бабицкая В. Михаил Соковнин: смерть фельдъегеря // Радио Свобода, 14 февраля 2013. https://www.svoboda.org/a/24901824.html.

1106

Зыкова Г., Пенская Е. 2016. С. 441.

1107

Кулаков В. 2019. С. 284.

1108

Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. С. 57.

1109

Brudny Y. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Harvard University Press, 2000. P. 57–58. Перевод мой. — А. К.

1110

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 239–269.

1111

Brudny Y. 2000. P. 16.

1112

Ibid. P. 24.

1113

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 217.

1114

Brudny Y. 2000. P. 101.

1115

Кулаков В. 2019. С. 280.

1116

Pattle Sh. Forging the Golden Ring: Tourist Development and Heritage Preservation in the Late Soviet Union // The Slavonic and East European Review. Vol. 96. № 2 (April 2018). P. 283–309.

1117

Черняков А. 2017. С. 119.

1118

Кулаков В. 2019. С. 283.

1119

Кукулин И. 1996.

1120

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Сов. писатель, 1963. С. 109.

1121

Гулин И. [Рец. на книгу: ] Михаил Соковнин. Проза и стихи // Коммерсантъ Weekend. 2013. 1 февраля (№ 3). С. 23.

1122

Зыкова Г. В., Пенская Е. Н. 2016. С. 424.

1123

Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. С. 52.

1124

Некрасов Вс. 2012. С. 8.

1125

Ахметьев И. 1998.

1126

Гробман М. Второй русский авангард // Зеркало. 2007. № 29. https://magazines.gorky.media/zerkalo/2007/29/vtoroj-russkij-avangard.html.

1127

Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. С. 83.

1128

Зубова Л. Д. А. Пригов: инсталляция словесных объектов // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007): Сб. статей и материалов / Под ред. Е. Добренко, М. Липовецкого, И. Кукулина, М. Майофис. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 540–566.

1129

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение / Предисл. А. Беляева; пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

1130

Саркисян О. К топографии неофициального искусства. Окраина Евгения Кропивницкого // Prostory, 30.08.2018. https://prostory.net.ua/ua/krytyka/378-k-topografii-neofitsial-nogo-iskusstva-okraina-evgeniya-kropivnitskogo

1131

Саркисян О. К топографии неофициального искусства. Окраина Евгения Кропивницкого // Prostory, 30.08.2018. https://prostory.net.ua/ua/krytyka/378-k-topografii-neofitsial-nogo-iskusstva-okraina-evgeniya-kropivnitskogo.

1132

Freiheit ist Freiheit: inoffizielle sowjetische Dichtung / Liesl Ujvary (Hrsg. und übers.). Zürich: Arche Verlag, 1975. S. 100.

1133

Ibid. S. 116.

1134

Благодарим Галину Зыкову за предоставленные нам об этом сведения.

1135

Цитаты поэтических произведений даны в том виде, как они опубликованы в сборнике. — Здесь и далее примеч. пер.

1136

Возможно, здесь нашла свое отражение сталинская концепция языка — ср.: «Язык нельзя причислить ни к разряду базисов, ни к разряду надстроек» (Сталин И. В. К некоторым вопросам языкознания: Ответ т. Крашенинниковой // Правда. 1950. 4 июня).

1137

В самой книге — цитата дана ближе авторскому оригиналу:

Рост

Всемерного дальнейшего скорейшего

развёртывания мероприятий.

1138

Спорный тезис автора: см., напр., свидетельство Льва Лосева: «Владимир Владимирович <Маяковский>, хотя и служил исправной пропагандистской завитушкой на ихнем <большевиков> бетоне, но также прикрывал и не замеченный товарищами пролом в стене, через который можно было проникнуть к футуризму, к Хлебникову, к главному стволу. <…> Итак, от Маяковского шли к Хлебникову и Крученыху, а затем назад уже через Заболоцкого и обериутов, т. е. приобщаясь к наивысшей иронии и философичности» (Лосев Л. Тулупы мы // «Филологическая школа»: Тексты. Воспоминания. Библиография. М.: Летний сад, 2006. С. 11).

1139

Lianosowo. Gedichte und Bilder aus Moskau. Mit Tonkassette und Fotosammlung / Günter Hirt & Sascha Wonders (Hg.). München: Edition S Press, 1992. Электронная публикация — https://vtoraya-literatura.com/publ_3401.html.

1140

Kulturpalast: neue Moskauer Poesie & Aktionskunst / G. Hirt & S. Wonders (Hg.). Wuppertal: S-Press, 1984.

1141

Präprintium. Moskauer Bücher aus dem Samizdat. Mit Multimedia CD, Bremen: Edition Temmen, 1998. Ему предшествовало издание еще в 1987 году видеоматериалов, посвященных кругу концептуалистов «Москва. Москва. Видеопьесы» на VHS-кассете (Günter Hirt, Sascha Wonders: Moskau. Moskau. Videostücke, Wuppertal: Edition S Press 1987).

1142

Московский концептуализм 80-х: интервью с Сабиной Хэнсген (Цюрих) // Гефтер. 17.10.2016. http://gefter.ru/archive/19732 Немецкоязычный оригинал интервью: Martin O. Am Rande, im Verborgenen, im Visier: Ein Interview mit Sabine Hänsgen // Novinki. 5. April 2013. https://www.novinki.de/martin-olga-am-rande-im-verborgenen-im-visier/#.

