Владимир Павлов

Соль партизанской земли

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались синие туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли на битву партизаны.

А.В. Софронов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга, написанная Героем Советского Союза Владимиром Владимировичем Павловым, открывает перед нами страницы жизни человека, чья судьба неразрывно связана с историей нашей Родины.

Владимир Павлов родился 29 ноября 1921 года в Москве. Здесь он закончил школу и поступил в прославленный МИИТ – Московский институт инженеров транспорта. Отсюда в 1939 году он был призван в армию.

Он служил в 214 военно-десантной бригаде и к началу войны получил не только сержантские треугольники и парашютный значок с цифрой выполненных прыжков, но и военно-учетную специальность «диверсант», определившую всю его военную судьбу.

В первые месяцы войны батальон, где служил Владимир Павлов, был десантирован за линию фронта в районе Брянской области с приказом действовать в тылу врага. Партизанская судьба привела Владимира Павлова сначала в Злынковский районный партизанский отряд, а потом – в Черниговско-Волынское партизанское соединение.

Он принимал участие в дерзких операциях, направленных на подрыв боеспособности гитлеровской армии. На личном боевом счету Владимира Павлова 33 пущенных под откос вражеских эшелона.

Книга эта не только о подвигах и сражениях. Она о тех, с кем свела автора опасная партизанская тропа. О боевых товарищах. О дружбе и предательстве. О преданности и подлости. О жизни и смерти. Это история о людях, не щадя себя, защищавших Родину, об их стойкости и мужестве перед лицом врага.

Через воспоминания и размышления Владимира Владимировича мы погружаемся в атмосферу тех лет, ощущаем боль утрат и радость побед, понимаем, что делало людей, защищавших родную страну, непобедимыми.

Эта книга – дань памяти всем, кто сражался за нашу свободу. Это и напоминание о том, какой ценой она была завоевана.

Мы надеемся, что опаленные войной страницы оживят в вашей памяти образы героев, чьи имена остались в истории нашей страны, и помогут лучше понять, что значит быть настоящим защитником Отечества.

Владимир Павлов

ДВАДЦАТЬ ВТОРОГО, НА РАССВЕТЕ

Как начнется война? Накануне гитлеровского нашествия мне было девятнадцать, и я мнил себя великим знатоком международной политики. А как же! Даром, что ли, окончил десятилетку! И даже хлебнул невеликий, правда, глоток студенческой жизни за те полтора месяца, что прошли с начала занятий в Московском институте инженеров транспорта до того дня, когда меня призвали на действительную.

К тому же на моей памяти в мире начались, по крайней мере, четыре настоящих войны и без счету разных военных инцидентов.

Собственно, когда я был призван в армию – в конце тридцать девятого, вторая мировая, хоть и негромко еще, но уже шла – постреливали снайперы из железобетонных укреплений линий Мажино и Зигфрида, вели поиски немецкие и французские разведчики. Английские «Харрикейны» вступали в воздушные схватки с немецкими «мессершмиттами». Гремели орудия линкоров и крейсеров в Атлантике, шли на дно торговые корабли, потопленные гитлеровскими субмаринами…

Мне казалось ясным: сначала – обмен дипломатическими нотами, пограничные стычки, ультиматумы. Затем объявление состояния войны. «Вот так и начнется, – считал я, – Ежели, конечно, дойдет дело и до нашей страны».

Но только дойдет ли? Тут у меня имелись крупные сомнения. Японские самураи все еще почесывались от сокрушительных поражений на Хасане и Халхин-Голе. С гитлеровской Германией заключен договор о ненападении. А кто еще осмелится замахнуться на нас?

Порой мне становилось даже обидно от того, что армейская служба вот так и пройдет без всяких осложнений, обыденной чередой размеренных правилами внутреннего распорядка дней, похожих один на другой, как две капли воды. Вернешься домой – нечего будет и рассказать. Хорошо еще, что служу в такой редкой и знаменитой части, как наша 214-я воздушно-десантная бригада. Как-никак – парашютист. Прыгаю из поднебесья. Это уже кое-что…

Плыл июнь – жаркий, с грозами, с росами по утрам. Из лесов и полей, что подступали к самому нашему военному городку у белорусского местечка Пуховичи, неслись густо замешанные на цветах и хвое призывные запахи. Бередили сердца бойцов девчоночьи письма. Шла служба. Летели прочь дни. В отдалении замаячило долгожданное увольнение в запас, домой.

Правда, шепотом поговаривали, будто бы километрах в семидесяти от нашего расположения летчики истребительного авиаполка посадили на свой аэродром немецкий самолет-разведчик и будто немецкие диверсанты то и дело нарушают государственную границу.

«Так что? – рассуждал я. – От веку недобрые соседи перебрасывали на нашу сторону своих соглядатаев. Сколько их переловили!»

Даже когда из штаба ЗапОВО (Западный особый военный округ) пришел приказ затемнить фары автомашин и строго соблюдать маскировку, – я не придал этому особого значения. Ну, да, правильно, бдительность нужна. Как же без этого!

В четверг, девятнадцатого июня, на командирской тактической игре наш ротный, старший лейтенант Хотеенков, после разбора занятия, выдержав внушительную паузу, сказал:

– Отдельные трусы и паникеры распускают враждебные провокационные слухи… Заявление ТАСС читали? А если кто и нападет – враг будет разгромлен одним ударом, малой кровью, на его же территории. Нет силы, которая могла бы одолеть нашу армию… Ясно?

Мы стояли перед старшим лейтенантом потные, вымазанные землей, тяжко переводили дух. «Захват вражеского штаба», который мы только что отработали, задача, конечно, учебная. Но выполнить ее нелегко. У Хотеенкова не посачкуешь. Попробуй сделай перебежку, коль приказано проползти по-пластунски, – командир роты враз заметит, даже если спиной к тебе стоит. И тут же заставит вернуться на исходный рубеж и ползти всю дистанцию сначала. А ежели разморит тебя солнцем, запьянит голову ласковым ветерком и смежишь ты на минуту глаза – не посмотрит на сержантские треугольники, походишь во внеочередные наряды, а то и насидишься на губе!

Все молчали, ожидая, не скажет ли еще чего старший лейтенант. Я искоса оглядел строй. Молодые, как на подбор, здоровенные парни. Летные шлемы, комбинезоны. На груди поблескивают парашютные значки – символы мужества. Не у всякого достанет смелости оторваться от самолета и ринуться в голубую пропасть, на дне которой вековые сосны кажутся спичками, а машины, повозки и кони – букашками.

У кого не достанет, кто вернется на землю, так и не совершив прыжка, «пассажиром», как называет таких наш комбриг полковник Левашов, тому не бывать в бригаде.

Всего около двух лет прошло, как я на службе, а чувствую – здорово изменился. Давным-давно исчез тот юный интеллигентик, что впервые переступил порог казармы. Куда девались мешкотная штатская неторопливость, книжная мечтательность! Конечно, мне еще далеко до бригадных «старичков» вроде сержанта Пылайкина, ефрейтора Сорокина или ефрейтора Кузьмина. Каждый из них, по меньшей мере, раз двадцать отделялся от самолета, раскрывал парашют. Все трое понюхали пороху на Карельском перешейке, совершали боевые высадки во вражеском тылу. Они-то умеют и знают все, что касается службы. Мне до них далеко.

Но и у меня, как у них, есть парашютный значок с подвеской, на которой выбита цифра шесть – число прыжков. И у меня – голубые петлицы с птичками и сержантскими треугольниками… Я представляю себе, как вернусь домой при всем этом великолепии – с птичками в петлицах и значком на груди. Как зайду в родную школу, к товарищам и еще к одной знакомой, от которой получаю письма…

– Значит, ясно? – переспросил, наконец, старший лейтенант Хотеенков. – Так и будете разъяснять бойцам. А теперь слушай мою команду! Нале-е-во! С места с песней, шага-а-м марш!

Школа младших командиров

Комсостав стране лихой кует.

Смело в бой идти готовы

За трудящийся народ!..

Эх, хорошо запевал ефрейтор Сорокин! Песня бодрила, снимала усталость, вселяла в душу твердую уверенность: ничто не устоит перед нами – десантниками. За спинами каждого из нас с грозной размеренностью колыхались тупые стволы автоматов ППД. Мягкая луговая земля глухо гудела в такт кирзовым сапогам. И встречные, особенно девчата, провожали восторженными взглядами…

В субботу – двадцать первого июня я попросил у старшины Воробьева разрешения сразу после уборки помещений сбегать на почту, получить посылку из дому, извещение о которой второй день лежало у меня в кармане. Но не управился: старшине не понравилось, как наше отделение вымыло полы. Заставил перемыть. А когда мы кончили, было уже поздно.

«Завтра непременно схожу, – решил я. – Заодно письма отправлю».

День кончился. Грустно, протяжно пропел рожок сигналиста. Отбой… Засыпая, я слышал, как мерно постукивают ходики над тумбочкой дневального. И, конечно, не знал и не думал, что был это последний звук, который слышал в мирное время. И я, и мои товарищи, что лежали рядом на узких солдатских койках, и тысячи других красноармейцев и командиров от Баренцева до Черного морей спокойно отошли в тот вечер ко сну, не подозревая, что там, за Бугом, за госграницей немецкие артиллеристы расчехляют орудия, загоняют в казенники боевые снаряды, что танкисты, которых мы завтра станем называть вражескими, снимают маскировочные сети, растянутые над бронированными машинами с черно-белыми крестами на камуфлированных боковинах… Что летчики «Люфтваффе» прогревают моторы перед вылетом на Восток.

Ходики над тумбочкой дневального у входа в казарму отстукивали последние мирные часы. Я уснул.

Наступил рассвет двадцать второго июня сорок первого года. На границе уже прогремели первые артиллерийские залпы. Уже насмерть бились пограничники у своих застав. Уже отразил первые атаки гарнизон Брестской крепости. А мы еще не знали, что началась война. Было пять, когда дежурный по роте сержант Пылайкин скомандовал: «В ружье!»

Но ни мне и никому из нас не пришло в голову, что она означала, та тревога.

Заслышав привычный возглас – «Подымайсь»! – я вскочил. Птицами взлетели вокруг одеяла. Сон еще окончательно не прошел, еще мутил разум, а руки автоматически делали свое дело – натягивали брюки, сапоги, гимнастерку, ремень. Скорей к пирамиде, за оружием!

– Вылетай строиться! – грянула новая команда.

«Не иначе – прыжки, – пронеслось в уме. – Значит, и тактика… Эх, пропал выходной!..»

На бегу я не забыл продублировать приказ: «Второе отделение, выходи!»

Главное, не опоздать в строй. На дворе-то уж, конечно, ждет и комбат капитан Антрошенков, посматривая на секундомер, ждет ротный. А ежели учебная тревога объявлена по всей бригаде, то и сам комбриг. Опоздаешь – худо. Да и Лобецкому достанется.

Командира нашего взвода младшего лейтенанта Лобецкого мы обожали немой, но беззаветной любовью. Солдатской этой любви не добьешься ни выправкой, ни ладно пригнанной формой, ни фамильярностью, ни наигранной простотой. Ее можно завоевать лишь справедливостью, настоящей, душевной заботой о бойце. И еще смелостью. Смелость у нас, десантников, в большом почете. А о Лобецком даже бригадные старички рассказывали чудеса. Да и на моей памяти был случай, когда младший лейтенант, заметив, что у одного из бойцов в самолете случайно раскрылся запасной купол, поменялся с ним парашютами. Зажав под мышкой выпавший из ранца купол, Лобецкий покинул самолет. И на лету бросил всю эту кучу. Конечно, младший лейтенант здорово рисковал – стропы могли перепутаться, свернуться в жгут или, в лучшем случае, перехлестнуть через купол, сократив его поверхность и ускорив падение. К счастью, ничего не случилось. Говорили, Лобецкому крепко досталось от полковника Левашова. Только Лобецкий нам о том не рассказывал. Ограничился фразой: «Не пропадать же прыжку!..»

Эта смелость – неброская, без рисовки, без пересказов разных случаев и происшествий, притягивала нас, молодых десантников, как магнит. Нам хотелось во всем подражать комвзводу – неторопливой его речи, походке, манере носить пилотку. Хотелось повторять его любимые словечки. Даже внешне хотелось походить на него. Были б у меня волосы, которые нам, младшим командирам срочной службы, полагалось стричь наголо, я б, кажется, покрасил их, чтоб они стали такими же светлыми, как у Лобецкого.

Нет, младшего лейтенанта никак нельзя подвести!..

Наконец я на улице. Пылайкин, конечно, уже выстроил своих. Но и я не последний.

– Отделение, становись! По порядку номеров, рассчитайсь!

Все на месте. Теперь можно перевести дух и осмотреться… Я поискал глазами ротного, комбата, командира взвода. Что за притча? Никого! Командиры еще только бегуг, затягивая на ходу ремни. Впервые что-то тревожное коснулось сердца. Строй притих.

– Сержант! – издали крикнул мне Лобецкий. – Взять машину и на склад боепитания – получить патроны!

– Есть получить патроны! – по-уставному отозвался я. А когда Лобецкий подбежал поближе, спросил вполголоса: – Что случилось, товарищ младший лейтенант?

– Крупная провокация на границе, – так же тихо проговорил Лобецкий. – Не исключено – война с Германией!..

По дороге, что вилась далеко в поле, безмятежной стайкой шли на работу девчата-колхозницы. Утренний ветерок доносил их звонкую песню… Они еще ничего не подозревали, те девчата. Но для меня, для всех нас, бойцов и командиров, все окружающее в ту же минуту изменило свой облик, приобрело новое значение и новые грозные краски. И лес. И поле. И дорога. И девчата на ней. И голубое утреннее небо, усеянное празднично-белыми облаками, меж которыми двумя темными черточками мелькали истребители, совершающие уже не учебный, а боевой полет, стало с этой минуты небом войны.

Прошло три дня, а мы все еще сидели в лесу, который окружал наш аэродром, ожидали приказа на высадку.

Утром и вечером, аккуратно в одно и то же время, прилетали немецкие самолеты. Струи пулевых трасс, выпущенных спаренными пулеметами с верхних турелей наших «тэбэ» – тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, расставленных вместо зениток по углам взлетного поля, на наших глазах упирались в животы «юнкерсов», идущих в четком, как на параде, строю, но не приносили им видимого вреда.

«Юнкерсы» неторопливо разворачивались, поочередно, с оглушительным воем, пикировали. Над взлетным полем вставали столбы разрывов.

Мы разбегались по щелям, вжимались в землю, с непривычки прикрывая головы руками. А после отбоя воздушной тревоги шли зарывать воронки.

Перед самым заходом солнца на старт выруливали наши самолеты. Подпрыгивая на перепаханном бомбами поле и, тяжело набирая высоту, уходили они на Запад. А перед рассветом их поредевший строй возвращался назад, устало подрагивая иссеченными осколками гофрированными крыльями.

– А о нас что? Забыли? – ворчали десантники. – Эдак мы без выстрела и войну кончим!

Мы все еще были уверены, что вот-вот наши войска перейдут в решительное наступление до самого Берлина. И беспокоились лишь об одном – а вдруг война обойдется без нас!

Потом пришел приказ отходить к Березине…

Незадолго до вечера мы вышли на шоссе. Армия отступала. Громыхала по булыжнику тяжелая артиллерия. Устало, вразнобой переставляя ноги, брела пехота. Обочинами, пешком, с мешками и тачками, на повозках, утыканных для маскировки увядшими березовыми ветками, тянулись беженцы. Гром, лязг, топот, цокот копыт, плач детей, крики, команды смешались в один нестройный гул. По сторонам от шоссе, меж воронок, еще не успевших заполниться болотной водой, там и сям лежали тела убитых. Мертво чернели под откосом остовы сожженных и разбитых грузовиков. Горели села…

То и дело проносились немецкие самолеты. Они выскакивали из-за леса, со стороны солнца, и их черные тени мчались по шоссе, как бритвой срезая все живое… Бешено стучали пулеметы, визжали пули, хлопали разрывы мелких противопехотных бомб…

Шоссе замирало. Останавливались машины, повозки, орудия. Люди опрометью сбегали с насыпи, прочь, в спасительную тень леса.

Вместе с другими частями некоторое время двигались мы на Восток, все более и более проникаясь ужасом происходящего. Наши войска отступали по всему фронту. Немцы шли неудержимо, захватили Брест, Барановичи, Гродно, Слоним, Молодечно, их танки приближались к Минску… Примолкли разговоры. Нахмурились командиры. Никто не беспокоился более, что мы не успеем вступить в бой до конца войны, что о нас забыли.

Нет, о нас не забыли. Когда до Березины оставалось рукой подать, пришел приказ: перейти линию фронта и действовать в тылу врага…

В те дни пройти и даже просто проехать во вражеский тыл было вполне возможно. Сплошного фронта не существовало. Немцы наступали вдоль шоссе. Все, что лежало по сторонам, оказалось «ничейным» пространством. Мы получили «энзэ» – по две банки мясных консервов, гороховый концентрат, сухари, таблетки хлороцида, чтоб обеззараживать воду. Потом погрузились на машины приданного нам автобата и проселками, глухими дорогами, минуя обезлюдевшие села и местечки, провожаемые недоуменными взглядами красноармейцев, отступающих на Восток вместе со своими частями, помчались назад. На Запад, навстречу первому бою в тылу врага.

Первый бой! Для солдата и партизана им определяется вся жизнь на войне. Первый бой дает новичку ответ на жгучий вопрос: трус ты или не трус? Будешь ты равным среди равных или станешь всеобщим посмешищем? Можно сказать – солдат по-настоящему рождается в первом бою.

А мне и моим товарищам не терпелось поскорее увидеть врага поближе, посмотреть ему в лицо, узнать – каковы же они, гитлеровские солдаты, покорившие всю Европу и теперь победоносно шагающие по нашей земле? Каковы они – те, кто сидит за крупповской броней танков, за рулями самолетов, от которых мы до сих пор лишь беспомощно прятались – то по щелям, то за стволами деревьев?..

Мы ждали первого боя, и в то же время страшились его. Для кого-то он будет первым, а для кого и последним. Для кого?

Но прежде чем вступить в первый бой, я пошел в разведку. Не знаю, почему Лобецкий взял с собой именно мое отделение. Почему не предпочел кого-нибудь из старичков? Быть может, потому что относился ко всем ровно, любимчиков не терпел.

Командир взвода повел нас по азимуту, напрямик болотом и лесом. Он был прекрасный офицер, отлично знал карту, но настоящего, боевого опыта войны в тылу врага не было еще и у него. И он не знал, что карте не во всем можно доверять и что азимут, хоть и кратчайшая, но отнюдь не всегда самая близкая дорога к цели… В будущем, когда у меня и у моих товарищей появится партизанский опыт, мы станем чаще ходить тропами с надежными проводниками, знающими местность, как свои пять пальцев, научимся рассчитывать время и приходить к сроку.

А в тот первый раз мы ломились прямиком через чащу, вязли в трясине, продирались сквозь густые заросли кустарника и лишь к вечеру, а не днем, как предполагали, добрались, наконец, до большого села, которое нам требовалось разведать. Добрались усталые, вымокшие, исцарапанные, перемазанные болотной тиной.

Остановились на опушке. Дальше, за кустами коробились крыши села. Ветерок доносил перебрех собак, урчание моторов. Ясно – в селе враг.

На опушке паслось стадо. Два пастушонка в больших – явно с чужого плеча, замызганных пиджаках испуганно смотрели на нас. Лобецкий поманил их рукой. Осторожно, втягивая светловолосые вихрастые головы в плечи, мальчишки подошли поближе.

– Есть в селе немцы?

– Есть, дяденьки, ой, да много!.. – отвечал тот, что выглядел постарше. – На машинах понаехали! Во всех хатах стоят.

– А танки есть?

– И танок много…

– А у нас в хате их главный начальник, – выпалил младший. – Кажут – генерал… А из себя сердитый. Нас из хаты велел выкинуть. В сарай перебрались!

– Генерал, говоришь? – переспросил Лобецкий. – Ладно… Вот что, хлопцы, одолжите-ка нам штаны и пиджак. Мы ненадолго, вернем через часок. А ну, Сапрыкин, переодевайтесь!

Боец Сапрыкин, самый маленький десантник моего отделения, быстро скинул комбинезон, гимнастерку, брюки. Переоделся. Перекинул через плечо кнут. Теперь по виду он ничем не отличался от подпаска.

Лобецкий отвел Сапрыкина в сторонку.

– Пойдете в село, – вполголоса проинструктировал он, – уточните, что за часть там располагается, какое вооружение, где находятся посты, в каких домах расположились офицеры. Через час встретимся здесь. Задача ясна? Выполняйте.

Оставив с мальчишками двух человек дожидаться Сапрыкина, Лобецкий повел нас к дороге, где, как показывала карта, был шоссейный мост через небольшую речушку. Нам было приказано взорвать мост. Потому-то мы тащили с собой две большие жестянки с бензином, к каждой из которых были привязаны связки толовых шашек. До шоссе и, следовательно, до моста, судя по шуму машин, что доносился время от времени, совсем недалеко. Но шли мы с полчаса – требовалась осторожность и тщательная маскировка. Наконец сквозь кусты блеснул просвет. Лобецкий знаком приказал всем залечь и осторожно раздвинул ветки.

Тут-то я и увидел первого в своей жизни вражеского солдата. Закинув за спину черный автомат (позже партизаны прозвали немецкие автоматы системы «Шмайсер» «козлами»), беспечно насвистывая какую-то песенку, у временного деревянного мостика, наведенного взамен взорванного, остатки которого уродливыми черными зубами торчали из воды, прохаживался светловолосый парень в зелено-сером мундире. Он был молод, этот немецкий солдат. Наверное, одного возраста со мной. Наверное, и у него где-то была старая мать, брат, сестренка. И, наверное, в кармане своего мундира он хранил фотографию своей милой, ее письма.

Обо всем об этом я почему-то подумал, глядя на врага, который, конечно, не подозревал, что мы смотрим на него сквозь прорези прицелов наших ППД… Я подумал: быть может, сейчас Лобецкий прикажет, и я поползу к мосту, чтобы ударом десантной финки без шума снять часового. От этой мысли мне стало не по себе. А он-то в чем виноват, этот немецкий солдат? Ведь не по собственной же инициативе пришел он завоевывать нашу страну!..

В это время на дороге появились люди. Несколько стариков и женщин с граблями и косами возвращались в село с сенокоса. Завидев их, часовой преобразился: глаза презрительно сощурились, нижняя губа выпятилась вперед. Спокойного добродушия как не бывало – жестокое, свирепое лицо смотрело на прохожих.

– Шнель, шнель, руссише швайн! – закричал он, вскидывая автомат.

Старики и женщины бегом побежали через мост. Один дед оступился и упал, жалобно звякнула коса, ударившись о настил. Часовой пнул ногой упавшего. Еще раз.

– Штейт ауф!.,

Дед, охая, поднялся, заковылял прочь, как побитая собака.

Волна ярости подкатила к горлу. «А-а, так вот ты как, подлец!» Я крепче прижал к плечу приклад автомата.

– Не стрелять, – свистящим шепотом приказал Лобецкий, сразу угадав мои намерения. – Голову сниму! Пошли!..

Мы двинулись обратно, к пастушкам, – нас уже поджидал Сапрыкин, вновь переодевшийся в десантную форму.

Лобецкий молча выслушал доклад разведчика. Сапрыкин выяснил, что в селе расположился штаб вражеской дивизии, крупные склады, разузнал расположение вражеских постов и, сверх задания, высмотрел место, где к селу, вплотную к крайним хатам подступал лес.

– Молодец, – одобрил Лобецкий. – А мост взрывать сейчас не стоит. Времянка – тол на него жаль тратить. Только всполошим противника.

За ночь мы добрались до своих, а утром наш батальон получил приказ уничтожить разведанный нами штаб и склады. Мы получили задачу, которую десятки раз отрабатывали еще в мирное время. Но тогда это была игра. А теперь нам предстояло повторить все по-настоящему, под вражьими пулями.

Следующей ночью мы вновь подошли к уже знакомому селу. На сей раз со стороны леса. Наше отделение в головном дозоре, вместе с нами шел Лобецкий. Меж деревьев, в легкой предрассветной дымке показались крайние строения села. Ближе к нам сахарными головами белели палатки. За ними – смутно поблескивали стекла в кабинах грузовиков, выстроенных аккуратным рядом. Чуть справа серело что-то огромное, накрытое брезентом. «Склад!» – догадался я.

Все это я в одно мгновение охватил взглядом. Но где же часовой? Ведь до палаток и до складов оставался какой-нибудь десяток метров! В этот момент прямо передо мной от дерева отделилась темная фигура – часовой, видимо, проспал наше приближение…

– Хальт! Вер ист да?

Я нажал спуск автомата. Коротко резанула очередь. Часовой упал.

– Гранаты! – раздалась звонкая команда Лобецкого.

Загремели взрывы. Полотнища палаток окутались дымом и медленно, как погашенные парашюты, осели на землю. Из-под них с воплями, в одном белье, отчетливо выделявшемся в утреннем сумраке, метнулись гитлеровские солдаты. Перебегая от ствола к стволу, мы подступали все ближе к складам и грузовикам… Гром очередей, грохот разрывов, бешеные слова команд, истошные крики и стоны – все смешалось в один нестройный рев. В глубине села тоже кишел бой – это действовала группа, специально выделенная комбатом Антрошенковым для захвата штаба.

Постепенно враг начал приходить в себя. На чердаке крайнего дома замерцала звездочка вражеского пулемета. Над головой защелкали разрывные пули. Я почувствовал, как у меня на спине резко подпрыгнула противогазная сумка. У последнего дерева ударил разрыв гранаты. Мелкие осколки обожгли шею – присев, я провел по ней рукой, вырвал из кожи крошечный осколок, – пустяки, царапина. Огонь гитлеровцев становился все гуще, из-за плетней, из-за хат били пулеметы и автоматы врага, раздавались хлопки винтовочных выстрелов, доносились отрывистые команды немецких офицеров.

Но было уже поздно. Горели, чадя черным дымом, вражеские грузовики, полыхали склады, стреляя струями искр. Ревело пламя над бочками с горючим. Десятки вражьих тел недвижно лежали на прелой лесной земле, неестественно повисли на плетнях, валялись на порогах хат, судорожно скрючились на полотнищах палаток.

– Отход! – раздалась команда.

Вместе с Лобецким, перебегая от дерева к дереву, мы двинулись в глубь леса. Мы уже отошли довольно далеко от села, уже встретились с группой, которая громила вражеский штаб, уже перевязали тяжело раненого десантника по фамилии Дедов и перезарядили диски автоматов. А стрельба позади все не утихала.

– Ишь разворошили осиное гнездо! – усмехнулся Лобецкий. И добавил, впервые обращаясь ко мне на «ты»: – Ты что это, дорогу метишь?

Я оглянулся. Из коробки противогаза, развороченной разрывной пулей, на росистую траву сыпался мелкий порошок активированного угля.

– Выброси его к черту! Здесь, в тылу, противогаз все одно не пригодится. А ты в рубашке родился! Возьми немец на полсантиметра ниже – был бы это твой последний бой!

Младший лейтенант слегка толкнул меня локтем в бок, чего никогда не позволил бы себе в мирное время, на его возбужденном всем пережитым лице разлилась улыбка.

– Ну, как? Видал – и немцы умеют бегать, когда их возьмешь за мягкое место… Так-то, сержант!

Я шел и чувствовал себя равным среди равных оттого, что не спасовал в этом бою. Я чувствовал себя счастливым. И знал: буду ли я жив или сгину в боях, – матери моей, близким и друзьям, которые переживут войну, не придется за меня краснеть…

* * *

Как выглядел тыл гитлеровской армии в то первое военное лето сорок первого года?

Эх, и хлеба стояли на колхозных полях! Оно могло быть добрым, небывало урожайным, то лето. А обернулось трагедией для тысяч и тысяч людей.

Гитлеровские солдаты с засученными рукавами и важные офицеры в высоких щегольских фуражках ехали и шли нашими дорогами. Упивались победами и властью, что обрели над чужими жизнями и чужой землей. Смеялись над нашим горем. И, радуясь даровой жратве и награбленному добру, орали «хайль».

А на городских площадях ветры уже раскачивали трупы повешенных. Над придорожными канавами и противотанковыми рвами, в которые сваливали тела расстрелянных, кружило воронье. Из ворот наскоро сделанных лагерей для военнопленных возами вывозили замученных, уморенных голодом и жаждой, затравленных собаками, забитых прикладами тяжелых маузеровских винтовок советских людей.

Таков был «новый порядок»…

Но несмотря на террор, на то, что повсюду уже шарили всевозможные «айнзацгруппы» и «зондеркоманды», предназначенные для установления этого самого «порядка», на дорогах, на проселках, на тропах кипело великое хождение. Возвращались горестные толпы беженцев, которых обогнали немецкие танки. Пробирались к своим группам и в одиночку красноармейцы и командиры, вырвавшиеся из окружения и бежавшие из плена. С боями двигались к фронту целые советские воинские части, не успевшие вовремя сняться с оборонительных рубежей и оказавшиеся по ту сторону фронта. Шли разведчики, посланные советским командованием выполнять первые боевые задания во вражеском тылу. Шли посланцы партии к подпольщикам и партизанам, оставленным на полоненной земле…

В селах русские, белорусские, украинские тетки, чуткие к чужой беде, вздыхая по сынам и мужьям, ушедшим в армию, да так и не подавшим весточки, загодя, еще днем расстилали на полах в хатах и избах чистую солому и чугунами варили картошку. Знали: к вечеру непременно попросятся на постой прохожие люди…

На этот-то нелегкий путь выпало ступить и мне. Впрочем, не сразу. Июль и часть августа наша 214-я воздушно-десантная бригада продолжала боевые действия во вражеском тылу. Первое нападение на вражеский штаб (в селе Рудня, если не ошибаюсь), о котором я рассказал, послужило добрым началом. За ним одна за другой последовали боевые операции, почти неизменно приносившие удачу. Что ни ночь – громили мы гитлеровцев на станциях и в райцентрах, нападали на вражеские колонны, взрывали склады, жгли мосты, устраивали засады на шоссе и большаках. Каждый бой прибавлял нам уверенности, раскрывал что-то новое в повадках и тактических приемах врага. Немало трофеев побывало в руках каждого десантника. Что нам только не попадало! Вороненые, горбатые автоматы Шмайсера; пулеметы «универсал» в длинных дырчатых кожухах; непривычного вида – голый ствол торчит из массивной рукоятки – пистолеты «парабеллумы» в глухих, как чемодан, черных кобурах из толстой кожи; ручные гранаты с длинными деревянными ручками, похожие на ножки от стульев, солдатские ремни, на алюминиевых пряжках которых красовались орел со свастикой в когтях и надпись «Готт мит унс»; не боящиеся ни воды, ни пыли швейцарские часы со светящимися циферблатами, сделанные, как рассказывали, в Швейцарии, по специальному заказу Гиммлера для войск СС.

И не раз после операций мы возвращались на место расположения бригады на мощных трофейных мотоциклах «Циндап» и на захваченных в бою военных грузовиках. Словом, постепенно мы превращались в партизан.

Где-то неподалеку от местечка Осиповичи, бригада повстречалась с прославленной дивизией генерала Галицкого, в полном составе, с техникой и вооружением, пробивавшейся к фронту.

Это была последняя регулярная советская воинская часть, которую мне пришлось видеть до того бесконечно счастливого дня в сорок четвертом, когда наше партизанское соединение дважды Героя Советского Союза А. Ф. Федорова встретилось с разведкой наступающей Советской Армии. Но от этого часа меня отделяли еще многие дни и ночи, проведенные во вражеском тылу…

Разумеется, гитлеровское командование вскоре установило, что дерзкие нападения, приносившие оккупантам немалый урон, совершаются десантной бригадой. Против нас были брошены крупные силы. По слухам – целая дивизия… В это время мы находились в непрерывном движении. Шли преимущественно по ночам. Днем, выбрав подходящий лес, останавливались на отдых.

Куда мы шли, какие решения принял комбриг – этого я не знал. Ведь я был простым сержантом. Боевой приказ Лобецкого на задачу, которую требовалось выполнить немедленно – вот все, что мне было известно на ближайшее будущее. И даже маршрут очередного перехода я узнавал, когда он оставался позади. Иначе нельзя. Этот первейший закон войны в тылу врага – глубокую конспирацию каждого шага и замысла, комбриг полковник Левашов неукоснительно соблюдал…

Обстановка тем временем осложнялась. Ночью, на марше впереди загремел бой: то ли разведка, то ли боевое охранение наткнулись на вражеский заслон. Мы свернули в сторону, стараясь оторваться от преследования, но гитлеровцы, видимо, уже засекли бригаду. С раннего утра в лес, где мы остановились, двинулись танки. За ними – густые цепи автоматчиков. Над головами, корректируя огонь артиллерии, закружили, сменяя один другого, зловещие «фокке-вульфы», впоследствии прозванные солдатами и партизанами «рамами». Со всех лесных опушек доносился отрывистый лай тяжелых минометов. Лес, раскатывая гулкое эхо, гремел от выстрелов и разрывов.

Судя по ярости, с которой враг рвался в лесную глубь, – гитлеровцы решили одним ударом покончить с бригадой.

Но наши командиры тоже были не лыком шиты. Комбриг, хладнокровно маневрируя батальонами, ротами и взводами, все время перебрасывал их из одной части леса в другую, как только там возникала опасность прорыва. Десантники стояли насмерть, не отступая без приказа ни на шаг. Где бы гитлеровцы ни поднимались в атаку – их всюду, из-за каждого дерева, встречал убийственный огонь автоматов и пулеметов. Бой шел без перерывов весь день. Множество скошенных пулями тел в серо-зеленых мундирах усеяли просеки. На лесных дорогах, чадя дымным пламенем, догорали танки и бронемашины, подбитые нашими сорокапятками. Десятка три пленных, захваченных во время контратак, уныло столпились у штабной полуторки, ожидая решения своей участи. А гитлеровцы, несмотря на бесчисленные попытки, так и не сумели зажать нас в кольцо… Поздним вечером, когда немцы, вдосталь навоевавшись за день, отошли, как говорится, на «исходные позиции» и бой затих, Левашов приказал свернуть лагерь и приготовиться к маршу. Перед тем, как выступить, полковник выстроил бригаду. Помню некоторые его слова, произнесенные сильным, слегка глуховатым голосом:

«Мы с вами крепкая, боевая воинская часть, действующая в тылу противника, – говорил комбриг. – Что мы уже сделали, сколько врагов положили, сами знаете. А потери, как видите, понесли совсем незначительные. Значит, тут воевать можно. И мы еще повоюем, наделаем немцу шороху. А выполним задачу – двинем через фронт. И запомните, товарищи, наши войска не разбиты, как об этом пишет враг в своих листовках. Правда, Красной Армии пока приходится отступать. Но зря враг радуется нашему отступлению. Нам придется биться долго, и впереди предстоят еще немалые испытания. Только не враг, а мы с вами будем праздновать Победу!.. Не мои это слова – партия так говорит. А раз говорит партия – значит, так будет. Запомните на всю войну!».

Слова полковника А. Ф. Левашова сбылись в точности. Но этому замечательному человеку не довелось дожить до победы. В ночь на 23 февраля 1942 года, будучи уже командиром 4-го воздушно-десантного корпуса и генерал-майором, он снова вылетел во вражеский тыл. Самолет, на котором летел командир корпуса, атаковал ночной истребитель врага. Крупнокалиберная пуля, пробившая обшивку кабины, наповал сразила Левашова…

О его гибели я узнал после войны. Я и сейчас вижу его перед строем бригады – спокойное, обветренное лицо, крепко сбитая фигура, пилотка, гимнастерка, туго перетянутая ремнем, четыре шпалы в голубых петлицах…

С этого памятного боя с гитлеровской дивизией враг преследовал нас по пятам. Пришлось бросить автомашины, орудия, походные кухни. В непрерывных стычках таяли боеприпасы… Насколько я мог судить о маршруте, мы шли на юго-восток.

Но вот, неподалеку от местечка Паричи, нас подстерегла беда: при попытке перейти железную дорогу бригада наткнулась на засаду. Случилось это ночью. Наша рота, которая шла в головном охранении, первой попала под огонь. Никогда не забуду того рокового места – поросшего редкой лещиной, освещенного ледяным светом ракет, сплошной, почти в упор треск очередей, разрывы мин и гранат. Мы залегли, прижимаясь к земле. Прямо передо мной среди ветвей бились вспышки автоматов и пулеметов… Что-то – не то осколок, не то пуля ударила в автомат, заклинила затвор.

– Назад! – сквозь гром донесся до меня голос Лобецкого.

Не поднимая головы, я принялся отползать. Руки наткнулись на что-то мягкое: передо мной лежал человек, широко раскинув руки. Он был мертв, в правой руке зажат пистолет. Я осторожно высвободил оружие, сунул его в карман. Потом, пригибаясь, побежал к лесу, что темнел неподалеку. На опушке уже собралось немало уцелевших десантников. Тут же были Лобецкий и командир роты Хотеенков.

– Берите людей и вперед! – перекрикивая пулеметы, приказал мне командир роты. – Будем выходить по азимуту сто тридцать семь!

При свете ракет, которые, не переставая, бросали гитлеровцы, я разыскал трех человек из своего отделения и, поглядывая на светящуюся картушку компаса, двинулся по азимуту, указанному Хотеенковым. Мы шли километра четыре. Стрельба стихла. Ракеты погасли. Нас окружала кромешная тьма. Моросил мелкий дождь. В сапогах противно хлюпала слякоть. Несколько раз, чтоб убедиться, следуют ли за нами остальные, я посылал связного, и он всякий раз возвращался, лаконично докладывая: «Идут». Но вот связной не вернулся. Я остановил бойцов – Зверева и другого, имени которого не помню. Некоторое время мы ждали. Потом сами двинулись назад. Никого. Кинулись влево, вправо – тот же результат. Продолжать поиски в такой темноте бессмысленно.

– Будем отдыхать! – решил я.

Мы свернули в лес, углубились в чащу и, завернувшись в плащ-палатки, забылись тревожным сном на мягкой лесной земле…

А недели через две я остался совсем один… Сначала тяжело заболел Зверев. Его начала бить лихорадка. Накануне утром, когда мы покидали место нашей ночевки в лесу, Зверев сказал:

– А мне сегодня голые бабы снились…

– Ну и что?

– Значит, быть приступу. Малярия…

– Ерунда, – не поверил я. – Все эти приметы – пустые россказни. Пошли!