1143

Выставка проходила в двух местах: Художественном музее (Kunstmuseum) г. Бохум (27.6–26.7.1992) и в банке «Шпаркассе» (Sparkasse) г. Бремен (3.8–28.8.1992). Кроме того, с выставкой и выпуском «лианозовского» издания было связано турне по Германии трех «лианозовских» поэтов: Игоря Холина, Генриха Сапгира и Всеволода Некрасова. Гастроли в Германии сопровождались чтениями/выступлениями в ряде городов: Бохуме, Кельне, Франкфурте, Бремене, Гамбурге, Берлине, Лейпциге, Дрездене. Поездка в Германию произвела на всех большое впечатление: Некрасов писал об этом в своей книге «Дойче бух», Холин передал свои воспоминания в архив исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете. В Бремене во время этого турне также произошла встреча «лианозовцев» с немецкоязычными конкретными поэтами Францем Моном и Герхардом Рюмом. <Примеч. С. Хэнсген.>

1144

Третьяковская галерея, Русский музей, 1990–1991 гг. (М.: Интербук, 1991, С. 259–266). Кроме этого, в каталоге были помещены стихи Некрасова, а также не отмеченный в оглавлении (инкорпорирован как огромная цитата в разделе о Ф. Инфанте) «Текст выступления на обсуждении выставки художника Ф. Инфанте, проходившей в Центральном научно-исследовательском институте теории и истории архитектуры со 2 по 29 апреля 1982 г. Обсуждение — 29 апреля 1982 г.»)

1145

1 марта выставка «Московское неофициальное искусство 1960–1970-х годов из собрания Леонида Талочкина» открылась в Куйбышевском областном художественном музее; представлены 82 работы 30 художников, каталог издан не был.

1146

В архиве Некрасова сохранилась подготовленная для каталога корректура, включающая «Фикцию как искусство…», правленную редактором «Лианозовскую чернуху», объединенную с мемуарным текстом, и стихи.

1147

Это видно из письма Некрасова к И. Алпатовой (наброски сохранились в личном архиве поэта).

1148

См. об этом, напр.: Журавлева А., Некрасов Вс. Пакет. М.: Меридиан, 1996. С. 282; Некрасов Вс. Лианозово. М.: Век ХХ и мир, 1999. С. 75.

1149

См. особ.: «Лианозовская группа. Лианозовская школа» в кн.: Некрасов Вс. 1999. С. 56–71, а также воспоминания о детстве и юности в интервью Некрасова Вл. Кулакову, данном в 1990 г.

1150

О том, что «Воронежские тетради» в 1950-х годах действительно распространялись в списках, по крайней мере в некоторых кругах московской литературной молодежи, свидетельствует, например, присутствие таких списков в фонде А. И. Гинзбурга, хранящемся в архиве «Мемориала».

1151

Некрасов Вс. Предыстория // Пушкин. 1997. № 1. С. 14–17.

1152

См. Некрасов Вс. Стихи 1956–1983. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2012. С. 38. — Прим. публ.

1153

Обычно называется другое, гораздо большее число. — Прим. публ.

1154

Известна одна. — Прим. публ.

1155

Одно из любимых, возможно, позднее ассоциировавшееся со стихами Холина: «Пришел я в гости, водку пил, / Хозяйкин сдерживая пыл. / Но водка выпита была. / Меня хозяйка увлекла. / Она меня прельщала так: / „Раскинем с вами бивуак, / Поверьте, насмешу я вас: / Я хороша, как тарантас“» («Быль, случившаяся с автором в ЦЧО (Стихотворение, бичующее разврат)». Своими соображениями о сходстве Олейникова и Козьмы Пруткова Вс. Некрасов делился в беседе с Е. Пенской 11 января 1990 года. — Прим. публ.

1156

В ГМИИ в 1956 г. — Прим. публ.

1157

Международная выставка изобразительного и прикладного искусства в Центральном парке культуры и отдыха им. Горького открылась 30 июня 1957. Среди участников были, в частности, Э. Булатов, О. Целков, Э. Неизвестный и даже О. Рабин. Издан каталог (М., 1957). — Прим. публ.

1158

Некрасов немного неточен: первая выставка Глазунова была не в 1956, а в начале 1957 года. Подробнее о своем отношении к Глазунову Некрасов говорил примерно тогда же в интервью, данном В. Кулакову (аудиозапись публиковалась нами на персональном сайте Некрасова, расшифровка готовится к печати).

1159

Это же впечатление будет от работ Булатова и Васильева в 65–67 гг. Только рабинские «стихи» — ночь и город, а эти — день и «природа»… — Прим. автора.

1160

Окуджава работал там с 1959 г., см., напр., об этом его рассказ: YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=LBdD7DK8Kuo (дата доступа: 30.01.2020). — Прим. публ.

1161

Подробнее см.: Некрасов Всеволод. Окуджава // Литературное обозрение. 1998. № 3. C. 40–41. — Прим. публ.

1162

См. в интервью В. Кулакову: «…В 1962 году дал стихи Борису Абрамовичу Слуцкому, попросив, если можно, что-то из них дать в „День поэзии“. Борис Абрамович Слуцкий, почитав эти стихи, — сейчас уже не помню, лично или по телефону, или через кого-то, выразил мне некоторое неудовольствие — впрочем, в достаточно вежливой форме, но в том смысле, что хватит валять дурака, надо быть верным — истинным ленинцем. Не то что были сказаны эти слова, но смысл и тенденция были именно такие: надо серьезно относиться ко всему.

<…> Самойлов был тогда не совсем то же, что потом: он тогда не был классик, не был такой пушкин… И у него были замечательные стихи: „Элегия“, например. <…>

Ну вот, со Слуцким моя встреча закончилась нотацией с позиции серьезности, народности и партийности. С Самойловым кончилось и того хуже. Я получил нотацию уже вполне развернутую, программу классического стихописания: надо уважать поэзию, а это всё безобразие — черт его знает, что такое! Я, говорит, мысли люблю, а у вас всё штучки». — Прим. публ.

1163

Одно из самых любимых Некрасовым стихотворений Мартынова, «Что-то новое в мире…», упоминается в докладе, прочитанном им в Минске, в Белорусском государственном университете, на конференции «Славянские литературы в контексте мировой» (12–14 октября 2005 г.) — Прим. публ.

1164

В интервью Некрасов говорил об этом В. Кулакову так: «А к Мартынову я когда сунулся — вообще услышал мефистофелевский хохот: что, хотите показать стихи? — Ха-ха-ха-ха-ха — ну, приходите! приходите! и я как-то уж после этого не пошел. При всей к нему симпатии — я и сейчас думаю, что Мартынов самый интересный и живой из них. И бесспорный. Очень обаятельный человек. Ну, в общем, духу у меня не хватило». — Прим. публ.

1165

Среди неославянофилов в 1970-х годах оказались люди, ранее Некрасову близкие, например, Ю. Лощиц. — Прим. публ.

1166

Начальник угрозыска у Козачинского не товарищ Ценципер, а положительный герой, но соответствующий эпизод в повести есть: «Обнаружение украденных лошадей в те времена в уездном розыске считалось почти невозможным. Сам начальник уезда товарищ Цинципер поддерживал эту теорию…». Возможно, это воспоминание о персонаже Козачинского связано с помещенной в «Огоньке» статьей о выставке «Другое искусство», написанной И. Осколковым-Ценципером и вызывавшей негодование Некрасова. — Прим. публ.

1167

Джаспер Джонс (род. в 1930) упоминался Некрасовым в связи с работами Кошута при посещении мастерской И. И. Кабакова в 1983–1984 годах. Одна из основных еще неодадаистских работ Джонса «Флаг» (1954–1955) уже была известна в СССР как предвестие концептуализма. — Прим. Е. Пенской.

1168

Возможно, имеется в виду та, которая в 1991 году демонстрировалась на выставке Рабина в Литературном музее: «Букет цветов», 1958, бумага, темпера. — Прим. публ.

1169

Выставка «Научно-технический прогресс и изобразительное искусство» — Центральный дом художника, 11.04.1986. — Здесь и далее примеч. публ.

1170

Статья написана для каталога выставки, и эти обращения, видимо, — реакция на характер предполагаемой экспозиции.

1171

Выставка, видимо, несколько уточнила представления Некрасова о разнообразии московского андеграунда «лианозовских» времен; в серии интервью, данных Вл. Кулакову в 1990–1991 годах, есть отдельный разговор о «Другом искусстве», и там, в частности, Некрасов говорит: «Сейчас я посмотрел <„Лианозовскую чернуху“> — конечно, там не упомянуты некоторые имена и даже некоторые группы — например, Злотников… тогда эти люди были известны, хотя я их знал мало» (неопубл.).

1172

Эта неточность Некрасова — в так называемую «группу Черткова», сложившуюся до Лианозова, конечно, входили не только Валентин Хромов и Станислав Красовицкий — косвенно свидетельствует о степени интенсивности общения в московском литературном андеграунде. В первых трех выпусках альманаха «Синтаксис», к подготовке которых Некрасов имел отношение, нет поэтов «группы Черткова» (хотя в фонде А. Гинзбурга в архиве «Мемориала» сохранилась машинопись и рукописи не только Хромова и Красовицкого, но и А. Сергеева, Л. Черткова, Г. Андреевой, О. Гриценко). В собрании Некрасова есть машинописный сборник Красовицкого (сейчас передан в РГАЛИ); Некрасов очень ценил оригинальные стихи А. Сергеева, но общение с ним поддерживал, кажется, только с 1980-х (время и обстоятельства уточнить пока не можем).

1173

См.: Сапгир Г. Радиобред // Сапгир Г. Складень. М.: Время, 2008. С. 29.

1174

Неточная цитата из записных книжек Даниила Хармса: «Стихи надо писать так, что если бросить ими в окно, то стекло разобьется» (Хармс Д. Из записных книжек / Публ. В. Эрля // Аврора. 1974. № 7. С. 78).

1175

См.: Холин И. Дамба. Клумба. Облезлая липа… // Холин И. Избранное. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 27.

1176

См.: Сапгир Г. Сатиры и сонеты // Новый мир. 1988. № 12. С. 77–79. В подборку «Сатиры и сонеты» вошли, в частности, классические ранние стихи: «Икар», «Знаменитый хирург», «Обезьян».

1177

Возможно, имеется в виду текст, открывающийся словами «В Лианозово меня привезли осенью 59…».

1178

В коллекции Некрасова есть картина «Воспоминание», написанная маслом и датированная 1965 годом (передано в ГМИИ).

1179

Рядом с селом Виноградово (Мытищи), где жил Н. Вечтомов, находится старинная усадьба с парком.

1180

Эволюция техники Рабина обсуждается и оценивается в тексте «В Лианозово меня привезли осенью 59…».

1181

Датировка проставлена карандашом в треугольных скобках.

1182

Работы художника Михаила Чернышова 1962 года.

1183

«АПА» — цикл из 32 полузаумных стихотворений. Часть стихотворений из этого цикла, но в другом порядке, представлена в издании: Холин И. Избранное: Стихи и поэмы. М: Новое литературное обозрение, 1999. С. 158–176.

1184

Цикл ПОПСТИХИ из 12 ст-й, в эпиграфе: «Наступила новая поэтическая эра…» (полностью не опубликован, частично — см. Холин И. Поп или конкрет стихи. — в кн.: Холин И. 1999. С. 182–183.

1185

Людмила Холина, дочь поэта.