Зверев, не сказав более ни слова, зашагал рядом. Я искоса поглядывал на него. Был он маленького роста, коренаст и жилист. На смуглом лице со слегка приплюснутым носом и выступающими скулами заметно выделялись широко расставленные темно-карие глаза в косых, монгольских разрезах. Зверев – его звали Демой, был родом из Сибири, откуда-то из-под Читы. До войны охотился в тайге, некоторое время, как он говорил – «старался» – добывал золотишко. Дема умел все: развести костер в проливной дождь, освежевать барана, испечь картошку, починить сапоги. Я ни разу не видел, чтоб он устал, стер ноги, не слышал, чтоб он пожаловался на голод, когда случалось подолгу оставаться без пищи. Мне казалось, с Демой никогда ничего не случится. И вдруг, на тебе! Какая-то малярия!

К середине дня Зверева затрясло. Он опустил крылья пилотки на уши, поднял воротник гимнастерки, хотя день был теплым. Лицо его побледнело, приобрело нездоровый желтый оттенок, на губах появилась синева, зубы выбивали дробь. Я взял у него вещмешок и плащ-палатку. Но и налегке он не мог идти. Мы остановились. Сжавшись в зернышко, зажав руки между колен, Зверев старался унять бившую его дрожь. Потом вытянулся, лоб его покрылся жарким потом, у него начался бред. Мы стояли рядом, не зная, чем помочь. К вечеру приступ прошел, и Дема уснул. Волей-неволей нам тоже пришлось остаться на месте. Но следующий день не принес облегчения: Зверев так ослаб, что не мог ступить и шагу.

– Мне б на печь, согреться, – тихо проговорил он. Неподалеку виднелось село. В этом селе мы оставили Зверева, как он того просил, у каких-то добрых людей, взявшихся вылечить бойца.

Некоторое время глухими проселками, избегая больших дорог, мы двигались, направляясь к Киеву, где, как рассказывали, продолжались бои. Но однажды расстались: мой спутник приглянулся молодой вдовушке – солдатке в попутном селе, в которое мы завернули поесть. Вместо обычной картошки, вдовушка устроила нам целый пир: нажарила яичницы с салом, угостила наваристым борщом, нарезала колбасы, раздобыла самогонки, которой я до того еще не пробовал.

– Остался бы ты у меня, хлопче, – ворковала она, усиленно подливая в стакан моего спутника и прижимаясь полной грудью к его плечу. – Без мужика в доме, – сам знаешь, каково одной горе мыкать. Поможешь хлеб с поля вывезти, травки накосишь. А у меня и кабанчик есть и коровка непоганая… Перезимуешь, а там видно будет!

– Ну, как? – спросил мой спутник, отводя взгляд.

– Сам думай… – отозвался я, видя, сколь велико искушение. – Так остаешься? Он молча кивнул.

– Вы не обижайтесь, – подхватила вдовушка. – А я уж вам хлебца дам на дорогу, сальца заверну…

Я не дослушал, вышел, не прощаясь. А что мне еще оставалось делать? Накануне выяснилось, что к Киеву идти незачем – встречный люд, который в оккупированных районах заменял газеты и радио, донес последнюю нерадостную весть: в город вступили гитлеровцы.

Как быть? Воевать в одиночку? Но что я могу сделать с единственным пистолетом? Эх, отыскать бы партизан! Да где ж их найдешь? Пораскинув умом, я решил все-таки идти на северо-восток, к Брянску. По слухам, там еще держался фронт. Но если слухи эти и неверны – в Брянских лесах непременно есть партизаны!

Я выменял в селе свой комбинезон на ватник, который надел поверх гимнастерки, к ватнику пришил внутренний карман для пистолета и двинулся в путь.

Теперь идти стало трудней – в селах появилась полиция. Гитлеровские коменданты усиленно вербовали в нее всяких подонков: уголовников, «бывших людей», имеющих собственные счеты с советской властью и просто людишек с мелкими душонками, которые уверовали в непобедимость фашистской армии и торопились занять теплое местечко при «новом порядке».

Первого новоиспеченного полицая я повстречал на берегу Днепра, в каком-то прибрежном селе. Чтоб продолжать путь к Брянским лесам, мне требовалось во что бы то ни стало перебраться через Днепр. Сделать это было непросто: мосты и паромные переправы тщательно охранялись, гитлеровцы обыскивали чуть не каждого, требовали документы и без долгих разговоров ставили к стенке всех, кто вызывал малейшее сомнение, а иной раз и без всякого повода.

Полицай – здоровенный дядя в кепке с пуговкой, на рукаве – белая повязка с надписью «Ordnungpolizei», имел лодку и за плату перевозил через Днепр.

– А тебе зачем на ту сторону? – спросил он, окидывая меня подозрительным взглядом маленьких, как булавочные головки, глаз. – Куда идешь?

– До дому.

– А иде тот дом?

– Под Новгородом-Северским, – назвал я город, что пришел на ум. – Да ты не бойсь, дядя…

– А на що мне бояться? Заплатишь? Меньше, як за сотню я и весла мочить не стану.

– Нет у меня денег.

– Рубаху отдашь?

– Ладно.

«Ну подожди же, – подумал я, усаживаясь в плоскодонку. – Заработаешь ты у меня рубаху!»

Ловко управляя веслами, полицай погнал плоскодонку к противоположному берегу. Не доезжая, бросил грести.

– А ну сымай!..

Делая вид, будто впрямь собираюсь раздеться, я нащупал в кармане пистолет и быстрым движением выхватил его.

– Вперед, гнида!

Дрожащими руками полицай сделал несколько судорожных гребков. Под днищем зашипел песок. Лодка остановилась. Не опуская пистолета, я перешагнул через борт и боком, так, что лодка все время оставалась в поле моего зрения, выбрался на берег.

– А теперь пошел назад! – крикнул я. – Плату спрашивай со своего Гитлера!

Полицай не заставил себя ждать. Но когда кусты тальника, густой щетиной покрывавшего низкий песчаный пляж, сомкнулись за мной, на реке, один за другим, хлопнули два револьверных выстрела: предатель был вооружен. Я хотел ответить, но пожалел патрон… Самое главное – я был на левом берегу Днепра. Не буду рассказывать подробности нелегкого двухнедельного перехода, который я совершил, останавливаясь только на ночлег. Вечером тринадцатого октября я был почти у цели – в Злынковском районе Орловской (ныне Брянской) области, в котором начиналась юго-западная часть знаменитого Брянского леса, известная среди партизан под названием Злынковских лесов или Софиевских лесных дач…

В этот день я вместе со случайным попутчиком заночевал в деревне Карпиловка.

ПЕРВЫЙ ОТРЯД

Многие более поздние события я начисто забыл, этот день четырнадцатого октября свеж в памяти, как вчерашний.

Пробуждение потрясло меня. Я сидел на «полу» – так называют в этих местах дощатый настил меж стенкой и печью, свесив босые ноги и молчал, не в силах произнести ни слова от огорчения, от обиды, оттого, что не знал – что же мне делать?

Мой случайный попутчик, с которым мы вместе ночевали, сбежал ночью, а вместе с ним «сбежали» мои кирзовые сапоги. Ботинки, которые он оставил – заскорузлые и рваные, оказались малы и не лезли даже на босую ногу.

Казалось бы, подумаешь, великое дело – сапоги! Но за окном кружили крупные белые снежинки, устилая раскисшую от долгих дождей землю тонким и непрочным марлевым покрывалом – в тот год снег выпал рано. В трубе пронзительно выл холодный северный ветер, предвещая скорый приход зимы. Нет, для меня сапоги были величайшей ценностью. Я обезножел…

Несколько раз в хату заходили какие-то женщины, сочувствовали, говорили разные успокоительные слова. Одна из них подробно рассказала, что ранним утром видела вора – он пробирался огородами прочь из села и даже подумала: «Що за человек?» Но сочувствия меня не утешали. Один, среди чужих людей, на земле, по которой рыскают враги, и где повсюду подстерегает гибель… Мало ли перевидал я за четыре месяца войны безвестных солдат, чьи тела истлевали в придорожных канавах и под кустами, болтались на виселицах, нашли последний приют в наскоро вырытых могилах, которые никогда не отыщут родные? Что ждет меня? К горлу подкатывал комок. Будущее представлялось чернее ночи. «Хорошо еще, что ватник с пистолетом в кармане я положил под голову и спал, не раздеваясь, в брюках и в гимнастерке, – мысленно успокаивал сам себя. – А то бы, пожалуй, остался совсем нагишом…»

В хату вошла хозяйка Фекла Васильевна Лысуха, – так ее звали, как я узнал позже, – пожилая женщина в темном платке. В руках она держала лапти и два больших куска серого домотканого полотна.

– Вот, принесла, – мягко улыбаясь, сказала она, протягивая мне лапти. – Придется поносить нашу крестьянскую обувку.

И, видя, что я не шевелюсь, прибавила:

– Ничего, сынок! Не одному тебе – всему миру о такую пору горевать приходится. Вот и мой Дорош на фронт ушел. Может, уж голову сложил. А может, бродит, как ты, неприкаянный… Поживешь у нас, смотришь – придумаем что-нибудь…

– Некогда мне оставаться, мать, – с трудом выдавил я. – К своим надо подаваться…

– Есть когда или нет когда – придется обождать, – строго сказала Фекла Васильевна. – А свои… Кто его знает, где они ближе? На фронте, здесь ли?

– Вы про что? – чувствуя какой-то скрытый смысл в ее словах, вскинулся. – О каких это своих речь?

Хозяйка промолчала.

Прошло несколько дней. За это время я кое-как научился обувать лапти. Впрочем, их так и не пришлось долго носить – хозяйка добыла мне откуда-то старые латаные-перелатаные сапоги, выменяв их на пуд жита.

– Сходи-ка ты, парень, в Мостище, – сказала она однажды. – Сестра моя там живет родная. Повидать тебя хочет… Тоже Феклой ее звать. В старое-то время, знаешь как? Имен не придумывали, не то что нынче. Кем поп наречет – тем и будешь. А наш батюшка сильно зашибал. По престольным праздникам так и вовсе не протрезвлялся. Вот и окрестил сестру так же, как и меня…

Фекла Васильевна-младшая, что жила в недалеком маленьком хуторке Мостище, до войны работала в Злынке на фабрике «Ревпуть» укладчицей спичек. На хуторе ее знали мало. И уж вовсе никто не знал, что с приходом немцев она стала связной районного партизанского отряда.

Я пришел к ней поздним вечером, когда солнце село и в окнах загорелись тусклые огоньки. Фекла Васильевна приняла меня как старого знакомого, усадила за стол, налила миску молочного крупяного супа, нарезала хлеба.

Это была еще не старая, красивая женщина – ясные, живые глаза, продолговатое румяное лицо со слегка вздернутым носом, полные губы и светлые волосы, стянутые в тугой пучок на затылке.

– Летчик? – спросила она, покосившись на мои замызганные голубые петлицы, которые я упорно не хотел спарывать.

– Десантник. Парашютист…

– Парашютист? – с неподдельным интересом переспросила Фекла Васильевна. – Расскажи, как же ты забрел в наши края? Все расскажи. Может, помогу тебе…

Я сразу же безоговорочно поверил этой женщине. Отчасти, конечно, потому, что в моем положении попросту не было иного выхода. Но, скорей всего, потому, что вся ее открытая внешность, голос, слова располагали к доверию. Что бы там ни было, я поведал ей всю свою историю. О том, что родом из Москвы, о том, как воевал в бригаде и как переправлялся через Днепр. И даже пистолет ей показал.

Фекла Васильевна-младшая выслушала меня внимательно, не перебивая.

– Так ты, значит, думаешь через фронт? – спросила она, когда я кончил.

– Через фронт ли, в партизаны – мне все равно…

– Добре, – сказала она, вставая и принимаясь стелить постель. – Ложись-ка спать.

– Но вы обещали… – начал было я.

– Ложись, ложись! Утро вечера мудренее!..

Ночью меня разбудил какой-то неясный шум. Открыл глаза – за столом, освещенные тусклым светом самодельного каганца, сидели трое вооруженных людей в штатском. Откуда мне было знать, что в тот раз на чердаке хаты Феклы Васильевны-младшей дневали партизанские разведчики? И что весь наш разговор они слышали от слова до слова.

– Крепко же ты спишь! – улыбаясь, сказал один из разведчиков, могучий дядя, заросший жесткой щетиной. – Мы уж будить собирались… Одевайся, брат, присаживайся. Дело есть! Давай знакомиться – Николай.

Командиром и одним из организаторов Злынковского районного партизанского отряда, в который я попал, был директор Софиевского спиртзавода Петр Андреевич Марков.

Вот как сложилась его партизанская судьба.

…Марков вышел на улицу и остановился, прижмурив глаза от яркого августовского солнца. Кто-то окликнул:

– Петр Андреич!

Обернулся. Среди людей, толпившихся у входа в райком партии, увидел знакомое лицо Кузьмы Зайцева, кивнул.

Зайцев подошел поближе, спросил вполголоса;

– Ну что там? Зачем вызывали? Марков пожал плечами.

– Тебя тоже?

– Ага ж!

– Ну так там и узнаешь… Время военное.

Внутри старенького деревянного с резными наличниками домика райкома хлопнула дверь. Чей-то усталый, с хрипотцой голос крикнул:

– Зайцев!

Кузьма торопливо одернул поношенный пиджачок.

– Ты меня обожди, Андреич. Я мигом!

Марков присел на ступеньку крыльца, закурил. Мимо по улице пылили толпы беженцев. Уныло скрипели повозки. Шагали обочинами люди, сгибаясь под тяжестью заплечных мешков. Ржали кони. Мычал скот. Плакали дети.

Уже не первый день видел Петр Андреевич этот нескончаемый поток. Но сегодня его вид показался особенно тягостным. Задумался Марков: «И моим завтра придется вот так же двигать на Восток»… И сейчас же мысли перескочили на другое: «Вот, значит, почему не отпускали на фронт!» Сколько раз он приходил в военкомат: «В чем причина? Как-никак имею звание старшего политрука…» – «Не положено вплоть до расформирования истребительного батальона», – отвечали ему. «А почему других из нашего батальона призываете?» – «Ты комиссар». – «Комиссары тоже на фронте нужны!» – «Все равно не положено»…

Не положено… Что ж, может, оно к лучшему. Забот у комиссара истребительного батальона много. Да еще Марков по-прежнему оставался директором завода. Узнай он раньше, что придется организовывать партизанский отряд – прибавилось бы хлопот. Теперь же, когда до прихода немцев оставались считанные дни, а может, и часы, можно отрешиться от всего, что не связано с главным.

Марков вздохнул. Легко сказать – организовать партизанский отряд! Секретарь райкома посоветовал прежде всего запасти продовольствие, запрятать его в укромном месте, добыть оружие. А еще что? Ни у Маркова, ни у секретаря партизанского опыта не было.

– Как насчет людей? – спросил Марков.

– У тебя в батальоне подходящие люди найдутся?

– Обязательно.

– Ну и лады. Мы тоже кое-кого подобрали. Получи список. Да, вот еще – явки. В Злынке остается подполье. Лозбеня знаешь?

– Начальника райзо?

– Ну да… Ты не записывай, подпольщиков запомнить нужно. Свяжешься с Лозбенем. Еще с Савелием Ковтуном – он тоже остается. В Вышкове – с Прохором Кожурой. В Карпиловке – с Василием Жуковым и с Гавриилом Острым. Все эти люди – твоя опора. Понял?

– Понял.

– В остальном – действуй по партийной совести, – заключил секретарь райкома.

– А оружие?

– С оружием, брат, туго. Возьмешь то, что удастся, в твоем батальоне. Еще в районном Осоавиахиме с десяток английских винтовок. Больше нет. Остальное придется добывать в бою.

Дожидаясь возвращения Зайцева, Марков снова и снова перебирал разговор с секретарем. О том, что Кузьма поступает под его начало, будущий командир знал из списка…

В потоке беженцев произошла заминка. Одна из подвод, на которой ехала немолодая женщина с детьми, вдруг накренилась. Лошадь стала. Тяжело плюхнулось в песок соскочившее колесо. Женщина засуетилась, причитая, попыталась пристроить его на место.

– Обожди, дай я! – Марков осторожно отстранил женщину, плечом приподнял телегу. – Теперь надевай на ось! Да не так!..

В этот момент на крыльце райкома появился Зайцев и направился к Маркову.

– Помогай, Кузьма!

Вместе с Зайцевым Марков надел колесо, отыскал в телеге топор и несколькими сильными ударами загнал чеку.

По привычке стряхнул пыль с аккуратно отглаженных галифе. Усмехнулся.

– А, не беда. В лесу о траву отчистятся… Ну, как? Видел секретаря?

– Видел.

– Знаешь теперь, зачем вызывал?

– Так точно, знаю, товарищ командир!

– То-то… Пошли!

Сразу за околицей местечка Марков и Зайцев свернули с торной дороги и двинулись к синеющей вдалеке зубчатке леса.

Через несколько дней в Злынку вступили гитлеровские войска. Но еще до этого Марков отправил семью на восток и, объяснив на всякий случай соседям, что и он тоже уходит с армией, окончательно переселился в лес.

Первые дни Злынковский районный партизанский отряд не предпринимал крупных боевых операций. Для этого просто не хватало сил. Надежды на то, что часть бойцов и командиров истребительного батальона останутся партизанить, не оправдались. Большинство из них ушло в армию. Вражеский тыл отпугивал людей, партизанская война многим казалась безнадежным делом.

В отряде Маркова, после того как фронт откатился на восток, оставалось всего десятеро. Правда, Петр Андреевич знал, что в Злынке и в окрестных селах есть надежные люди, которых хоть сейчас принимай в партизаны. Во многих местах группами и в одиночку скрывались до поры красноармейцы и командиры, по тем или иным причинам оказавшиеся в тылу врага. Их Марков с уверенностью причислял к своему первоочередному резерву.

С чего начать? Прежде всего, рассудил Марков, надо по возможности обезопасить отряд. А для этого – наладить связь с подпольем в Злынке и с другими отрядами, действовавшими поблизости. Надо немедленно подобрать в окрестных селах надежных людей, чтобы помогали партизанам продовольствием и одеждой, предупреждали бы о появлении карателей, подбирали бы пополнение для партизан. В том, что отряд в самом ближайшем будущем начнет расти – Марков не сомневался.

Еще одно важное дело – оружие. В первые дни вооружение отряда составляли только винтовки да два нагана – у самого Маркова, положенный ему по штату как комиссару истребительного батальона, и у бывшего милиционера Петра Романова – милицейский. Правда, Марков добыл еще и станковый пулемет «максим». Пулемет этот отслужил свое еще в гражданскую. И еще задолго до войны был перекрашен в черный цвет и передан в качестве учебного пособия в осоавиахимовский кружок при Софиевском спиртзаводе. Однако еще вполне годился к бою. Но… к «максиму» не было лент. Словом, отряд остро нуждался в оружии. Одно из первых заданий, которое Марков дал подпольщикам, – сбор оружия на местах, где шли фронтовые бои. Кое-чем Марков рассчитывал поживиться за счет предателей: гитлеровцы, как я уже говорил, начали сколачивать полицию.

Холодно, сыро, неприютно было в первой партизанской землянке, которую злынковцы вырыли в глухом урочище неподалеку от лесной речки Велемки. Одолевали тяжелые думы. Ворочался Марков на жестких, кое-как сколоченных из жердей нарах и думал, думал. О фронте – где он теперь? Ползли слухи – будто Москва взята, бои идут чуть ли не на Урале. Но Марков этим слухам веры не давал. С тех пор как отошли наши из этих мест, в землянку не доходило почти никаких достоверных вестей. Последние сведения о том, что советские войска оставили Брянск, привезла жена Петра Андреевича: она так и не успела уйти далеко – обогнали наступающие гитлеровские войска. Вместе с детьми ей пришлось возвратиться в родные края. И теперь семья командира жила в землянке вместе с ним. Конечно, нелегко. Но дома, в Софиевке, нельзя – верная гибель!

Более всего Марков думал о том, как подступиться к настоящему партизанскому делу. Первую, крупную по масштабам своего отряда, операцию Марков предпринял еще в октябре.

Из Дубровки в лес прибежал мальчишка – сын старого приятеля Маркова, одного из немногих, кто знал, где стоят партизаны. Мальчишка прибежал не к самой землянке – ее точное местонахождение Петр Андреевич держал на всякий случай в тайне, а на полянку, что раскинулась неподалеку, к росшему с края старому дубу, который служил местом встреч со связными.

Мальчишка трижды ухнул филином и стал ждать.

Вскоре шевельнулись кусты, и на полянке появились Марков и Романов.

– Батька велел передать – каратели у нас, – зачастил мальчишка. – На ночлег встали. Двух дедов за то, что шапки не скинули, шомполами отделали. Лесника повесили. И сейчас висит…

– Сколько их? – спросил Марков, стискивая зубы.

– Девять подвод. С ними бургомистр из Злынки. Злющий!

– Пулеметы есть?

– Две штуки, батька сказывал.

– А куда путь держат? Не проведал батька?

– Как же мой батька, да не проведал! Вот, слухайте, дядечки: завтра – на Софиевку. Оттуда – на Большие Щербиничи, на Рогов, на Карпиловку, Спиридоновку и Денисковичи. А оттуда назад, в Злынку.

– Ладно, хлопец, спасибо, – сказал Марков. – Беги до дому. Смотри, осторожней, чтоб часовые не заметили!

– Да они все пьяные! Где им меня углядеть… Да я такой дорогой…

– Ладно, ладно, вижу, что герой! – перебил Марков. – Сыпь обратно. Не забудь бате привет передать. Спасибо ему скажи!..

Вернувшись в землянку, Марков призадумался. Конечно, нападать наличными силами на карателей, когда они стоят в Дубровке, – дело, обреченное на неудачу. Но почему не попробовать устроить засаду? Тем более шлях Дубровка – Софиевка, проходящий в лесной глухомани, словно бы по заказу создан для такого дела!.. Да и обидно отсиживаться в землянке, когда совсем рядом проходят каратели. Сколько они безвинных людей перестреляют да перевешают!

– Ну, как, товарищи? – спросил Марков, обращаясь к сгрудившимся вокруг партизанам. – Нападем?

– Эх, побольше бы лент к пулемету! – вздохнул Зайцев. – Вот тогда бы мы дали прикурить!

– Скажи спасибо, хоть одну достали! – усмехнулся командир.

Накануне Марков действительно раздобыл пулеметную ленту. Он увидел ее в Софиевке у какого-то мальчугана: лента служила ему помочами, поддерживала штаны. Марков тут же снял ремень с брюк, предложил обмен. И сделка состоялась. В землянке ленту набили патронами, выправили на ней латунный наконечник. И старый осоавиахимовский станкач-пенсионер превратился в грозное оружие.

Тут же разработали план операции. Выбрали место для засады – у моста через Велемку. Место это Марков присмотрел давно – шлях здесь шел под уклон и хорошо просматривался с крутого откоса, на котором росли высокие сосны. По другую сторону шляха тянулось болото, поросшее кустарником.

Незадолго до рассвета отряд занял боевую позицию у моста. Пулеметчики – Николай Осиновый и Петр Романов тщательно замаскировали пулемет, натыкав вокруг него веток. Остальных Марков расположил за деревьями, так, что и мост и часть шляха оказывались под перекрестным огнем.

Ждать пришлось долго. Денек выдался солнечный, но прохладный. Партизаны зябли. До смерти хотелось курить, но Марков запретил даже думать о куреве… Наконец со стороны Дубровки донесся характерный стук колес. Враг двигался без всякой опаски, без охранения, не подозревая, что в лесу притаились партизаны. Солдаты и полицаи беспечно переговаривались, шли по обочинам, положив оружие на повозки. Начальство важно восседало на рессорной бричке, устланной ковром, концы которого свешивались по краям.

Когда бричка, подпрыгивая на бревенчатом настиле, загрохотала по мосту, прогремела длинная пулеметная очередь. В тот же миг открыли огонь остальные партизаны. На мосту раздались неистовые крики. Вздыбились кони. Каратели заметались. Кое-кто прыгнул с моста в воду, пытаясь найти спасение в Велемке. Другие ринулись в кусты. Через минуту на мосту не осталось ни единого человека, если не считать нескольких мертвых тел.

Дав для верности еще несколько залпов и выждав, пока затих треск в кустах, партизаны бросились собирать трофеи.

Их было довольно много – станковый пулемет, ручной, пара немецких автоматов и винтовки, за которые каратели не успели даже схватиться. Да еще полностью снаряженные ленты и диски, патроны, гранаты.

Распутав уцелевших коней и нагрузив две подводы трофеями, партизаны двинулись в обратный путь.

Эта боевая операция осенью сорок первого, когда партизанское движение в юго-западной части Брянщины еще не набрало силы, сыграла для отряда выдающуюся роль. Прежде всего, Марков и его товарищи уверовали в себя. Слух об операции громовым эхом пролетел по всей округе. В селах заговорили о партизанах. В лес потянулись люди. Отряд начал расти. В Злынке и Новозыбкове переполошились гитлеровские начальники, которые никак не предполагали, что в Софиевских лесных дачах скрывается боевая партизанская единица. Из Гомеля была срочно вызвана специальная эсэсовская зондеркоманда, специализировавшаяся по партизанским делам. Эсэсовцы шарили на лесных опушках, устраивали облавы в селах, но все безуспешно. Сорвав злобу на мирных людях в селах, окружающих Злынковские леса, оставив за собой дымящиеся пожарища и мертвые тела расстрелянных и повешенных, зондеркоманда убралась восвояси.

Теперь-то окрестные жители знали: есть у них в лесах заступники, которые не дадут врагу безнаказанно глумиться над людьми. Да и партизаны, понюхав пороху в первом бою и испытав сладость удачи, убедились – смелые и преданные люди могут нанести немалый урон захватчикам в их собственном тылу.

Вскоре к Маркову пришел бывший заведующий Злынковским райзо Лозбень, оставленный райкомом партии в подполье. Часть злынковских подпольщиков по неопытности попала под подозрение гитлеровской службы безопасности СД. Среди них и Лозбень, которому угрожал арест, а значит, и верная гибель. Вскоре Лозбень стал комиссаром отряда. Пришли в отряд коммунисты Василь Жуков, Трофим Завгородный, Савелий Ковтун, Гавриил Острый и лесники Трофим Панков и Данила Сусло – эти двое знали по всей округе каждую сосенку, каждую кочку на болоте. Все они нелегально жили в окрестных селах и в самой Злынке, работали в подполье, поддерживали связь с Марковым. Но теперь, после первых партизанских ударов, когда гитлеровские власти начали усиленно разыскивать и вылавливать коммунистов, вынуждены были уйти в лес.

В лес к партизанам потянулись красноармейцы, командиры Красной Армии, вырвавшиеся из окружения и бежавшие из плена. Приходили и совсем мальчишки, которых, несмотря на их просьбы, так и не взяли на фронт.

Один такой появился и в нашем взводе.

Просто пришел однажды и объявил:

– А я к вам назначен…

– Подносчиком будет, – добавил взводный, подталкивая его к костру, возле которого мы с первым номером нашего пулеметного расчета Тимкой Лобановским пристроились чистить «максим». – Так что принимайте на довольствие!

Некоторое время мы молча созерцали новичка. Перед нами стоял худой, большеголовый, нескладный малец, в потрепанном кургузом пиджачке. Черная сатиновая рубаха застегнута на единственную оловянную пуговицу у ворота. Солдатские ботинки «просили каши» и, наверное, развалились бы совсем, если б не были подвязаны проволокой. На плече тяжело висела винтовка неизвестной системы – приклад доставал почти до щиколотки.

– Ничего себе пополнение! – саркастически заметил наконец Тимка, снова принимаясь драить пулеметный ствол. – Это у тебя что за орудие-то?

– Английская, в боепитании выдали, – с готовностью отозвался мальчишка. – Знаешь, как бьет!

– Ясно. С таким стрелком не пропадешь… А кличут тебя как?

– Григорьев Андрей.

– Ну, Григорьев Андрей, будем учить тебя пулемету. А пока бери-ка вон коробки, подровняй в лентах патроны, почисть…

Андрею стукнуло четырнадцать, когда началась война. Поначалу она казалась далекой, интересной и совсем не страшной. Андрей мечтал о подвигах, завидовал тем, кого призывали в армию. Ходил на станцию, смотрел вслед воинским эшелонам, которые, не останавливаясь в Злынке, мчали мимо, на запад. Просился на фронт. Куда там! Не взяли…

Потом через Злынку потянулись потоки беженцев. В местечке застучали молотки. С каждым днем на улицах становилось все больше домов с заколоченными дверями и окнами. Жалобно скрипели калитки в покинутых дворах. По ночам все выше и ближе полыхали фронтовые зарницы.

В августе бои загремели где-то совсем рядом. Явственно доносилась винтовочная и пулеметная стрельба. Через местечко торопливо отходили последние подразделения советских войск.

– А мы почему не эвакуируемся? – спросил Андрей у отца.

– Куда ж с таким выводком… Эх, сынок, накатило лихо! Наша все равно возьмет. Но доживем ли?..

– А мне что делать, батя?

Отец пристально посмотрел Андрею в глаза.

– Стежку искать надо. В лес, к партизанам… Да только мал ты еще, сынок!

– А где ж ее искать, ту стежку?

По улице промела автоматная очередь. Защелкали о заборы и стены разрывные пули. За первой еще и еще…

– В погреб! – закричал отец, хватая Андрея за руку. – Тикай быстрей!..

В Злынку, осторожно прощупывав огнем дома, входила немецкая разведка.

В октябре Андрей впервые увидел партизана.

Ходил в лес с ватагой таких же, как и он, мальчишек и девчонок, приотстал и, аукая, бросился догонять напрямик, через чащу. Вдруг кто-то схватил его за руку.

– Стой!

Перед Андреем стоял молодой парнишка в суконной куртке, перекрещенной пулеметными лентами. В руке он держал карабин. На околышке фуражки – красная лычка, пришитая наискосок.

– Кто такой? Чего в лесу делаешь?

– Из Злынки мы… Пришли за грибами.

– А дети полицаев среди вас есть? Андрей заколебался. В компании была дочка полицейского. А чем она виновата, ежели отец – сволочь?

– Нету, – сказал Андрей.

– Ладно, нет, так нет… Смотри не проговорись, кого встретил. А это возьмешь с собой.

Парень протянул Андрею кусок исписанной бумаги.

Рядом послышались голоса товарищей, разыскивавших Андрея.

– Ну, бывай! – сказал парень. Повернулся, раздвинул ветки и исчез. Андрей слышал, как, затихая, трещали кусты.

– Кто тут был? – спросили подоспевшие товарищи.

– А черт его знает кто… – пожал плечами Андрей.

Вечером, собрав трех ближайших друзей – Витю Ерему, Колю Панова и Мишу Говядина, Андрей прочитал им сводку Советского Информбюро, которая оказалась на бумажке, полученной у партизана. Красная Армия, Москва, вопреки утверждениям немцев жили, продолжали борьбу.

– А мы что ж? – спросил Андрей, окончив чтение. – Так и будем сидеть? Пошли, хлопцы, в партизаны…

– Да как ты их найдешь? – спросил Миша Говядин. – Раз на раз не приходится. Я вот сколько по лесу ходил, так никого и не встретил.

– Найдем, если искать будем. Только вот что: надо сначала добыть оружие…

На другой день Андрея арестовали. Дочка полицая рассказала все-таки о встрече в лесу. Каждый день таскали Андрея на допрос к начальнику полиции.

– Говори, кого встретил. Партизан? – спрашивал начальник полиции, натягивая кожаные перчатки.

– Не знаю я никаких партизан.

– Врешь, пащенок! Получай!

– Все одно не знаю…

– Врешь, получай еще! Я из тебя правду выбью!..

Избитого до полусмерти Андрея оттаскивали назад, в камеру, а на другой день все повторялось сызнова. Через три недели выпустили. Насчет сводки Информбюро полиция так и не дозналась.

– Мы, батя, еще с ними посчитаемся, – прошептал Андрей, когда отец с матерью чуть живого привели его домой и уложили в кровать. – Посчитаемся…

И сомлел. Не то заснул, не то потерял сознание.

Зимой закадычный товарищ Андрея Витя Ерема вернулся от родственников, которые жили в большом селе Денисковичи, что стоит на гомельском шляхе километрах в двенадцати от Злынки. Вечером Витя заглянул к Григорьевым и вызвал Андрея в сени.

– Под Денисковичами, когда фронт шел, большой бой был, – прошептал он, наклоняясь к самому уху. – Говорят, винтовок в поле валяется – страсть…

– Да как же их найти, под снегом-то?

– Надо придумать…

И придумали: к длинной палке привязали железный костыль. С этим импровизированным кладоискателем ночью, чтоб никто не видал, товарищи отправились в поле к Денисковичам. Тыкали палкой в снег. Иногда под костылем раздавался чуть слышный скрежет… Искать было трудно. Разгулявшийся ветер хлестал по лицу жестким, как стальные опилки, снегом, выдувал тепло из-под худой одежонки. Руки закоченели. Ботинки и штаны промокли насквозь. К тому же кладоискатель частенько обманывал: под снегом оказывался то крупный осколок, то каска, то еще какая-нибудь железяка. Все-таки к утру нашли четыре винтовки – по одной на каждого – и несколько «цинок» с патронами.

Было уже светло, когда друзья отправились в обратный путь. Чтоб издали никто не заметил винтовок, их привязали за стволы веревками и потащили волоком.

– В случае чего будем биться до последнего, – сказал Витя, повернув к Андрею посерьезневшее лицо. – Живыми не дадимся!

Андрей кивнул в ответ. Он понимал: это уже не забава, не мальчишечьи игры. Это даже не сводка Информбюро, которая, узнай о ней полицай, могла стоить ему жизни. Здесь, в поле под Денисковичами, начиналась настоящая партизанская тропа, с которой, ступив на нее однажды, уже не свернешь…

Винтовки благополучно притащили в лес и спрятали в тайник под старым дубом неподалеку от опушки. За зиму заговорщики несколько раз наведались в тайник, с великими трудами отпилили ножовкой стволы, сняли ложа. Приделали ручки, как у старых пистолей. Когда все было готово, попробовали: обрезы стреляли, что пушки. При каждом выстреле из коротышек-стволов вылетал полуметровый язык пламени.

Проба эта чуть не оказалась для Андрея роковой. По неопытности стрелки не догадались отойти подальше в лес и открыли огонь почти на самой опушке. Грохот выстрелов всполошил немцев и полицаев: думали, что на Злынку наступают партизаны, слухи о дерзких операциях которых к тому времени уже катились по всей округе. В амбразурах дотов, что были построены у комендатуры, зашевелились стволы «универсалов» – немцы и полиция заняли оборону. На окраинах местечка усилили посты. В Гомель и Новозыбков полетели тревожные донесения…

А утром начальник полиции, которому здорово влетело от немецкого коменданта за ложную тревогу, снова арестовал Андрея – он был на подозрении еще с осени. Опять кулаки в кожаных перчатках. Опять:

– Ты стрелял?

– Не я.

– Врешь! Я из тебя правду выбью, щенок!..

И опять после десяти дней допросов Андрея выпустили за отсутствием доказательств.

А на дворе уже вовсю бушевала весна. Орали грачи, устраиваясь на летних квартирах. Вверх, к солнцу, била трава из оттаявшей земли. И лес, казавшийся зимой мертвым и страшным, стоял теперь весь в брызгах первой зелени и манил к себе…

На двадцать четвертое мая Андрей, Витя, Коля и Миша назначили побег в лес. Чтоб не привлекать внимания, решили уйти из местечка по двое, а потом встретиться на берегу Лесового озера, что лежит неподалеку от Злынки. Условный сигнал – бросить в воду камень и ждать такого же ответа.

Было около полуночи, когда Андрей и Витя добрались до берега Лесового. Осторожно сложили в кустах вещевые мешки, порядком оттянувшие плечи (в мешках лежали патроны). Прислушались. Вода в озере так и кипела от всплесков. В лунном свете было отчетливо видно, как по поверхности расходились серебряные круги.

– Тьфу ты, черт! – свирепо сплюнул Витя. – Гляди, карп разыгрался. Не расслышишь, где камень, а где рыба!..

– Тихо, ты! – отозвался Андрей. – Камень-то совсем по-другому шлепает! Бросай!..

Витя швырнул в воду заранее припасенный булыжник. Всплеск действительно получился совсем непохожим на рыбий: глухой, с бульканьем. И в ответ тотчас послышался еще один такой же всплеск. Потом раздался тихий свист, и из кустов вышли Коля Панов и Миша Говядин. Все были в сборе…

Теперь оставалось главное: найти партизан. Сутки и другие беглецы просто проходили по лесу, исследуя самые глухие урочища. Ничего. Решили попытать счастья в подлесных селах, куда, по слухам, часто заглядывали партизаны. Расспрашивали:

– Как, тетя, партизаны у вас бывают?

– А кто их знает… Проходят какие-то оружейные… Чи немцы, чи партизаны – не ведаем.

– Когда проходят-то хоть?

– Не ведаю, милок… Да зачем тебе? Ты ж поесть попросил, а сам все про партизан выспрашиваешь!

На четвертый день на лесном проселке встретили знакомую из Злынки.

– Э-эх, милые, что ж вы наробили-то!.. – запричитала она. – Да ведь всю вашу родню как есть в комендатуру забрали. В Новозыбков повезли… Теперь расстреляют, идолы.

Ребята свернули в чащу и расселись под деревьями. Все четверо подавленно молчали. Так, значит, немцы все-таки догадались… Теперь добра не жди…

– Что хотите, хлопцы, а я не могу, – не выдержал наконец Миша. – Пойду в Злынку, скажу немцам: мол, но своей воле ушел. Меня и казните…

– Подожди, дура, – прервал его Коля. – Да ты понимаешь, что говоришь? Ну, придешь ты, ну, расскажешь… И что? Своих не спасешь, а сам погибнешь… Тут надо придумать, чтоб немца обмануть и самому в живых остаться.

– А что, если сказать, нас, мол, партизаны схватили? – сказал Андрей. – Троих забрали, а один убежал… А ну, как поверят?!

На том и порешили… Миша отдал Андрею свой обрез, шапку. Для вящего правдоподобия ему прострелили пиджак.

– Вот теперь иди… Да не забудь, что говорить надо!

Миша, не отвечая, пожал товарищам руки и зашагал прочь…

Много позже, уже когда Андрей попал в отряд, он узнал: хитрость удалась, немцы поверили, что партизаны их увели силой, и выпустили родных…

К вечеру седьмого дня скитаний трое усталых, изголодавшихся мальчишек прибрели в лесной поселок Воронова Гута. Сидя на завалинке хаты, они ели хлеб, вынесенный сердобольной хозяйкой, и запивали его молоком из глиняного глечика. Вздыхали. В голову лезли грустные мысли: «Что же делать дальше? Сколько еще придется скитаться, пока найдешь партизан? Да и найдешь ли их?»