1186

«Протоколисты», скорее всего, придуманы Е. К., как и «шифристы»: по-видимому, имеются в виду авторы произведений «протокольного», «бессубъектного» стиля, к коим можно отнести и Холина как автора стихотворений наподобие «Заборы. Помойки. Афиши. Рекламы…»

1187

По-видимому, Кропивницкий пародирует цикл «Люстихи» (1964) Г. Сапгира (Сапгир Г. 1999. С. 199–218).

1188

Софья Леонидовна Прокофьева (род. в 1928 году) — детская писательница, драматург, поэт; первая жена художника и поэта Олега Прокофьева, сына композитора С. Прокофьева.

1189

Публикуется впервые.

1190

Речь, по-видимому, идет о «Мастере и Маргарите» Булгакова: роман впервые был опубликован в сокращенном виде в журнале «Москва» (№ 11, 1966 и № 1, 1967), и в том же 1967 году вышел в Париже в издательстве «YMCA-Press».

1191

Скорее всего, речь идет о поэме Холина «Умер Земной Шар».

1192

Имеются в виду художники-соцреалисты Владимир Федорович Холуёв (1932–2002) и Борис Владимирович Иогансон (1893–1973).

1193

Лев Рыжов (1935–2002), художник и поэт.

1194

Александр Дмитриевич Чуркин (1903–1971) и Александр Алексеевич Жаров (1904–1984) — советские поэты.

1195

Возможно, тут описка, имеется в виду Роза Усмановна Хуснутдинова (род. в 1940), прозаик-миниатюрист.

1196

Не установлено; возможно, нарочитая небрежность при перечислении неинтересных для ЕК поэтов, также как названия лекарств.

1197

Ср. исключительно скептическое употребление слова «гений» у Вс. Некрасова начиная с 1970-х гг. — возможно, под влиянием Кропивницкого.

1198

Маргарита Долинина — жена кинооператора Дмитрия Долинина (род. в 1938).

1199

Ольга Ананьевна Потапова.

1200

Ивановский и Растаковский — по-видимому, вымышленные персоны. Растаковский — эпизодический персонаж «Ревизора». Как заметил М. Сухотин в переписке с редакторами настоящего издания, «Игра в называние фамилий и имен на гоголевской манер, как и выстраивание подобных списков фамилий, была также очень свойственна Вс. Некрасову и в устной речи, и в литературе».

1201

Некоторым из упомянутых поэтов, в частности Фету, Сологубу и Северянину, Кропивницкий посвятил отдельные стихотворения.

1202

Ср. совершенно противоположное суждение о Есенине в письме от 18.10.67.

1203

Имеется в виду роман И. Холина «Кошки Мышки» (Холин И. С. Кошки Мышки: Роман. Вологда: Полиграф-Периодика, 2015.)

1204

Отметим, что высказанная здесь оценка творчества Зощенко очень близка к тому, как Некрасов относился к Зощенко (это отношение сложилось до знакомства Некрасова с Кропивницким и осталось на всю жизнь).

1205

Ср. у И. Холина: «Мои учителя / Тредьяковский / Державин / Хлебников» (Холин И. 1999. С. 197.)

1206

По-видимому, Маргарита Долинина.

1207

Гуревич Александр Давыдович (6.11.1906–19.09.1967) — отец Киры Сапгир. Ему посвящена поэма Холина «Зайчик».

1208

Публикуется впервые.

1209

Имеется в виду роман Игоря Холина «Кошки Мышки» (см. письмо от 8.1.68).

1210

Поэма Холина «Умер Земной Шар» см., напр.: Холин И. 1999. С. 252–293.

1211

«Ода Брусиловскому» — поэма Игоря Холина «Надпись для книги», «Ода к Рабину по случаю его 40-летия» — поэма «Рыбина Рабина».

1212

Имеется в виду именно роман Игоря Холина.

1213

Имеется в виду стихотворение Г. Сапгира «Свидание», начинающееся несколькими рядами точек (Сапгир Г. Собрание сочинений. Т. 1. Нью-Йорк; М.; Париж: Третья волна, 1999. С. 123–124).

1214

«Заумные» слова из стихотворения Г. Сапгира «Сто» (Сапгир 1999, Т. 1., С. 125–126)

1215

Амеде Озанфан (1886–1966) — французский художник, теоретик посткубизма.

1216

Имеется в виду Алексей Крученых.

1217

Анатолий Геннадьевич Сендык (1928–1979), переводчик.

1218

Милитриса Ивановна Давыдова (род. в 1930), поэтесса и библиограф; ученица Кропивницкого; см. ее воспоминания: Давыдова М. Долгопрудненская школа молодых поэтов. 1946–1949 // Великий Генрих. М., 2003. С. 295–299.

1219

Вероника Михайловна Свилих (1925–2000) — поэтесса, ученица Евгения Кропивницкого.

1220

Галина Петровна Еремеева, по мужу Корнилова (род. 1928) — советский прозаик.

1221

«Полынь», «Борьба за очаг», «Микроб», «Вдова», «Бока» — очевидно, ранние стихи Сапгира, из них «Полынь» опубликована в книге «Великий Генрих» (С. 293–294), «Вдова» — возможно «Бабья деревня» (Сапгир Г. 1999. С. 15), «Бока» — возможно «Бочка» (Там же. С. 133).

1222

Возможно, имеется в виду нижеприведенное стихотворение «Ты пришла в час назначенный встречи».

1223

Реминисценция из И. В. Гете, книга воспоминаний которого называется «Поэзия и правда».

1224

«Ты пришла в час назначенной встречи…» — раннее, «добарачное» стихотоврение Холина; о нем см. Холин И. С минусом единица: повесть, дневник, записки / Подг. текстов, коммент. и указ. И. Ахметьева. Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. С. 152.

1225

Ср. со стихотворением Е. Кропивницкого «Земной уют» (1955): «Надо всё. / Надо всё. / Всё всем надо. / Всё всем надо. / Надо то и надо сё, / До безумия, до мата!» (Кропивницкий Е. 2004. С. 395).

1226

Юрий Васильевич Васильев-MON (1925–1990), художник и скульптор, ученик Кропивницкого. Ему Е. Кропивницкий посвятил свой венок сонетов «Злая жизнь» (1943) (Кропивницкий Е. 2004. С. 434–441).

1227

Возможно, литератор Анна Алексеевна Бегичева (1899 — после 1982).

1228

Лев Евгеньевич Кропивницкий (1922–1994), художник и поэт, сын Евгения Кропивницкого и Ольги Потаповой.

1229

Художник Олег Трипольский — художник, член группы «Двадцать московских художников». Утверждал, что его фамилия — княжеская. (см. Анищенко Г. Выбор и путь: Публицистические и литературные очерки, воспоминания. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2017. С. 15).

1230

Не установлено.

1231

Не установлено.

1232

Возможно, Людмила Тамбовская (род. 1947) — поэт, искусствовед. В альманахе «Мансарда» напечатан ее акростих, посвященный Льву Кропивницкому (Мансарда: Альманах / Сост. Л. Кропивницкий. М.: Контракт-ТМТ, 1992. С. 213).

1233

Другую редакцию этого стихотворения см.: Кропивницкий Е. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004. С. 479.

1234

Не установлено.

1235

По предположению Г. В. Зыковой имеется в виду Андрей Михайлович Волконский (1933–2008) — композитор и органист; по предположению М. Сухотина и М. Павловца — Олег Трипольский.

1236

Римма Заневская-Сапгир (род. в 1930) — художница, входила в группу кинетистов Льва Нусберга. Первая жена Г. Сапгира, затем О. Трипольского.

1237

Не определено.

1238

Елена Сергеевна Щапова де Карли (урожденная Козлова; род. 1950) — модель, литератор, вторая жена Эдуарда Лимонова.

1239

Возможно, это стихотворение «Почему Петрарка бог мой», там есть строка «Тебе нравится запах моей кожи?».

1240

К письму прилагается машинопись следующего стихотворения Е. Кропивницкого (не публиковалось):

Хороши в полях овечки,

Через речку виден мост.

Затопила Пума печку,

И втянуло в печку хвост.

Но без шума нашу Пуму

Лев в попону завертел.

На большую, видно, сумму

Хвост у Пумы обгорел.

1934.

1241

Не определено

1242

Не определено

1243

Вс. Некрасов водил «Москвич», приобретенный в 1969 г. семьей его жены, Анны Ивановны Журавлевой.

1244

«Кажется, делала Валя. Точно делали Евгений Леонидович и Лев Кропивницкий: у них книжки были пестрой материей обернуты, характерной, с цветочками — не ошибешься. И по моему сборничку было — по-моему, они сами это сделали — и у Евгения Леонидовича, и у Льва. Я сам недавно этот сборник видел у тех же людей, которые давали картины на выставку, у Володи Михельсона и его жены Наташи Кропивницкой» (цит. по расшифровке аудио). Кропивницкий рисовал и оформил обложку самиздатской книги 1965 года «Новые стихи Севы Некрасова». Воспроизведено: Некрасов Вс. Авторский самиздат (1961–1976). М.: Совпадение, 2013. C. 92.

1245

См.: А. И. Журавлева о Лианозовской школе // YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=AdU1pKR9uT0; дата доступа 20.04.2020.

1246

Ср. письмо И. С. Холину от того же дня.

1247

Это письмо не сохранилось. А. И. Журавлева вспоминала, что Кропивницкий при знакомстве был с ней, так сказать, неприветлив; видимо, здесь была своего рода ревность, Кропивницкий был недоволен, что круг общения Некрасова расширился. Кто та «девочка», о которой говорит Кропивницкий, решать не беремся.

1248

Весной 1968 года погиб четырехлетний эрдель Чарли, собака Журавлевых. У Некрасова есть о нем стихи (напр., «как нас учил Чарли…»).

1249

Владимир Николаевич Максимов (1940–2011), искусствовед (см.: Владимир Максимов. http://vladimirmaximov.ru/category/creation/, дата доступа 20.04.20). Ему посвящены стихи Некрасова «Торжок какой же ты Торжок…» (1965 или 1966 гг.); в архиве Некрасова сохранилось написанное Максимовым «Новогоднее поздравление Севе Некрасову» на 1966 год, где автор вспоминает про их жизнь в Прилуках на Оке.

Некрасов включил рассказ Максимова «Бегемотик» в составленный им сборник прозы для детей «Сказки без подсказки» (М.: Дет. лит., 1981. С. 101).

В машинопись (авторскую?) стихов Некрасова 1962 года, сохранившуюся в бумагах Л. Е. Кропивницкого, вплетена записка Некрасова (б. д.), адресованная, возможно, Льву Евгеньевичу или Евгению Леонидовичу:

«Сегодня часов в 7 у Оскара будет разговор насчет выставки в Чехословакии — разные организационные делишки.

Податель сего В. Максимов написал гениальный рассказ» (РГАЛИ. Ф. 3091. Оп. 2. Ед. хр. 26. Л. 221).

Наталья Львовна Кропивницкая вспоминает, что Максимов устраивал квартирные выставки в Москве.

1250

В 1968 году однодневная выставка и вечер памяти П. Н. Филонова, подготовленные С. Н. Спицыным, прошли в Ленинградском отделении Союза художников.