Андрей первым заметил трех верховых, которые шагом выехали из лесу. На шапках мелькнули знакомые красные лычки.

– Партизаны!

Это были разведчики нашего отряда…

Конечно, не всем так повезло, как Андрею Григорьеву и его товарищам. Одних на пути к партизанам перехватили каратели. Других выдали провокаторы, сеть которых гитлеровская служба безопасности СД усиленно раскидывала во всех селах, местечках и городах. Да и отрядов в те первые месяцы партизанской войны было еще негусто. Найти дорожку к партизанам удавалось далеко не всякому.

Но, что бы там ни было, Злынковский отряд рос, набирал силу. Теперь засады на лесных дорогах перестали быть редкостью. Не раз Марков водил своих партизан и в налеты на полицию и на немецких фуражиров, приехавших пограбить окрестные села.

Но Марков мечтал о большем. Его мысли занимали железные дороги, по которым гитлеровцы только что открыли движение, перешив линии на западноевропейскую колею.

Марков понимал: «железка» самое уязвимое место вражеского тыла. Перервать, пусть даже ненадолго, стальную жилу, по которой враг день и ночь гонит эшелоны с войсками и боевой техникой – все равно, что выиграть бой на фронте.

Но как подступиться к этой ахиллесовой пяте врага? Ни у злынковцев, ни в соседних отрядах – Климовском и Новозыбковском, с которыми Марков установил связь, не было ни мин, ни взрывчатки, ни опытных разведчиков-подрывников. А ведь каждый поход партизанской группы к железной дороге был долгим, сложным и опасным предприятием – с тех пор, как началось регулярное движение поездов, гитлеровцы усилили охрану. Грозные приказы, развешанные повсюду, сулили расстрел каждому, кто приблизится к железнодорожному полотну.

И все-таки разведка и подпольщики доносили командиру отряда: на железных дорогах нет-нет, да раздастся взрыв, под откос свалится вражеский эшелон. И делают это разведчики крупного партизанского отряда, что действует в соседней Черниговской области. Командует черниговцами первый секретарь обкома партии депутат Верховного Совета СССР, член Центрального Комитета партии Алексей Федорович Федоров…

У украинцев дело было поставлено, что называется, на широкую ногу. На северо-востоке Черниговщины, где располагался отряд, гремели непрерывные бои. Партизаны Федорова наносили врагу чувствительные удары. Чего стоил один только бой 2 декабря, в котором черниговцы уничтожили целый вражеский батальон, расположившийся в селе Погорельцы. Целый батальон регулярных войск, с приданной артиллерийской и минометной батареей, был истреблен до последнего человека! Эта весть бурей пронеслась по всей округе и, конечно, дошла до Маркова. А гитлеровское командование, взбешенное подобной дерзостью, бросило против Федорова все оказавшиеся под рукой силы, чем значительно облегчилось положение Злынковского отряда. «Вот с кем установить бы связь! – думал Марков. – С Федоровым!»

Случай связаться с Алексеем Федоровичем вскоре представился. В родном селе Маркова – Софиевке появилась разведка черниговцев, – молодые, рослые хлопцы, с ног до головы увешанные оружием.

Вместе с разведчиками Марков отправился к соседям, которые после долгих боев на Черниговщине вырвались из окружения и стояли сравнительно недалеко – в Елинских лесах, что раскинулись в том месте, где тогдашняя Орловская область граничила с Украиной.

Здесь и состоялась встреча Маркова с первым секретарем теперь уже подпольного Черниговского обкома. В небольшом, наспех сработанном из корья и веток шалаше, у раскаленной докрасна самодельной железной печки Марков увидел невысокого, кряжистого человека с крутым подбородком, густыми украинскими усами и высоким лбом, на котором выделялся похожий на запятую шрам.

– Ну, командир, присаживайся, – улыбнулся он, пожимая Маркову руку. – Устал? Давай-ка сначала поешь. Небось рестораны в пути не попадались? Эй, Василь! А ну, принеси-ка, что там есть!

Адъютант Федорова Цурканенко принес котелок супа (с едой у хозяев дело обстояло туго), застелил чистой тряпочкой заменявший стол ящик, нарезал хлеба и немного сала.

Федоров достал флягу, налил в кружки спирту.

– Ваш спирток, Софиевский, – снова улыбнулся он. – Ну, за встречу!

Марков выпил, закусил хлебом с тоненьким ломтиком сала и с удовольствием принялся хлебать горячий суп, чувствуя, как по телу, промороженному в долгом переходе, разливается благодатное тепло.

– Ешь, ешь, – подбадривал его Алексей Федорович, явно радуясь аппетиту гостя. – Не обессудь, чем богаты, тем и рады…

Марков с первых же слов почувствовал – вот тот человек, которого ему так не хватало до сих пор! От всей фигуры Федорова, от его слов и неторопливых жестов веяло спокойствием и уверенностью. Казалось, и здесь, в лесу, стиснутом со всех сторон вооруженными до зубов врагами, Федоров чувствовал себя так же, как некогда в начисто отрезанное войной мирное время. И эти его спокойствие и уверенность передались Маркову… Такому человеку хотелось высказать все. И Марков заговорил. Он говорил о трудностях, которые пережил его отряд, и о тех, что остались и поныне, о своих сомнениях и планах на ближайшее будущее. Федоров слушал его, не перебивая – понимал: надо дать Маркову возможность выложить все, что наболело. Лишь когда Петр Андреевич замолчал, задал несколько вопросов. Каковы леса, где расположились злынковцы? Есть ли в отряде люди, хорошо знающие местность? Что говорят в селах? Велики ли вражеские гарнизоны в Злынке и Новозыбкове? Поддерживается ли связь с подпольщиками на станциях и в городах?..

Многое из того, что спрашивал Федоров, он знал и сам – это Марков сразу понял по тем уточнениям, которые Алексей Федорович вносил в его ответы.

– Ну, что ж, – сказал в заключение Федоров. – В общем, действуешь ты правильно. Но бить врага надо еще крепче. Что для этого требуется? Силой немца не возьмешь – тут, в своем тылу, он сильнее нас, партизан, да и значительно лучше вооружен, располагает неограниченным резервом. Значит, надо брать его хитростью. Чтоб над каждым твоим шагом немецкие начальники головы ломали – как, мол, понимать партизанский маневр? А главное – будь поближе к людям, будь в курсе всего, что происходит в селах, помогай жителям, чем можно. Учти: на них, на народе, все партизанское движение стоит!.. Второе – нашим отрядам надо поддерживать постоянную связь. Не исключено, придется действовать вместе. А пока поможем тебе – дадим взрывчатки, мин, опытного подрывника. Пусть-ка поучит твоих хлопцев диверсионной премудрости!.. Позови-ка, Цурканенко, Сергея Кошеля!

Вскоре пришел Кошель – невысокий, по-армейски подтянутый рыжеватый паренек.

– По вашему приказанию прибыл, товарищ командир отряда!.. – доложил он, вытягиваясь в струнку.

«Ого! – отметил про себя Марков. – Дисциплина тут не хуже, чем в армии!»

– Вот что, товарищ Кошель, – проговорил Федоров. – Тебе поручается ответственное задание. Надо научить соседей вражеские поезда под откос пускать. Понял? Пойдешь с товарищем Марковым.

По тому, как вытянулось круглое, с ямочкой на подбородке лицо Кошеля, Марков догадался, что задание ему не по душе. Да он и сам понимал: кому охота уходить из родного отряда, от друзей? Но Кошель ни словом, ни жестом не показал своего недовольства.

– Есть пойти с товарищем Марковым! – четко повторил он. – Разрешите идти, собраться?

– Иди, – отпустил Федоров. И, подождав, пока Кошель вышел, продолжал: – Смотри, Марков, лучшего подрывника тебе отдаю. Береги его… Срок – месяц. Ровно через месяц вернешь обратно в целости и сохранности.

– Даю слово, Алексей Федорович!..

Свое командирское слово Марков сдержал в точности. Через месяц, обучив злынковцев подрывному делу и совершив с ними два удачных похода к «железке», Кошель вернулся назад, в родной отряд. А у нас, злынковцев, появилось новое грозное оружие – тол и мины.

Весной сорок второго выпало и мне отправиться на железную дорогу.

Я уже говорил: солдат по-настоящему рождается в первом бою. Точно так же первая диверсия определяет – быть тебе диверсантом или не быть. Мне повезло: та, для меня первая, диверсия принесла крупную удачу. А потому определила мою любовь к профессии подрывников-диверсантов и поставила целью – во что бы то ни стало самому стать подрывником.

Но расскажу все по порядку.

Весной отряд Алексея Федоровича Федорова после жесточайших боев с эсэсовскими карательными частями прорвал вражеское кольцо, добрался до Злынковских лесов и стал лагерем неподалеку от нашего расположения. Черниговцы устраивались со сноровкой, которая отличает бывалых людей, привыкших к перемене мест и всюду чувствующих себя как дома. Из корья и веток живо соорудили шалаши, а у кого были – раскинули самодельные палатки. Места импровизированных «кухонь», где на кострах готовилась пища, оградили аккуратными березовыми заборчиками. Сделали «столовые» – выкопали прямоугольником ровики, внешний край которых служил сиденьем, а внутренний заменял стол. Построили коновязи из жердей. Но как ни домовито устраивались черниговцы – отдыхать они не собирались. Помимо отряда Федорова и нашего в Злынковских лесах располагались еще два – Климовский и Новозыбковский. Командиры всех четырех отрядов по предложению Алексея Федоровича решили образовать лесной гарнизон, который действовал бы по общему плану и подчинялся единому командованию. Начальником гарнизона стал Федоров. А наш командир – Петр Андреевич Марков, был назначен одним из его заместителей. Теперь все операции отряды совершали совместно.

Я уже давно мечтал принять участие в диверсии и собственными глазами увидеть, как пойдет под откос вражеский эшелон. Не раз, когда с «железки» возвращалась диверсионная группа (это, конечно, было событием для всего нашего лесного гарнизона), я с жадностью слушал рассказы подрывников, расспрашивал подробности – как шли, вели разведку, как ставили мину… Все это мне знакомо; подрывное дело я изучал еще в воздушно-десантной бригаде, умел обращаться с толом, с взрывателями и капсюлями – детонаторами. Даже мины, хоть и не самодельные партизанские, а табельные армейские, приходилось ставить. Но все это было пустяком по сравнению с крушением на железной дороге, в котором гибнет целый воинский эшелон врага. Увы, рассказы подрывников были пока что единственным моим утешением: станковый пулемет слишком тяжел, чтобы брать его с собой к железной дороге, для такого дела требуется оружие полегче – винтовка, автомат, «дегтярь». А главное – мина.

Однажды я узнал, что группа наших партизан вместе с федоровцами готовится выступить к «железке».

– Что, если мне отпроситься с ними? – сказал я первому номеру пулеметного расчета Тимофею Лобановскому.

– А пулемет? Случись бой – с кем я стрелять буду? – возразил Лобановский. – Наша машинка – девушка с характером. Не всякий ей люб…

Лобановский, вообще-то добрый и покладистый парень, во всем, что касалось нашего станкача, был непреклонен.

– А я все-таки попрошусь! – настаивал я.

– Ну и просись, коль тебе так неймется! Только командир отряда все одно тебя не отпустит. Он-то понимает!.. Но Марков возражать не стал.

– А ведь верно, – сказал он, выслушав мою просьбу. – Надо отпустить. Вашему брату пулеметчику редко на задание ходить приходится… Все на заставу да на заставу. Ладно, пойдешь, включу тебя в группу.

Мы двинулись в поход в тот же день. Перед самым выходом из лагеря вся наша смешанная группа выстроилась перед штабной палаткой. На правом фланге с зашитым в мешковину зарядом тола стоял уже знакомый мне подрывник Сергей Кошель. Я обрадовался, что именно Сергей идет с нами, – у этого осечек не бывает. Командир группы – Григорий Васильевич Балицкий – крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати, в кубанке, трофейной овчинной безрукавке, какие у нас звались «мадьярками» и с легким французским карабином, висевшим на плече по-охотничьи дулом книзу, скомандовал: «Вольно!» – и скрылся в палатке. Через мгновение он вышел оттуда с невысоким человеком в ватнике, перехлестнутом крест-накрест ремнями. На боку – маузер в деревянной колодке, у пояса еще один пистолет – поменьше. Мы уже знали, что это Николай Никитич Попудренко, второй секретарь Черниговского подпольного обкома партии и первый заместитель командира областного отряда, ведавший диверсионной работой.

Попудренко поздоровался с нами, на что мы ответили дружным «Здрас-сс!», несколько минут молча походил вдоль строя, поглаживая рукой раздвоенный подбородок.

– Все знают, какое задание? – спросил он, медленно обводя нас взглядом. – Никто не передумал идти? У нас диверсия – дело добровольное…

Попудренко замолчал, ожидая ответа. Стало тихо. Где-то неподалеку, заканчивая рабочий день, простучал дятел. Грустно, призывно курлыкали журавли, отыскивая родные гнездовья. Шумел ветер в древесных вершинах. Плыли облака.

Стайка наших девчат-партизанок, что пришла провожать нас в поход, несмело жалась в стороне. И оттого что здесь были девчата, каждый из нас чувствовал себя героем…

– Ладно, – нарушил, наконец, эту торжественную тишину Попудренко. – Еще об одном хочу предупредить: толу у нас не так много, чтоб тратить его на всякую дрянь. Принесите не какой-нибудь порожняк, а эшелончик с подходящим грузом – с техникой, например, с горючим, с живой силой. Пусть враг знает: тут ему не Тюха, Матюха да Колупай с братом! Есть вопросы? Нет? Тогда – желаю успеха!

Николай Никитич широко улыбнулся, пожал руку Балицкому и отсалютовал нам рукой.

– Шагом марш!

Над головами девчат взлетел белый платок – прощальный привет, предназначенный кому-то одному.

Мы миновали лагерь, дошли до опушки, на которой стояла застава, Балицкий выслал вперед походное охранение, и наш проводник Трофим Панков повел группу к северо-востоку, где лежала одна из напряженнейших магистралей вражеского тыла – железная дорога Гомель – Брянск.

До войны Панков служил лесником, а потому знал всю округу не хуже собственной хаты, читал следы в любое время года и по снегу и по чернотропу, как книгу с крупным шрифтом, в кромешной тьме мог сориентироваться ощупью, погладив руками древесный ствол. Был он высок, костист и потому на первый взгляд казался немного угловатым. Но это первое впечатление испарялось сразу, как только увидишь неслышную, быструю походку Панкова, его ловкие, крупные руки, в которых спорилось любое дело и чувствовал себя на месте любой инструмент. Без его участия и советов в нашем отряде не обходилась, кажется, ни одна боевая операция. За все это мы уважали Панкова и не обижались на его вспыльчивый нрав. Случись кому-нибудь из нас содрать кольцо коры с ели на крышу для шалаша, развести костер над корнями дерева или попусту срубить дерево – тут Панков зверел. Ни слова не говоря, хватал он виновника за шиворот и, тяжело ступая, волок к месту происшествия:

– На что сосенку свалил? – грозно вопрошал он.

– Так я же думал таганок сделать!.. Ей-богу, таганок!

– А-а! Таганок? А что ж не сделал?

– Так, сами видите, Трофим Карпович! Толста!

– Толста? Вот я тебя, турка, по толстому-то месту!

И Панков отвешивал нарушителю увесистого леща.

– Ясно, за что воспринимаешь? – считая порок наказанным, уже спокойнее спрашивал Панков. – Из этой сосенки через пару лет можно бы добрую матицу для хаты вытесать. А ты ее зазря в бурелом перевел.

– Да ведь война, Трофим Карпович!

– По-твоему – что? После войны лес не понадобится? Или не знаешь, сколько немец порубил?.. Одним словом, гляди у меня! В следующий раз попадешься – махалки повыдергаю!

Панков вел нас скорым шагом. Километров через пять Балицкий приказал сделать первый привал. Мы расположились в невысоких кустиках, вынули «бортпаек», состоявший в основном из черствого хлеба, и принялись ужинать, запивая еду водой из фляг. Было уже почти совсем темно, небо затянуло облаками. В недалеком поселке лениво перебрехивались собаки, слабый ветерок доносил чуть слышный запах дымка.

– Эх, курева бы достать! – мечтательно протянул кто-то.

С куревом у нас обстояло плохо. Даже цурбалки – сухие табачные стебли железной прочности, тупившие любой, самый острый нож, когда их принимались крошить, ценились на вес золота, хоть в горле от них драло, что наждаком. Махорка и самосад – их в гомеопатических дозах изредка удавалось добывать – считались неслыханной роскошью. Большинство же пробавлялось древесным листом, который вызывал приступы кашля и бурное слюноотделение.

– Придется потерпеть! И не то еще придется, – нахмурился Балицкий. – Помните, что Попудренко говорил? Да нет, вы не бойтесь, говорите откровенно: если у кого душа трепыхается – на дорогу лучше не ходить! Кто хочет – может вернуться, не поздно еще. А раз уж пошел – терпи… – И, очень значительно помолчав, добавил: – Учтите, у линии за нытье, за трусость пощады не будет!

Мы шли всю ночь, обходя села и поселки. На рассвете остановились в каких-то кустиках, передневали до сумерек. И в темноте добрались до леса, примыкавшего к железной дороге. Углубившись в чащу, Балицкий приказал всем залечь, запретил разговаривать, ходить и вообще производить какой бы то ни было шум и, отозвав в сторону Панкова, некоторое время о чем-то совещался с ним. Тем временем я, вытянув гудящие ноги, задремал: партизан должен пользоваться каждой минутой, чтобы поспать «в запас», – неизвестно, что ждет впереди и когда удастся снова сомкнуть веки.

Но поспать не пришлось: через минуту Панков растолкал меня.

– Пойдем-ка, сходим в Камень, – спокойно, будто звал в гости, сказал он. – Надо поесть раздобыть, табачком разжиться, а заодно разузнать кое о чем. Тут недалеко…

Я знал, что Камень – родное село Панкова, лежит у самой «железки» и что в противоположном (от леса, где мы находились) конце села есть железнодорожный переезд, на котором круглые сутки немцы держат часовых. Знал, что в этом крупном селе довольно многочисленная полиция, навербованная гитлеровской службой безопасности не только из местных подонков, но и из разных пришлых предателей. Не исключено, что улицы патрулируются, а на окраинах на ночь выставляются караулы. Словом, Камень, как говорят военные, занят противником. Наши разведчики, разумеется, частенько заглядывали в села, где располагались вражеские гарнизоны, но мне еще не приходилось. Тем не менее расспрашивать Панкова о том, как нам удастся проникнуть в село и к кому именно мы идем, я не стал.

Молча прошагали мы с пяток километров, вышли на опушку и двинулись полем. Скоро впереди зачернели смутные очертания строений. Камень! У крайнего дома мелькнул огонек. Кто-то курил. Панков схватил меня за руку, молча потащил в сторону от торной дороги. Мы обошли село поскотиной и остановились у какого-то плетня.

– Давай сюда!

Вслед за лесником я перемахнул через плетень, стараясь неслышно ступать, прошагал скользкой тропкой меж грядками и остановился у какого-то сарая, к которому был прислонен березовый шест, едва заметно белевший в темноте.

– Условный знак это! – шепнул Панков. – Значит, можно заходить.

Мы обогнули сарай, и я увидел хату. Панков трижды постучал пальцем в темное окно, сделал паузу и стукнул еще два раза. В хате послышалась возня, топот босых ног. Без скрипа отворилась дверь. В черном проеме появилась чья-то фигура.

– Карпович, ты? – послышался сдавленный голос. – Давай сюда!

Мы ощупью миновали темные сенцы, вкусно пахнущие свежей мукой, и вошли в горницу, тускло освещенную фитильком. Хозяин – в одном исподнем белье, усадил нас за стол.

– Садитесь, садитесь, дорогие гостюшки! Зараз поесть сообразим! Жинка! А ну вставай!..

На печи завозились, вниз свесились две голые ноги, на пол спрыгнула заспанная женщина.

– Вздувать огонь, что ли? – недовольно спросила она, запуская пятерню в нечесаную голову.

– Давай как есть, – ответил за хозяина Панков. – А табачку не найдется?

Пока хозяин разыскивал кисет с самосадом, хозяйка поставила на стол бутылку самогона, миску студня, чугун холодной картошки, две эмалированных кружки, нарезала сала и хлеба.

– Пейте, дорогие, закусывайте… В лесу-то небось голодно, – говорил хозяин. – А потом закурите. И на дорожку вам насыплю! Эх, жаль не знал, что придете. Жинка б борща сварила, колбаски расстарались бы! Да что ж вы не наливаете?

– Не положено! – строго сказал Панков. – Не время сейчас пить. Да и недосуг нам рассиживаться. Дело говори: сколько в селе немцев, где посты, какая охрана на железной дороге?

Рассказ хозяина в основном подтвердил сведения, которые были нам уже известны: опасаясь партизан, немцы открывают движение поездов только в светлое время суток, но по шпалам днем и ночью через каждый час проходит патруль – два автоматчика; иногда от разъезда до разъезда проскакивает дрезина с пулеметом. Кроме того, гитлеровцы пригоняют жителей ближайших сел, расставляют их вдоль линии и под страхом смерти приказывают бить в рельсы и кричать при появлении подозрительных людей. Наконец, на лесных перегонах лес вырублен на семьдесят метров по обе стороны насыпи.

Выслушав, Панков встал, взял со стола пару буханок хлеба, сала, насыпал табаку в кисет.

– Не возражаешь?

– Бери на здоровье! Да постой, я еще сальца отрежу!..

Мы вышли. На улице моросил дождь. Я хотел было свернуть на огороды, но Панков удержал меня.

– Не сюда, – шепнул он. – Или не знаешь, что дважды одной стежкой партизаны не ходят? Ступай за мной!

Неясная тревога, послышавшаяся в голосе лесника, передалась и мне, сжала сердце. Темень, глухая, нарушаемая лишь шорохом дождя тишина казались начиненными бедой, готовыми вот-вот взорваться нежданной вспышкой выстрела, отрывистым окриком «Хальт!». Быстрым шагом двинулись мы по улице, прижимаясь к заборам, настороженно прислушиваясь к каждому звуку. Вдруг где-то справа раздались приглушенные голоса, топот ног, что-то лязгнуло.

Панков сильно дернул меня за рукав. Мы свернули в проулок, бегом проскочили какой-то двор, обогнули не то сарай, не то хату, миновали огород и наконец выскочили в поле. До самого леса шли мы, не сбавляя шаг, и только на опушке перевели дух. Когда остановились – над селом бесшумно взлетела ракета, осветив мертвым светом поле, кусты, деревья на опушке. Потом долетел щелчок ракетницы.

– Видал? – спросил Панков. – Сдается, ждали тут нас.

Позже мы узнали, что в ту ночь на околице села нас действительно поджидала засада. Чей-то недобрый глаз углядел, как мы пробирались в Камень… Вероятно, потому, что гитлеровцы не знали, в какой именно дом мы вошли, или, опасаясь спугнуть нас раньше времени, они решили перехватить нас на обратном пути. Но просчитались: мы пошли новой дорогой. Предусмотрительность Трофима Карповича спасла нас от верной гибели…

Мы вернулись незадолго до рассвета. Панков коротко доложил Балицкому о результатах разведки. Наскоро поделили хлеб и сало. Покурили по очереди, лежа на земле и наглухо закрываясь плащ-палатками.

– Подъем! – скомандовал Балицкий.

На сей раз Панков повел нас без всяких дорог. Просто удивительно, как он безошибочно находил в темноте верное направление! Мы шли молча, в затылок друг другу, все время ощупывая переднего, чтоб не отстать. Наконец медленно забрезжил серенький рассвет. Дождь перестал, но каждое дерево, сбрасывая влагу, обдавало нас холодным душем. В моих промокших насквозь сапогах хлюпала слякоть, сбившаяся портянка натирала ногу – переобуться после возвращения я не успел.

Впереди что-то гулко, раскатисто зашумело, растревожило эхо. Поезд! Значит, ходят! Шум поезда заставил ускорить шаг. «…Когда ж мы дойдем до этой чертовой дороги? – мелькнуло в голове. – Уж скорей бы!»

Наконец деревья поредели, появился просвет в сплошном частоколе стволов, впереди показалась темная хребтина насыпи. Сколько раз в мирное время я бывал на железной дороге. А теперь она казалась чужой, враждебной, готовая ощетиниться огнем.

– А это что? – негромко спросил вдруг пулеметчик Гриша Сафонов. Из-под куста торчали чьи-то ноги в рваных ботинках. – А ну, подымайсь! – Сафонов легонько тронул ноги прикладом своего «дегтяря». Из кустов поднялся старый дед.

– Ты кто такой? – спросил Балицкий.

– Тутошние мы, с Закопытья, – забормотал дед. – Как, значится, приказали господа полицейские…

– Понятно, – перебил Балицкий, – Охраняешь дорогу от партизан? А знаешь, кто мы такие?

– Как не знать, вы и есть партизаны. Я как увидел – сразу признал. Пусть, думаю, идут себе хлопцы… А сам заховался, конешно…

В этот момент слева, со стороны разъезда Закопытье, раздался шум, донесся гудок.

– А ч-черт! – ругнулся Балицкий. – Ложись!

Мы залегли. С тяжелым гулом, разбрасывая клочья дыма, по линии промчался паровоз. Меж деревьями, звонко перестукиваясь на стыках, замелькали вагоны. Нет, не вагоны, а высокобортные платформы, доверху набитые бочками. Бензин! Мы зачарованно смотрели вслед…

– Какой поезд прозевали! – с досадой произнес Балицкий. – А ну, вперед! С деда – не спускать глаз!

Меня охватил охотничий азарт. Дорога – рядом. По ней ходят поезда!.. Можно считать – все в порядке!

Позже, когда у меня за плечами была уже не одна диверсия, я никогда не позволил бы себе рассуждать подобным образом. Пока не прогремит взрыв – ничего нельзя предсказать наверняка. Не раз случалось – все уже как будто в порядке. Мина поставлена – поезд уже шумит. И тут нас обнаруживал патруль, завязывалась перестрелка. Или машинист, не доезжая до мины, успеет затормозить. Или мина не сработает. И нам приходилось убираться не солоно хлебавши…

Но в тот, первый раз, все шло как по маслу. Не успел Балицкий расположить группу на опушке, у самой границы вырубленных деревьев, слева снова раздался гудок, возвещавший приближение нового поезда. Послышался стук колес, пыхтение паровоза. Шум нарастал, приближался…

– К фронту! – вслух подумал Балицкий. И скомандовал: – Подрывники, вперед!

Сергей Кошель и его второй номер – они лежали рядом со мной, – пригибаясь и перескакивая через поваленные стволы, помчались к насыпи. Вот они уже на линии. Сергей молниеносным движением воткнул между шпал шомпол с метровым куском шнура, другой конец которого привязан к чеке взрывателя. Вставил взрыватель в заряд, установленный с внутренней стороны рельса. А поезд – вот он, рядом уже! Из-за поворота выскочил паровоз… Ближе, ближе!.. Кажется, Кошель и его напарник погибнут под колесами.

– Назад, назад! – что было силы, не таясь, закричал Балицкий.

Сергей и его напарник скатились с насыпи и бросились прочь. И тут же я увидел багровую вспышку под бегунками паровоза. Ударил взрыв. Завыли осколки. Паровоз развернуло поперек пути, он тяжко грохнулся набок. Вздыбились, полезли одна на другую высокобортные платформы. Под откос, подпрыгивая и раскалываясь, посыпались бочки. Страшно хлопнуло, взметнулось к небу огромное пламя. Заревело, закрутилось над обломками… Это была прямо-таки невероятная удача: второй подряд эшелон с бензином!

Часть состава все-таки устояла на рельсах, пламя еще не охватило его. Окна хвостового – классного вагона, в котором ехала охрана, замигали вспышками выстрелов. Перед самым моим носом легла очередь разрывных пуль – словно бы кто-то вырвал горсть земли вместе с травой.

– Пулеметы! – надсаживаясь, чтоб перекричать бешеный рев пожара, закричал Балицкий. – Почему молчат пулеметы?!

Два «дегтяря» ударили длинными очередями. Хлестнули винтовки. От бронебойно-зажигательных пуль загорелись оставшиеся на путях высокобортные платформы. Пламя перекинулось на классный вагон, лизнуло его огненными языками… Сквозь невероятный шум и треск донеслись истошные крики. Вражеские автоматы и пулеметы враз умолкли.

– Отход! – скомандовал Балицкий, посылая последнюю пулю из своего французского карабина.

И верно, пора уходить. Горящий бензин растекался огненными ручьями. Пламя с ревом плясало на насыпи, выжигало шпалы. Коробились рельсы, выкручиваясь винтом. От нестерпимого жара приходилось прикрывать лица. Скручивались листья. Начали заниматься кусты, ближайшие к пути деревья… Того и гляди начнется лесной пожар. Да и враг в Добруше и в Злынке, наверное, поднял тревогу.

Вдруг прямо из огня с плачем выскочили две девчонки – молоденькие, в цветастых косынках. Юбки на них тлели, кое-где зияли дыры, прожженные искрами. Если б не кошелки, что они держали в руках, – я бы подумал, что это мистика.

– Товарищи, не стреляйте! – кричали они. – Спасите нас!

Плача, размазывая слезы и сажу на лицах, девчата на бегу объяснили, что ездили в Добруш на базар, выменивать продукты. На обратном пути, улучив момент, когда часовой на станции отвернулся, пристроились на буферах – хотели вернуться домой на поезде. И вот – попали в переделку. Не знаю, как они не сгорели!

Мы довели девчонок до противоположной опушки леса, и, вместе со стариком, отпустили на все четыре стороны…

А сами двинулись в обратный путь… Мы шли счастливые, без конца обсуждая перипетии операции. Еще бы: взорвать такой эшелон!.. Даже Балицкий, отбросив свою обычную суровость, принял участие в нашем разговоре…

И, оглядываясь, мы еще долго видели над лесом густой столб черного дыма…

В тот день я окончательно решил: костьми лягу, а стану подрывником!.. На обратном пути я попытался завести с Кошелем разговор на эту тему. Сергей выслушал, как мне показалось, сочувственно, расспросил, кто я, откуда, знаком ли с взрывчаткой и минами.

– Ладно, – сказал он в заключение. – С хлопцами, с командиром и политруком потолкую. Скажу – я, мол, за… Только вот отпустят ли тебя? Отдать второго номера пулеметного расчета?.. Навряд, хлопче!

Я вспомнил разговор с Лобановским перед уходом на диверсию и промолчал. В душе я был уверен, что Петр Андреевич Марков поймет меня и не станет удерживать. Будущее показало, что я не ошибся…

БОГИ ПАРТИЗАНСКОЙ ВОЙНЫ

Пришло лето, а моя мечта стать подрывником была все еще очень далека от действительности. Наш Злынковсний отряд имени Ворошилова вместе с Новозыбковским и Климовским окончательно присоединился к Черниговскому областному имени Сталина и стал именоваться третьим батальоном Черниговского соединения партизанских отрядов.

Соединение теперь ни дня не сидело на месте: каратели преследовали нас по пятам. Над лесами кружили вражеские самолеты, разыскивая наши стоянки, и заодно сбрасывали листовки.

«За последнее время партизаны проявили действия, которые должны быть пресечены – так не очень грамотно, но весьма категорично говорилось в этих листовках. – Фюрер приказал уничтожить ваши банды к 15 августа. Вы обречены. У вас один выход: сложить оружие и сдаться в плен, где вам будет обеспечено хорошее отношение и удовлетворительная пища».

Похоже, гитлеровское командование решило во что бы то ни стало уничтожить подпольный обком, в котором не без оснований видело источник всех своих бед в этих местах, и взялось за нас всерьез. Покинув Злынковские леса, вокруг которых начали концентрироваться вражеские части, мы двинулись на Черниговщину, к Новгород-Северскому: Федоров рассчитывал перебраться через Десну, в крупные лесные массивы, в которых действовало немало партизанских отрядов.

Однако враг занял по Десне сплошную оборону. О переправе всем соединением нечего было и думать…

Пришлось возвращаться назад, в худосочные, саженые перелески Черниговщины… Это было тяжелое время. Днем мы вели почти непрерывные бои. Ночью совершали долгие утомительные переходы, стараясь затемно пересечь открытые места и добраться до мало-мальски подходящего лесочка. Наскоро ели и засыпали мертвым сном. Но спать долго не приходилось. Следы в поле скрыть трудно, враг вскоре открывал наше новое местоположение. Часам к двенадцати с застав, что несли караул на опушках, доносили о приближении грузовиков с солдатами. Еще через полчаса пулеметные и автоматные очереди и разрывы гранат возвещали начало очередного боя. Пока было светло, об отходе нечего и думать: в поле на открытом месте силы были бы слишком неравны. Весь долгий летний день отбивали мы одну вражескую атаку за другой. И лишь спасительная ночь помогала нам прорвать кольцо врагов и, унося на руках раненых, двинуться к следующему леску. А назавтра все повторялось сызнова.

Конечно, и наш пулеметный расчет почти не вылезал из боя. А когда наступала хоть малая передышка, мы принимались чистить и драить наш верный «максим». В этой части Тимофей Лобановский был беспощаден и малейшее пятнышко на коробе воспринимал как личную обиду.

Потолковать с подрывниками, разузнать, нельзя ли перебраться в подрывной взвод, недавно организованный при штабе соединения, мне просто некогда.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Однажды выпала нам все-таки передышка. Уж не знаю, что там приключилось у гитлеровцев и почему именно их командование решило взять тайм-аут, но случилось так, что на очередном привале в течение целого дня мы не подверглись нападению. До обеда напряженно ждали. Но даже «рама» – самолет-разведчик «фокке-вульф», который что ни утро, кружил над окрестностями, высматривая наше расположение, на сей раз не появлялся.

К вечеру напряжение начало спадать. Если уж враг не явился до обеда – значит, у нас выходной. К тому же и лес, в котором мы остановились, хоть и не бог весть как велик, но густ и высок, а это для нашего брата партизана тоже имеет немаловажное значение. В лагере задымили костры, над ними забулькали ведра, источая аппетитный запах супа-затирухи, ездовые принялись ладить упряжи, мазать колеса дегтем, повели коней на водопой к недалекой речке…

Мы тоже, не теряя даром времени, отдраили до зеркального блеска пулемет, перечистили патроны, выровняли лепты и занялись каждый своим делом: одни – штопать одежду и обувку, другие – спать, третьи собрались у костра точить лясы. А то и песню петь: сегодня можно. Я же отправился погулять по лагерю. Ноги сами принесли к стоянке подрывников. Подрывники – их было человек десять – тесно сидели у небольшого костерка, по кругу шла огромная «козья ножка», из которой каждый, перед тем как передать соседу, делал по единственной затяжке. Я остановился в нерешительности: «Подойти? А ну, как подумают, что хочу заполучить бычка?.. Неловко. А не подойдешь – когда еще выпадет случай поговорить?» Скорей всего, я так и не подошел бы, если б не Сережа Кошель.

Заметив меня, Кошель призывно махнул рукой:

– Давай, давай, к нашему шалашу!.. Вот хлопцы, тот самый, о котором я рассказывал!

Я подошел. Подрывники потеснились, освобождая мне место. Кто-то сунул мне цигарку, я с удовольствием вдохнул вкусный махорочный дымок.

Мой сосед, худой, светловолосый, голубоглазый парень в добела выгоревшей гимнастерке и в странной обувке – одна нога в сапоге, другая в чуне – самодельном чувяке из сырой кожи, улыбаясь, спросил:

– А до войны ты что делал?

– Учился… Студент Московского института инженеров транспорта. Из него в армию ушел.

– Ого! Да мы, брат, с тобой, можно сказать, коллеги. И я кончил Томский транспортный. Инженер-паровозник. Давай знакомиться: Клоков!

– Ну, ладно, Володя, – вмешался командир взвода Садиленко – долговязый усач в домотканой крестьянской кирее, – разговаривать будем за ужином. Айда за начинкой!

У меня чесался язык спросить, что за начинка, но я смолчал. «Может, какой-нибудь специфический диверсионный термин? А ну, как розыгрыш? На смех подымут!»

Садиленко, видно, поймал мой непонимающий взгляд.

– У нас сегодня торжественный ужин, – многозначительно подняв одну бровь, сказал он. – По какому случаю? А просто так. Отдых… Будут вареники с черникой. Вот такой величины, – он снял с головы пилотку. – Но мука-то у нас есть, а начинку требуется собрать!.. Не хочешь принять участие?

– Пошли со мной, – позвал Володя Клоков. – Тут черники пропасть!

– Пошли!

Черники действительно оказалось много. Неподалеку от опушки мы нашли такое место, где от ягоды было прямо-таки черно. Не сходя с места, мы с Володей набрали по целой шапке. Настроение у меня было отличное: теплый летний вечер, шумит лес – мирно, задумчиво. Да и Володя сразу мне понравился… Мы говорили о том, как жили до войны, как служили в армии, в каких боях участвовали. Володя, правда, больше расспрашивал, но и я кое-что узнал. Ну, например, что он вовсе не Володя, а Всеволод. Когда выбрался из окружения под Могилевом и пришел в отряд, для простоты назвался Володей. Да так и присохла к нему навсегда эта кличка-имя. Забегая на тридцать лет вперед, скажу, что и по сей день я зову моего ближайшего друга Героя Советского Союза доктора исторических наук профессора Всеволода Ивановича Клокова – Володей… Что касается его обуви – тут была техническая причина. Незадолго до нашей встречи, в марте, Володя Клоков и сибиряк Вася Кузнецов, по прозвищу Чалдон, отправились на первую диверсию к железной дороге. В ожидании поезда новоиспеченным диверсантам пришлось без малого сутки пролежать в снегу. Бывшему золотоискателю, таежнику Васе Кузнецову холод нипочем. От него, как утверждал Володя, только пар шел, когда Вася лежал на снегу. Клокову же пришлось туго. Поезда они так и не дождались – движение на той линии редкое. Пришлось ограничиться взрывом трубы под насыпью. А Володя обморозил ступню, и на большом пальце у него образовалась долго не заживающая язва. Вот и пришлось носить на одной ноге кожаный лапоть – «чуню».

Чтоб не повторяться, скажу о Володе еще несколько слов. Если Вася Чалдон считался среди подрывников «главным», так сказать, таежником, лесным духом, а лейтенант Григорий Мыльников, который до войны кончил военно-инженерное училище и вступил в первый бой под Киевом, числился «главным» сапером, то Володя был главным хранителем неписаных законов партизанской чести, и каждый новичок непременно проходил его школу… Если парень оказывался стоящим, Володя брал его под свое покровительство. Но не дай бог новичку струсить, отказать в помощи товарищу, обнаружить собственнические замашки!..

Помню, было это уже в конце сорок второго, кто-то из наших новичков притащил с задания целый кисет с табаком.

Курево, как я говорил, у нас ценилось на вес золота. Командир соединения Алексей Федорович Федоров из своего заветного кисета выдавал на закрутку особо отличившимся в боях, в разведке и на диверсиях. Но эту закрутку, которую каждый из нас и сейчас вспоминает как дорогую награду, полагалось лишь прикурить и вместе с командиром сделать одну-две затяжки. Остальное бережно приносили во взвод, и закрутка шла по кругу.

Не знаю, хотел ли тот новичок отблагодарить Клокова или пытался авансом завоевать его расположение. Что б там ни было, однажды он отозвал Володю в сторонку, вынул из-за пазухи кисет и, заговорщицки оглянувшись, сказал:

– Давай закурим!

Володя молча взял кисет, развязал, понюхал.

– Н-да! Хорош табачок!

– Змей! – подхватил новенький, не замечая иронии в Володиных словах. – Как хватишь – до кишок достает! Отсыпай себе половину!

– Знаешь что, дружок! – негромко сказал Володя, возвращая кисет. – Мы-то с тобой, конечно, закурим. Только не сейчас, а со всеми вместе. Пока же прими свое богатство и беги бегом к старшине. Сдашь все до крошки! Понял?.. А за то, что от товарищей утаить хотел, да меня еще втягивал в это грязное дело, получи три наряда… Будешь на кухню дрова и воду носить, да картошку чистить… А там, глядишь, и поумнеешь!

Новичок опешил, растерянно моргал глазами.

А Володя, не повышая голоса, продолжал:

– Считай, дешево ты отделался. Вообще-то за такие дела у нас морду бьют. Так-то, мил человек! В нашем подрывном деле все делят – и хлеб, и воду, и табак… Зато придется костлявой в глаза посмотреть – тоже один не останешься, товарищ всегда рядом!..

Прошло время, и парень, который так неудачно пытался угостить Володю табаком, стал лихим диверсантом и прекрасным товарищем. Знать, подействовала наука. Одним словом, был Володя Клоков, фигурально выражаясь, совестью подрывного взвода.

Всего этого в тот первый разговор с Володей я, конечно, не знал. Просто мне хотелось слушать его, да и самому не ударить лицом в грязь. Я инстинктивно чувствовал: сегодня решится, быть ли мне подрывником… Наш разговор был неожиданно прерван. Где-то рядом вдруг резанула длинная пулеметная очередь. Захлебываясь, фыркнули автоматы, ударили винтовочные выстрелы. Гулкое эхо, перекатываясь в лесной чаще, усиливало шум. Мы с Володей подскочили, как на пружинах.

– Бежим в лагерь! – крикнул я. – Скорей! Мы помчались. Но, не пробежав и десятка метров, Володя остановился, схватил меня за рукав.

– Постой! А верно ли мы идем? Неровен час заблудишься впопыхах, да и угодишь к самому черту в зубы!

Еще до войны, в десантной бригаде у меня выработалась привычка: «Куда бы ни шел – примечай ориентиры». Вот и на сей раз в памяти автоматически отпечатались расщепленный молнией дуб, кривая сосна, высокий пень с привалившимся муравейником.

– Идем, идем! Я знаю дорогу!

– Не ошибешься?

– Все будет в порядке!

И верно, через полчаса резвого бега впереди, меж деревьев замелькали повозки, люди – мы вышли прямо в расположение нашего пулеметного взвода. «Максим» уже стоял на тачанке, кони были запряжены, имущество погружено. Все готово к движению. Но… стрельба стихла так же нежданно, как и началась. Оказалось, что мадьяры и полицаи – всего человек семьдесят – из соседнего села Черный Рог, хватив, наверное, шнапсу, примчались на повозках к берегу речки, в которой партизанские ездовые и коноводы купали лошадей, и открыли огонь. Партизанская застава ответила. Завязалась перестрелка. Однако продолжалась она недолго. Видимо, сообразив, что партизанский кус не по зубам, враг поспешно отошел, подобрав раненых. У нас тоже был ранен один ездовой. Кроме того, погибло несколько лошадей. Гнать в угон не имело смысла, да и речка, по которой проходил «фронт», не давала этой возможности.

Одним словом, ничего особенного не случилось. Тем не менее мне здорово – и справедливо! – досталось и от командира взвода и от Тимки Лобановского…

А через два дня меня вызвал Петр Андреевич Марков.

– Правда ли, что просился к подрывникам? – хмуро спросил он.

– Правда, товарищ командир.

– Та-ак… А кто будет вторым номером?

– Спицын. Он справится. Пулемет знает получше меня.

– Спицын, значит?.. А вот мне тебя отпускать не хочется.

– Я, товарищ командир, солдат. Где прикажут…

– Солдат, солдат… Приказ о переводе уже подписан. А мне все-таки жаль. Но я понимаю. Работа у подрывников, конечно, поживей…

У меня сладко екнуло сердце. «Не забыл, значит, Володя… Да, видать, и другим хлопцам я пришелся по душе!»

Марков посмотрел на меня, лицо его подобрело, он улыбнулся.

– Не бойся, не буду тебя держать. Смотри, с минами осторожней! Сам знаешь – сапер ошибается только раз!..

Не помня себя от радости, я вернулся во взвод, распрощался с товарищами и, собрав нехитрые свои пожитки в тощий вещмешок, отправился к месту нового назначения…

Так я стал подрывником.

К концу августа мы добрались, наконец, до знакомых Злынковских лесов. Здесь мы рассчитывали передохнуть, принять самолеты с Большой земли с оружием, боеприпасами, с питанием к нашему верному «Северку» – к партизанской рации, с медикаментами, письмами. А обратными рейсами – отправить наших раненых товарищей.

Словом, когда тронутые первой осенней желтизной своды Злынковского леса сомкнулись над нашими головами, все мы почувствовали облегчение.

А радоваться-то было нечему. Не знали мы, что враг готовит здесь ловушку. Связь с подпольщиками, пока соединение ходило в рейд на Украину, нарушилась, и нашей разведке не сразу удалось установить, что в Добруш, Злынку, Новозыбков, Климов, Чернигов прибыли карательные части, которые только и ждут, когда мы втянемся в западню.

К тому же гитлеровцы тоже приобрели кое-какой опыт войны с партизанами и постарались замаскировать готовящуюся операцию. Командование 308-й пехотной дивизии, которой была поручена ликвидация нашего соединения, не размещало, как обыкновенно, свои гарнизоны в селах, а ждало сигнала, чтобы одновременно, со всех направлений броситься в лес и сразу же взять нас в клещи.

Не успели мы как следует остановиться – вокруг нашего лагеря, расположенного меж селами Софиевка и Великие Ляды, сомкнулось вражеское кольцо. Ночью была предпринята отчаянная попытка прорваться через небольшой лесной поселок Новый Путь. Правда, по сведениям, которые принесли разведчики, здесь проходил далеко не самый слабый участок вражеской обороны. Николай Осиновый (я уже упоминал этого героического партизана), который прекрасно знал здешние места, утверждал, что маршрут через соседнее болото не в пример надежней, хоть оно и простреливалось немецкими пулеметчиками. А в поселке гитлеровцы открыли окопы полного профиля, установили минометы и артиллерию, да еще держали наготове несколько танкеток и тяжелых бронемашин. Но через Новый Путь проходила дорога, по которой можно вывести наш обоз и раненых. Ради этой-то дороги командир соединения и решил штурмовать поселок…

Шестьдесят повозок, на которых лежали притихшие, напряженно вслушивающиеся в лесную тишь раненые, стояли во главе колонны вытянувшегося на лесном проселке партизанского обоза, готовые, в случае успеха группы прорыва, первыми ринуться в образовавшуюся брешь…

Группа прорыва – лучшие наши хлопцы, собрались вокруг штабной повозки. Прежде чем отдать приказ, Алексей Федорович долго вглядывался в каждого из этих хлопцев, многим из которых – все понимали это! – не суждено дожить до утра.

О чем думал командир? Каждый был ему дорог, как друг, как брат. С каждым было связано немало пережитого во вражеском тылу.

Может быть, в тот последний, прощальный час Алексей Федорович вспоминал все это? А может, просто хотел оттянуть на несколько минут отдачу боевого приказа, который непременно должен быть отдан. Приказ, что бросит дорогих и близких ему людей в смертельный бой.

– Есть решение подпольного обкома партии, – глухо, но твердо произнес наконец Федоров. – Мы подбирали каждого поименно. Но, если кто не согласен… Имейте в виду – только добровольно!

Нет, никто, конечно, не отказался. И через час, когда совсем стемнело, грянул бой. Нашей ударной группе удалось прорвать линию вражеских окопов и зацепиться за крайние дома в Новом Пути. Но силы были слишком неравны. Обоз еще не подошел к опушке, когда гитлеровцы оправились от неожиданности и обрушили на партизан шквал огня. В бой пошли танкетки и броневики. Кольцо окружения, прорванное с таким трудом, вновь сомкнулось. Партизанам, отрезанным от своих, пришлось пробиваться в другом направлении и лишь через долгих полгода вернулись они в родное соединение.

А нашей колонне не оставалось ничего другого, как вернуться назад, в стиснутый со всех сторон врагом лес. И тогда по рядам пробежал новый приказ: «Бросить повозки, перейти на вьюки. Раненых нести на руках!»

Весь следующий день под непрерывным артиллерийским и минометным обстрелом, с трудом отбиваясь от рвущихся в лес вражеских подразделений, мы готовили вьюки и носилки. В дело пошло все: одеяла, распоротые грузовые парашютные мешки, плащ-палатки, домотканые крестьянские рядна. Из рогулек и дощечек мастерили вьючные седла. Из жердей делали носилки. Наконец, когда стемнело, головная походная застава, ведомая Николаем Осиновым и Данилой Сусло, осторожно ступила в болотную топь. Следом двигался взвод прикрытия, а дальше – самое драгоценное – шестьдесят носилок, каждые из которых несли четверо. Шестьдесят носилок – двести сорок носильщиков…

Почти всю ночь пересекали мы то чертово болото. Нам, диверсантам, нести раненых не пришлось. Но у нас была взрывчатка, которая для подрывников, да и для всего соединения, дороже хлеба. Были капсюли – детонаторы, шнуры, взрыватели и мины. Бросить все это никак нельзя. А болотистая тропа, которой мы двигались, не держала коней. Даже люди шагали по колено в трясине. Кони же грузли по брюхо. Их на первых же метрах пришлось развьючить, перетащить на себе тяжеленные двадцатипятикилограммовые ящики с толом и тороки с разными подрывными приспособлениями. Володя Клоков, Вася Кузнецов, Гриша Мыльников, Коля Денисов, Сергей Кошель, Миша Ковалев, Володя Гончаров, Петя Николаев и я раз пять пересекали болото, прежде чем сняли все вьюки и перетащили груз на противоположный берег. А потом нам еще раз пришлось вернуться назад и выручить загрузших коней…

Рассвет застал нас в зарослях орешника в каких-нибудь пяти-шести километрах от места, где мы стояли накануне. Опасность не уменьшилась! Враг был почти рядом.

Мокрые, окончательно выбившиеся из сил, не выпуская из рук оружия, люди повалились там, где их застала команда «привал». Даже кони, загнанные в самую гущину кустов, сонно свесили головы и стояли не шевелясь. Бодрствовали только часовые, которых начальник штаба Дмитрий Иванович Рванов приказал менять через каждые полчаса. Часа два-три мы проспали мертвым сном. Но когда перебили дремоту – еще раз заснуть никто не мог: каждый звук, малейший шорох заставляли вздрагивать и напрягать слух. Да и дождь то и дело принимался идти. Одежда на всех – хоть выжми. И пусть нам не пришлось отбивать атак, прижиматься к земле под пулеметным огнем, и никто не был убит или ранен, я и сейчас вздрагиваю, вспоминая тот день!

Многие, в том числе и бывалые партизаны, не понимали, почему для остановки были выбраны именно эти заросли лещины. Вокруг раскинулось немало рощиц и перелесков. В нескольких километрах был даже небольшой лес, который назывался Зеленицким. Зеленицкий лес не раз давал приют партизанским группам. Но командир соединения выбрал именно заросли орешника.

Примерно в одиннадцать гитлеровцы начали артиллерийскую подготовку. По гулкому звуку разрывов нетрудно было догадаться, что вражеские орудия бьют по тому месту, которое мы покинули накануне. Били долго. Видимо, не хотели нести потерь в наступлении, рассчитывали без боя ворваться в лагерь и взять в плен уцелевших партизан. Гром вражеских орудий означал, что наш ночной маневр прошел незамеченным.

К часу дня дозоры доложили, что на окрестных дорогах замечается небывалое оживление. Мимо нас в разных направлениях промчались мотоциклисты. За ними автомашины с пехотой. Гитлеровцы явно искали нас, обескураженные исчезновением партизан. Но дождь замыл следы, да и болотная жижа не держала их…

Враг прощупал разведкой каждый лесок, каждую рощицу. А на наши кустики не обратил внимания. И тогда все поняли, как мудро поступил командир соединения, остановив свой выбор именно на этих кустиках!..

Наступил долгожданный вечер, и мы почувствовали, наконец, облегчение. Впереди ночь – самое партизанское время. Да и немцы ночью войны не ведут. За ночь можно оторваться от врага, запутать следы, перебраться в более безопасное место.

И тут пробежал невероятный слух: оставляем раненых! Разумеется, мы понимали – с носилками далеко не уйдешь. Понимали, что они лишают главного преимущества – свободы быстрого и скрытного маневра. И все-таки никому в голову не приходило оставить боевых товарищей на произвол судьбы! Тем не менее приказ командира соединения был предельно ясен: оставить раненых с небольшой охраной на месте. Остальным немедленно выступать. Партизаны сгрудились вокруг товарищей, что беспомощно, рядком лежали на земле на самодельных носилках. Раненые молчали. Но каждый чувствовал на себе их взгляды, в которых застыл укор…

Только человек, пользующийся абсолютным доверием среди партизан и в то же время непоколебимо уверенный в правильности своего решения, чистый перед своей совестью и перед людьми, только такой человек мог отдать этот приказ. Алексей Федорович был именно таким человеком. Еще раз обращаясь к партизанам, сгрудившимся вокруг носилок, он негромко сказал:

– Да, раненые остаются. Но ненадолго. Мы скоро вернемся, товарищи. Не падайте духом!

И мы не падали. Мы верили: командиру соединения и его ближайшим соратникам и на сей раз удастся перехитрить врага, увести его за собой, как птица уводит лису от своего гнезда.

Путь наш лежал на север, за железную дорогу Гомель – Брянск, за реку Ипуть, в Клетнянские леса. В этом крупном лесном массиве соединению можно хоть немного передохнуть, привести себя в порядок, принять самолеты с Большой земли. Вслед за соединением кинулись в погоню каратели, не желавшие примириться с тем, что добыча, которая, как им казалось, была уже в руках, вновь проскользнула между пальцев.

Собственно, на это и рассчитывали командир соединения и подпольный обком партии, принимая решение оставить тяжелораненых. Конечно, оставшимся раненым товарищам и охране пришлось пережить суровую зиму. Но гитлеровцы, увлеченные погоней, их так и не обнаружили. И они благополучно дожили до того часа, когда их разыскали наши разведчики.

Пережила зиму и та часть группы прорыва, которая оторвалась от соединения, когда мы пытались выйти из кольца через поселок Новый Путь. И не только пережила, но и выросла в целый отряд без малого в триста пятьдесят человек. Отряд этот влился в наше соединение и стал седьмым батальоном, или отрядом имени Щорса номер один (в отличие от одиннадцатого батальона, который тоже носил это славное имя). Но все это случилось позже. А сейчас, подхлестываемые погоней, мы перешли железную дорогу Гомель – Брянск примерно в том месте, где был взорван знаменитый эшелон с бензином. Перешли с трудом: по линии шло интенсивное движение поездов. Пользуясь тем, что наши диверсионные группы в то время, когда соединение ушло в рейд к Десне, перестали бывать на этой дороге, гитлеровцы гнали эшелоны к фронту и днем и ночью…

Засыпая в то утро, мы слышали, как раскатывается по лесу гулкое эхо проходящих мимо поездов. Они шли к Волге, к Сталинграду, туда, где в жесточайшем сражении решалась судьба Родины.

Эх, вцепиться б зубами в стальную жилу, оборвать поток военных грузов, оставить гитлеровские войска без боеприпасов, без горючего, без подкреплений!

Но силы на исходе. Патронов по полтора десятка на винтовку. По полдиска на автомат. О пулеметах и говорить нечего – не хватит и на двадцать минут хорошего боя. Питание к рации село – «Северок» тянет лишь на прием, да и то еле-еле. Люди окончательно выбились из сил, обтрепались, изголодались. Завелись болезни – фурункулез, чесотка, тиф. У некоторых кровоточат десны – верный признак начинающейся цинги. Нет, нельзя задерживаться. Но и оставить «железку» без партизанского обслуживания – тоже нельзя!

Вечером этого же дня – 29 августа, к железной дороге выступила диверсионная группа под командованием уже известного нам Григория Балицкого. Подрывником в этой группе вместе с Сергеем Кошелем пошел и я.

Отправляя нас на диверсию, Федоров и подпольный обком пускали, так сказать, пробный шар. Да и не терпелось Алексею Федоровичу самому услышать взрыв на железной дороге.

И мы взорвали поезд, следовавший к фронту… Сам Федоров и комиссар соединения Владимир Николаевич Дружинин вышли встретить нашу группу, весело возвращавшуюся «домой» после удачной диверсии.

– Ну, товарищ Балицкий, – сказал Федоров, выслушав доклад командира группы, – оставляем тебя здесь для опыта. Если все будет удачно – в дальнейшем предпримем еще более крупные диверсии. Так что имей в виду – надеемся на тебя. Отбери людей, четыре пулемета – на каждый по две тысячи патронов. На автомат по четыре полных диска. Да-да, возьмем у других, а тебя обеспечим. Взрывчатку и мины тоже возьмешь, чтоб хватило не меньше чем на десяток эшелонов. И вот что еще: с тобой останется отряд Кравченко и Коробицина. У них тут всюду свои люди, да и район знают, как собственный карман.

Небольшой отряд под командованием Федора Кравченко и Алексея Коробицина мы повстречали в ту ночь, когда пересекли железную дорогу. Главной задачей, которую они получили в Москве перед высадкой во вражеский тыл, была разведка Гомельского железнодорожного узла. Однако питание к рации у них кончилось. А мешок с запасными батареями разбился при выброске; не раскрылся грузовой парашют. Разведывательные данные бесполезно оседали в полевой сумке командира. Потому-то Кравченко, пока не наладится связь с Центром, решил заняться диверсионной деятельностью.

Глухой ночью я распрощался с Гришей Мыльниковым – одним из лучших наших подрывников.

Накануне вечером Гриша как «главный сапер» ушел в разведку, к реке Ипуть, которая лежала на пути соединения. Грише предстояло отыскать брод… Это было нелегкой задачей. Все места, мало-мальски пригодные для переправы, не говоря уж о мостах, заняты врагом. На дорогах, пересекающих болотистую пойму реки, у бродов – засады.

В ту ночь я был дневальным и, ожидая Гришу, с которым к этому времени мы стали закадычными друзьями, пек картошку в горячей золе догоревшего костра. Мне хотелось хоть что-то сделать приятное другу, порадовать его. Вскоре после полуночи вернулся усталый, промокший до костей Гриша. Он с удовольствием съел с десяток печеных картофелин, которые я выкатил для него оструганной палочкой, присел на корточки, стараясь уловить тепло, струящееся от кострища.

– Ну как, нашли? – спросил я.

– Нашли, – отозвался Гриша. – Один лесник показал… Признаться, неважнецкий брод. Во-первых, идет наискосок. Во-вторых, течение быстрое, а справа и слева глубоко, с головкой окунешься.

– Ничего, – сказал я. – Хорошо, хоть такой есть! Как-нибудь перелезем!..

В это время из темноты вынырнула высокая фигура Цурканенко – адъютанта командира соединения.

– Мыльников, – коротко объявил он. – Давай в штаб… Да живо!..

Минут через двадцать Гриша вернулся.

– Остаюсь с Балицким, – шепнул он, наклоняясь к самому моему уху. – У тебя, кажись, припрятано с пяток упрощенных взрывателей. Поделишься?

Взрыватели… Это было, пожалуй, самое ценное мое имущество. Но отказать нельзя.

– Возьмешь четыре, – сказал я. – А еще кто из подрывников остается?

По совести сказать, я надеялся, что будет названо мое имя. Но ошибся.

– Вася Коробко и Лазарь Баскин, – сказал Гриша.

Я подавил вздох…

Вечером следующего дня мы расстались с группой Балицкого.

Через брод, разведанный Гришей, переправились через Ипуть и двинулись дальше, на север.

И хоть говорили на прощание «до скорой встречи», никто из нас не рассчитывал вновь увидеть остающихся… Как-никак – мы в тылу врага. Встретиться, отыскать друг друга – шансов негусто. Но хитрая партизанская судьба рассудила иначе.

Отряд Кравченко и группа Балицкого пустили под откос тринадцать вражеских эшелонов, в том числе знаменитый «Голубой экспресс», в котором из отпуска на фронт возвращались гитлеровские офицеры. Эти поезда подорвались на минах, поставленных нашим «главным сапером» Гришей Мыльниковым, который участвовал во всех диверсионных операциях первым номером, то есть подрывником, выполняющим наиболее ответственную и опасную часть дела – установку мины (второй номер устанавливает заряд). За активную деятельность на железной дороге Гомель–Брянск Григорий Васильевич Балицкий был удостоен звания Героя Советского Союза.

Но главное было не в «Голубом экспрессе» и даже не в тринадцати вражеских эшелонах с войсками и техникой, что так и не дошли до фронта и бесславно осели грудой обломков на откосах железнодорожных насыпей. Главное было в том, что действия группы Балицкого и отряда Кравченко, как и задумал Федоров и подпольный обком партии, послужили генеральной репетицией куда более крупных диверсионных операций, о которых у нас будет еще речь впереди.

А сейчас мы оставим группу Балицкого и отряд Кравченко в лесу у железной дороги и перенесемся на север, в знаменитые Клетнянские леса, до которых добралось наше партизанское соединение после более чем месячного рейда, прошедшего в непрерывных боях с наседающим со всех сторон врагом.

СОЛЬ

Клетнянские леса!..

По сравнению с теми, в которых нам до сих пор пришлось партизанить, даже со Злынковскими, леса эти поистине огромны. Их своды скрывали немало партизанских групп, отрядов и бригад – рассказывали, не меньше восемнадцати. Лесные тропы и дороги контролировались партизанскими патрулями и дозорами. В окрестных селах стояли заставы. Словом, в Клетнянских лесах вопреки «новому порядку» гитлеровцев сохранялась Советская власть…

Конечно, опасность, что постоянно нависала над любым партизанским отрядом, отнюдь не исчезла. В ближайших городах и райцентрах, даже в селах – в тех, что покрупней и поближе к шоссейным и железным дорогам, стояли вражеские гарнизоны. Временами на опушках гремели выстрелы – враг прощупывал расположение партизанских застав. Крупных же операций до поры не предпринимал, выжидая момент…

Зато партизаны не оставляли врага в покое. То и дело на задания уходили боевые группы, а иногда и целые отряды. Ни один оккупант в окрестностях Клетнянского леса не мог спокойно заснуть в уверенности, что доживет до утра.

Но все это: поиски разведчиков, бои с вражескими гарнизонами, засады на шоссе и диверсии на железных дорогах – по партизанским понятиям было где-то очень далеко от нашего лесного лагеря, который мы окрестили «Лесоградом».

В Лесограде наступила прямо-таки мирная жизнь. По утрам командиры взводов выводили своих подчиненных на зарядку. Шли политзанятия. Ровно в восемнадцать часов, как положено во всякой уважающей себя воинской части, на центральной лагерной дороге выстраивался развод караулов.

Мы стали регулярно завтракать, обедать и ужинать. Началась подготовка к зиме. Строили землянки. Мастерили сани и лыжи. Кто во что горазд, обзаводились зимней «формой». Одни сооружали себе из одеял роскошные галифе – партизанский франт в брюках с черными цветами по красному полю был не в редкость. Другие шили эту важную принадлежность туалета из стеганого материала грузовых парашютных мешков – авиазента, который при ходьбе гремит как жесть. Третьи щеголяли в трофейных бриджах. Добывали полушубки, штатские пальто, домотканые киреи с капюшонами… На партизанский аэродром, что под деревней Николаевкой открыл начальник партизанской «аэродромной службы» летчик Павел Володин, начали прибывать самолеты с Большой земли. Некоторые – с посадкой. Мы написали первые письма домой.

В Клетнянских лесах наш подрывной взвод пополнился новыми людьми. Первым появился Жора Артозеев. Случилось это вечером. Мы только что поужинали житной зати-рухой и пресными лепешками, жареными за неимением сала на воске, и пекли на десерт картошку в углях догорающего костра, да точили лясы о том о сем. В этот-то безмятежный час из-за ели, что стояла над нашей недостроенной еще землянкой, совершенно бесшумно, словно бестелесый дух, возник Жора. Цигейковая черная куртка, облегавшая его плотную фигуру, делала его похожим на средней величины медведя.

Жора неторопливо повесил на сук вещевой мешок, погладил окладистую смоляную бороду и сказал:

– Здорово, подрывники! Ну как? Принимаете до своего куреня?

Мы решили, что Жора пришел к нам в гости: время самое подходящее. Подвинулись, освобождая место, поближе к костру, подставили ящик из-под стола вместо табуретки. Мишка Ковалев аккуратно выкатил прутиком из углей обугленную картофелину, перебрасывая из ладони в ладонь, протянул Жоре.

– Ешь!

Артозеев схватил картофелину, разломил пополам и, посапывая от удовольствия, принялся уплетать вкусную, распаренную мякоть.

– А ты откудова будешь, козаче? – улыбаясь, спросил Сергей Кошель. – Из разведки вернулся? Иль в разведку собираешься?

– Да я теперь окончательно к вам.

– Шутишь?

– Какие шутки! Приказ по соединению уже подписан!

– Точно! – подтвердил командир взвода Садиленко. – Есть такой приказ… Артозеев Георгий Сергеевич, год рождения – одиннадцатый, под судом и следствием не состоял. Но, возможно, будет… А теперь у нас, командиром отделения!

Мы не верили собственным ушам. Еще бы!

О Жоре Артозееве, как и о всяком сильном, смелом, удачливом разведчике, в соединении ходило немало всяких баек.

Рассказывали, например, что однажды в бою в его бороде запутался диск ручного дегтяревского пулемета, из которого Жора, на диво всем, мог стрелять с руки, как из винтовки. Чтоб не терять времени, Артозеев вставил в пулемет новый диск, а тот, что запутался – так и остался висеть. С диском в бороде Жора пошел в атаку.

В другой раз, как утверждала партизанская молва, Жора с тремя разведчиками попал в засаду в одном селе. Сани, на которых ехали разведчики, удалось развернуть под огнем на узкой сельской улице. Но в тот момент, когда испуганные выстрелами кони с храпом рванули в галоп, лопнула завертка у оглобли. Неизвестно, чем бы окончилось это происшествие, если б Жора не ухватил конец оглобли руками и не удержал его, покуда кони донесли разведчиков до опушки леса.

Шутники рассказывали и еще одну, вовсе неправдоподобную историю о том, будто вражеский пулеметчик, совсем уж приготовившийся было открыть огонь по наступающим партизанам, неожиданно увидел бородатую Жорину физиономию. И так испугался, что схватился за сердце и повалился в обморок.

Что бы там ни было, обладал Жора и огромной физической силой, и смелостью, и хладнокровием, не изменявшим в самой критической обстановке, и удивительным, прямо-таки звериным чутьем, помогавшим ему в любую ночь находить верную дорогу и в лесу и в поле. И вот теперь Жора Артозеев – знаменитый разведчик, которого враги называли «бородатым чертом», а друзья ласково – «бородой», теперь Жора стал подрывником!..

Примерно в это же время появились в нашем взводе и четверо диверсантов-подрывников, окончивших специальные курсы в Москве и переброшенных к нам с Большой земли. Три парня – Павло Медяный, Иван Дербо, Алик Титовец и одна девушка – Маруся Абабкова.

До этого у нас было всего три женщины – очень уже немолодая наша повариха, по имени Софья Осиповна, ее дочь Вера – еще подросток и жена Миши Ковалева – Паша, особа крутая, острая на язык, да к тому же обладавшая крепкими кулаками. Пашу побаивались, задевать избегали, а за глаза называли «Железной бабой». Появление Маруси было равносильно взрыву гранаты посреди нашей землянки. Тоненькая, легкая даже в своем неуклюжем десантном бушлате, подбитом собачьим мехом, голубоглазая, удивительная и непонятная здесь, в военном партизанском лесу, разбудила она в нас неясные воспоминания о чем-то давнем, полузабытом, истоптанном и перепаханном войной. Каждому хотелось коснуться ее, сказать ей слово, услышать ее голос в ответ.

Едва появилась она в нашей землянке – все принялись за бритье, за чистку одежды. Один из нас, чтобы произвести на Марусю впечатление, выпросил в боепитании напрокат испорченный маузер в деревянной колодке, хотя всем известно, что маузер для диверсантов – оружие неподходящее. Даже Жора Артозеев, кажется, впервые с начала войны слегка подправил ножницами свою дремучую бороду.

В нашей землянке не было отбоя от гостей, желающих поближе познакомиться с «москвичкой». Мы даже установили плату за вход – по закрутке табаку с носа. И теперь проблема курева в нашей землянке на какое-то время была решена. Но Маруся держала себя неприступно, как ни чертили перед ней крыльями самые завзятые партизанские донжуаны, как ни старались ей угодить и тем снискать благосклонность. Она держалась поближе к «своим» – к Павлу, Ивану и Алику, а на всех остальных не обращала никакого внимания. Посему ажиотаж, вызванный ее появлением, вскоре сник, а затем и вовсе заглох. И стала Маруся обыкновенным подрывником. Таким, как все. Этому же способствовало появление в нашем взводе еще двух девушек – Нины Кузниченковой и Ани Поросенковой, – они вместе с Мишей Воловиком и Иваном Грибковым пришли из отряда имени Чапаева, присоединившегося к нашему соединению по дороге в Клетнянские леса… Вскоре прилетел еще один десантник – Иван Головко, который поразил всех нас своим необыкновенным умением метать финку, попадая ею в пятак на расстоянии десяти метров… Крепкий темноволосый парень, Иван оказался бывалым солдатом и сразу сделался у нас своим.

Словом, наш взвод, как, впрочем, и все подразделения и отряды нашего соединения, постепенно обрастал людьми…

В начале ноября, израсходовав всю взрывчатку и наделав немцам немалых бед, в Клетнянские леса пришли группа Балицкого и отряд Кравченко.

Вернулись к нам и Гриша Мыльников, Лазарь Баскин и Вася Коробко, – возмужавшие, обветренные походным ветром, с трофеями, что добыли в стычках с врагом. Мы заслушивались их рассказами. А засыпая, мечтали повторить сделанное ими.

В конце месяца, когда окончательно лег снег и установился санный путь, Николай Никитич Попудренко, который временно исполнял обязанности командира соединения (Алексей Федорович был вызван в Москву), выслал диверсионную группу к знакомой уже нам железной дороге Гомель – Брянск. Поход предстоял дальний, а потому группа была довольно многочисленной – человек двадцать – и подобрана из бывалых партизан. В качестве так называемой стрелковой поддержки – на случай, ежели придется вступить в бой, вести разведку и делать все прочие дела, необходимые в долгом плавании по вражескому тылу, Попудренко отрядил взвод из черниговского областного отряда имени Сталина (теперь он назывался первым батальоном). Взводом этим командовал опытный командир, выполнивший не одно самостоятельное задание – Митя Шорин. Взвод Шорина был усилен пятью или шестью парашютистами-автоматчиками из группы Ковалева, прилетевшей к нам с Большой земли еще летом. Общее руководство возложили на командира нашего подрывного взвода Алексея Садиленко.

За день мы миновали партизанскую зону, по которой двигались без опаски: в селах всюду стояли партизанские заставы, на дорогах то и дело встречались маленькие и большие группы партизан, торопившиеся по своим делам и заданиям.

Ночью пересекли железную дорогу Кричев – Унеча. А к утру добрались до большого белорусского села Кавычичи и стали на дневку.

Теперь уж надо смотреть в оба – сколько-нибудь значительных отрядов поблизости нет, все они стянулись в массив Клетнянского леса, поближе к крупным соединениям и бригадам, рассчитывая под их защитой перезимовать. К тому же в Клетнянских лесах у деревни Николаевки, что раскинулась на пологом берегу Ипути, с приходом нашего соединения вовсю действует партизанский аэродром, на котором садятся тяжелые ЛИ-2. Через этот аэродром можно связаться с Большой землей, получить оружие, боеприпасы, питание к рациям, отправить раненых…

Сюда же в Кавычичи и в окрестные села – Вировку, Будище, Мокрое, Боровое, хоть они и стоят на лесной опушке, партизанские группы наезжают лишь время от времени, да и то ненадолго. Зато частенько наведываются гитлеровцы из окрестных гарнизонов и живут не тужат старосты да полицаи…

Тем не менее, мы с великим удовольствием расположились в хатах. Хозяйки тут же, не спрашивая, принялись разводить огонь в печах и варить картошку. После сырой и холодной землянки сухое тепло настоящего жилья – сущий рай. Лежишь на теплой грубе, смотришь, как уютно орудует ухватами и чугунами хозяйка, вдыхаешь аппетитный запах готовящейся еды и чувствуешь, как по всем твоим жилочкам разливается сладкая истома. И не верится, что пробегут, промчатся короткие часы отдыха и снова в путь, в промороженный насквозь военный лес, в заснеженное, воющее метелью поле, туда, где в любой момент могут блеснуть нежданные выстрелы, завизжать пули, разнестись торжествующие крики врагов… Если б не война – кажется, всю жизнь не расставался бы с хатой!..

Но война идет, напоминает о себе стальным холодком оружия, что лежит рядом, как верная жена, морозным поскрипыванием шагов часового на дворе, запахом гари и дыма, намертво въевшимся в одежду и даже в кожу, зудом в оттаявших ногах.

Хлопнула входная дверь, в сенях прогромыхали торопливые шаги. Все, кто был в хате, сразу вскочили с мест. Нет, это не тревога.

– Там какие-то хлопцы пришли, – сказал дневальный, приоткрывая дверь. – Кажуть – командира им треба…

– Кто такие?

– Вроде партизаны, – пожал плечами дневальный. – А там, кто их разберет!

– Веди их сюда! – распорядился Садиленко.

В хату вошли двое – в поношенных, не по росту, ватниках, в валенках, в вытертых старых ушанках. Совсем мальчишки. Однако за плечами у обоих торчали стволы винтовок.

Мальчишки стали у входа, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, так с чем пришли? – выдержав, для пущей важности паузу, спросил Садиленко: он любил производить впечатление.

– Мы решили в партизаны… Всем классом!

– А мамка тебе позволила? Мальчишки покраснели.

– При чем тут мамка? – обиженно спросил тот, что был постарше. – У нас командир есть. Капитан Шевченко… А всего нас четырнадцать человек.

– Так где ж ваш капитан? Решил свой детский сад пристроить, а сам не является!..

– Подожди, подожди, – перебил Садиленко Володя Клоков. – Что значит – пристроить? Пусть-ка ребята сами расскажут… Тебя как зовут?

– Быков Василь, – отозвался один из парней.

– А тебя?

– Быков Федор!

– Родные братья, значит?

– Двоюродные!

– Ну что ж, братья Быковы, рассказывайте!

Сначала смущаясь, а потом наперебой Федя и Василь принялись рассказывать свою нехитрую историю. Отцы ушли на фронт, как только началась война. Федю и Васю, несмотря на все просьбы и заявления, в армию не взяли – не вышли годами. Вместе с матерями, младшими братишками и сестренками они пытались уйти в тыл. Но фронт, как и многих, обогнал их. Пришлось вернуться назад, в родные Кавычичи… Через несколько дней, ночью под окном хаты, в которой жил Федя Быков, осторожно постучали. Мать открыла дверь – вошли трое. В одном из них, до самых глаз заросшем жестким волосом, Федя узнал друга отца, секретаря Костюковичского райкома партии Касьяна Касьяновича Манько.

– Дядя Касьян!

– А-а! Это ты, молоток? Ну, как живешь-можешь?

Пока Манько и его товарищи жадно ели картошку, Федя не спускал с него глаз. Конечно, он догадывался, что секретарь райкома неспроста остался в тылу врага.

– Может, дяденька, вы меня с собой заберете? – робко попросил он, когда Манько насытился. – Я ж комсомолец.

– Рано, – засмеялся Манько. – Сейчас еще рано. Придет время, уйдешь в лес. Верно говорю. А пока – организуй ребят, собирай оружие да прячь понадежней. Пригодится! И вот что… Не можешь ли съездить в Костюковичи? Надо повидать одного человека…

Несколько раз Федя и Василь выполняли задания секретаря райкома. Но Манько выдал предатель. И Касьян Касьянович погиб в неравном бою вместе со своими товарищами…

Однако начало секретарь райкома уже положил. Василь и Федя собрали одноклассников, тех, в ком были уверены, и организовали подпольную группу. Первым долгом, следуя совету Манько, решили добыть оружие. В ту первую военную осень в местах, где шли фронтовые бои, можно было найти немало винтовок и патронов, а повезет – так и пулемет, и даже пушку.

Постепенно все четырнадцать человек, которые к этому времени состояли в подпольщиках, вооружились винтовками.

Однажды, во время очередного похода за оружием, ребята увидели в лесной чаще человека – был он донельзя худ, грудь опоясывали грязные, почерневшие от крови бинты, глаза лихорадочно горели. Встать человек без посторонней помощи не мог. Однако, увидев ребят, выхватил из-за пазухи пистолет.

– Стой! – едва шевеля запекшимися губами, проговорил он. Пистолет ходил кругами в его ослабевшей руке. – Стой! Кто такие?

– Да свои мы, дядя!.. – за всех ответил Федя Быков. – Школьники мы. Комсомольцы!

– Дайте попить!.. – прошептал человек и потерял сознание. Это был, как уже, наверное, догадался читатель, капитан Шевченко. Ребята тайком принесли его в село, укрыли в надежном месте, принялись лечить. Конечно, сарай, в котором лежал Шевченко, – не бог весть какой госпиталь. Однако молодость и здоровье капитана одержали верх над ранами. За зиму Шевченко поправился настолько, что мог самостоятельно ходить. А летом окончательно окреп. С этой поры капитан стал призванным командиром кавычичских комсомольцев. Прошлой осенью, когда наше соединение проходило этими местами, в партизаны ушел родной старший брат Феди Быкова – Василь. Митя Шорин знал Быкова-старшего, который был назначен в первый батальон. Теперь, по мнению Шевченко, настала пора уходить остальным.

По совести говоря, Садиленко не очень-то хотелось брать с собой Шевченко и его команду, которую он считал лишней обузой в нашем походе. Однако Володе Клокову парни понравились, и он настоял, чтоб их взяли. Уход комсомольцев пришлось обставить нехитрой инсценировкой. Вечером в сельском клубе были устроены танцы. Несколько партизан во главе с Митей Шориным явились в клуб и «арестовали» наших новобранцев. Как выяснилось позже, гитлеровцы, обманутые этим мнимым арестом, решили, что партизаны увели ребят силой и не преследовали их родных…

В район Добруша–Злынки, где мы предполагали ставить мины, из Кавычич можно идти двумя путями. Один, уже хоженный, пролегал через леса, а потому был безопасней, но и длинней. Другой напрямик, через безлесье – раза в полтора короче. Вел по местам с непуганной еще партизанами полицией и с довольно крупными по нашим масштабам вражескими гарнизонами. Быть может, мы выбрали бы более безопасный путь лесами, если б, выйдя на лесную опушку, не обнаружили, что в поле бушует метель. Сквозь мутную, крутящуюся пелену не видать ни зги. Стоило отойти шагов на пять – наши свежевыстиранные маскхалаты начисто сливались с белой мглой и мы исчезали, словно под шапкой-невидимкой.

– А что, если двинуть напрямик, через поле? – сказал Володя Клоков. – Смотри, какая заметь!

– Полем? – покачал головой Садиленко. – А ну как метель прекратится? И будем мы видны, что мухи на скатерти!..

– Дотемна не прекратится. А там коней достанем, сани!

В предложении Володи было много заманчивого. Обычно партизаны держались леса – тут их и найти трудно, да и пуля в лесу далеко не летит, деревья собственными телами защищают партизан.

Правда, мелким группам разведчиков и саперов случалось дневать на открытых местах. Но то бывало летом, когда каждый кустик укрывает от постороннего взгляда, да и группы эти двигались налегке, без всякого обоза. А сейчас – зима, груз у нас немалый – взрывчатка и боеприпасы, да и народу теперь – чуть не целый отряд… Трудно проскочить незамеченными!

– На санях нам и черт не брат! – настаивал Клоков. – На чем немец за нами погонится? Не больно-то разъедешься на машинах по таким снегам!

– По мне – так на санях лучше, – высказал свое мнение Шорин. – Маневренность у нас теперь не хуже, чем у противника. Да и кто нас ждет в поле? Пока враг разберет, что к чему, пока расчухается – мы уже в лесах под Добрушем. А мелких гарнизонишек нам нечего бояться!

На том и порешили. Скрытые вьюгой и ночной мглой, углубились мы в поле. Рассвет застал нас далеко от леса в каком-то селе. Местные полицаи во главе с начальником полиции, староста и два гитлеровских унтера – комендант и его заместитель, что представляли здесь «новый порядок», и ахнуть не успели, как автоматчики и хлопцы из взвода Шорина не очень вежливо подняли их с теплых постелей, связали и приволокли в штаб. Заодно мы захватили заготовителя, который приехал в село за продуктами для гитлеровского гарнизона, расположенного в недалеком райцентре Гордеевка. Заготовитель имел неосторожность заночевать в доме старосты и попал вместе с хозяином в наши руки. Словом, поход начался удачно. Я не говорю об оружии, его мы взяли немного – гитлеровцы боялись особенно вооружать полицию. Несколько винтовок, среди них одна невесть как попавшая в этот край старая французская, с магазином в цевье (к ней и было-то всего три патрона!), побелевший от старости наган да «парабеллум». Вот и все. Зато в санях у заготовителя оказалась уйма всяких деликатесов – мука, сало, мед, спирт. А наш, по Володиному выражению, «тягловый парк» пополнился прекрасными, коваными на все четыре лошадьми, реквизированными у полиции, отличная пара, на которой разъезжал заготовитель, и здоровенный рыжий мерин, принадлежавший старосте.

Теперь-то, в снежном океане, по которому не проплыть никаким немецким «бюссингам», погоня и впрямь не страшна!

Нам с Володей досталась пара красивых серых в яблоках коней с шеями, выгнутыми по-лебединому, сильных и умных. Одного из них мы так и назвали по цвету – «Серый». Конь этот очень привязался к нам с Клоковым.

Позже, при выходе из окружения, Серый был ранен в бабку. Но и раненый, не отставал и, прихрамывая, бежал рядом с упряжкой. Володя хотел оставить его в каком-то попутном селе, но Серый вышиб дверь конюшни, догнал партизанскую колонну и снова занял свое место впереди саней…

И так продолжалось до тех пор, пока рана не зажила и Серого опять стали запрягать.

Володя по-хозяйски оборудовал сани: приделал к задку спинку-скорогон, подвесил гранаты, чтоб они были под рукой (покидать сани Володя не собирался ни при каких обстоятельствах!). На дно мы настелили свежего сена, на которое набросили распоротый парашютный мешок вместо полости. К задку саней Володя привязал бочонок с медом, чтоб было с чем пить чай. Да еще кинул в сани пару мешков овса для Серого и большую торбу со всякой снедью для нас. Словом, выезд наш был обставлен по-царски.

Следующие сутки мы провели почти в непрерывном движении, останавливаясь только подкормить коней. Отмахали без малого сотню километров. Мы понимали: наша стоянка в селе не осталась незамеченной, и враг знает о появлении группы в этих местах. Надо спешить. И мы без устали погоняли коней… Дорога шла по открытым местам. Лишь изредка попадались крохотные саженые рощицы, которые не могли надежно укрыть и одного партизана – не то что нашу группу. В селах – «непуганые» полицаи верхами, на неоседланных конях, бежали прочь, едва завидев нашу группу, которая после пополнения выглядела довольно внушительно, а со страху могла показаться целым войском.

Вечером мы сделали небольшой привал в попутном хуторке, подкормили коней, сами перехватили горячего и – снова в путь. К утру добрались до небольшого селения, за которым тянулись реденькие деревья и кусты. За ними, на горизонте, синел большой лес.

Вообще-то не стоило останавливаться в этом сельце. Поблизости от него – по ту сторону довольно глубокой лощины, вдоль которой вытянулась единственная сельская улочка, – проходил столбовой шлях, соединявший Добруш и Новозыбков. Правда, шлях этот после метели основательно занесло, сделало непроходимым для машин. Но на санях по нему вполне можно проехать.

Лучше бы и безопасней добраться до какого-нибудь хуторка или лесного кордона, расположенного в чаще. Однако ничего подходящего поблизости не было. К тому же наши кони после долгого перехода еле переставляли ноги, да и мы сами проголодались, продрогли, смертельно хотели спать: как-никак последние двое суток никто не сомкнул глаз. Один вид жилья – приветливо дымивших трубами русских бревенчатых изб – взял верх над осторожностью. Мы выставили караулы и разошлись по избам отдыхать. На всякий случай Садиленко выставил усиленные дозоры, строго наказав, чтоб из села не вышла ни единая живая душа. А на дальнем краю, в том месте, где лощину пересекал наезженный проселок, соединявший село со столбовым шляхом, выставил пулеметный пост.

Поблизости от этого поста расположились и наши новобранцы, во главе с капитаном Шевченко…

Володя Клоков, который всегда особенно заботился о новичках, самолично развел их по хатам, проверил, как устроились и чем кормятся, и лишь после этого вернулся в наш импровизированный «штаб», в котором обосновался вместе с Садиленко и со мной.

Мы наскоро съели по миске горячих щей и вареной картошки, приправленной жареным салом, и улеглись спать. Встали далеко за полдень. Накормили и напоили коней и даже составили «меню» обеда. По совести сказать, мы были почти уверены, что и вторую половину дня проведем так же безмятежно, как первую. Но когда уселись обедать, в избу влетел запыхавшийся связной.

– Немцы!

Мы выскочили из хаты. С обеда погода окончательно разгулялась. Ярко светило низкое уже солнце. Сверкал снег, легкий морозец пощипывал уши. По дороге, что тянулась по ту сторону лощины, вдоль которой раскинулось сельцо, двигалась колонна. Впереди, вытянувшись змейкой, шли пешие дозоры. За ними следовали сани, битком набитые солдатами.

Без команды партизаны торопливо затягивали отпущенные подпруги (по партизанскому обыкновению, лошадей в селе мы не распрягали), и сани одни за другими покидали дворы, мчались к окраине села, под прикрытие кустиков.

Видимо, гитлеровцы заметили движение в селе. Те, что шли впереди, вдруг остановились, залегли. С саней с криками посыпались солдаты, пригибаясь, побежали вдоль дороги, обтекая лощину и охватывая сельцо с двух сторон.

В тот же момент на дальнем конце села затрещал пулемет: открыл огонь наш пост, выставленный у дороги.

Ему ответили вражеские пулеметы. Струи трасс скрестились над селом…

– Вперед, к лесу! – скомандовал Садиленко, прыгая в сани.

– Стой! – вдруг закричал Володя. – А где же наши хлопцы? Стой! Я сейчас!.. И он бросился назад.

– Ты куда? – крикнул было вслед Садиленко.

Но Володя только рукой махнул на бегу. С минуту его светло-серая кирея мелькала между избами. Потом исчезла… Сани сгрудились у крайних кустиков, за небольшим взлобком, прикрывавшим их от огня. Мы залегли на вершине этого взлобка, вытянувшись в жидкую цепь. Стрельба все усиливалась. Стаи пуль поднимали фонтанчики снега, щелкали по стенам изб, отколупывая щепу. Враг, видимо, еще не определил нашего расположения и стрелял наугад. А лощина мешала гитлеровцам подойти поближе…

Но рано или поздно гитлеровцы, конечно, разберутся что к чему, перемахнут через лощину, разрежут село надвое. Тогда придется вступить в неравный бой… Не бросать же пулеметчиков и наших новобранцев…

«Успеет ли Володя?» – эта мысль сверлила каждого. К счастью, Клоков не заставил себя ждать. На огородах замелькали новички. На бегу они натягивали ватники и полушубки. Следом бежали и пулеметчики – те, что стояли на дальнем конце села: без приказа они не решались оставить пост.

Наконец все в сборе. Мы рассадили запыхавшихся ребят по саням и под аккомпанемент вражеских пулеметов помчались к лесу. Немцы не преследовали нас. Наверное, после долгой погони притомились их кони, да и солнце клонилось к закату.

Ночь мы провели в лесной чаще, не разводя огня. Спали в санях, на сене, плотно прижимаясь друг к другу. Но это не спасало от холода. Задолго до рассвета, окончательно закоченевшие, мы были на ногах, прыгали, толкались, хлопали руками, стучали нога об ногу, чтоб хоть как-нибудь согреться. Еще ночью Садиленко выслал разведку к одному леснику – подпольщику, у которого была явка. Утром в нашем расположении появился молодой парнишка по имени Виктор – сын этого лесника. Он назвал места, где враг по ночам устраивает засады, где расположены посты, рассказал, через какие промежутки времени обходят пути патрульные подразделения. Судя по его рассказу, охрана ничуть не ослаблена после ухода Балицкого и Кравченко. Поезда ходят круглые сутки – и днем, и ночью. Подобраться к железной дороге, поставить мину не так-то просто.

Весь следующий день мы готовились к походу. Перво-наперво проверили заряды, взрыватели, капсюли-детонаторы. Тщательно подогнали снаряжение, чтоб ничего не стукнуло, не брякнуло. Досуха вытерли оружие. Как могли, просушили над костром портянки, заложили в сапоги стельки из свежего сенца. Когда идешь на диверсию, мелочей нет. Все главное. Все может определить удачу или неудачу…

Мину решили ставить на перегоне между разъездом Закопытье и станцией Добруш, неподалеку от переезда. Здесь, по сведениям, которые принес Виктор, вражеская охрана не так бдительна. Мы с Володей были уверены, что непременно «принесем эшелон».

Как только стемнело, тронулись в путь. К железной дороге пошли не все. Часть людей осталась в нашем временном лагере. Остался и командир группы – Алексей Садиленко, объяснив, что ему предстоит свидание со связными.

До железной дороги мы добрались довольно быстро – как-никак не на своих двоих. Примерно в километре от полотна оставили сани и, выставив караул, двинулись пешком. Ночь выдалась как по заказу – пасмурная, темная. В вершинах деревьев шумел ветер, сбрасывал с ветвей снежные шапки. Шум скрадывал шаги.

Справа, совсем близко от нас, раздался долгий гудок. Гулко застучали колеса. Поезд! Как всегда, грохот поезда растревожил сердце, нас охватил охотничий азарт. Мы ускорили шаг. Наконец вот оно! – в просвете между деревьями зачернела хребтина насыпи. Слева чуть приметной звездочкой мигнул огонек. Это – на переезде. Там – враг.

Мы остановились. Шорин выслал разведчиков. Володя Клоков (по неписаному партизанскому закону вся полнота власти у линии переходила к подрывникам) распределил обязанности. Нам с Володей предстояло работать на путях вдвоем. Остальные занимают оборону на опушке, чтобы в случае надобности прикрыть огнем наш отход.

Пока мы ждали возвращения разведчиков, по шпалам, громыхая сапогами, прошел патруль. Потом один за другим промчались два поезда. Искры из паровозных труб гасли, не долетая до нас несколько метров. Мелькали черные коробки вагонов на фоне заснеженного ельника, что рос по ту сторону насыпи. В хвосте следовали классные вагоны, прямоугольники света из зеркальных окон весело, как до войны, бежали рядом с колесами, зажигая на снегу синие огонечки.

Время тянулось медленно, будто остановилось, замерло меж деревьями насквозь промороженного леса…

Но вот наконец-то в сумраке бесшумно возникли две неясные фигуры. Мы замерли, сжимая в руках оружие. Конечно, это должны быть разведчики. А вдруг не они? Разве так не случалось?

– Два! – чуть слышным шепотом произнес Шорин.

– Три! – донеслось в ответ.

Верно, на эту ночь цифровой пароль в сумме равнялся пяти. Значит – свои…

Разведчики доложили: на путях никого. Все спокойно. Только слева, у переезда вражеский пост. Но до него никак не меньше двухсот метров.

– Пошли! – скомандовал Володя.

Пригибаясь, побежали мы к линии. С трудом перебрались через забитый снегом кювет. Вот и рельсы – тускло, враждебно поблескивают они во мраке.

Я хотел было поставить мину на ближайшем к нам пути, но Володя остановил меня.

– Не здесь! – едва слышно шепнул он. – На соседнюю колею, на ту, что ведет к фронту!

Прижимаясь к холодному, шершавому балласту, мы перебрались через первый путь и поставили заряд у внешнего рельса второй колеи. Володя привязал шнур к чеке взрывателя… Еще секунда – и мина готова!

В этот момент рядом с нами о рельс звонко щелкнула пуля. Раздался выстрел. За ним другой. Над линией взмыли ракеты, сразу осветив всю округу ярким светом.

– Снимай заряд! – закричал Володя. – Бежим!

Не раздумывая, скатились мы с балластной призмы, кое-как выбрались из кювета, набрав полные сапоги снега…

А вслед со всех сторон гремело, ухало, рвалось… Вся линия ощетинилась огнем, будто враг обнаружил не двух человек, а по крайней мере целый полк. Разумеется, немцы наверняка уложили бы нас с Володей, пока мы что было духу, спотыкаясь и падая, бежали к лесу, пересекая вырубленную полосу, если б Шорин промедлил хоть мгновение и не приказал открыть огонь, отвлекая на себя внимание гитлеровцев. Трассы вражеских очередей, минуя нас, тянулись к лесу, туда, где мелькали вспышки партизанских автоматов, пулеметов и винтовок. Под их прикрытием мы благополучно добрались до первых деревьев, ничком повалились на землю, с трудом переводя дух. Но тут же опять вскочили на ноги: отдыхать нельзя, гитлеровцы вот-вот кинутся в погоню. Шорин собрал людей, и мы почти бегом двинулись к саням.

Возвращались в лагерь молча, переживая неудачу. Да, обидно… Столько готовились, ехали, шли по глубокому снегу, столько ждали, волокли к линии эту треклятую, тяжеленную мину. И все пошло прахом…

– А ты как думал? – прервал Володя мои невеселые размышления. – Явился, поставил заряд, дернул за веревочку и – пожалуйте, запишите эшелончик на боевой счет? Нет, милок! Чтоб здесь поезд взорвать, еще попотеть надо! И все-таки, – Володя что есть силы стукнул по колену кулаком, – все-таки мины и здесь ставить можно! И мы с тобой поставим! Вот увидишь!

Но Володиному пророчеству сбыться не довелось. Как только мы вернулись в лагерь, командир группы приказал немедленно выступать в обратный путь.

– Так требует обстановка! – коротко объяснил он.

Нелегок был обратный путь через открытое поле. Несколько раз в селах сталкивались мы с немцами и с полицией. Трещали короткие очереди во встречных боях, мы отходили, петляли, путая следы… К счастью, погода все время благоприятствовала нам. Кончилась метель, стих ветер – на землю пал густой туман. За его молочной завесой мы благополучно оторвались от преследователей и добрались до села Боровое, что лежало всего в трех километрах от Кавычич… Здесь, в Боровом, мы, почитай, дома.

Но ни близость лагеря, ни трофеи, добытые в попутных боях, ни туман – партизанский брат, ни метель – партизанская сестра, – ничто не радовало нас… «Как мы придем в лагерь, не выполнив задания? Как доложим о результатах нашего двухнедельного рейда? Что скажут товарищи-подрывники, которые ждут нас с «эшелонами»? Как посмотрим в глаза Грише Мыльникову, Васе Коробко?..» Эти грустные мысли обуревали нас.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!..

Еще перед уходом к железной дороге Гомель – Брянск в лагерь нашего соединения пришла беда: кончилась соль.

Не было ее и в других партизанских отрядах, густо населявших Клетнянский лес в декабре сорок второго. Немногие счастливчики, которым удалось раздобыть хоть щепотку соли, завязывали ее в узелок и окунали затасканную по карманам тряпицу в свои котелки и в котелки ближайших друзей. В окрестных селах на соль можно было выменять что угодно – полушубок, сало, мед, корову.

Выискивались самые разнообразные заменители. Одни солили еду горьким калийным удобрением, от которого начинался нещадный понос. Другие подсыпали в пищу известь. Третьи приправляли ее хвойным отваром. Ничто не помогало. Несоленая пища оставалась трава травой или приобретала от заменителей такой вкус, что проглотить ее было невозможно, даже помирая с голоду.

Мало-помалу бессолевая диета стала сказываться на здоровье партизан. Люди стали вялыми. Появились болезни.

Соль требовалось раздобыть во что бы то ни стало.

Вскоре после нашего ухода командование соединения отрядило целый взвод во главе с Федором Быстровым, строго-настрого наказав ему – без соли не возвращаться. Вот с Быстровым-то мы и встретились в селе Боровом. Здесь же оказалась и небольшая группа из партизанской бригады майора Шемякина «Вперед» – нашей соседки по Клетнянскому лесу. Эта группа, которой командовал мой земляк, москвич Игорь Лобанов, тоже рыскала по округе в тщетной надежде наткнуться где-нибудь на соляные залежи…

В хате, где расположились Садиленко и мы с Клоковым, собрались командиры. С трудом пережевывая несоленую картошку с салом – блюдо это у нас называли «мечтой диабетика», мы толковали о том о сем, но главным образом о самом больном для нас – о соли.

Кто-то из шемякинцев, кажется Саша Гибов, сказал невзначай:

– Эх, до Гордеевки б добраться! Вот где соль-то есть! Связные говорили – вчера немец три тонны туда завез!

– Ты это точно знаешь? – привскочил на месте Федя Быстров.

Вопрос был излишним. Шемякинцы действовали в этих местах давно, имели в селах немало своих людей и обо всех происшествиях в округе были прекрасно осведомлены.

– Три тонны – точно, – подтвердил Гибов. – Меняют у теток: стакан соли – пять кило сала.

– Хлопцы, вдарим по Гордеевке! – загорелся Быстров. – С ходу! Внезапно!..

– А что? – поддержал Шорин. – Ночи сейчас длинные. В случае чего – уйдем… Ты как, Лобанов?

– Что ж, – неторопливо протянул Лобанов, передвигая свою белую «шемякинку» (у всех шемякинцев были одинаковые шапки) с затылка на брови. – Отчего не попробовать? Можно…

Сразу же началось обсуждение деталей предстоящей операции. Подсчитали людей. Оказалось, мы располагаем довольно внушительной силой: более полусотни хорошо вооруженных партизан, три ручных пулемета и даже ротный миномет.

Среди шемякинцев нашелся партизан по фамилии Бородулин, который отлично знал дорогу и расположение райцентра. Для вывозки соли, в случае, если операция пройдет удачно, решили мобилизовать местных жителей с лошадьми и санями.

По сведениям, которыми располагали шемякинцы, гарнизон городка насчитывал около сотни полицаев, собранных со всей округи, и шестьдесят немцев, разместившихся в здании комендатуры. Конечно, мы могли рассчитывать на успех лишь в том случае, ежели удастся захватить врага врасплох. Было у нас и еще одно преимущество: еще осенью по дороге в Клетнянские леса наше соединение напало на гордеевский гарнизон и разгромило его в пух и прах. В бою был убит немецкий комендант гарнизона и начальник гордеевской полиции. Памятуя о том осеннем партизанском ударе, враг не сразу сообразит, что на сей раз подвергся нападению значительно меньших партизанских сил.

В сумерках наш импровизированный сводный отряд выступил в поход. Путь от Борового до Гордеевки лежал через поле. Как и всегда в поле, далеко от леса, мы чувствовали себя непривычно и, по правде сказать, тревожно.

Когда наши с Володей сани въезжали на пригорок и в желтом, рассеянном свете луны, что, как назло, светила вовсю, становился видным весь наш обоз, растянувшийся жидким пунктиром на снежной дороге, в голову невольно закрадывалась мысль: «А ну, как враг обнаружит нас раньше времени? Куда денешься!»

Впрочем, кажется, такие мысли беспокоили только меня: Володя, глубоко надвинув на голову шапку и засунув руки в рукава, тихонько посвистывал носом. Он славился умением спать при любых обстоятельствах.

Наконец скрип полозьев впереди затих. Колонна остановилась. Я растолкал Клокова, и мы подошли к головным саням. Там уже собрались и все остальные. А впереди что-то смутно чернело. Гордеевка!

Быстров, по общему согласию назначенный командиром нашего сводного отряда, шепотом скомандовал:

– По местам!

Никаких дополнительных разъяснений не требовалось – все заранее знали, что надо делать. Тихонько проскрипел снег под осторожными шагами, белые маскхалаты уходивших партизан слились с белым сумраком ночи. Тем, кто ушел, предстояло нарушить связь и перерезать дороги, ведущие из Гордеевки, чтобы в случае подхода подкреплений вступить в бой и дать остальным возможность выбраться из городка. Основная же группа под командой самого Быстрова осталась на месте. В эту группу входили и мы с Володей Клоковым. Все легли ничком в снег, ожидая сигнала к общему наступлению.

Ждать боя на войне, пожалуй, самое трудное. Я старался не думать о предстоящей операции, припоминал всякие довоенные случаи и происшествия, перебирал в памяти имена родных и знакомых. Но мысли все время перескакивали на другое. Я представлял себе, как пробегу пространство, отделяющее нас от крайних строений Гордеевки, а потом…

Это «потом» представлялось весьма туманным. А что, если враг заметил нас? Может, вот там, возле угла дома, гитлеровские пулеметчики уже нащупывают нас прицелом «универсала»? И не успеем мы добежать – встретят огнем в упор? А может, враг приготовил ловушку? Впустит на улицы, да и зажмет со всех сторон… Все может быть!

Я, как и все наверное, напряженно вслушивался и вглядывался, стараясь угадать – что же там ждет, впереди? Но нет – в Гордеевке тихо. Ни единый пес не гавкнет. Верный признак: враг преспокойно спит.

Наконец где-то с противоположной стороны городка поднялась красная звездочка ракеты. За первой – еще две. Сигнал! Это означало, что дороги, соединяющие Гордеевку с райцентром Красная Гора и с городом Клинцы, оседланы нашими засадами, а в центре Гордеевки заняли позиции автоматчики, тайно введенные туда Бородулиным. Быстров вскочил:

– Вперед!

Мы бегом кинулись к городу. Возле крайнего двора блеснула вспышка, прогремел одиночный выстрел. От стены отделилась человеческая фигура, петляя, бросилась удирать. Как выяснилось, это был часовой – полицейский, который проспал наше приближение. Быстров на бегу дал очередь. Часовой ткнулся в снег и замер.

А мы уже мчались по улице, стреляли, кричали:

– За Родину!

– Бей гадов!

– Ур-а-а-а!

Я бежал рядом с Володей Клоковым. Справа и слева летели командир отделения Муравченко, автоматчик Лева Паникленко, шемякинцы Саша Гибов и Борис Мартынов, пулеметчик из взвода Быстрова по фамилии Зефиров, десантник Иван Головко, тот самый, что накануне похода нашей группы прилетел в соединение с Большой земли, и еще несколько человек, имен которых я не упомню. Откуда-то сбоку грянули два или три винтовочных выстрела. Зефиров вдруг схватился за плечо, застонал.

– Ранен? – подхватил его Володя.

– Ничего, – сквозь стиснутые зубы, проговорил Зефиров. – Сам дойду! Не останавливайтесь!..

Мы снова бросились бежать. Вперед! Скорей вперед! К центру местечка!

Наконец улица кончилась, перед нами распахнулась широкая заснеженная площадь. Мы пересекли ее наискосок, проскочили сквер, что был разбит посреди и добрались до домов на противоположной стороне. Это место и поныне сидит у меня в памяти, будто я видел его только вчера. Здесь начиналась еще одна улица. На ее углу – магазин. Рядом какое-то бревенчатое строение – не то баня, не то сарай. Далее вытянулось длинное здание – школа, которую гитлеровцы приспособили под казарму. Напротив нее – каменное здание комендатуры, опоясанное вспышками выстрелов. Вдоль улицы у казармы, комендатуры, магазина, сарая – редкие деревья. И все это залито желтым неживым светом луны.

Впереди слева раздавались частые очереди: это вели бой с комендатурой наши автоматчики. Мы добежали до казармы. Гибов с размаху швырнул в окно гранату. В здании полыхнул взрыв. Посыпались стекла. Мы сунулись было дальше, но едва выскочили из-за угла – перед нами загрохотали гранатные разрывы. По стене резанули автоматные очереди.

– Назад! – закричал Быстров. – Назад!

И верно – наступать дальше не имело никакого смысла. Ведь мы пришли в Гордеевку не за тем, чтобы штурмовать комендатуру, а чтоб взять соль. Но где ее искать?

– Давай к магазину! – крикнул Быстров.

Возле магазина уже возились партизаны. Прикладами и стволами винтовок, действуя ими, как ломиками, они пытались сорвать с пробоев полупудовый амбарный замок.

Володя Клоков и Лева Паникленко растолкали горе-взломщиков, привязали к замку четырехсотграммовую толовую шашку. Кто-то из них чиркнул спичкой. Зашипел бикфордов шнур.

– Ложись! – крикнул Клоков.

Рвануло. Мы подняли головы. Дверь сорвало с петель, и она завалилась внутрь магазина. Борис Мартынов присветил карманным фонариком. В закроме, отделенном от остального помещения дисками, чудным видением блеснула соль…

– Есть! – радостно закричали мы.

Быстров вынул ракетницу и дал зеленую ракету. Это был условный сигнал для партизан, охранявших обоз, который остался у выезда на центральную площадь. Сигнал означал – «подгоняй сани!»

А бой продолжался. Специально назначенная группа партизан, засевшая в развалинах кирпичного дома рядом с комендатурой, непрерывно обстреливала ее. С другой стороны вели огонь автоматчики. И те и другие должны были отвлекать внимание врага от магазина, вызывать на себя огонь защитников комендатуры. Немцы огрызались свирепо. Видно, они успели разобраться в обстановке и держали под обстрелом почти всю площадь. Лежавший около угла казармы Иван Головко привстал, наверное, желая перебежать к магазину, но тут же тяжело рухнул на землю.

– Убит, – определил Муравченко. – Кто пойдет?

По нашим неписаным партизанским законам даже мертвого товарища нельзя оставлять на поле боя. Головко надо подобрать во что бы то ни стало.

– Я пойду! – вызвался Лазарь Слободник.

Он выскочил из-за магазина, за которым мы стояли, и пригнувшись, побежал к десантнику. Ему предстояло одолеть самое большее полтора десятка метров. Но он не сделал и двух шагов… Раздалась короткая очередь. Слободник взмахнул руками и упал. Мы с Клоковым ползком перетащили его к магазину. Муравченко нагнулся к телу Слободника.

– Наповал! – проговорил он, выпрямляясь. – Точно бьет, гад! Кто пойдет? Давай ты!

Мне почему-то показалось обидным, что должен идти именно я, пока остальные будут сидеть в относительно безопасном месте за магазином.

– Меня гонишь? – огрызнулся я. – А сам!..

– Да что ты? Боишься? – удивился Муравченко.

– А сам-то ты пойдешь?

– Я?! Конечно, пойду!..

И такую непоколебимую уверенность услышал я в голосе Муравченко, такую силу, что застыдился собственной слабости и поспешно сказал:

– Да нет, это я так… Пойду! Конечно, пойду!

Мы разыскали в магазине веревку, Муравченко взял один ее конец, я другой. И пополз.

Гитлеровцы заметили меня, наверное, не сразу – помог маскхалат, хотя за время нашего неудачного похода он был изрядно замызган. Я был уже на середине расстояния между казармой и магазином, когда вражеские очереди подняли рядом фонтанчики снега. Меняя направление, я благополучно добрался до стены казармы и оказался в мертвой зоне. Пока я здесь – немецкие пулеметы не страшны.

Я подтянул Ивана к себе, перевернул его на спину. Он был мертв. Обвязал тело веревкой, крикнул Муравченко:

– Тащи!

Враг заметил движение, очередь разрывных пуль коротко треснула об угол. Еще одна. Прижимаясь к стене, я выждал, пока тело Ивана не скрылось за магазином. И двумя короткими перебежками добрался до своих. Следом прогремела еще одна длинная очередь. Но я уже был за магазином.

В магазине вовсю кипела работа. Соль насыпали в мешки, в плетеные корзинки и сундуки, оказавшиеся на полках, в глиняные горшки корчаги. К дверям то и дело подкатывали сани, грузились и мчали назад, через простреливаемую площадь. Ездовые ложились ничком, орали несусветное, и кони галопом, храпя, выносили их из-под пуль. Старики селяне, прежде чем погнать коней, мелко крестились.

Наконец соль погружена, закрома магазина опустели. Быстров подал сигнал отхода: две красные и одну белую ракеты. Мы благополучно добрались до окраины городка и встретились там с автоматчиками. Они тоже понесли урон – погиб автоматчик москвич Коля Тульшев…

Соль досталась нам дорогой ценой – трое убитых и один ранен. К счастью, легко.

На окраине же мы дождались, пока не вернулись засады, что перекрывали дороги. И, наконец, наш тяжело груженный обоз двинулся в обратный путь. Когда мы проехали километров с десять, позади появилось электрическое зарево автомобильных фар. К Гордеевке шло подкрепление.

К утру мы вернулись в Боровое и стали на дневку, чтобы отдохнуть и похоронить погибших товарищей.

Деревенские женщины, как и везде, близко принимавшие к сердцу солдатское горе, обмыли убитых, сделали венки из еловых лап. Старики и дети помогли выдолбить братскую могилу в промерзшей земле, сколотить немудрящие гробы.

Мы похоронили наших ребят на деревенском кладбище, замаскировав могилу, чтоб гитлеровцы не надругались над ней.

Прозвучал прощальный залп. Все обнажили головы.

А потом, щедро оделив солью участвовавших в операции жителей Борового, мы двинулись назад, к хмурому Клетнянскому лесу, в лагерь нашего соединения. Мы везли с собой соль. Много соли…

Для меня же операция в Гордеевке имела особенно важное значение еще и потому, что я подружился с моими земляками – шемякинцами из бригады «Вперед».

Кто был на войне – знает, как радостно встретить земляка. А ядро шемякинской бригады – комендантский взвод, которым командовал чекист Николай Михайлашев (впоследствии Герой Советского Союза) – почти нацело состоял из моих сверстников, москвичей-спортсменов, членов спортивного общества «Динамо».

Один из них, известный пловец Игорь Лобанов, до войны даже был соседом по квартире моей тетки, которая жила на Арбате. Боксер Юра Облезов жил на Палихе, а я рядом – на Новослободской улице. Еще один боксер, довоенный чемпион Москвы среди юношей Саша Гибов начинал свою спортивную карьеру во Дворце спорта на Ленинградском шоссе, где я тоже некоторое время занимался в секции бокса.

Но главное заключалось не в том, что кое-кого из шемякинцев я встречал еще до войны, а в том, что и Игорь Лобанов, и Юра Облезов, и Сашка Гибов, и лыжники Таня Александрова и Коля Харламов, которые на войне полюбили друг друга, стали мужем и женой, и теперь носят общую фамилию Харламовы, и гимнаст Борис Смирнов, и еще один Борис – Мартынов, и Вася Филиппов – все это были замечательные ребята, умелые, находчивые, выносливые, отчаянно смелые.

Естественно, после возвращения из Гордеевки я стал захаживать в гости к шемякинцам, да и они навещали меня. Лагеря нашего соединения и бригады «Вперед» располагались рядом, в каких-нибудь двух километрах один от другого.

Лагерь у шемякинцев отличался от других лагерей. В центре, у входов в землянки высились великолепные скульптуры львов, тигров, слонов, сделанные из снега и льда. Да и сами землянки – добротные, из толстых бревен, с дощатыми полами, обитыми мешковиной дверями. Словом, со всеми доступными на войне удобствами. Помню, как по приглашению моих новых друзей я отправился к шемякинцам в первый раз. Конечно, я, как и любой партизан, дорожил честью своего соединения и, как говорится, старался поддержать марку. Поэтому я не захотел идти пешком, а выпросил у нашего политрука Ивана Елисеевича Цимбалиста его каурого мерина, отличавшегося на редкость тихим нравом. Кавалеристом я был неважным, верхом мне до этого ездить ни разу не приходилось. Сесть в седло я мог лишь с посторонней помощью или, в крайнем случае, с какой-нибудь подставки. Это меня, однако, не смущало: главное доехать. А уж обратно как-нибудь взберусь в седло. Подбоченясь, тронулся я в путь, не подозревая, какой конфуз поджидает меня. Я был уже недалеко от шемякинского расположения, когда низко навысшая ветка задела за шапку и сбросила ее наземь.

Поднять шапку с седла, я, конечно, не мог. Пришлось слезть с коня. Теперь предстояло как-нибудь взгромоздиться обратно. Я отыскал пень повыше, подвел к нему мерина и влез на пень. Но проклятая животина тотчас же повернулась так, что сесть в седло не было никакой возможности. Сколько я ни слезал с пня, сколько ни ставил мерина в нужное положение – как только я вставал на пень, вся история повторялась сызнова. Наконец, я плюнул и двинулся к шемякинцам пешком, ведя в поводу коня, который про себя наверняка ехидно надо мной посмеивался…

Итак, мы возвратились в Клетнянский лес, в наш лагерь, что раскинулся у сожженной гитлеровцами деревни Мамаевки, на крутых берегах светлого лесного ручейка. Возвратились с триумфом, хоть и не пустили под откос ни единого вражеского эшелона – соль перекрыла неудачу на «железке». К тому же пополнение привели – боевых хлопцев из Кавычич во главе с капитаном Шевченко, зарекомендовавших себя в походе с самой лучшей стороны. Всю группу Шевченко командир соединения приказал зачислить к Николенко, в отряд имени Кирова.

Лишь Федя Быков стал бойцом отряда имени Сталина, в котором воевал его старший брат Василь. Словом, казалось бы, все в порядке… Но мы понимали: главное не сделано. Поезд под откос не пошел. А значит, и цель похода не достигнута. И хоть никто не упрекал нас, на душе было невесело.

Тем не менее мы были рады возвращению. Вечером подрывной взвод собрался в полном составе в нашей небольшой землянке, над которой, как часовые, стояли две высоченные ели, заботливо прикрывая ее своими разлапистыми ветвями.

В тот вечер у нас была дорогая гостья – Лена Карастоянова. Собственно, настоящее ее имя было вовсе не Лена, а Лилия. Но еще перед отлетом из Москвы она решила, что для войны Лилия – слишком нежно и сентиментально. И когда приземлилась в партизанском «аэропорту», назвалась именем сестры – Леной. Так и осталось в нашей памяти это имя.

Помню, как она впервые появилась в нашей землянке. Тот вечер у нас тоже выдался свободным. После ужина мы, по обыкновению, уселись вокруг гудящей железной печки, затянули песню. За нею не заметили, как дверь в землянку тихо отворилась и вошел командир соединения Алексей Федорович Федоров. Лишь когда допели куплет, один из нас повернул голову, вскочил, скомандовал «Смирно!»

– Вольно, вольно! – сказал командир. И, обращаясь к кому-то за спиной, прибавил: – Знакомьтесь. Боги партизанской войны – подрывники…

Тут-то мы и увидели, что у входа в землянку стоит кто-то смуглый, в большом – не по росту белом армейском полушубке, подпоясанном ремнем, на котором, неуклюже сбившись к самой пряжке, болтался тяжелый пистолет в обшарпанной дерматиновой кобуре. Из-под солдатской шапки, ушки которой совсем уж по-штатски связаны на затылке, торчали две смешные и странные здесь, в партизанской землянке, косички.

– Это – Лена Карастоянова, – продолжал командир соединения. – Корреспондент «Комсомолки». Прошлой ночью прилетела с Большой земли.

Шепот пробежал по землянке. Мы оживились. Софья Осиповна – наша повариха, не дожидаясь команды, села чистить картошку, понимая, что без торжественного ужина не обойтись. Старшина Сергей Пинчук бросился доставать из заветных тайников, в которых хранилось «энзэ», спирт и сало.

– Стоп, товарищи! – сказал Федоров, заметив наши приготовления. – Отставить банкет. Нам еще надо к разведчикам.

– Если разрешите, – сказала Лена, – к разведчикам завтра. – У богов-то сам бог велел подольше побыть!

– Завтра, конечно, завтра! – подхватили мы. – Да и что там интересного у разведчиков?!

– Ну, что ж, – согласился Алексей Федорович. – Пусть будет по-вашему.

С этого времени Лена стала бывать у нас почти каждый день. И мы с нетерпением ждали ее прихода. Я и сейчас вряд ли объясню, чем именно она привлекала нас. Ведь нас и до Лены навещали люди с Большой земли, и мы жадно слушали все, что они рассказывали о жизни по ту сторону фронта. Но все эти люди были военными, говорили лаконично, будто сводки читали. И уж во всяком случае, никто не умел рассказать так, как Лена.

Быть может, именно ее рассказов мы и ждали каждый вечер с таким нетерпением. Мы слушали, а перед глазами вставала военная Москва, трубы заводов, прощания перед отправкой на фронт, разные мелкие, но точные подробности, подметить которые может только острый писательский глаз и которые придают рассказу зримость и краски. Рассказывала Лена и о своей родине – Болгарии. О матери – знаменитой болгарской революционерке Георгице. О том, как вместе с матерью она сидела в царской тюрьме и как ее, совсем еще девочку, вызволил оттуда МОПР и привез в далекую северную Москву, в детский дом, что возле зоопарка. И о том, как одно время она жила и воспитывалась в семье Емельяна Ярославского. Она рассказывала о своем отце Александре Карастоянове – он принимал участие в антифашистском восстании и был расстрелян царскими жандармами. О Георгии Димитрове и Христо Ботеве. О Плевне и о Шипке, на которых русские солдаты дрались плечом к плечу с болгарскими ополченцами. О буковых лесах, о горных кручах…

Мы слушали, затаив дыхание. А снаружи поскрипывал снегом часовой. Сквозь щели в дверях в землянку беззвучно пробивались струйки морозного пара и растекались по земляному полу сизым туманом. И шумел над землянкой глухо, тревожно военный Клетнянский лес.

И не верилось нам, что есть на свете вот такая теплая страна Болгария, обласканные солнцем виноградники, овеянные преданиями горы. Что есть песенная, привольная река Дунай, по которой плавают белые, праздничные пароходы…

Именно Лена прочитала нам впервые «Фронт» Корнейчука и «Василия Теркина» Твардовского. В моих ушах и сейчас звучит ее мягкий, глубокий голос:

Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый.

Снег шершавый…

И это умение рассказать и поспорить, и то, что она образованнее всех нас и многое пережила на своем коротком веку, и то, что была болгаркой и в то же время самой что ни на есть нашенской, что умела быть настоящим другом – суровым и нежным, и ее тонкое женское обаяние – все влекло к ней. И каждому из нас хотелось чем-то выделиться, заслужить ее одобрительное слово. Мы стали покладистей и терпимей друг к другу. И даже самые заядлые ругатели, что в иное-то время по поводу и просто так поминали всех святителей до седьмого колена, в присутствии Лены дальше «черта» не шли.

Всякий раз, когда наши диверсионные группы возвращались с боевых заданий, командир взвода и политрук Иван Елисеевич Цимбалист, оглядев трофейные яства, откладывал лучшее «на вечер». Но мы знали – к приходу Лены.

Лена числилась бойцом отдела пропаганды. Отдел выпускал газету подпольного обкома партии «Большевик», в которой не раз выступала Лена. Приходилось ей делать и разную редакционную работу – вычитывать гранки, править статьи. Выправленные ее пером наши партизанские заметки не стыдно было бы напечатать и в центральной прессе.

А когда очередной номер бывал сверстан и в землянке отдела пропаганды начинал стучать печатный станок, Лена уходила к нам. Меня не раз отряжали встречать и провожать ее. Между землянкой отдела пропаганды и нашей протекал лесной ручей в глубоком овраге. По правде сказать, мне очень хотелось взять Лену за руку, чтобы помочь ей карабкаться на крутые заснеженные склоны. Но я стеснялся. Лишь изредка, когда Лена оступалась, я позволял себе помочь ей удержаться на ногах. Однажды, поддерживая ее, я сам оступился и кубарем полетел вниз.

Чертыхаясь про себя, вылез из сугроба, принялся отряхиваться. И тут над ухом зазвенел смех. Оглянулся: рядом со мной из сугроба поднималась Лена. Шапка упала, волосы в снегу.

– Ты тоже не удержалась?

– Да нет же! Я следом за тобой прыгнула. Просто – из солидарности!

Однажды нам с Леной пришлось поехать вместе с партизанской агитбригадой в подлесные села – в Тельчу, Болотню, Николаевку. В агитбригаду входили лектор ЦК КП(б)У Лидия Кухаренко, писатель Мыкола Шеремет, Лена, киномеханик с кинопередвижкой, доставленной с Большой земли вместе с фильмом «Разгром немцев под Москвой», и группа партизанской самодеятельности, в которую входили три профессиональных актера Черниговского облдрамтеатра – Василий Хмурый, Дмитрий Исенко и наш главный концертмейстер Василий Коновалов. В этой группе я числился чтецом-декламатором.

Прибытие агитбригады – в селе целое событие. Все, кто мог ходить, толпами собирались послушать «москвичей» – так называли тех, кто прилетел из-за линии фронта. Наши нехитрые эстрадные номера все, как один, шли на бис. А фильм, что называется, засмотрели до дыр. От желающих крутить «солдат-машину» – ручной электрогенератор, хоть это и нелегкая работа, не было отбою. Хозяйки спорили, чьей простыне служить экраном. В импровизированных «кинозалах» – яблоку негде упасть.

– Ты понимаешь, как это здорово! – шепнула мне Лена во время сеанса. – Фильм! Здесь, в тылу врага! И какой – «Разгром немцев под Москвой»! Ты понимаешь это или нет?

– Конечно, понимаю!

– А до немцев дойдет? Как ты думаешь?

– Обязательно дойдет.

– Ого! Икнется небось господам гестаповцам!

Но вот прокручена последняя часть. В зале вспыхнул свет – зажглись лучины и каганцы. Оставив меня, Лена протиснулась в самую гущу зрителей, которые и не думали расходиться. Я услышал, как она заговорила с немолодой крестьянкой:

– Муж есть? В армии? И сын тоже?.. Может, кто-нибудь из них как раз под Москвой воевал!.. А еще дети есть?

– Двое. Да малые совсем!

– А корова?

– Нету, полицаи свели… Одной картоплей живы.

– Да, тяжело нашей сестре. Ох, тяжело!..

Это сказано без тени игры, без всякого желания подделаться под собеседницу. В голосе Лены – понимание и отзвук собственного горя. Муж погиб на фронте. По ту его сторону остался маленький сын – Ленька… Где-то в многострадальной Болгарии – тоже, по сути, в глубоком тылу нашего общего врага, – живет и борется ее мать коммунистка Георгица Карастоянова.

Да, тяжела женская доля в военное лихолетье. И там, за линией фронта. И в армии. И в партизанах… И здесь, на полоненной земле. Здесь, может, тяжелей всего.

И оттого, что это могут понять и разделить, делается светлей на душе. И вот уже толпятся вокруг Лены бабы и девчата, о чем-то рассказывают, о чем-то расспрашивают. И, кажется, своя она здесь, эта болгарская девчонка, рожденная на далеких берегах Дуная…

Перед Новым годом мы всерьез заговорили о том, чтобы Лену перевели в наш подрывной взвод. Прикидывали, какие надо привести доводы, чтоб командование согласилось на перевод, как будем уламывать начальника отдела пропаганды и редактора газеты «Большевик» Павла Васильевича Днепровского, который, по совести сказать, косовато поглядывал на частые Ленины визиты в нашу землянку. Хотела перебраться к нам и Лена. Но судьба решила иначе.

В январе сорок третьего командование гитлеровского вермахта решило очистить свои армейские тылы от партизан. В Клетнянские леса были переброшены значительные силы. Кроме карательных отрядов, фельджандармерии, полиции, всевозможных зондеркоманд, стянутых со всей округи, против клетнянских партизан двинулись войсковые соединения с тяжелой артиллерией, танками, самолетами.

Эта крупнейшая противопартизанская операция по созвучию с названием Клетнянского леса получила в гитлеровских штабах кодовое наименование «Клетте», что в переводе с немецкого означает «Репейник».

Некоторое время наше соединение и соседние отряды и бригады бились на опушках леса. Но силы были слишком неравны. И вот уже оставлены все подлесные села. И все глубже и глубже в лесную чащу отходят отряды. Наконец стало ясно – надо немедленно прорываться и уходить.

25 января 1943 года партизанская колонна, растянувшаяся без малого на десяток километров, двинулась к опушке. Во главе шли черниговцы – первый батальон, за ними штаб, партизанский госпиталь, наш диверсионный взвод, хозчасть, ворошиловцы (Злынковский отряд). За ними – местные клетнянские партизанские бригады. Кировский отряд, заняв оборону по обе стороны, прикрывал колонну с флангов. Наконец, в арьергарде тоже двигались два отряда нашего соединения – имени Щорса, который вел Тарасенко, и отряд имени Калинина.

Общее руководство прорывом принял Николай Никитич Попудренко, замещавший командира соединения, которого незадолго до начала блокады вызвали в Москву.

Легко сказать – прорываться. Через плотные порядки врага, казалось, не просунет носа и комар – не то что целая партизанская колонна с обозом. Но разведка все-таки нашла слабину в кольце.

Конечно, это было не бог весть какое удобное место для прорыва. Предстояло пройти три километра чистым полем. Пересечь шлях, по которому то и дело проходили усиленные патрули врага. Перебраться через Ипуть, с противоположного высокого берега которой, успей его занять враг, вся колонна окажется под губительным огнем… И лишь на противоположном берегу Ипути – спасительный лес.

На опушке наша колонна остановилась. От саней к саням пробежал приказ: не ходить, не говорить, не кашлять, не курить. Это означало, что к Ипути пошла разведка. Лена, – она шла вместе с нашим взводом, – присела на сани со взрывчаткой и минами, рядом со мной. Ночь, как назло, выдалась морозной и светлой. С безоблачного неба на нас взирали звезды, удивляясь делам людей. Впереди расстилалось заснеженное поле. То поле было девственно чистым, как свежевыстиранная простыня. И, казалось, ничего не стоит пересечь его. Но каждый из нас знал: слева, справа, спереди – в Николаевке, Каталине, Каменске, Соловьяновке, Лукавице – стоят вражеские части, готовые в любую минуту кинуться нам наперерез…

Все застыли в напряженном ожидании. Стояла мертвая тишина. Даже легкое поскрипывание снега, когда кто-то переминался с ноги на ногу, чтоб хоть чуть согреть окоченевшие ступни, вызывало гневное «тс-с-с!»

– Не замерзла, Лена? – чуть шевеля губами, спросил я.

– Молчи! – донеслось в ответ.

Наконец впереди послышался шорох: вернулась разведка. Голова колонны пришла в движение, – впереди заскрипел, заскрежетал снег под полозьями и под сапогами. А мы все еще стояли, дожидаясь, когда тронутся сани впереди.

Из штаба примчал конный связной.

– Комвзвода! – тихо окликнул он. – Начштаба приказал послать подрывников в хвост колонны, в отряд Тарасенко. След заминировать требуется… Кто пойдет?

– Да вот он и пойдет! – не раздумывая, кивнул на меня Садиленко.

– Один? – усомнился связной.

– Ничего, справится!.. Собирайся!

Опыт, который к этому времени мы уже накопили, непреложно учил: минировать надо обязательно вдвоем. Потому-то и расчет минеров всегда составляется из первого и второго номеров. А тогда мне было горько и обидно еще и потому, что надо расставаться с товарищами, с Леной…

Но делать нечего. Приказ есть приказ. Обсуждать не приходится. Да и Лена может подумать, что я струсил.

Я вытряхнул в сани содержимое вещевого мешка, вынул из-под брезента пару мин, проверил, есть ли в карманах взрыватели и капсюли. Лена помогла мне затянуть «сидор».

Я молча пожал ей руку и побежал в хвост.

Голова колонны, наверное, уже была где-то за Ипутью, середина ее и, следовательно, наш подрывной взвод тоже, пожалуй, миновала шлях, а арьергард еще не двинулся с опушки.

Командир замыкающего отряда Федор Федотыч Тарасенко сидел на низком пеньке, нетерпеливо поигрывая ремнем автомата. Конь его понуро стоял рядом.

Выслушав меня, Тарасенко сказал:

– Грузи свой мешок на сани до Гузненка… Он там в одиночестве.

Но, к моему удивлению, у Гузненка – старого партизана, еще в гражданскую бродившего в этих местах, оказался пассажир – хлопчик лет четырнадцати.

– Это что у тебя тут? – сразу же спросил паренек, ощупывая мой вещмешок. – Мины? Да?

– Много будешь знать – скоро состаришься!.. – огрызнулся я.

– Я все равно знаю.

– Звать-то тебя как?

– Володей. Казначеев фамилия… А вы, дядя, подрывник?

Я не ответил. Отряд наконец двинулся. Гузненок поднял огромный воротник своего вахтерского тулупа, хлестнул коней.

И вдруг впереди выросло черно-багровое дерево взрыва, часто, резко загремели пулеметные очереди. Захлебываясь зачастили автоматы. Взмыли в небо ракеты, пригасили звезды. Стало светло как днем.

Поле впереди вмиг преобразилось, усеялось точками бегущих, ползущих, недвижимо застывших на снегу людей. Бились в упряжках, дико ржали раненые кони. Сшибались и опрокидывались сани. Отряд имени Кирова некоторое время сдерживал бешеный натиск врага. Благодаря стойкости кировцев основной части соединения и многим местным отрядам удалось вырваться из кольца.

Но силы были слишком неравны. Огрызаясь огнем от наседавших карателей, кировцы начали отходить. Выход захлопнулся…

Я понял, что мертвого этого поля мне не пересечь, что наше соединение, товарищи мои, Лена – все, чем я дорожил более всего, – безнадежно отрезано. Может быть, навсегда. Эх, была не была! Соскочил с саней, которые Гузненок торопливо поворачивал, чтобы ехать назад, и ринулся было напролом, вслед уходящим за Ипуть товарищам.

В этот момент чья-то тяжелая рука схватила меня за плечо. Рванула так, что я едва не упал. Передо мной в белом халате стоял начальник разведки отряда Тарасенко Геннадий Мусиенко. Стоял и в упор сверлил меня глубоко запрятанными под лоб глазами. На крутых скулах перекатывались желваки.

– Ты куда, дура? – сквозь сжатые зубы сказал он. – Убьют! А ну, назад!..

ДАЛЬНЯЯ РАЗВЕДКА

С этого часа и, без малого, на долгих полтора месяца – целая вечность на войне! – я оказался в Новозыбковском отряде имени Щорса, который в соединении именовался еще одиннадцатым батальоном.

Новозыбковцы пришли в наше соединение примерно в одно время со Злынковским отрядом, с которым они были соседями, – в начале сорок второго. Командовал ими Михаил Алексеевич Левченко – человек уже немолодой, замкнутый и хмурый, но смелый и хладнокровный в бою.

Комиссаром был Аким Захарович Михайлов, который и поныне остается для меня образцом настоящего комиссара.

От его высокой фигуры, перехлестнутой на груди узкими потрескавшимися от времени ремнями, которые, как рассказывали, Аким Захарович носил еще в гражданскую, всегда – на марше, на привале у костра, в жестоком бою – словом, всегда веяло необыкновенным спокойствием, передававшимся всем, кто находился рядом.

Комиссар Новозыбковского редко пускался в пространные беседы, разговаривал лаконично, не терпел многословия в речах других. Но успевал подмечать все, не оставляя без внимания ни труса, ни героя, ни того, кому привалила радость, ни того, кто попал в беду. Он умел вникнуть в мельчайшие подробности каждого события и происшествия. Соврать Михайлову было просто невозможно. Он слушал молча, не перебивая, и смотрел при этом так, что взгляд его, казалось, читал в твоих мыслях, как в книжке. А в споре, ежели уж в чем-то убежден, не отступал от своего ни на шаг.

Позже, когда Алексей Федорович Федоров, разделив соединение на две части, оставит одну из них на Черниговщине, а другую поведет на Запад, к Ковелю, Аким Захарович станет членом подпольного Волынского обкома партии, а потом и комиссаром одного из самых сильных и боевых из наших отрядов – первого батальона.

А тогда, в начале сорок второго, Федоров подумывал, как бы укрепить Новозыбковский отряд. Случай представился летом сорок второго, когда наше соединение пришло под Новгород-Северский.

С левого берега Десны, из Брянских лесов, где в то время стояли отряды Ковпака и Сабурова, к нам на связь пришла группа партизан во главе с Федором Тарасенко.

Командиру соединения Тарасенко понравился. Переправиться через Десну даже такой, сравнительно небольшой группе было нелегко: по всей реке гитлеровцы держали оборону. А Тарасенко переправился – как иглу сквозь ткань провел своих разведчиков через боевые порядки немецких и венгерских войск…

Сам Тарасенко хоть и молод, но уже немало побродил по вражеским тылам – еще в сорок первом его группа была переброшена через линию фронта. Открытое, чуть тронутое оспой лицо Тарасенко с широко расставленными смелыми глазами располагало к себе. Крутые плечи, туго обтянутые кожанкой, широкие ладони с крепкими пальцами, говорили о большой физической силе. Да и в группе у Тарасенко бойцы один к одному – хоть куда хлопцы!

И, поскольку за Десну разведчикам возвратиться не удалось, и они остались в нашем соединении, Федоров решил объединить их с новозыбковцами, назначив комиссаром Михайлова, а командиром Тарасенко.

Время подтвердило, что решение это оказалось удачным.

Таков был отряд, вместе с которым я вернулся в обложенный блокадой Клетнянский лес. Впрочем, остались мы не одни. Из блокады не успели вырваться и местные бригады и отряды Шемякина, Шестакова, Панасенкова, Ермина, отряд имени Калинина, входивший в наше партизанское соединение, и еще несколько отрядов и групп помельче.

Мы разошлись по своим опустевшим лагерям, разожгли печки и, не раздеваясь и не снимая ремней, улеглись спать.

Но мне, как ни устал, не спалось. Вновь и вновь перебирал я только что минувшие события, вспоминал товарищей-подрывников, Лену. Где-то они сейчас?.. Все ли целы? Всем ли удалось проскочить сквозь огонь? Небось и они обо мне вспоминают, а может, думают, что я погиб!.. Эх, друзья мои, друзья-подрывники! Конечно, и Новозыбковский отряд мне не чужой, да только таких друзей здесь пока нет…

Я лежал рядом с Гузненком и с Володей Казначеевым. Гузненок безмятежно похрапывал, а Володька, как и я, не спал, ворочался, вздыхал тяжело.

– Ты давно в отряде-то? – спросил я покровительственным шепотом.

– Недели три уж, как пришел, – доверчиво отозвался Володька. – Кабы не Геннадий Андреевич, вовсе бы пропал! И я, и сестренка. А младший братишка…

Голос паренька осекся, и мне показалось, что он шмыгнул носом.

– Ты что? – удивился я.

Но Володя уже взял себя в руки. И быть может, затем, чтоб облегчить душу, рассказал, как попал в отряд.

Отца у Володи не было: до войны еще умер. Вместе с матерью – Еленой Кондратьевной Легусовой, старшей сестрой Аней и младшим восьмилетним братом Толей жил он в селе Соловьяновке. С первых же дней мать, да и вся семья стали помогать местным партизанам – Клетнянскому отряду, поддерживали с ним связь, выполняли разные задания. Однажды Елена Кондратьевна послала Володьку проводить в отряд советского офицера, бежавшего из плена. Пока Володя ходил, в Соловьяновку нагрянули каратели. Если б он, не зная об их появлении в селе, вернулся из лесу – его ждала верная смерть. И мать решила предупредить сына, встретить его, уберечь.

Накинув платок, Елена Кондратьевна выбежала на улицу, двинулась по дороге, ведущей к опушке… И тут путь ей преградил фашистский солдат. Он выскочил откуда-то из-за крайней хаты, ударил ее прикладом в грудь и торжествующе закричал:

– А-а! Партизан! Ты есть партизан!..

– Да не партизан я, – пробовала отговориться Елена Кондратьевна. – Корова у меня ушла… Искать бегу!

Но гитлеровец ничего не желал слушать. Операция карателей не дала никаких результатов, если не считать нескольких арестованных женщин и детей, почему-либо не понравившихся оккупантам, а потому объявленных партизанами. Елену же Кондратьевну можно было хоть в чем-то подозревать: как-никак шла к лесу.

Мать Володи, вместе с другими арестованными, погрузили в крытый грузовик, отвезли в райцентр Клетню и на другой день расстреляли в районном парке в центре местечка…

Володя, Аня и Толя остались одни.

Вскоре в эти места пришло наше соединение, и разведчики стали наведываться к Казначеевым. Чаще других – Геннадий Мусиенко со своими разведчиками. Потом началась блокада…

Тревожной январской ночью Мусиенко приехал в Соловьяновку. Бои с гитлеровцами шли уже несколько дней, и в эту ночь партизаны собирались оставить село.

Мусиенко остановил коня у избы Казначеевых, спрыгнул с саней, постучал.

– А ну, давай, живо собирайся! – не здороваясь, сказал он появившемуся в дверях Володе. – Надо уходить. Утром здесь будут немцы. Тогда и Анке и тебе крышка.

– А Тольку на кого бросить?

– А Тольку… – тут Мусиенко запнулся. – А Тольку, брат, придется оставить… Не сдюжить ему в походе… Я уж и тебя-то беру на свой риск и страх. Ну, ладно, торопись. Буди Анку!

Володя разбудил сестру. Вместе они собрали нехитрую снедь – кусок черствого хлеба и несколько вареных картофелин, положили на стол, чтобы Толька сразу увидел и поел, когда проснется. И на цыпочках вышли на улицу. Но не успели сесть в сани, сзади раздался крик – на порог выскочил Толька. Кутаясь в драную телогрейку, в рваных опорках на босу ногу, он бросился к саням и, размазывая кулаком слезы, закричал:

– Дяденька-а! И я поеду!.. Куда ж я один!.. На кого же вы меня бросаете… Дяденька-а! Володька, братик!..

– Толенька, Толя, да как же мы тебя возьмем, – успокаивала брата Аня, соскочив с саней. – Да ты ж пропадешь в лесу… А тут все-таки среди людей, как-нибудь перебьешься!.. А если мы с Володей останемся – все погибнем. Забьет нас немец до смерти!..

Но Толька ничего не хотел слушать, продолжал реветь. Цепляясь окоченевшими ручонками за сани:

– Не останусь!.. Не кидайте меня, дяденька! Я все, все буду делать, что только скажете! Я сильный! Не бросайте меня-а!..

Не в силах смотреть на эту сцену, Мусиенко отвернулся. Если б он мог, ни за что не оставил бы мальчишку. Но соединению предстоял прорыв, тяжелый марш по снежной целине, бои и голод. И брать Тольку с собой, означало заранее обречь его на верную гибель.

Неизвестно, чем бы кончилось все это, если б из соседней хаты не вышла пожилая женщина. Она схватила Тольку на руки, прижала к себе.

– Езжайте! – крикнула она Мусиенко. – Со мной Толька останется!.. У меня пятеро – пусть шестым будет. Как-нибудь перебедуем лихолетье!

…Эта женщина – бывший председатель сельсовета, коммунистка, сдержала слово: Толька остался жив… Но Володя узнал об этом много позже, когда окончилась война. В ту ночь я слушал Володю и чувствовал, как к моему горлу подкатывает комок.

Не успел Володя кончить тяжкую повесть, землянка содрогнулась. По лагерю открыла огонь гитлеровская артиллерия. Все вскочили.

– Выходи! – раздалась команда. Мы выбежали на улицу. Рассветало. Меж деревьев, там, где находились землянки штаба соединения, вставали столбы разрывов.

Видимо, вражеские разведчики засекли наш лагерь и точно знали его расположение. Только одно они не приняли во внимание: в штабных землянках и в соседних с ними со вчерашнего дня никто не жил и снаряды даром месили землю, поднимая в воздух деревья и снежную пыль. День мы провели в движении, непрерывно маневрируя по лесу. То там, то тут на опушках и просеках завязывались короткие бои с подразделениями гитлеровских лыжников. После того, как накануне из кольца вырвалась большая часть нашего соединения – враг усиленно вел разведку, торопился начать генеральное прочесывание леса, опасаясь как бы и остальные партизаны не выскользнули между пальцев.

Глухой ночью мы вновь приготовились к прорыву. Теперь сводная партизанская колонна стала покороче – кроме двух отрядов нашего соединения в нее входили отряды Шемякина и Шестакова и еще несколько мелких групп.

Не знаю, по каким причинам, на сей раз мы выступили поздно: когда вышли на опушку леса, что врезался в этом месте в поле длинным и узким языком, начало уже светать. Впереди горбились крыши села (кажется, Лукавицы), справа темнели высокие деревья сельского кладбища. Не успела голова нашей колонны добраться до кладбища, – оттуда грянули выстрелы, захлопали мины. Тотчас же загремела стрельба в хвосте колонны. Мы оказались в огненном мешке. Страшный удар потряс землю: сдетонировали ящики с толом в чьих-то санях. Бешено забились искалеченные кони…

Те, кто шли впереди, заняли круговую оборону. Но в партизанской колонне не было единого командования. Каждый командир отряда или группы принял самостоятельное решение. В колонне возникло замешательство, все кинулись кто куда, бросив на произвол судьбы обоз.

Я все-таки успел выхватить из чьих-то саней графин, полный меда – не пропадать же добру! Тем более что последние два дня мы ничего не ели, не считая каменной крепости сухарей. Увы, медком побаловаться не довелось – не успел я ступить и двух шагов, как вражья пуля угодила в графин, и он разлетелся вдребезги в моих руках…

Вместе с толпой партизан я добежал до узкой полоски леса, рассчитывая под ее прикрытием добраться до основного массива. И – замер: по ту сторону, в поле, медленно двигалась цепь гитлеровцев.

«Теперь все! – мелькнуло в голове. – Амба!» – Ложись! – негромко, но властно скомандовал Тарасенко, оказавшийся тут же. – Да тихо у меня!

С полчаса пролежали мы в страшном напряжении, сжимая в руках взведенные автоматы. Заметь нас немцы – осталось бы одно: биться до последнего…

Я и до сих пор не могу найти объяснения, почему вражеская цепь неожиданно повернула и двинулась прочь, и почему те гитлеровцы, которые сидели в засаде на кладбище, не бросились нас преследовать?

Что бы там ни было, мы благополучно переждали, пока миновала непосредственная опасность. Когда цепь скрылась, Тарасенко поднял людей, и мы двинулись назад, в глубь леса. Забравшись поглубже в чащу, перевели дух. Сделали перекличку. Почти все новозыбковцы были в сборе. Кроме того, вместе с нами оказался взвод Михайлашева, и, следовательно, мои друзья-шемякинцы, да еще часть партизан из отряда имени Калинина. Словом, по партизанским меркам, довольно внушительная сила.

Однако о том, чтобы покинуть лес днем, не могло быть и речи – враг только и доживался, чтоб мы выбрались в поле, где нас можно перестрелять как котят. Надо было во что бы то ни стало пересидеть до ночи…

И снова весь бесконечно долгий день мы кружили и петляли по лесу, лишь изредка останавливаясь на короткие привалы. Теперь лес во всех направлениях прочесывали вражеские цепи. Чаща была наполнена глухим, неясным шумом, выдававшим присутствие многих людей. То там, то тут постукивали железные дятлы – автоматы и пулеметы. На просеках, на лесных проселках, что с трудом угадывались под сугробами, наши головные дозоры то и дело натыкались на гитлеровцев. Вспыхивали перестрелки. Рвались гранаты. Мы отходили, огрызаясь короткими очередями, чтобы через полчаса вновь столкнуться с врагом. Иногда гитлеровцы пытались преследовать нас, но скоро отставали: в заснеженном лесу идти неимоверно трудно, а гнаться по нашему же следу враг, видимо, не решался, опасаясь мин.

К концу дня наши силы были на исходе. Шемякинцам и мне было, пожалуй, полегче – у нас лыжи. Остальные же едва переставляли ноги по пробитой нами лыжне.

Мы сгрызли последние сухари, но только растравили ими мучивший нас голод. Ведь почти неделю мы не ели ничего иного, не говоря уж о горячей пище. Губы и языки, обожженные снегом, которым приходилось утолять жажду, воспалились, потрескались и нестерпимо горели. У многих были обморожены руки, ноги, лица… О том, чтоб развести костер, обогреться, хлебнуть кипяточку, не приходилось и думать.

Однако Тарасенко передышки не давал. Он понимал, что наше единственное спасение в непрерывном движении и что остаться еще на одну ночь в обложенном блокадой лесу означает верную гибель…

И мы шли… Комиссар Михайлов, который сумел вывести из боя своего коня – удивительной выносливости кобылу, то и дело проскакивал вдоль нашего растянувшегося строя, подтягивал отстающих. А тем, кто падал и не мог более встать, отдавал коня, чтоб они хоть немного отдохнули.

К вечеру мы снова вышли на лесную опушку. К нашему счастью, в поле разыгралась метель. В белой мгле не видать ни зги. Это было спасеньем… Мы благополучно пересекли поле, миновали шлях, перебрались по льду через Ипуть и оказались в лесу на ее противоположном берегу.

Усталые до предела люди, не дожидаясь команды, повалились в снег. Но Тарасенко отпустил на отдых всего несколько минут. И поступил мудро. Правда, мы выскочили из кольца блокады. Но зато оказались в самой гуще вражеского расположения. Первый же хуторок, который прощупала наша разведка, оказался занятым гитлеровской ротой. В недалеком селе Осиновка расположилась вражеская часть. В Дегтярях, к которым мы подошли к рассвету, – тоже был враг. Приходилось идти и идти, напрягая последние силы…

Наш строй растянулся, люди падали, лежали некоторое время, поднимались на дрожащих ногах и, шатаясь, снова пускались в путь. Если б в этот момент нас обнаружил враг – нам была бы крышка.

На всякий случай Тарасенко приказал мне поставить на нашем следе две мины, которые я до сих пор таскал в заплечном мешке. Вытаскивая их, я нащупал на дне мешка крохотный кусочек сухаря, густо облепленный крошками тола, от которого сухарь сделался горьким, как хина. Но что голодному горечь? Сжевал я и этот сухарь! Потом поставил мины, основательно замаскировал их снегом и кинулся догонять своих…

Наконец, незадолго до вечера, мы добрались до затерянного в лесной чаще крохотного хуторка Гнилуша. Здесь нам повезло – хуторок был свободен от врага. Наверное, потому, что стоял на отлете от других сел, в стороне от дорог. Что бы там ни было, Гнилуша показалась нам сущим раем. Наконец-то мы вышли в спасительное тепло жарко натопленных изб, прижали намерзшиеся спины к боковинам печей. Хозяйки накормили нас горячей картошкой – другой пищи в хуторке давно уж не видели. Каждому досталось всего по две-три картофелины. Но и этому мы бесконечно обрадовались. Постепенно подтягивались отставшие. Хаты наполнялись народом. Люди словно бы оттаяли в тепле, повеселели. Как будто не было блокады, не было бесконечного похода, голода, ужаса…

Тарасенко выставил караулы, приказал менять их через каждые полчаса, а остальным велел спать…

Закрывая глаза, я слышал, как в нашу избу вошел комиссар и спросил, не видел ли кто Володю Казначеева.

– Кажись, в соседней хате, – беспечно отозвался чей-то голос. И я провалился в сон…

Но Володи не было в соседней хате. И если б не комиссар Михайлов, который хватился его, – он бы, скорей всего, погиб… Много позже, после войны, морской инженер, мой друг, Владимир Петрович Казначеев расскажет мне, как спасся в тот страшный час.

Володя начал отставать вскоре после того, как мы перебрались через Ипуть и я поставил мины. Отставал постепенно – на шаг, на два, на десять… Наконец остался один. От усталости и голода у него начались галлюцинации. Ему казалось: кто-то огромный навалился на плечи и давит, давит к земле. Или это земля притягивала его?..

Наконец коленки подогнулись. Соскользнула с плеча винтовка, воткнулась прикладом в снег. Хотел на нее опереться, чтоб встать, – ослабевшие пальцы лишь скользнули по цевью. Володя тяжело сел. Потом лег. Снег казался мягче пуховой перины. Холода он почти не чувствовал. Даже голод исчез.

Где-то поблизости пересвистывались немецкие лыжники. Глухо постукивали автоматные очереди. Потом по ушам мягко ударил взрыв. Чей-то пронзительный крик заставил Володю вздрогнуть. Не сразу сообразил, что это, может быть, взорвалась наша мина.

Мысли текли медленно, тягуче, будто коченели вместе с телом, которое сделалось непослушным, словно бы чужим. Володе казалось, что не он, а кто-то другой лежит в снегу, под высокими голыми деревьями. А сам он словно бы смотрит на себя со стороны. В гаснущем сознании всплыло вдруг лицо матери Елены Кондратьевны. Потом лицо Тольки, братишки. Оба улыбающиеся, веселые. Где-то в глубине души шевельнулась горечь оттого, что мало пожил, что умирает вот так, не отплатив врагу…

Все остальное: холод, голод, выстрелы, взрывы, пересвист немецких лыжников – все, все стало безразличным, потусторонним, неживым.

Потом перед Володей возникло лицо комиссара. Мальчишка даже не шевельнулся – решил, что просто продолжается предсмертный бред. Комиссар возник бесшумно, из вьюжного марева, из прутяной сетки леса. Он ехал в седле, и снег не скрипел под копытами коня. Мальчишка не верил глазам. Но это был комиссар. Он подъехал к Володе, поднял за шиворот, усадил в седло. Убаюканный мерным покачиванием коня, согретый его живым теплом, мальчишка задремал, как провалился. А очнулся в Гнилуше, на печи, заботливо укрытый комиссарской шинелью…

Покинув Гнилушу, мы двинулись знакомым путем к Чечерским лесам. За железной дорогой Кричев – Унеча стало относительно полегче. Вражеские войска, принимавшие участие в операции «Клетте», остались позади. Чаще стали попадаться свободные от оккупантов села. Мы получили возможность отдыхать в тепле, есть горячую пищу. Обросли обозом – отряд, как в лучшие времена, вновь перешел на конную тягу. Для меня это было удачей: в одном селе, в котором мы неожиданно столкнулись с гитлеровцами, меня ранило и контузило (к счастью, не тяжело). Пришлось с неделю ехать в обозе «пассажиром», не вставая с саней…

В пути Тарасенко и Михайлов непрерывно вели разведку, стараясь нащупать след соединения или хотя бы разузнать о нем что-нибудь.

Выздоровев, я тоже стал разведчиком: все равно у меня не было взрывчатки.

Более всего запомнилось, как я ходил в разведку с Иваном Кашиным. Наше знакомство с ним началось… с драки.

Повода ссоры я сейчас уже не помню – им послужил какой-то пустяк. Дело происходило в хате – в ней жила немолодая женщина с очень хорошенькой дочкой. Ни Иван, ни я не хотели ударить в грязь лицом…

Иван сказал мне что-то резкое. Я не остался в долгу и даже толкнул его. Мы сцепились и, опрокидывая скамейки и ведра, заметались по хате, не обращая внимания на увещевания хозяйки.

Я был повыше и посильнее, к тому же еще до войны занимался боксом, да и навострился по части уличных драк. Ивану доставалось здорово, из разбитого носа текла кровь, но он не сдавался. Ловко увернувшись от удара, которым я собирался окончательно повергнуть его, он дал мне подножку. Я грохнулся на пол, Кашин мигом оказался на мне верхом…

– А ну прекратить! – раздался над нами властный голос. – Встать! Вы что же делаете?

Мы выпустили друг друга и поднялись на ноги. Перед нами стоял комиссар Михайлов.

Небольшие, острые глаза его смотрели на нас с суровым презрением, от которого мы оба готовы были провалиться сквозь землю. Рука сердито теребила портупею.

– Эх, вы, – продолжал комиссар. – А еще комсомольцы! А ну, выкладывайте, кто это затеял?

Мы молчали, искоса поглядывая один на другого. Каждый считал себя невинно пострадавшей стороной.

– Н-не знаю! – выдавил наконец Кашин.

– Да уж вы не серчайте на них, товарищ начальник, – вмешалась старшая хозяйка. – Молодые, ершистые… Да и враги кругом, война… У каждого нервы не сдюжат!

– Нервы! – усмехнулся комиссар. – Нервным на войне быть нельзя… А вы, – обратился он ко мне и к Кашину, – приберите, что тут набезобразничали, извинитесь перед женщинами и марш по своим местам! – Комиссар круто повернулся и в сердцах хлопнул дверью.

Мы наскоро расставили опрокинутые скамейки, вытерли лужу и, пробормотав извинения, вышли из хаты.

– Ну, подожди! – сквозь сжатые зубы сказал Кашин. – Ты еще меня попомнишь!..

Я с презрением сплюнул, закинул за спину автомат и зашагал прочь.

На другое утро после ссоры с Кашиным меня вызвали к Тарасенко. Отряд по тревоге собирался в путь: по слухам, в соседнем селе появились каратели; с минуты на минуту их можно было ожидать и в хуторке, в котором мы провели ночь.

Наш жиденький обоз уже вытянулся на единственной улочке хуторка. Ездовые торопливо подтягивали подпруги. Партизаны с оружием наготове стояли вдоль обочин, ожидая приказа выступать.

Тарасенко, расстелив на коленях карту, сидел на краешке передних саней и о чем-то негромко говорил склонившимся к нему комиссару и начальнику разведки Геннадию Мусиенко. Тут же, к моему удивлению, стоял и Кашин, который, заметив меня, мрачно отвернулся.

«Мирить вызвали? – мелькнуло у меня в голове. – А может, ругать?.. Тоже нашли подходящее время!»

– По вашему приказанию прибыл! – вслух доложил я.

– А ну, давайте поближе, – сказал Тарасенко, кивнув головой мне и Кашину. – Давайте, давайте оба… Есть для вас задание: надо выяснить, что в этом селе, – он сказал название. – Пойдете вместе. Через два часа ждем вас вот здесь, на опушке.

Я посмотрел на комиссара. Лицо его было спокойно, только в уголках глаз теснились насмешливые морщинки.

– Но я… – начал было Кашин. – Но мы…

– Выполняйте приказание, – перебил Тарасенко. Да смотрите у меня… Осторожнее!

Через пять минут мы выступили из хуторка. День был ясный и морозный. Лыжи легко скользили по плотному насту, слегка постукивая на поворотах. Кашин молча бежал впереди, сильно отталкиваясь палками. Я тоже не произносил ни слова. В молчании миновали мы несколько перелесков, потом свернули в густой ельник, метрах в двухстах от опушки которого раскинулось большое село. На опушке остановились: ельник рос на пригорке, и ближайшие улицы села были видны отсюда как на ладони. Внешне как будто все спокойно. Неторопливо прошла баба с коромыслом и ведрами, за ней прошагал мужик в рыжем тулупе, ярко выделявшемся на снегу. Подпрыгивая, промчалась стайка ребятишек, на бегу швыряясь снежками, из-под ворот на них лениво тявкнула собака… И опять – невозмутимая сельская тишина. Как будто никого… Но надо проверить. Мы молча переглянулись и, сильно оттолкнувшись палками, помчались к селу.

Между селом и опушкой ельника росла купа деревьев – сосенка и несколько березок, тихо шевеливших в неподвижном воздухе голыми плакучими ветвями. Кашин остановился и воткнул палки в снег. По неписаному закону разведчиков дальше вдвоем идти нельзя. Один из нас должен остаться, чтобы в случае надобности прикрыть огнем того, кто пойдет в село.

Кашин первый нарушил заговор молчания.

– Я пойду, – не глядя на меня, хмуро пробурчал он.

– А почему не я?

– Давай жребий.

Иван сломал две палочки, заложил руки за спину, потом протянул мне сжатый кулак.

– Короткая идет.

Я потянул: длинная. Кашин прислонил палки к дереву и, держа автомат наизготовку, двинулся к селу.

«Какого черта мы тянули этот дурацкий жребий, – размышлял я, глядя на его удаляющуюся фигуру, задрапированную в белый маскхалат. – Пусть бы и шел без жребия… Все одно – никого там нет…»

И вдруг у меня перехватило дыхание: по улице, за плетнем, шагал военный строй, по пояс видны знакомые, ненавистные зеленые шинели, блестят каски! Немцы!

– Стой! – что есть силы закричал я. – Стой! Назад!..

Кашин остановился и, видимо, тоже что-то заметив, стал торопливо поворачивать лыжи. Из-за крайнего дома метнулись солдаты. Забилась, замигала звездочка вражеского пулемета. Провизжали пули, рикошетируя на снегу. Я нажал спуск своего ППШ. Конечно, я понимал, что из автомата пулеметчика на таком расстоянии не достать, но хотел отвлечь его от Кашина. И верно: пули завизжали, захлопали над головой, осыпая меня хвоей и сбитыми ветками. А Кашин тем временем, пригибаясь, уже мчался небольшой лощинкой, которая начиналась у самого села и дугой тянулась к ельнику. Я бросился к нему, на ходу протягивая палки.

Вслед нам неслись выстрелы, ругательства, истошные выкрики, но мы благополучно скрылись за зеленой стеной леса. Отошли подальше и остановились перевести дух. Кашин с улыбкой посмотрел на меня.

– А ты молодец! – проговорил он.

В отряде, который уже поджидал нас в условленном месте, мы доложили командиру и комиссару о результатах разведки.

– Ну что? – спросил комиссар, глядя на наши улыбающиеся физиономии. – Помирились? То-то… Эх вы, петухи!

Мы с Иваном смущенно переглянулись.

– Ладно, – сказал комиссар. – Вижу, на вас можно надеяться. Только это еще полслужбы. Настоящая-то службишка впереди. Пойдете на поиски соединения. Вот с ним!

И комиссар кивнул головой в сторону начальника разведки Геннадия Мусиенко.

За ночь мы, обойдя село, в которое ходили с Кашиным, добрались до Чечерского леса и углубились в чащу. Тарасенко приказал строить шалаши.

А еще через день четверо разведчиков – Геннадий Мусиенко, Кашин, Вася Валеев и я – выступили в дальний поход… Был в нашей группе и еще один человек – местный лесник, который был назначен проводником. «Дед», как мы его сразу же окрестили за дремучую бороду, был не очень-то доволен должностью проводника и, видать, мысленно корил себя за то, что имел неосторожность хвастать знанием местности, – именно это послужило причиной зачисления его в нашу группу.

Но слово – не воробей. И дед, покряхтывая и жалуясь то на боль в спине, то на ломоту в ногах, отправился вместе с нами…

Где искать соединение? Какой маршрут избрал Попудренко?.. В селах ходили смутные слухи о том, что меж Краснопольем и Светиловичами с месяц назад гитлеровская войсковая часть вела большой бой. Но билась ли она с нашим соединением или с каким-нибудь другим отрядом – узнать не удалось.

Тем не менее Тарасенко и Михайлов проложили маршрут нашей группы в общем направлении на Черниговщину. Именно туда, скорее всего, повел соединение Попудренко. Так ли это, мы обязаны уточнить и выяснить сами…

Из лагеря мы вышли утром, отмахали за день три десятка километров. А вечером возник все тот же треклятый вопрос: как идти? Лесами? Или, сократив путь на добрую сотню километров, двинуться напрямик через поле?

Мусиенко решил идти полем. Все равно в лесах намело сугробы – не продерешься. И так или иначе будешь привязан к наезженной дороге. Кашин, Валеев и я приняли это решение как само собой разумеющееся. И только дед отрицательно помотал головой.

– Вы, ребята, как хочете, а я полем не ходок!

Наш «военный совет» происходил в вечерних сумерках на опушке, под крайними соснами. Впереди в поле темнели избы села Антоновки.

– Ты что же это, дед? – удивился Мусиенко. – Говорил, что все стежки-дорожки знаешь аж до самого Чернигова. А как до дела дошло – так в кусты!

– Так то ж лесами, товарищ командир! – нимало не смущаясь, ответствовал дед. – Лесами действительно знаю, не отказываюсь. Насчет же поля – увольте. В поле вам в проводники агроном требуется. А я лесник!

– Ну и что ж, что лесник?

– Как это – что? Да в том краю я всего-то один раз в жизни был. Под пасху на ярманку ездил порося куповать. Так и то – магарычу нарезался – еле до дому привезли!.. Где ж тут дорогу упомнить?!

– Ну ладно, – усмехнулся Мусиенко. – Раз ты не агроном, – двигай назад, в отряд! Мы не в обиде.

– Раз такое дело – прощевайте! – весело подхватил дед, явно обрадованный возможностью вернуться. – В Антоновке не забудьте заглянуть к старшему полицаю и к мельнику: кони у них добрые, подкованы на все четыре… Прощевайте!

Расставшись с дедом, мы двинулись в Антоновку. Нам действительно требовалось прежде всего раздобыть крепкие сани и добрых коней. От этого зависел успех разведки.

На околице села мы разделились: мне и Кашину Геннадий приказал реквизировать коней у мельника. А сам, вместе с Валеевым, отправился к старшему полицаю.

Ночь была светлая, звездная. Луна неторопливо плыла над селом. Дом мельника, окруженный забором, мы нашли без труда по приметам, названным перед расставанием с дедом. По всему видно – мельник при «новом порядке» живет неплохо: во дворе крепкий свежесрубленный сарай, за стеной шумно дышит и хрупает жвачкой скотина. Рядом – такое же крепкое гумно, с пристроенным навесом, под самую крышу забитым сеном, и большая поленница дров. Штабель бревен, аккуратно сложенных посреди двора, указывал, что мельник еще не закончил строительство.

Мы с Иваном взошли на крыльцо, дернули дверь – заперто. Я постучал в окошко. Зашлепали шаги. В стекле появилось чье-то лицо.

– Кто там? – глухо донесся заспанный мужской голос.

– Открывай! – сказал я. – Своих не узнаешь?

– Степа? Ты, что ль?

– Ну да, я… А кто ж еще?..

Загремела щеколда, дверь распахнулась, мы вошли в темные сени.

– А я, Степушка, думал, что ты под Добрушем сталинских бандитов гоняешь! – зачастил между тем невидимый в полном мраке мельник, обдавая нас густым водочным перегаром. – Казали, убили тебя…

– А я живой, как видишь! – отозвался я, переступая порог двери, ведущей из сеней в горницу.

– Ну да, живой!.. Радость-то какая! – заторопился мельник, что-то нашаривая во мраке.

– А ты откуда знаешь, что мы были под Добрушем? – спросил Кашин.

– А господин бургомистр сказывали. Как пришла тая банда с-под Клетни, как в Будищах и Хизах бой был – все, как есть. Надысь даже в гости изволили пожаловать. На свежатинку. Я ж кабанчика заколол… И вас угощу свежей колбаской, господа полицейские!

Мельник отыскал, наконец, спички, зажег керосиновую лампу – неслыханная роскошь во вражеском тылу. Тусклый свет, разлившийся сквозь дочерна закопченное стекло, выхватил из темноты стол, заваленный остатками недавнего пиршества – обглоданными мослами, огрызками огурцов, хлебными корками, наполовину опорожненную бутыль, миски с холодцом и квашеной капустой, сковороду с недоеденной яичницей.

Теперь мы смогли разглядеть и мельника – здоровенного бородатого дядьку лет сорока, с длинными, чуть не до колен руками и огромный портрет Гитлера, прикнопленный к бревенчатой стене. «Фюрер» был изображен на коричневом фоне во весь рост. Безумные глаза устремлены в пространство. Голова спесиво вздернута.

С печи, из-за занавески, слышалось сонное посапывание.

– Жинка! – окликнул мельник. – А ну, вставай! Попотчуй, чем бог послал!

– Поди ты к… – донесся в ответ хриплый женский голос.

– Вот, всегда так, – мельник обескураженно почесал в потылице. – Даром, что баба, зальет зенки – не добудишься. Чистое наказание!

– Сам ты, пьяная морда, чистое наказанье! – занавеска на печи сердито заколебалась. – Всего кабана, почитай, сожрал со своими дружками. И все идут да идут!..

– Ладно, – мельник достал с припечка объемистый кисет. – Закуривайте… Мы и сами обойдемся!

Пока мы с Кашиным неторопливо скручивали цигарки, хозяин дома, почесываясь, то и дело подтягивая сползающие подштанники, смахнул со стола объедки, протер стаканы грязным полотенцем, достал круг колбасы. Пьяная словоохотливость разбирала мельника. Скоро мы выяснили, что соединение (мы уже не сомневались, что речь шла именно о нем!) здорово потрепало вражескую часть, кинувшуюся вдогонку, не только в Хизах и Будищах, но и в Кибирщине и еще в нескольких селах, в которых Попудренко останавливался на дневку.

Из невнятных вопросов – мельник задавал их не столько ради того, чтоб услышать ответ, сколько затем, чтобы блеснуть осведомленностью и подчеркнуть близость к начальству, мы поняли, что под Добрушем Попудренко вел тяжелый бой с гитлеровцами, которые пытались прижать соединение к железной дороге Гомель–Брянск и проскочил-таки на ту сторону линии.

Словом, мельник оказался сущим кладезем нужных нам сведений. И мысленно мы не раз поблагодарили деда за его добрый совет.

Прикуривая, я потянулся цигаркой к лампе. При этом капюшон маскхалата сполз, обнаружив ушанку с красной партизанской ленточкой.

Мельник, который как раз в тот момент разливал самогонку, уронил бутыль и плюхнулся на табурет.

– В-в-вы-ы!.. – нечленораздельно пролепетал он трясущимися губами.

– Ну, что, гад? Признал «Степу»? – усмехнулся Кашин. – Эх, и здорово ты обмишулился, дядя! Видели б твои хозяева – показали бы тебе свежатинку!

– Простите, господа-товарищи! – мельник сполз с табуретки и встал на колени. Занавеска на печи отдернулась, на пол соскочила жена мельника.

– Не убивайте его, подлеца! – взмолилась женщина, прижимая руки к груди. – Я б этого прохвоста сама порешила, да детей жалко… Трое у нас!

– Ладно уж, – сказал я. – Надо бы, конечно, покарать тебя, холуй немецкий. Но придут наши – разберутся. А сейчас запрягай коней!

Минут через двадцать мы с Кашиным на паре отличных вороных, запряженных в добротные сани, примчали на околицу села, где нас уже дожидались Геннадий Мусиенко и Вася Валеев. Они тоже добыли сани и лошадей.

Геннадий начал было выговаривать нам – долго, мол, возились, но, узнав, в чем дело, похвалил:

– Молодцы! Надо бы, конечно, этого подлеца еще порасспросить. Да жаль – некогда. Посмотрел на часы: восемь.

– Поехали!

Сытые кони взяли с места крупной рысью. Мы обогнули село и углубились в поле.

Если б не война – здорово мчать в санях зимним полем звездной, лунной ночной порой! Дробно стучат о передок комья, вылетающие из-под копыт. Скрипят полозья. Морозный ветер, кидаясь навстречу, беззлобно, весело пощипывает щеки, забирается за пазуху, щекочет холодными пальцами тело. Поводят сверкающими от инея боками разгоряченные кони, и пар от их дыхания вспыхивает призрачно впереди и тут же исчезает…

А снег – весь в искрах и в черно-синих тенях – летит по сторонам нескончаемой волшебной лентой, будто оберегая тебя от всех напастей… Хорошо мечтать в такую ночь, лежа на сене, что устилает санное днище, думать о добром, дорогом, желанном, о том, что будет когда-то, и о том, что ждет тебя сейчас невдалеке: теплый дом, радость любимой, сытный ужин, а может, и чарка с мороза да с устатка!..

Хорошо, кабы не война. Но война идет. Никто не ждет нашего приезда – разве что враг… Из-за любого встречного взлобка, с околицы любого попутного хуторка, того и жди – грянут выстрелы, просвистят пули, взлетят сигнальные ракеты, послышатся крики врагов. Тогда принимай бой. И бейся насмерть. Потому, что в такую лунную, звездную ночь поле не в силах спрятать тебя.

И мы не дремлем, хоть в санях на мягком сене, положив голову на мешок с овсом, можно бы недурно поспать по очереди. Не дремлем, зорко посматриваем по сторонам, держим наготове взведенные автоматы, время от времени ощупываем холодные, тяжелые тельца гранат-лимонок.

– Смотри! – шепнул Кашин, подталкивая меня локтем. – Не иначе, немцы или полицаи!

Слева, видимо на параллельной дороге, навстречу нам кто-то едет на санях.

Я молча кивнул: ясно – немцы или полицаи. Кому ж тут еще ездить в такую пору! Может, пьяные – катят с очередной гулянки. Может, везут какого-нибудь арестованного бедолагу. А может, – кто знает, не успел ли донести мельник? – едут в Антоновку пособить в облаве на партизан?

Что бы там ни было, они либо не замечают нас, либо не подозревают, что расходятся в снежном море встречным курсом с партизанскими разведчиками…

Несколько часов мы мчали без единого роздыха. Около двух пополуночи остановились у колодца на окраине какого-то села, напоили коней, накормили их овсом. Перекусили сами хлебом и салом. И снова в путь…

Перед самым рассветом, в сгустившемся после захода луны мраке, добрались до околицы большого села. Здесь расквартирован карательный отряд гитлеровцев и находится куст полиции, в котором собраны уголовники со всей округи. Не доезжая до крайних домов, спешились, осторожно ступили на сельскую улицу. Караулов, как и следовало ожидать, нет – враг находился в центре села. Тем не менее надо спешить: вот-вот начнет светать. Но спешка – спешкой, а хату требуется выбрать подходящую, ничем особым неприметную и в то же время удобную и для наблюдения, и для боя. Такую, чтоб в случае чего можно было бы подольше продержаться, подороже отдать жизнь. Разведчикам и подрывникам иной раз приходится быть разборчивей самого привередливого дачника. Надо расположиться так, чтоб ни один черт не заметил нас. А если б заметил – не смекнул бы, кто мы такие. Но Геннадий знает, что надо делать. Он идет впереди уверенно и спокойно. Если кто и увидит из окна его высокую фигуру, не догадается, что это партизанский разведчик.

Крайняя хата не годится, сюда обязательно заглядывает каждый путник. Та, что за ней, – тоже: забора нет. Возле третьей колодец – бойкое место… Геннадий свернул в проулок. Мы за ним, ведя лошадей под уздцы. И сразу нашли то, что требуется: хатка небольшая, но обнесена высоким тыном. Два окна выходят на улицу. Во дворе – навес, под которым хорошо расположить сани и коней, чтоб никто не увидел. А за двором – сад. Тоже немаловажный фактор, в случае, если придется менять позицию. Валеев махом перелез через тын, торопливо растворил ворота, мы завели во двор лошадей, не распрягая, накинули им на морды торбы с овсом. Осторожно, чтобы не скрипнуть, поднялись по ступенькам крыльца. В окне мерцал слабый огонек, значит, хозяева уже встали, ходили по воду, а потому дверь должна быть открыта. Иначе придется стучать, ждать, пока отопрут, отвечать на сонные вопросы – кто да зачем?

Геннадий нажал на щеколду, и створка бесшумно раскрылась. Мы миновали темные сени, пахнущие стойкими крестьянскими запахами – сыромятной кожей, свежими отрубями, кислой капустой и, без стука распахнув вторую дверь, вошли в теплый полумрак горницы, слабо освещенной самодельным каганцом.

У печи стояла хозяйка – простоволосая женщина в длинной холщовой рубашке, поверх которой был надет лоснящийся от старости романовский полушубок.

Увидев нас, женщина задрожала.

– Успокойтесь, хозяюшка, – предупреждая испуганный вскрик, мягко сказал Геннадий. – Придется вам вместе с детишками нынешний денек на печи пересидеть… – Вы уж извините – служба. Так что прошу на печь. А ежели что потребуется – вот ведро. За порог не выпустим.

Не знаю, поняла ли хозяйка, кто мы такие, или нет. Молча, со страхом косясь на наши автоматы, влезла на печь, завозилась, устраиваясь меж ребятишек.

Первая часть операции закончена. Теперь оставалось самое трудное – дождаться, дотерпеть до темноты. Не очень-то разоспишься, когда под боком целая свора немцев и полицаев, которые, если узнают, что мы в селе, уже не выпустят нас живьем. Хорошо еще, что зимний день короток и ждать придется не так уж долго.

И все-таки часок-другой – по очереди, соблюдая все правила предосторожности, передремать надо. Поэтому Геннадий уложил меня и Кашина на пол, сам стал к окну, затянутому инеем, в котором продышал дырку, а Валеева поставил сторожить двери. Инструкция простая: кто бы ни вошел в хату – всех отправлять на печь.

Как ни напряжены нервы, усталость берет свое – мы заснули. Я проснулся под вечер – в хате набилось довольно много народу. Соседка нашей хозяйки зашла попросить закваски для теста. Потом ее дочь – девочка лет четырнадцати пришла искать мать. Еще какой-то древний старикан заглянул проведать… На печи места уже не было. Задержанные сидели на грубе, растерянно моргали глазами, не понимая, кто их взял под стражу.

Теперь наша очередь нести караул. Мы с Кашиным встали, он – к двери, я – к окну, а Мусиенко и Валеев улеглись на наши места. Сквозь дырку в стекле мне отлично видна улица. Мимо проходят люди, проезжают сани. Вот появились три вооруженных человека – немец и два полицая с белыми повязками на куртках, перешитых из красноармейских шинелей. Невольно, что есть силы, стискиваю автомат, словно это поможет… К нам? Нет, прошагали мимо…

Потом на легких санках промчал какой-то чин. Крупные кони шли ходкой рысью. Мимо…

– Кто это? – шепотом спросил я старичка, который пересел поближе ко мне. – Начальник полиции?

– Он и есть, – кивнул головой дед. – Важный господин. С немцем прибыл в наши края. Папаша ихний до революции большими землями тут владел!

Медленно тянулось время. Все молчали. Каждый звук, доносившийся снаружи, заставлял меня внутренне напрягаться: мычанье недоенной коровы в хлеву, скрип снега под ногами, неясный говор – все, казалось, таит угрозу.

Наконец в окнах начало темнеть. Геннадий поднялся с пола, растолкал Валеева. Мы присели к столу, наскоро пожевали хлеба, запили теплой водой из чугунка.

– До первых петухов из хаты никому не выходить, граждане! – распорядился Геннадий. – Иначе случится беда. – И вполголоса, но так, чтобы все слышали, обратился ко мне: – Поставишь у порога мину замедленного действия!

– Да кто ж вы такие будете? – вдруг сорвался с места старик. – Чтой-то на полицаев не схожи!

– Много будешь знать – состаришься скоро, дедушка. – улыбнулся Мусиенко. – Сиди, отдыхай.

– Благослови вас бог, сынки. Спаси вас матерь божья, пресвятая троеручица…

Мы вышли. Подтянули подпруги и чересседельники и, осторожно оглядев опустевшую улицу, двинулись прочь.

За ночь мы собирались покрыть что-то около семидесяти километров и добраться до опушки леса, прилегающего к линии железной дороги Гомель – Брянск. По дороге прихватили проводника – старосту, нечаянно попавшегося нам в каком-то попутном хуторке. Мусиенко пообещал старосте отпустить его подобру-поздорову, ежели он проведет нас кратчайшим путем к Добрушскому лесу. Староста всю дорогу дрожал от страха и лез из кожи вон. И все-таки мы не успели. На востоке уже занялась неяркая зимняя зорька, когда мы остановились в поле у какого-то села. Справа, за покрытой льдом речкой, темнели заросли.

– Все, – сказал Геннадий, останавливая коней, которые от устали еле передвигали ногами. – Переднюем в этом селе…

– А с этим гадом что? – спросил Валеев. – Надо бы наградить его девятью граммами… Где твой лес, подлюга?! Старосту забила мелкая дрожь.

– Не надо, товарищи милые, дорогие… Не надо, – хныча, затянул он.

– Не ной, предатель, – оборвал его Геннадий. – Следовало б, конечно, выдать тебе по заслугам. Но партизаны держат слово. Сыпь, не воняй тут!

Старосте дважды повторять не пришлось. Осторожно озираясь, он двинулся в обратный путь – сначала шагом, потом припустил рысью. Мы подождали, пока он не скрылся в предрассветном сумраке.

– А теперь повернем сюда! – скомандовал Геннадий, указывая рукой на кустики, что росли за речкой.

Расчет Мусиенко оказался точным. Весь день никто не беспокоил нас в чаще кустарника, который при ближайшем рассмотрении оказался мелким, но довольно густым березняком. Разве что холод да выстрелы, громыхавшие окрест. И лишь перед самым вечером мы задержали какого-то дядьку – охотника, ходившего ставить капканы на зайцев.

– Так это вас ищут? – спросил дядька, ничуть не удивившись нежданной встрече.

Оказалось, гитлеровцы, – им, конечно, уж было известно, что за «полицаи» дневали накануне в селе, – перерыли все окрестные населенные пункты. Прошили выстрелами все сеновалы, обшарили каждую хату и каждый сарай от подвала до чердака. А в березняк на берегу речки не догадались заглянуть.

Как только стемнело, мы отпустили охотника, сели в сани, и отдохнувшие за день кони живо домчали нас, наконец, до спасительного леса. Пошли знакомые места… Еще ночью мы добрались до кордона, до того самого лесника, к которому ходил Садиленко.

Однако на сей раз осторожный лесник принял нас неласково.

– Поесть, это пожалуйста, – хмуро отвечал он на все расспросы. – А о партизанах я и слыхом не слыхал… Лазят тут по лесу всякие вооруженные. Но кто они – понятия не имею…

Неизвестно, чем кончился бы этот разговор, если б не возвратился сын лесника – тот самый, что приходил на связь во время нашего неудачного похода.

Сын, к счастью, узнал меня.

– Значит, свои, – широко улыбнулся лесник. – Ну, тогда совсем другое дело. Слушайте: сейчас соединение где-то около Ново-Сергеевки. Вечером здесь была разведка. Спешили хлопцы – говорили: снимается соединение. Так что советую и вам поторопиться… Да, смотрите, осторожней – в Камне полно итальянцев, тех, что разбили под Сталинградом. В Софиевке и в Вороновой Гуте тоже стоят войска.

– А как там под Сталинградом? – спросил Мусиенко. – Мы ведь уж месяц, как не слышали сводок!

– А намылили там Гитлеру холку! – сказал лесник. – Однако поспешайте. Догоните своих – расскажут все подробности!

Нечего и говорить, с каким настроением расстались мы с лесником и с его сыном.

Торной, накатанной дорогой мы проскочили железнодорожный переезд, миновали несколько сел, хорошо знакомыми проселками пересекли Злынковский лес и к утру оказались на его южной опушке, в селе Ново-Сергеевка.

В этом селе мне приходилось не раз бывать еще с Тимкой Лобановским и с нашим верным «максимом». Да и вообще Ново-Сергеевка – партизанское село. Ни единый его житель не стал полицаем. А те, кто не попал в армию – ушли в партизаны. Одним словом, мы рассчитывали на сердечный прием. И не ошиблись.

Но главное, что мы увидели в Ново-Сергеевке, – свежий след, оставленный многими повозками, снег, истоптанный множеством ног. Кое-где на обочинах виднелись характерные рубчатые отпечатки шин сорокапятимиллиметровой пушки. Мы сразу поняли – след этот оставило наше соединение!

Хозяйка, в доме которой мы остановились, накормила нас яичницей с салом и горячим, круто заваренным черникой кипятком с медом. Осторожно, обиняками, выспросила, кто мы, и, узнав, что партизаны, намекнула, что неплохо бы назвать имена некоторых командиров. Только после такого основательного допроса, окончательно убедившись, что мы – свои, хозяйка начала выкладывать нужные нам сведения.

Выяснилось, что след, который мы видели на сельской улице, действительно принадлежит нашему соединению. Оно тронулось из Ново-Сергеевки прошлой ночью. А перед утром в Крапивне партизаны держали бой с гитлеровским карательным отрядом.

– Двигайте в Соловьевку. Не иначе – наши там… – сказала в заключение хозяйка. – И еще попрошу вас, заберите с собой моего сына. Его уже приняли в отряд Николенко, да перед уходом отпросился попрощаться с бабушкой, что живет в Дубровке. Вот и отстал!

Командира Климовского отряда имени Кирова Николая Михайловича Николенко мы знали и сразу согласились доставить к нему Данилу – так звали сына хозяйки. Передохнув с полчаса, решили ехать в Соловьевку. В иное время мы пересидели бы здесь до темноты – путь в Соловьевку лежит полем. Но оставаться в Ново-Сергеевке рискованно. Мы по опыту знали: вот-вот жди карателей. Да и не терпелось поскорее встретиться со своими!

Сменив выбившихся из сил, отощавших лошадей, которых после долгого перехода ни за что бы не узнали их бывшие хозяева, мы отправились дальше. В Гетманской Буде подхватили еще одного партизана – пулеметчика из первого батальона, отбившегося от соединения во время ночного боя. Теперь нас было шестеро, при четырех автоматах, винтовке и ручном пулемете. В случае надобности есть чем отстреляться!

Мы обогнули Крапивню, двигаясь по следу, проложенному соединением – последние дни стояла ясная погода и колея, кое-где заметенная поземкой, была хорошо видна. Спустились в низину и, – наконец-то! – перед нами открылась долгожданная Соловьевка.

Еще издали я заметил движение на окраине села. Какие-то люди перебегали от хаты к хате. Надсаживались собаки. В душу закралось беспокойство: а ну, как в Соловьевке уже не партизаны, а какая-нибудь гитлеровская зондеркоманда?.. Видимо, Геннадий думал о том же. «Приготовьтесь на всякий случай, – по обыкновению невозмутимо произнес он. – Всякое может быть».

Со стороны села донесся громкий окрик – «Стой!» Мы остановились. От крайнего дома отделились и пошли к нам два человека с винтовками наперевес. Я понимал: и нас и наших коней держат в прицелах пулеметчики, что залегли на окраине Соловьевки…

И тут я увидел на шапках приближающихся к нам людей, родные, красные партизанские лычки!.. Свои!..

И вот я снова в объятиях товарищей, в теплой и уютной хате, за столом, уставленным мисками и кружками. Куча новостей сразу обрушивается на меня – под Сталинградом разгромлена и пленена гитлеровская 6-я армия. Ее командующий фельдмаршал Паулюс сдался советским войскам. Наши наступают по всему фронту!..

Потом пошли новости местного значения – как шли, как прорывались через линию железной дороги под Добрушем… Наш главный бородач Жора Артозеев только что вернулся с железной дороги – взорвал эшелон.

– Решили устроить прощальный салют фрицам! – сказал Артозеев, разглаживая бороду. – Пусть знают, какого журавля упустили!

Парторг нашего подрывного взвода Миша Воловик принялся стягивать сапоги. Эти сапоги принадлежали мне: перед самым выходом из блокады, уходя в отряд Тарасенко, я кинул их на взводную повозку, пошел в валенках.

– Брось, – остановил я Мишу. – У меня ж есть. Не видишь? Лучше расскажи, где Лена Карастоянова?

Мои слова прозвучали как гром. Все замолкли. И по этому молчанию я понял, что случилось непоправимое…

– Похоронили Лену, – глухо произнес за всех Володя Клоков.

Я почувствовал, как к горлу подкатил комок…

КОВЕЛЬ – ТУГОЙ УЗЕЛ

Шестого марта сорок третьего года на партизанский аэродром в Елинских лесах, раскинувшихся на самой границе Брянщины и Черниговщины, куда Попудренко привел к этому времени наше соединение, прилетели из Москвы Алексей Федорович Федоров и комиссар соединения Владимир Николаевич Дружинин.

Они привезли приказ – разделить соединение на две части. Большая, под командованием Федорова, уходила в рейд за Днепр, в Западные области Украины. Меньшая во главе с Попудренко оставалась на Черниговщине.

Отныне командир соединения стал первым секретарем подпольного Волынского обкома партии, передав Попудренко свои секретарские обязанности в Черниговском обкоме.

Мне, как и большинству моих товарищей-подрывников, предстоял рейд. С Попудренко оставалось лишь четыре члена диверсионного братства – политрук Иван Елисеевич Цымбалист, Жора Артозеев, Миша Ковалев и Вася Коробко.

Само собой разумеется, никто из нас не знал ни маршрута, ни цели рейда.

Одиннадцатого марта, незадолго до захода солнца, соединение тронулось в путь. В эту же ночь мы с Гришей Мыльниковым сделали первую заявку на будущие диверсии: взорвали вражеский эшелон с танками на линии Гомель – Бахмач. По совести сказать, никто не думал и не гадал, что нам привалит такая удача. Задание было самое, что ни на есть, обыкновенное: мы с Гришей были приданы роте первого батальона, которая держала заслон, пока соединение пересекало железную дорогу Гомель–Бахмач. Заминировали пути, протянули шнур в заросли саженых деревьев, вытянувшихся вдоль линии железной дороги и, расположившись на командном пункте роты, принялись спокойно ждать… приказа снимать заслоны. Ждать, мы знали, надо довольно долго: колонна растянулась не на один километр, и пока последняя повозка минует переезд, пройдет не меньше часа.

Сырой мартовский ветер бушевал в посадке, свистел в телеграфных проводах. Где-то слева облака освещались беззвучными всполохами: в ту ночь Гомельский железнодорожный узел бомбила советская авиация… Вдруг сквозь шум ветра мне послышались тяжкие вздохи паровоза.

– Слышите? – сказал я.

Гриша Мыльников и командир роты, который стоял тут же, прислушались.

– Показалось тебе, – сказал Гриша. – Ветер…

Я еще раз прислушался: в самом деле, ничего. И тут сквозь ветки посадок я увидел круглый диск луны. Луна? В такую ночь? Ничего не понимаю…

– Смотри, поезд! – толкнул меня Гриша. – Видишь, фонарь! Выбирай слабину! Живо!

Я торопливо принялся подбирать шнур. Слабина оказалась довольно большой… А поезд – вот он, рядом уже, едва ползет. «Давай!» – крикнул Гриша. Рывок! Под бегунками паровоза сверкнуло пламя. В его отблесках я увидел длинную вереницу платформ, на которых стояли огромные, как мастодонты, машины с длинными хоботами орудий. Танки!

В воздухе загудели осколки, куски рельсов и комья земли. Но поезд шел слишком медленно, да и насыпи в этом месте почти не было. Поэтому паровоз хоть и сошел с рельсов, все-таки по шпалам перевалил воронку, выбитую миной, выполз на переезд и остановился, исходя паром из пробитых цилиндров. Первые две платформы накренились и с лязгом сползли в кювет. На одном из танков, стоявших на этих платформах, показались огненные языки. Потом внутри стальной махины что-то рвануло, и танк вспыхнул, как свеча. Пламя перебросилось на соседнюю платформу. Еще четыре машины подожгли из противотанковых ружей ротные бронебойщики в хвосте поезда.

Возможно, нам удалось бы сломить сопротивление охраны, которая, придя в себя после взрыва, открыла бешеный огонь из пулеметов и автоматов, и уничтожить весь эшелон. Но задерживаться в поле, далеко от леса, нельзя: днем гитлеровское командование пустило бы в ход авиацию, танки, подтянуло б мотопехоту, чтобы зажать соединение в клещи и уничтожить на открытом месте. Алексей Федорович приказал снимать заслоны и продолжать движение по маршруту.

Тем не менее мы с Гришей радовались: как-никак – шесть танков, а может, и поболее (когда мы уходили, эшелон еще горел!). Это неплохо! К тому же гитлеровцам придется немало повозиться, пока разберут обломки.

Командир соединения тоже остался доволен взрывом и на первом же привале вручил нам по именному пистолету.

Через день мы с боем по рыхлому, готовому тронуться льду, пересекли Днепр, уничтожив на левом и на правом берегу по батальону гитлеровцев. Еще через неделю на самодельном пароме, под ударами вражеской авиации, переправились через вздувшуюся от вешних вод Припять. Наконец, вышли на берег небольшой лесной речки Уборти и стали лагерем у белорусского села Боровое…

На весь этот путь, что я уложил в несколько строк, соединению потребовалось без малого месяц. И тяжел, труден был этот путь!

Мы шли с непрерывными боями, взрывая мосты, поезда, уничтожая вражеские гарнизоны и карательные отряды. Молва о нашем движении обгоняла нас, обрастала всякими вымышленными подробностями. От села к селу летела весть, будто крупная часть Красной Армии – не то дивизия, не то корпус, под командованием генерала, прорвала фронт и идет теперь по тылам врага с пушками и машинами, что по бокам ту часть охраняют танки, а сверху прикрывают самолеты…

Конечно, все это было легендой. Но колонна нашего соединения и впрямь выглядела внушительно. Впереди шел до зубов вооруженный авангард – головная походная застава, сплошь состоявшая из автоматчиков. За нею – кавалерийский эскадрон под командой лихого офицера Андрея Карпуши, – из отчаянных рубак, вооруженных, впрочем, не шашками, а тоже в основном автоматами. За конниками шагали наши отряды – батальоны, артиллерийская батарея с пушками и тяжелыми минометами, штаб, санчасть, подрывники, хозчасть с великим обозом, разведгруппа, арьергард. И возглавлял колонну Алексей Федорович Федоров, верхом на крупном рыжем жеребце по кличке Адам. Два ординарца – Алексей Алексеев и Василий Цурканенко сопровождали командира. То и дело в хвост и в голову колонны мчали от него конные связные с приказами и распоряжениями…

А впереди и по флангам двигались разведчики, ощупывая окрестности: не поджидает ли враг?..

В селах женщины и дети высыпали на улицы встречать партизан. Каждый старался пробиться к генералу, расспросить о далекой столице, о Большой советской земле, о том, как дела на фронте и скоро ли придет Красная армия, о том, что делать и как жить. Надежда на скорое освобождение окрыляла людей.

Слух о приближении крупного партизанского соединения приводил в содрогание полицаев и солдат гитлеровских гарнизонов, лежащих на нашем маршруте. Все они уже наслышались о том, как партизаны разгромили крупный гарнизон в Брагине, в который фашистские гаулейтеры перенесли областной центр белорусского Полесья, как была начисто уничтожена воинская часть в селе Ручеевка и еще одна в местечке Юровичи, где мы захватили четыре орудия, и о многих других операциях и боях. Полицаи разбегались, едва на горизонте появлялась партизанская разведка. Некоторые загодя перебирались в райцентры, под защиту оккупантов. В местечках и городах гитлеровцы срочно обносили комендатуры новыми рядами проволоки, рыли окопы, строили новые доты и дзоты…

Вражеские солдаты не снимали на ночь шинелей и сапог, спали стоя и сидя на своих постах, у амбразур и у окон, положив головы на тела пулеметов, вздрагивая, вскрикивая во сне.

В ночной мгле мерещились им неясные тени, шаги, приглушенный лязг оружия. И казалось им – вот-вот мрак и глушь этой чужой, страшной ночи прорежут взблески выстрелов, гром разрывов, леденящее души раскатистое «Ура!»…

Здесь же, на Уборти, снова наступали почти мирные дни. Вокруг стояли крупнейшие украинские соединения Ковпака, Сабурова, Бегмы, Маликова, Мельника. Вся округа находилась под контролем партизан, и гитлеровцы не смели сюда и носа сунуть.

Снова, как полгода назад в Клетнянских лесах, наш лагерь жил размеренной гарнизонной жизнью. Уходили на боевые задания и возвращались назад партизанские роты. Каждый вечер происходил развод караулов. Обучались партизанской премудрости новички, что шли к нам целыми толпами из всех ближних и дальних сел, местечек, городов…

У нас появилось свободное время. Началось повальное увлечение рыбалкой: Уборть – река рыбная. В хозчасти открылось колбасное производство. Начали выпекать хлеб…

В Боровом в моей жизни произошло два крупных события. Во-первых, я был принят кандидатом в члены партии. Во-вторых, получил первую в своей жизни награду – орден Красной Звезды.

Ордена нам вручал в торжественной обстановке, перед всем соединением, выстроившимся огромным четырехугольником на большой поляне в лесу, начальник штаба партизанского движения Украины генерал-лейтенант Тимофей Амвросиевич Строкач. А после окончания церемонии взял слово «товарищ Демьян»… В то время мы не знали, что «товарищ Демьян» – секретарь Центрального Комитета партии Украины Демьян Сергеевич Коротченко. Мы слушали Коротченко, затаив дыхание – так захватила нас его по-житейски простая, мужественная, умная речь, многое из которой я помню и по сей день.

Демьян Сергеевич рассказывал о жизни на Большой земле, о положении на фронтах, о том, как мы должны вести себя в селах, с местными жителями. «Никогда не забывайте, кто вас поит, кормит, оберегает от врага, – говорил Коротченко. – Та простая крестьянская женщина, что мыкает сейчас горе с малыми детьми на оккупированной земле, отдает вам последний кусок хлеба, последние картофелины. Да еще головой рискует, ежели про то дознаются гитлеровцы. Вы сами знаете, как к вам относится население. Будьте же достойны этой всенародной любви всегда – и в бою и на привале. Без любви, без поддержки народа партизанское движение существовать не может. И если вы чем-то можете помочь жителям – делом или советом, никогда не упускайте такого случая»… Накрепко засели у меня в памяти слова секретаря ЦК о партизанах. «Мы рассчитываем, – говорил Демьян Сергеевич, – что наши союзники рано или поздно откроют второй фронт. А пока мы считаем партизан вторым фронтом. Партия надеется на вас, товарищи…»

Как ни благоустроенно наладилась жизнь в лагере на берегу Уборти – все-таки по всему чувствовалось: мы накануне очень крупных боевых дел. На партизанском аэродроме, что ни ночь, садились тяжелые ЛИ-2, доставляя боеприпасы, оружие, медикаменты, взрывчатку. Более всего шло взрывчатки. Мы ее получили почти пять тонн. Да еще новые мины, капсюли-детонаторы, взрыватели, бикфордовы и детонирующие шнуры и великое множество разных иных приспособлений для диверсий. Уже по одному этому мы догадывались, что нашему брату подрывнику предстоит немалая работа.

А тут еще вместе с генералом Строкачем прилетел его заместитель, «главный диверсант» – полковник Илья Григорьевич Старинов. В нашем соединении тоже была введена новая служба – диверсионная. Ее начальником и заместителем командира стал прилетевший из Москвы по назначению штаба партизанского движения старший лейтенант Егоров – высокий, светловолосый, подтянутый красавец. В каждом батальоне сформировали взвод подрывников. Наконец, наша группа приказом командира соединения была преобразована в диверсионно-подрывную роту, подчиненную Егорову, а политруком ее стал Николай Денисов.

Егоров начал с того, что организовал курсы подрывников, которые партизанские шутники тотчас же окрестили «Лесной академией». Занятия в «академии» старший лейтенант поставил на широкую ногу. В лесу для тренировок был выложен кусок железнодорожного полотна, на котором будущие диверсанты учились ставить и маскировать мины. А по окончании курса наук каждый слушатель должен был сдать «госэкзамен» специально назначенной комиссии под председательством Алексея Федоровича Федорова.

Мы, старички диверсанты, про себя отметили: судя по числу слушателей, предстоящая боевая задача носит сугубо диверсионный характер… Конечно, и нам пришлось поработать на курсах. С одной стороны, мы учили новичков обращению с взрывчаткой и подрывными приспособлениями, приемам маскировки мин, разным хитростям, с помощью которых мы обманывали гитлеровскую охрану. С другой – сами учились у Егорова новым минам, которые только что получили на вооружение. Новые мины МЗД-5, ласково прозванные «эмзэдушками», были по тем временам форменным чудом техники. Особенность их заключалась в том, что они устанавливались на определенный срок – от тридцати минут до четырех месяцев и, «созрев», взрывались под вражеским поездом. При помощи таких мин, как объяснил нам начальник диверсионной службы, на железной дороге можно создавать целые минные поля, чтоб каждый день был обеспечен готовой взорваться «эмзэде»…

Конечно, нельзя допустить, чтобы новая секретная мина, на которую возлагались такие надежды, в случае обнаружения гитлеровской охраной попала бы в руки врага. А потому Егоров решил каждую «эмзэде» оборудовать специальной кнопкой неизвлекаемости, как говорят подрывники, – «сюрпризом», который при попытке снять установленную, но не «созревшую» еще мину, вызывал бы взрыв. Кнопка неизвлекаемости делала работу подрывника очень опасной: малейшая неосторожность и…

В начале июня соединение тронулось наконец в путь на Запад. И без того немалый, наш обоз заметно увеличился: весь груз, доставленный нам с Большой земли за два последних месяца, пришлось везти с собой. Солидная его доля – взрывчатка находилась на попечении нашей роты. С великим трудом раздобыли мы повозки под этот груз. А вот коней не достали. Их заменил новый для нас вид тяги – волы…

Говорят, что в опытных руках волы послушны, как агнцы. Но я не видывал более упрямых и непонятливых животных. По сравнению с ними известные своим вздорным и упрямым нравом ослы прямо-таки верх покладистости и интеллекта.

Волы не желали признавать никаких наших «цоб» и «цобе», шли себе, куда хотели, и ни отчаянная ругань, ни палка и кнут не внушали им никакого почтения к возничему. Пробовали мы по совету опытных специалистов закручивать воловьи хвосты, – но и эта крайняя мера помогала плохо. Закрутишь хвост одному волу – он прибавит шагу. Зато его напарник по ярму в знак протеста тотчас начинает идти медленней, а то и совсем остановится. В результате повозка ложится набок, тяжелые двадцатипятикилограммовые ящики вываливаются. А волы знай себе идут, не слушая никаких увещаний…

Однажды волы, которыми я управлял, ни с того ни с сего свернули с дороги в реку, затащили повозку на глубокое место и принялись пить. Напились – и стоят на месте как ни в чем не бывало, моргают глазами. А я сижу на ящиках с толом, как на острове, и не знаю: что делать? Гнать волов вперед? Там еще глубже. Поворачивать назад? Опрокинешь повозку… В конце концов пришлось распрягать и выводить повозку вручную, чуть не по горло в воде. Не говоря уж о том, что все мы вымокли, нам еще и досталось от начальника штаба майора Дмитрия Ивановича Рванова за задержку движения.

В другой раз, когда соединение остановилось на привал, мы отпустили волов попастись, и они разбрелись в разные стороны так, что мы еле-еле собрали их.

Словом, с волами было чистое наказание. Поэтому мы были очень рады, когда нам выпал случай хоть на некоторое время отделаться от своих подопечных, передав их в хозчасть, чтобы выполнить задание командира соединения…

В нашем соединении так уж повелось – подрывники, помимо своей основной специальности, числились еще и саперами. Как только требовалось выполнить какую-нибудь работу, имевшую хотя бы косвенное отношение к инженерному делу – на это неизменно отряжалась наша группа. Мы строили гати, выкладывали сигнальные костры, когда прилетали самолеты. Однажды нам было приказано отрыть землянку для хозчасти (землянку эту мы строили долго и скверно, чем заслужили неудовольствие начальника хозчасти Василия Логиновича Капранова). Нам же пришлось налаживать и обеспечивать паромную переправу через Припять. Но все это было пустяками по сравнению с новым заданием – построить мост через довольно глубокую и широкую реку Горынь… И не просто пешеходный мостик, а такой, чтобы выдержал бессчетное число повозок и пушки… Короче говоря, предстояла форменно саперная операция. Настоящий же сапер во всей роте у нас был один-единственный – Гриша Мыльников, который перед войной закончил саперное военное училище и носил звание лейтенанта инженерных войск. С некоторой натяжкой, к саперному клану можно было отнести и Володю Клокова – хоть и паровозник, но как-никак закончил транспортный институт. Был, правда, у нас еще один понимающий в строительстве человек – немолодой уже партизан Василий Петрович Лебедев, который пришел в нашу роту на Уборти. Но мы тогда еще не ведали, на что он способен… Остальные, включая и меня, несмотря на то что, как помнит читатель, я перед призывом в армию почти два месяца проучился на факультете «Мосты», не понимали в инженерии ни уха ни рыла…

Конечно, нам никто не сказал заранее, что именно нам предстоит делать. Поэтому мы с радостью выслушали приказ собираться в дорогу, с облегчением отвели волов вместе с повозками в хозчасть и, во главе с Егоровым, двинулись выполнять задание. Вместе с нами временный лагерь соединения, остановившегося на дневку в густом, почти нехоженом лесу, в котором когда-то проходила старая советско-польская граница, покинула рота пятого батальона отряда имени Кирова под общим руководством отрядного начштаба Боченкова.

Мы выступили утром и еще днем миновали большую поляну, на которой сохранились остатки здания пограничной заставы – деревянного дома с резными наличниками на пустых оконных проемах и некогда застекленной верандой. Стены дома, потемневшие столбы коновязи и даже колодезный сруб – все было исклевано пулями и осколками. Сразу за поляной мы пересекли извилистую, наполовину заваленную упавшими деревьями речку, по которой некогда проходила граница. И оказались в Западной Украине…

К вечеру мы вышли на противоположную опушку и остановились на пригорке. Погода стояла ясная, и отсюда была далеко видна вся округа. Впереди параллельно лесу тянулась линия столбов – там проходила железная дорога Сарны–Дубровица. За ней поблескивала лента реки, а еще дальше – лучи заходящего солнца вызолотили высокую маковку церкви.

Егоров, который командовал всей группой, собрал командиров.

– Вот она, Горынь, – сказал он задумчиво. – Река судоходная. Через нее-то и надо построить мост до подхода соединения. Обстановка, как видите, сложная. Работать придется в населенном пункте, вон в том селе, Вилюнь называется. В тылу – железная дорога. Рядом, в Сарнах, крупный гарнизон противника. На станциях еще несколько гарнизонов поменьше. Да еще рядом, в селе Золотое – банда националистов-бандеровцев. Словом, товарищи, надо быть начеку. Все выходы из села сразу же перекрыть, чтоб ни единая живая душа не прошла. Расставить посты, наблюдателей, у места переправы занять оборону. А сейчас – перекурить и приготовиться к движению! Все.

Как только стемнело, мы выступили. Теперь было не до разговоров. Мы шли молча, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Впереди двигалась разведка – разведчики еще накануне побывали в Вилюни и знали дорогу. Следом – готовая ко всему головная походная застава. И, наконец, наши главные силы. Глухо, едва слышно, погромыхивали на неровностях плотно обмотанные тряпками колеса пулеметных тачанок. Никто не курил – Егоров запретил категорически. Ни проблеска в ночи – мрак и тишина окружали нашу небольшую колонну. Через час пересекли железную дорогу. Вот и село. Угрюмо, подозрительно смотрели темные окна приземистых мазанок. Пока командир роты расставлял людей, распределял, где установить караулы и огневые точки, мы окружили Егорова.

– Прежде всего надо раздобыть инструмент, – приказал старший лейтенант. – Всем по хатам, несите кто что отыщет!

В этот момент откуда-то из темноты вышли двое. Одного из них я сразу узнал: это был разведчик, мой земляк Яша Бабушкин.

– Товарищ командир, – негромко обратился он к Егорову. – Тут в селе есть партизаны!

– Какие партизаны?

– Да местные! Жители здешние! Они нам помочь берутся!.. Да вот – ихний командир.

– Зараз пособираем всех, кто может держать секиру! – сказал Яшин спутник. – А материал тоже есть. Так что не хвилюйтесь.

– Сколько человек? – спросил Егоров.

– Тридцать.

– Неужто немец у вас не бывает?

– Ну, так что ж с того, что бывае? Наши люди не выдадут… Колысь была одна сволочь, так зараз нема. Верно, и косточки сгнили!

Через час в небольшой рощице за селом собрались местные партизаны. Все пришли с топорами и пилами. Кое у кого за спиной торчали стволы винтовок. Мы засучили рукава и принялись валить деревья, очищать их от ветвей. Опытные плотники, которых привел командир местного отряда, взялись делать козлы, – их решили использовать в качестве опор на мелководье. Для более глубоких мест заготовляли сваи. А для русловой, самой глубокой части, требовались «понтоны» – большие лодки-«дубки», которые отыскались на берегу… Чтобы не привлекать внимания, Егоров приказал заготовить все детали моста в рощице и лишь в самый последний момент перевезти их на берег реки для сборки.

Лебедев в строительной кутерьме сразу почувствовал себя в родной стихии. Он быстро находил выход из любых затруднений. Не было гвоздей – велел спилить несколько телеграфных столбов, что тянулись вдоль главной сельской улицы и нарубить гвозди из проволоки. Сделал шаблон, чтобы пилить жерди настила одинаковой длины. Научил, как сращивать колесоотбойные брусья.

Гриша Мыльников и Володя Клоков начали промерять глубину при помощи самодельного лота, сделанного Василием Петровичем Лебедевым. А я с несколькими местными партизанами пошел спускать на воду и гнать к месту строительства «дубки»…

Когда мы пригнали «дубки» и вернулись в рощу, уже рассвело. Кругом вовсю кипела работа, тюкали топоры, визжали пилы. Меж работающими партизанами как заправский прораб расхаживал Василь Петрович. Гимнастерка расстегнута, из-под сдвинутой на затылок фуражки выбивались черные, с густой сединой волосы. Он то и дело наклонялся и что-то мерил самодельным метром – свежеоструганной палочкой, на которую нанес деления чернильным карандашом.

Через десять часов после начала работы все конструкции будущего моста были готовы и перетащены на берег. Начался монтаж. И сразу же возникли осложнения. Сначала никак не хотели устанавливаться козлы – их переворачивало течением. Пришлось загружать нижнюю их часть камнем. Еще трудней оказалось со сваями. Мы пытались их поставить вертикально, стоя по пояс в воде – ничего не получалось. Скользкие бревна вырывались из рук, норовили всплыть. И тут помог Лебедев – показал нам, как соорудить «самолет» – простое сооружение из жердей и досок, с которого удобно и просто забивать сваи.

К вечеру мост был готов. Мы первыми, подпрыгивая от радости, перешли по нему с одного берега Горыни на другой.

Но радоваться еще рано. Наблюдатель, что сидел на высоком тополе посреди села, доложил, что к переезду на железной дороге подошел поезд, с него разгружается пехота.

– Ложись! Занимай оборону! – скомандовал Егоров. – Будем держаться, пока не подойдут наши!

Мы залегли по обе стороны моста. Пехоты противника мы не очень-то боялись – с нашими силами всегда можно продержаться дотемна. А что если у врага артиллерия? Снаряды разнесут наш мост в пух и прах!

И правда, со стороны железной дороги донесся тяжелый грохот… Но это били пушки нашего соединения.

– Наши! – что есть силы закричал наблюдатель. – Наши идут!

Огрызаясь огнем, вражеский поезд поспешно ретировался. Вскоре по мосту с грохотом помчали тачанки, повозки с толом, оружием, разным имуществом. За ними, тяжело прогибая настил, переправились орудия партизанской артбатареи. Проезжая часть моста перекосилась, ее край опустился в воду, вспучив пенистый бурун. Но теперь это не имело никакого значения: соединение переправилось через Горынь. Мы распрощались с командиром местного отряда. Потом привязали к мосту заряды, зажгли шнуры. Грянул взрыв. И наш мост, построенный с таким трудом, распадаясь на речной быстрине, поплыл по течению…

В конце июня мы расположились лагерем в густом и болотистом лесу неподалеку от хутора Лобное.

Ковель – крупный железнодорожный узел, из которого расходятся пять важных железнодорожных линий: на Сарны, на Ровно, на Брест, на Люблин, на Владимир-Волынский.

Перед нашим соединением стояла задача: блокировать эти линии, прервать или хотя бы основательно нарушить движение немецких поездов. А для этого надо взрывать все, что катилось по рельсам – груженые составы, порожняки, дрезины…

Один за другим из лагеря соединения уходили отряды на отведенные им участки. Каждому была отведена «собственная линия». Отряд имени Сталина (первый батальон) шел на железную дорогу Ковель–Ровно. Имени Щорса № 2 – на линию Ковель–Брест. Отряду имени Ворошилова выпало «обслуживать» магистраль, ведущую к Люблину. А Кировскому – на Владимир-Волынский…

Наконец, седьмой батальон – отряд имени Щорса № 1, получил задание «оседлать» минами ближнюю к лагерю чугунку Ковель – Сарны. Причем основная часть отряда во главе с командиром, Федором Ильичом Лысенко, оставалась на месте – нести гарнизонную службу. К железной дороге выступило немногим более роты из седьмого батальона, батальонный подрывной взвод и наша подрывная рота. Во главе всей этой сборной команды стояли комиссар батальона Пысенков и начальник диверсионной службы Егоров.

После, как говорил Егоров, «производственных» испытаний новых мин большая часть подрывников, понаторев в новом деле, должна уйти на другие задания.

К вечеру мы подошли к селу Галузье. Примерно половина Галузья представляла собой сплошное пепелище – след гитлеровских карателей, что наведались сюда весной. Многим жителям приходилось ютиться в землянках, вырытых в невысоком песчаном холме на окраине села. В селе, как доложила разведка, расположился местный партизанский отряд под командой Макса Собесяка.

В другое время и Егоров, и комиссар отряда имени Щорса Пысенков, идя на задание, обязательно обошли бы село, расположенное всего-навсего в десятке километров от «железки». Но карта картой, а в незнакомой местности, кишевшей к тому же украинскими националистами, без проводника никак не обойтись. Где ж еще найти надежного человека, если не у местных партизан?

Накануне утром этот небольшой отряд устроил засаду на шляху и отбил у гитлеровцев несколько повозок – или, как говорят в этих местах, фурманок с рыбой. Свежий зеркальный карп, зажаренный в сметане, и в мирное время первоклассная закуска. Когда мы вошли в село, пир был в самом разгаре. Чарка не миновала и нас.

Я, Гриша Мыльников, Володя Клоков и Саша Машуков развалились в тени деревьев, в небольшом садике около хаты, где расположился штаб Собесяка. Тут же улеглись со своей аппаратурой кинооператор Союзкинохроники Михаил Глидер и его помощник Помазанка.

Вечерний ветерок забирался под наши распахнутые гимнастерки, кители, штатские пиджаки, приятно холодил тело. Клонило ко сну.

Но спать не пришлось. В штабной хате раздался шум, и на пороге появились высокие фигуры комиссара Пысенкова и Егорова.

– Павлов, Клоков! – крикнул Егоров. – А ну ко мне! Вот что, орлы, – вполголоса продолжал Егоров, отведя нас в сторонку. – Есть шанс отличиться. Проводников нам дали. Берите «эмзэде» – и шагом марш. – Он прищурился и подзадорил: – А может, вы устали? Тогда – других назначим!

Мы с Володей переглянулись. Устать-то мы, конечно, устали. Но какой подрывник откажется установить новую мину? А главное – первым из всего соединения открыть счет взорванных немецких эшелонов на линиях Ковельского узла!

– Только смотрите, – строго напомнил Егоров. – мина – «тос»! Техника особой секретности. Головой отвечаете!..

Через полчаса мы выступили. Наша группа состояла из двух минеров – Володи Клокова и меня, взвода охранения под командой Сентяя, назначенного Пысенковым, и проводников из местного отряда. Проводников было трое. Старший – долговязый парень в пилотке, надетой поперек головы на манер папахи, был вооружен польским пистолетом системы «Висс», за неимением кобуры пристроенным к поясу при помощи целой системы веревочек и проволочек, какой-то невиданной винтовкой и звался, если не ошибаюсь, Стефан Тульча.

Другого – разговорчивого светловолосого в коричневой домотканой свите – звали Иваном. Позже мы прозвали его Сусаниным за то, что часто сбивался с дороги. Третий – угрюмый, сутуловатый – Мыкола Слупачек. Его пиджак на груди крест-накрест пересечен пулеметными лентами, а за голенищем торчал нож.

Сумерки застали нашу группу на опушке леса, примыкавшего, по свидетельству наших вожатых, к железной дороге. Мы сделали короткий привал, и Стефан с Иваном тотчас же заспорили: Стефан утверждал, что нужно идти к «цигельне, от якой до зализницы нема и шагу». А Иван требовал дойти до «гуры и ставить биля мосточка». Неизвестно, чем кончился бы этот спор, если бы командир взвода не спросил у Мыколы:

– А чего ж ты молчишь? По-твоему-то как?

– Треба идти прямо. Тут до железницы восемь километров. Не больше. Лес. Место доброе.

Иван и Стефан зашумели, замахали руками: «И станция тут рядом и будка, где немцы сидять, и не знает вин, Мыкола, сам, що кажет!»

Мыкола не стал спорить. Молча сидел на пеньке и с независимым видом обстругивал веточку.

– А ты знаешь? – спросил Сентяй. – Не заведешь?

Мыкола посмотрел на него и усмехнулся.

– Тут наше поле, – показал он рукой вдоль опушки. – А тут в лесу я скотину пас. Наймитом у пана.

Может быть, именно потому, что Мыкола не спорил и не доказывал, а Стефан и Иван казались чересчур суетливыми, а может, и потому, что усталость давала себя чувствовать, Сентяй сказал Мыколе:

– Поведешь группу! Где поближе.

Когда совсем стемнело и над лесом поднялся серп молодого месяца, мы двинулись дальше. Шли просекой, которая, судя по компасу, упиралась в железную дорогу.

Под ногами чуть слышно шелестела трава, посеребренная капельками росы. В сапоги пробивалась сырость.

Впереди шел Мыкола, за ним Сентяй, потом пулеметчики и мы с Володей. Замыкали цепочку Миша Глидер с Помазанкой и два проводника, всем своим видом старавшиеся показать, что обижены.

Сначала шли быстро. Потом Мыкола обернулся и на ходу прошептал:

– Тут треба тихо. Станция близко.

Мы пошли медленней, высоко поднимая ноги, неслышно, округлыми движениями, даже не переставляя, а перекатывая их с пятки на носок. Несколько раз Сентяй свистящим шепотом матюгнул пулеметчика, когда тот задевал за ветку пламегасителем, издававшим тихий мелодичный звон, и еще кого-то невидимого, кто глухо кашлянул в темноте.

Наконец впереди забрезжил просвет. Лес кончился. Поверх кустов, казавшихся в темноте очень густыми, показались огоньки. Донесся сонный лай собак, звон буферов, гудки стрелочников. Впереди, прямо перед нами, в глубокой выемке, блеснули рельсы. Мы остановились, сгрудились в кучу.

Володя Клоков шепотом приказал:

– По местам! Если пойдет патруль – подпускать поближе и держаться, пока не кончим. Вы, – сказал он кинооператору, – останетесь здесь с пулеметчиками. Все равно в темноте снимать не придется.

– Товарищу, разрешите и я разом з вами! – жарко прошептал Мыкола. – Я только побачу. А?

Володя не ответил. Он тщательно отряхивался. Не дай бог, пристанет травинка или веточка! Оставишь на путях, все пропало – мину обнаружат. Мыкола принял молчание как знак согласия.

Сентяй вполголоса перечислил имена – кому вправо, кому влево, люди разошлись и сразу же растаяли в темноте…

Нам с Володей пришлось немало повозиться, прежде чем мы выкопали ямку. Сначала Володя ощупью собрал и отложил в сторону все камушки, которые оказались сверху. Потом лопатой осторожно срезал верхний слой балласта и его тоже отложил отдельно, на разостланную между рельсами плащ-палатку. Потом начал копать. Слежавшийся балласт поддавался туго, лопата скребла, как о железо, высекала искры. Володя сквозь зубы шипел проклятия, поминал всех святых. Пока он возился с ямой, я монтировал мину: обмотал изоляцией оголенные провода в местах соединений, установил получасовое замедление, вставил детонатор в запальную шашку. Раза два подходил Сентяй.

– Скоро вы? Вот-вот патруль пойдет!

Мы отмалчивались – не до разговоров. Во время работы – установки мины – подрывник должен выключиться из жизни, забыть обо всем: о войне, о том, как его зовут, где он находится, о своем собственном существовании. Все его внимание, все его мысли прикованы только к мине – ящику, начиненному гремучей смертью. Он не может позволить себе вздохнуть, отереть пот, почесаться. В этот момент можно выстрелить над ухом подрывника, можно уколоть его иголкой, ударить. Не имеешь права даже вздрогнуть. А вздрогнешь – взрыв, гибель. Такова профессия.

Наконец яма готова. С грехом пополам мы запихнули в нее самодельный деревянный ящик, в котором помещались мина и заряд. Я положил на кнопку неизвлекаемости грузик – четырехсотграммовую толовую шашку. Придерживая ее левой рукой, взялся правой за деревянную палочку-предохранитель и шепнул Володе:

– Засыпай!

Володя руками стал сгребать с плащ-палатки землю, утрамбовывая ее вокруг мины кулаком. Скоро я почувствовал, что мои руки засыпаны.

– Снимаю, – шепнул я. – Спускайся в кювет!..

Володя пробурчал в ответ что-то непонятное, вроде – «погибать так вместе», и пригнул голову поближе к яме…

Затаив дыхание, я медленно, двигая одними пальцами, потянул за предохранитель. Чуть… Еще чуть… Еще. Есть!

Сунул палочку в карман. Ее надо сдать Егорову, как вещественное доказательство того, что мина установлена по всем правилам.

Володя разогнулся. Мы быстро засыпали землю, осторожно уложили верхний слой, аккуратно разместили камешки по местам. Потом я для маскировки несколько раз ступил ногой, обутой в трофейный немецкий сапог.

Свернули плащ-палатку с оставшейся землей. Мыкола подхватил ее и потащил в лес – высыпать.

Осторожно перешагнув бровку насыпи, чтобы не оставить следа, мы пошли к лесу.

Когда все собрались на сборном пункте, где оставались пулеметчики и кинооператор, по путям, стуча сапогами о шпалы, прошел патруль. Пусть идет! Главную часть дела мы сделали. Лишь бы утром не обнаружили мины…

Медленно наступал рассвет. То, что ночью мы приняли за густой кустарник, оказалось саженым редким соснячком. Сквозь него просматривались какие-то строения, а наш кинооператор уверял даже, что видит семафор.

На всякий случай, Сентяй решил отвести группу поглубже в лес, а на опушке оставить наблюдателей.

Ждать всегда неприятно, а около вражеской железной дороги, да еще рядом со станцией, где наверняка есть немалый гарнизон – неприятно вдвойне. Несмотря на усталость, никто не спал. Есть не хотелось. Сидя на желтой, усыпанной прошлогодней хвоей земле, все напряженно вслушивались, вглядывались. Только Мыкола как ни в чем не бывало свернулся под деревом калачиком, подложил под голову сумку и тихонько посапывал носом. Мне этот хлопец положительно нравился… В девять наблюдатель доложил, что прошел патруль и мину не заметил.

В половине десятого вдалеке возник шум. Он приближался, становился все явственнее. Скоро из него отчетливо выделился перестук колес, шипенье пара. Поезд шел быстро, но нам казалось, что он ползет, как черепаха. Стефан отошел поглубже в лес. Проснулся Мыкола. Все привстали, вытянули шеи, прерывисто задышали. Сейчас! Сейчас!..

Но… ничего не случилось. Шум поезда переместился влево и затих. Мы снова опустились на землю. С поста прибежал наблюдатель – рыжеватый паренек, который не первый уже раз ходил со мной на дорогу. Развел руками и, как будто мы этого и без него не знали, удивленно сообщил:

– Ничего ему не сделалось. Пробежал, и хоть что!

Второй поезд, которого мы ожидали с неменьшим нетерпением, тоже прошел невредимым. За ним прогромыхал третий.

– По-моему, пора сматывать удочки! – мрачно проворчал кто-то.

Сентяй колебался. Мы должны были прийти и доложить, что собственными глазами видели, как взорвался поезд. Ведь мы испытывали новую секретную мину!

Но взрыва нет. Может быть, мина неисправна? Может быть, она неправильно поставлена?

– Эх, вы! Подрывники называется! – зло пробурчал Сентяй.

Со всех сторон мы с Володей чувствовали на себе сердитые взгляды. Кто ж, как не мы, виноваты, что впустую потрачено столько трудов: шли, рисковали, тащили эту проклятую тяжеленную мину, надеялись… И все зря. В лагерь придется идти, что называется, с пустыми руками…

«Что же могло случиться? – терзался я. – Замедление установлено на тридцать минут. Прошло шесть часов. Неужели ошибка? А не выйти ли к железной дороге и посмотреть, что там происходит?»

Осмотреть мину я, конечно, не мог. Снять – тем более. Чуть тронешь – сработает кнопка неизвлекаемости. Но было просто невтерпеж сидеть на месте и ждать.

К моему удивлению, Володя меня не отговаривал. Он только сказал:

– Ты недолго. И, пожалуйста, постарайся без стрельбы.

– Пойдешь со мной? – спросил я Мыколу.

– Пойду.

Вдвоем мы прошли метров двести, раздвинули кусты и увидели железную дорогу. При дневном свете она показалась мне совсем иной – мирной, привычной. Пахло серой и мазутом. Гудели телеграфные провода. Поблескивали рельсы… Будто вышел я к дороге где-то на даче, под Москвой.

На путях стоял человек в немецком военном кителе с винтовкой за спиной и что-то рассматривал под ногами. Мне показалось, что он стоит над тем самым местом, где закопана наша мина. Мыкола жарко зашептал мне в ухо:

– Зараз вин побежит да скажет!..

Я вышел из кустов, поднял автомат к плечу и громко скомандовал:

– Ко мне!

– Руки в гору! – крикнул Мыкола.

Гитлеровец вздрогнул, поднял голову. Но вместо того чтобы идти к нам, повернулся и побежал. Теперь терять было уже нечего. Я нажал на спусковой крючок. Моя очередь заставила споткнуться, но не остановила его. Еще минута – и он исчезнет за поворотом. Тогда – пиши пропало! Я посылал вслед очередь за очередью. Мимо!

Рядом хлопнул одиночный выстрел. Охранник упал, скатился с пути и замер. Я повернул голову: в руках у Мыколы дымилась винтовка.

– Готов, – сказал он. – А зараз – идем быстрее.

И верно – справа и слева от нас будто прорвало плотину. Раскатились пулеметные очереди, захлопали винтовки. Звонко кашлянул миномет. Единым духом мы добежали до своих. Группа уже заняла оборону. Задерживаться нельзя. Сентяй выслал вперед походное охранение, и мы двинулись. Я шел последним, едва волоча ноги. На душе было – хуже некуда. «Ну, что мы скажем старшему лейтенанту, когда придем? – думал я. – А он-то ждет, не дождется…» Мыкола шагал рядом и старался меня успокоить…

– Ну чего зажурился? Да еще рванет твоя мина! Вот побачишь!

– Эх, Мыкола, Мыкола! Ничего-то ты, друг, не понимаешь!

– Я все понимаю. Только ты не журись!

Когда мы подходили к противоположной опушке, сзади опять зашумел поезд. Никто даже не обернулся. Все одно надежды никакой… И вдруг раздался взрыв. Его звук прокатился по лесу гулким и звонким эхом и, замирая, умчался в чащу. Мыкола даже подпрыгнул:

– Сработала, сработала! А, что я казал?

Группа остановилась. Я подбежал к Володе.

– Вернусь. Понимаешь – посмотреть надо. А вы идите в лагерь. Я догоню!

Володя вначале не соглашался отпустить меня. Но ему и самому очень хотелось узнать, что же там, на «железке»? Могло быть, что немцы просто обезвредили мину взрывом, и после того, как я торжественно пообещал только глянуть «одним глазком» и немедленно возвращаться, он скрепя сердце кивнул головой. И опять Мыкола вызвался идти со мной.

Мы двинулись лесом: на просеке наша группа оставила дорожку на свежей росе. Пойдешь по старому следу – наткнешься на немцев. Кто их знает – может, они преследуют нас?

Мыкола шел чуть впереди меня легким неслышным шагом настоящего лесного жителя – полещука. Есть такой особый шаг, к которому уроженец лесных мест привыкает с самого раннего детства. Под его поступью не треснет ветка, не примнется трава, кажется – он и следов после себя не оставляет.

Вот так и шел Мыкола. Он ни разу не оступился в яме, скрытой под мхом и густой порослью черники, сплошь покрывавших землю. Отгибая ветку, чтобы пройти, он делал это так, чтобы ветка выпрямлялась и оставалась неподвижной, а не ударяла идущего сзади. А когда встречалось препятствие – упавшее дерево или колдобина, коротко предупреждал: «Ноги!»

Метров за пятьдесят до «железки», Мыкола остановился и шепотом проговорил:

– Где-то тут есть ров. По нему незаметно пройдем.

– Какой еще ров?

– Старые окопы. Ще в ту войну остались. Да вот они!

Старые, заросшие травой окопы, оставшиеся еще с первой мировой войны (в этих местах когда-то стояли войска генерала Брусилова), сослужили нам хорошую службу. По оплывшему, заросшему травой ходу сообщения, начинавшемуся в лесу, пригибаясь, мы вышли на опушку, дошли до места, где окоп расширялся (здесь, наверное, была пулеметная ячейка) и осторожно высунули голову. Мы оказались на скате выемки. Внизу, на железнодорожном полотне, валялись разбитые вагоны, паровоз, платформы, меж которых вкривь и вкось торчали остовы искалеченных грузовых автомобилей. Все кругом, словно снегом, запорошило чем-то белым (как позже оказалось – мукой), россыпью блестели на солнце груды консервных банок.

Вокруг разбитого состава возились немецкие солдаты и ремонтные рабочие. Что-то кричал, размахивая руками, немецкий офицер в фуражке с высокой тульей. На противоположном скате выемки стоял пулемет «универсал». Возле него возились пулеметчики.

Мыкола подтолкнул меня в бок, выразительно тряхнул винтовкой и показал пальцем на немецкого офицера. Я вспомнил Володины наставления и молча погрозил кулаком. Дело сделано, надо возвращаться. Позже мы докопались, почему запоздал взрыв: просто электрохимический замыкатель новой мины иной раз дает небольшое отклонение в ту или другую сторону.

Можно ли описать чувства, которые испытывает партизан, а в особенности подрывник, возвращаясь с удачно выполненного задания?!

Хочется петь и говорить, говорить, говорить. Припоминаешь все мелочи только что пережитого, каждое движение, каждое слово. Выискиваешь самое смешное. Подшучиваешь над товарищами. И все драматическое, страшное представляется теперь веселым и простым. Все, даже самое малозначительное, кажется важным и интересным.

В такой момент совершенно не думаешь ни о какой опасности, забываешь, что находишься в тылу врага, что за каждым деревом может подстерегать смерть в зеленом немецком мундире.

Мы с Мыколой шли и разговаривали так громко, что при нашем приближении замолкали лесные птицы. Сейчас нам было море по колено. Только что пережитое объединило, сдружило нас, сразу сделало товарищами, мы оба готовы были друг за друга в огонь и воду.

Мыкола не был похож на обыкновенного проводника.

Нам, партизанам рейдирующих партизанских соединений, всегда были нужны проводники. Чаще всего их находили в селе. Обычно проводником шел старик или, во всяком случае, человек пожилой, которому в другое время лучше было сидеть на печке.

Случалось – брали мы проводников и в местных отрядах. Но, если говорить честно, какой командир отдаст хорошего бойца? Даже на короткое время. Мало ли что может случиться на войне?! Как выяснилось, и Мыколу-то отпустили с нами только потому, что в отряде он был новичком.

После того как мы с Мыколой основательно разобрали события, припомнили все подробности и вдоволь насмеялись, как-то незаметно, само-собой получилось так, что Мыкола начал рассказывать о себе. Собственно говоря, рано или поздно это неизбежно должно было произойти. Так всегда случается между новыми друзьями. Сейчас я уже не помню многого из того, что он рассказывал мне в тот раз, всех подробностей и поворотов его нелегкой биографии.

Кажется, я спросил у него:

– А ты давно партизанишь?

– А почти неделя как пришел в отряд.

– Что ж ты делал раньше?

– В Германии был. Как пришел до нас немец – меня и забрали. Сначала на фольварке работал, у хозяина. Потом сбежал… Поймали.

– Ну и что же?

– Спросили – чего бежал? Если б сказал, что до дому хотел, может, назад, к хозяину бы вернули. А я сказал, що жить рабом не хочу. Ну, меня – в лагерь, в Эссен. Есть такой город. Работал на заводе. Потом опять убежал. Тут аж до Польши добрался… И опять сцапали. Поесть зашел попросить да на жандарма и наскочил…

– Вернули в лагерь?

– В лагерь! Сначала палок дали. А потом – в тюрьму. Во Франкфурт-на-Майне. Под замком, в карцере держали. А как начали на строительство гонять – я снова сбежал. Теперь умней стал. Шел только ночами. В села и носу не казал!

– Чем же ты кормился?

– Где травой, где грибами. А попадет, – засмеялся Мыкола, – так и в погреб заберусь. По сметану. Як злодий!

Меня очень удивил рассказ Мыколы. Глядя на его небольшую, щуплую фигуру, не верилось, что этот деревенский паренек один, без оружия, прошел всю Германию, пересек Польшу…

За разговором мы незаметно дошли до шляха – грунтовой дороги, соединявшей родное Мыколино село Маневичи (нынче оно называется Прилесное) со станцией того же названия.

К вечеру мы без всяких приключений добрались до своих и узнали, что Егоров и все наши подрывники недавно отправились на дорогу – предстояла пробная массовая установка новых мин.

Дежурный по лагерю передал мне приказ: если поезд взорван – отдыхать. А если нет – взять мину и догонять группу Егорова.

Усталые, но счастливые, мы с Мыколой забрались под фурманку и немедленно заснули, прижавшись друг к другу спинами.

Утром я проснулся оттого, что кто-то дергал меня за ногу. Я протер глаза. Приподнялся и Мыкола, спросонья стукнув головой о дно повозки. Рядом с нами сидел на корточках Егоров, держа в руке наполненный до краев стакан.

– Ну как? Взорвали? – спросил он.

– Взорвали, товарищ старший лейтенант.

– Тогда получайте, – он протянул стакан мне, а когда я выпил, налил Мыколе.

С того самого дня Мыкола стал моим спутником. Его даже приняли в действительные члены «крокодильского общества».

«Крокодилами» назывались кадровые подрывники, самые удачливые, самые смелые. Тот, кто жался поближе к лагерю, избегал заданий, у кого дрожали коленки перед выходом на линию железной дороги, наконец, тот, кто оказывался плохим товарищем – безжалостно зачислялся в разряд «аллигаторов», никогда не поднимался выше второго номера (то есть того, кто на марше нес заряд), да и вообще, как у нас говорили, был «на подхвате» – ухаживал за лошадьми, ходил в наряды, чистил картошку.

Право называться «крокодилом», хоть это и было всего-навсего шуткой, заслужить удавалось не так-то просто. Для Мыколы это было большой честью. Приобщение Мыколы к славному «крокодильему» племени произошло в начале августа, когда запасы взрывчатки начали подходить к концу. Конечно, каждый уважающий себя подрывник имел в вещевом мешке неприкосновенный запас толовых шашек, отчего лежавшие вместе с ними хлеб и сало делались горькими, как хина.

Тол ревниво оберегался от посторонних взглядов, шашки по временам украдкой пересчитывали, как скупцы деньги. Но и неприкосновенным запасам рано или поздно приходит конец.

Где взять взрывчатку? Ведь не сидеть же в конце концов сложа руки и любоваться, как по «железке» идут на фронт вражеские поезда!

Командир подрывного взвода отряда имени Щорса Борис Калач разыскал где-то в лесу пяток позеленевших от времени снарядов, оставшихся еще с империалистической войны.

Когда он привез их и скинул с фурманки возле палатки старшего лейтенанта, посмотреть на диковину сбежались все бывшие в лагере партизаны. Начались споры. Одни говорили, что снаряды эти немецкие. Другие, наоборот, уверяли, что русские. Спорили до