1251

Правильно «Оскордова». Два ее письма к Евгению Леонидовичу (от 14 марта и 11 июня 1974 г.) в РГАЛИ: ф. 3135, оп. 1, ед. хр. 90. Наталья Львовна Кропивницкая вспоминает, что она была близким человеком в доме Кропивницкого и Потаповой, Евгений Леонидович рисовал ее и подарил ей много работ.

1252

Сведений не нашли.

1253

В Малаховку.

1254

Галиной Давыдовной Кропивницкой.

1255

То есть к дочери Валентине Евгеньевне; видимо, Ольга Ананьевна надеется, что Некрасов подвезет ее на своем «Москвиче».

1256

К писательнице Розалии Михайловне, урожд. Рабинович (1930 г. р.), и ее мужу Игорю Вячеславовичу Степанову.

1257

То есть матери и дяде А. И. Журавлевой, Екатерине Ивановне и Дмитрию Ивановичу Журавлевым, жившим в Сокольниках вместе с А. И. и Вс. Н. Так называл их и сам Некрасов, в частности, в стихах, написанных после их смерти в 1979 году.

1258

В марте 1992 года, открывая выставку своей коллекции в Литературном музее на Петровке, Некрасов вспоминал, что Кропивницкий подарил ему два рисунка Немухина: «Поцелуй» (1959) и эскиз к картине «Сухие ветки» (1959). Всего в коллекции Некрасова 52 работы Немухина.

1259

Имеется в виду Лев Рыжов (1935–2002). В коллекции Некрасова есть картина Рыжова маслом, датированная 1967 годом и подписанная: «Севе и Ане до встречи на Севане».

1260

Видимо, Валентина Ильича Воробьева (1938 г. р.).

1261

В коллекции Некрасова 3 работы Николая Евгеньевича Вечтомова (1923–2007), сейчас в ГМИИ.

1262

Лидия Алексеевна Мастеркова (1927–2008) среди самых любимых художников Некрасова, в коллекции 11 ее работ (живопись сейчас в ГМИИ), ей посвящены стихи («Лида Мастеркова / пишет оркестрово»).

1263

Тюменский художник Вениамин Петрович Барашев (1896–1975); работы Барашева и И. И. Кротова из коллекции Евгения Леонидовича (всего 6 объектов, что не вполне согласуется с данными публикуемого письма) в 1991 году были переданы Львом Евгеньевичем Кропивницким в Тюменский музей изящных искусств.

1264

Возможно, Александр Васильевич Харитонов (1932–1993), работы которого, кстати, нравились Некрасову (в коллекции Некрасова Харитонова нет).

1265

Возможно, Иван Николаевич Павлов (1872–1951), гравер и живописец, автор городских пейзажей.

1266

Тюменский художник Иван Иванович Кротов (1897–1945).

1267

Елена Андреевна (1878–1974)? Требует уточнения.

1268

Может быть, Анатолий Иванович Иванов (Рахметов), известный не столько как художник, сколько как коллекционер и интерпретатор искусства? Требует уточнения.

1269

Владимир Григорьевич Вейсберг (1924–1985); у Некрасова есть посвященные Вейсбергу стихи; работ Вейсберга в коллекции Некрасова нет.

1270

Владимир Евгеньевич Фредынский (Архаров) (1937 г. р.); в письме Кропивницкого от 21.09.1969 назван среди друзей.

1271

Возможно, Юрий Павлович Анненков (1889–1974).

1272

Дмитрий Петрович Плавинский (1937–2012).

1273

Вероятно, Сергей Иванович Лобанов (1887–1942). Мог ли в 1969 году Кропивницкий располагать работой примитивиста Александра Павловича Лобанова, судить пока не можем.

1274

Всеволод?

1275

Некрасов вспоминал, что Кропивницкий «рассказывал про Тышлера» (интервью В. Кулакову, опубл.: Всеволод Некрасов об «этапах» и «методах» своего творчества: два разговора с Владиславом Кулаковым в 1990 году // Цирк «Олимп». № 30. 2019. http://www.cirkolimp-tv.ru/articles/847/vsevolod-nekrasov-ob-etapakh, дата доступа: 29.04.2020.

1276

В коллекции Некрасова есть одна работа Екатерины Николаевны Поманской (1908–1964); ее памяти посвящены стихи, написанные в 1964 году (датировка М. А. Сухотина) и опубликованные только в «Живу Вижу» (М.: Крокин галерея, 2002. C. 40) под названием «Из большого текста»:

Же я же я

Же вы же вы

Живые живые

Же жизнь же жизнь

Же жизнь же жизнь

Же живопись

Же живопись

1277

Римма Заневская (1930 г. р.).

1278

Возможно, имеется в виду Екатерина Михайловна Кропивницкая, дочь Валентины Кропивницкой.

1279

Юрий Михайлович Лощиц, бывавший в Лианозове, как и другие участники семинара Вл. Н. Турбина.

1280

Возможно, инициалы — «Ф. В.» или даже «Ф. Ф.»; Кропивницкий употреблял букву фиту (например, в фамилии «Филонов»).

1281

Первов Анатолий Павлович (1891–1943).

1282

Возможно, искусствовед Валерий Николаевич Сергеев (1940–2018); как и Лощиц, из семинара Турбина; был женат на близкой подруге А. И. Журавлевой Клеопатре Владимировне Агеевой; в архиве Журавлевой сохранились его письма; собственные художественные опыты, как и опыты Лощица, нам неизвестны.

1283

Хронологически подходит, но маловероятен Борис Михайлович Васильев (1926–2014); возможно, Кропивницкий неверно называет имя.

1284

Константин Николаевич (1919–2006). Нуждается в уточнении.

1285

Гоголев Кронид Александрович (1926–2013)

1286

Лекомцев Константин Михайлович (1897–1970/1973).

1287

Может быть, Александр Яковлевич Головин (1863–1930)?

1288

Бурмейстер Лев Александрович (1894—?).

1289

Емельянов Николай Дмитриевич (1903?—1938), учился у Кропивницкого в тюменской изостудии.

1290

Валентина Евгеньевна Кропивницкая.

1291

Имеется в виду Михаил Яковлевич Гробман; в телефонном разговоре с М. А. Сухотиным в мае 2020 он засвидетельствовал, что дарил Кропивницкому три свои работы (одна из них называлась «Обнаженная»).

1292

Александр Камышов (1941–1960) — художник, поэт. За 19 лет жизни написал около 1500 картин и рисунков, среди которых есть портреты О. Я. Рабина и Е. Л. Кропивницкого. — За указание благодарим М. А. Сухотина.

1293

Т. е. Юрий Васильевич Васильев-Mon (1925–1990), художник и скульптор, ученик Кропивницкого.

1294

Возможно, Михаил Васильевич Барашов (Барашев) — художник-иллюстратор детской литературы. — За указание благодарим М. А. Сухотина.

1295

Олег Трипольский.

1296

В наброске письма Э. Булатову 1967 года Некрасов писал о том, как в эти годы складывалась его коллекция живописи: «…У меня есть, например, Краснопевцев, два Рабина, четыре Немухина, три Мастерковы, три Ольги Ананьевны, три-четыре деда Евгения Леонидовича, три Льва (это всё масло) и много графики, в основном дед, Немухин и Оскар. Сейчас всё это не у меня, но скоро, я думаю, положу всё это как следует» (рабочий блокнот, РГАЛИ). — Благодарим М. А. Сухотина, обратившего наше внимание на этот текст.

1297

Князь — композитор Андрей Михайлович Волконский (1933–2008) либо художник Олег Трипольский, утверждавший, что его фамилия — княжеская.

1298

Евгений Михайлович Нутович (1934–2017), известный собиратель неофициального искусства.

1299

Сергей Анатольевич Иванов (1941–1999), детский писатель (прозаик), редактор издательстве «Детская литература»; некоторое время поддерживал с Некрасовым дружески-деловые отношения, участвовал в двух совместных с Некрасовым проектах, не доведенных до печати, хотя именно для печати и предназначенных: «Осень на Чистых прудах» и «Лес дремучий» (1973). Проза Иванова, сопровождавшая стихи Некрасова, как надеялись соавторы, могла помочь публикации.

1300

См. воспоминания Лимонова о Кропивницком «Труп розовой собаки» в «Книге мертвых».

1301

Через три месяца с небольшим Ольга Ананьевна умерла.

1302

Редактор издательства «Детская литература» (1972–1981), готовившая составленную Некрасовым антологию «Между летом и зимой» (1976), о которой и идет речь в этом и следующем письме Кропивницкого. Некрасов вспоминал (в интервью Вл. Кулакову), что М. И. Титова пыталась (безуспешно) напечатать в «Детской литературе» сборник лирических стихов Некрасова («Стихи про всякую любую погоду»). Вместе с Л. Я. Либет Титова обозначена как ответственный редактор сборника «Сказки без подсказки» (М.: Дет. лит., 1981), также составленного Некрасовым.

С М. И. Титовой как редактором имел дело Я. А. Сатуновский. Считается, что была уволена после выхода книги О. Григорьева «Витамин роста». К сожалению, больше ничего о М. И. Титовой (год рождения? дальнейшая судьба?) установить пока не удается.

1303

«Между летом и зимой» подписана в печать 2 июля 1976 года; в нее вошли стихи Кропивницкого: «Дни похолодели…», «Электричества нету…», «Деревни и проселки…», «Первый снег и бел, и нежен…», «Из моего детства» («На палке пугало торчит…»), «Весна» («В зеленой чаще — чаще…»).

1304

Йосиф Киблицкий; в бумагах Некрасова сохранились два письма «Йосифу», видимо, именно ему. Квартирная выставка у Киблицкого состоялась весной 1975 года (спасибо подсказавшему это Ю. Альберту).

1305

Кропивницкий Е. Избранное. 736 стихотворений + другие материалы. М.: Культурный слой, 2004. С. 425–426 (есть немногочисленные лексические и пунктуационные варианты).

Content

«Лианозовская школа»
Между барачной поэзией и русским конкретизмом
(сборник статей)

Владислав Кулаков, Михаил Павловец ЛИАНОЗОВО: ВВЕДЕНИЕ

Владислав Кулаков ДЕЛО ЖИТЕЙСКОЕ: ЛИАНОЗОВСКАЯ ШКОЛА

Лианозово в контекстах

Михаил Павловец «ЛИАНОЗОВСКАЯ ШКОЛА» И «КОНКРЕТНАЯ ПОЭЗИЯ»

Алена Махонинова «ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ И ЕГО КРУГ»: ЧЕХОСЛОВАЦКИЕ ПУБЛИКАЦИИ ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ, ПОСВЯЩЕННЫЕ АВТОРАМ «ЛИАНОЗОВСКОЙ ШКОЛЫ»

Данила Давыдов «ЛИАНОЗОВО» И ПРИМИТИВИЗМ

«Лианозово» и визуальное

Вера Весенн «НАШИ ХУДОЖНИКИ И МЫ»

Клавдия Смола «ЛИАНОЗОВО» КАК МУЛЬТИМЕДИАЛЬНЫЙ АРТЕФАКТ

Томаш Гланц «НУЖНО УМЕТЬ / РАЗГЛЯДЕТЬ ЭТО»: ЭКСКРЕМЕНТАЛЬНЫЙ РЕАЛИЗМ В ЦИКЛЕ «МОЧА И ГАВНО» ИГОРЯ ХОЛИНА

«Лианозово» в портретах

Евгений Кропивницкий

Массимо Маурицио АРХАИСТ И НОВАТОР: ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ

Павел Успенский ПОЯВЛЕНИЕ НОВОГО ПОЭТИЧЕСКОГО СУБЪЕКТА: ПОЭЗИЯ ЕВГЕНИЯ КРОПИВНИЦКОГО КОНЦА 1930-Х — 1940-Х ГОДОВ

Валерий Шубинский ЗАГРОБНАЯ ЖИЗНЬ ПОЭТИКИ: ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ И АНДРЕЙ НИКОЛЕВ

Марко Саббатини АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ: ЕВГЕНИЙ КРОПИВНИЦКИЙ. «СЕКСТИНЫ»

Игорь Холин

Александр Житенев КАК СДЕЛАНА ПРОЗА ИГОРЯ ХОЛИНА

Алексей Бокарев ПОЭТИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ МИРОМОДЕЛИРОВАНИЯ В «ЖИТЕЛЯХ БАРАКА» И. ХОЛИНА И «ЭДЕМЕ» А. ЦВЕТКОВА

Игорь Левшин ХОЛИН КАК БЕРРОУЗ, ИЛИ КОСМОС КАК БАРАК

Илья Кукуй «НЕБОЛЬШАЯ ПОЭМА» БОЛЬШОГО ПОЭТА

Генрих Сапгир

Юрий Орлицкий ВВЕДЕНИЕ В ПОЭТИКУ САПГИРА СИСТЕМА ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЙ И СТРАТЕГИЯ ИХ ПРЕОДОЛЕНИЯ

Наталия Азарова ЯЗЫК МИСТИКИ У ГЕНРИХА САПГИРА

Татьяна Семьян СЮРРЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕХНИКА ПРОЗЫ ГЕНРИХА САПГИРА

Дарья Суховей АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ ГЕНРИХ САПГИР «БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА В МОРОЗ»

Всеволод Некрасов

Михаил Сухотин МОЗАИЧНОСТЬ КОМПОЗИЦИИ И РЕТРОСПЕКТИВНОЕ САМОЦИТИРОВАНИЕ В СТИХАХ ВС. НЕКРАСОВА

Галина Зыкова, Елена Пенская ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ И СОВЕТСКАЯ КУЛЬТУРА «ДЛЯ ДЕТЕЙ»: ХРОНИКА

Джеральд Янечек ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ — МАСТЕР ПАРОНИМИИ

Энсли Морс АНАЛИЗ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ ВС. НЕКРАСОВ «ЛЕНИНГРАД / ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД», 1966

Ян Сатуновский

Кирилл Корчагин «КОНСТРИКОМ, НО С НОВОЛЕФОВСКИМ УКЛОНОМ»: ЯН САТУНОВСКИЙ И ЭВОЛЮЦИЯ КОНСТРУКТИВИСТСКОЙ ПОЭТИКИ

Георг Витте «ВМЕСТО ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОЙ ТОЧНОСТИ — ТОЧНАЯ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОСТЬ»: «БЕДНАЯ ПОЭЗИЯ» ЯНА САТУНОВСКОГО

Галина Зыкова, Елена Пенская ЯН САТУНОВСКИЙ: МАТЕРИАЛЫ К ИЗУЧЕНИЮ ТВОРЧЕСТВА И ЛИТЕРАТУРНОГО КОНТЕКСТА

Илья Кукулин ВИД НА БЕРЕГ С РУИНАМИ ПРОГРЕССА: О СТИХОТВОРЕНИИ ЯНА САТУНОВСКОГО «ПРИШЕЛ РЫБАК…» (1966)

…и ближайшие окресности: Эдуард Лимонов

Александр Жолковский ЗАМЕТКИ О «ПОЭЗИИ АГРАММАТИКИ» ЭДУАРДА ЛИМОНОВА

Филипп Коль АВТОР КАК ТАВТОЛОГ: ЛИМОНОВ И ПРИГОВ

Михаил Соковнин

Алексей Конаков ПОЭТИКА ЗНАТОЧЕСТВА: «ПРЕДМЕТНИКИ» МИХАИЛА СОКОВНИНА

Публикации

Михаил Павловец ПРЕДИСЛОВИЕ К СТАТЬЕ ЛИЗЛ УЙВАРИ

Лизл Уйвари НЕОФИЦИАЛЬНАЯ СОВЕТСКАЯ ПОЭЗИЯ: ВВЕДЕНИЕ

Михаил Павловец ПРЕДИСЛОВИЕ К СТАТЬЕ ГЮНТЕРА ХИРТА И САШИ ВОНДЕРС

Гюнтер Хирт, Саша Вондерс ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ (К ИЗД. ЛИАНОЗОВО-92 И ТУРА ПОЭТОВ ПО ГЕРМАНИИ)

Ойген Гомрингер «ЖИВУ И ВИЖУ» — ЛИРИКА МИРА ПО-РУССКИ

Галина Зыкова, Елена Пенская ВСЕВОЛОД НЕКРАСОВ: ВОСПОМИНАНИЯ О ЛИАНОЗОВЕ

Всеволод Некрасов <В ЛИАНОЗОВО МЕНЯ ПРИВЕЗЛИ ОСЕНЬЮ 59…>

Всеволод Некрасов ЛИАНОЗОВСКАЯ ЧЕРНУХА

ПЕРЕПИСКА ЕВГЕНИЯ КРОПИВНИЦКОГО С ПОЭТАМИ «ЛИАНОЗОВСКОЙ ШКОЛЫ»

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

ПЕРЕЧЕНЬ АВТОРОВ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания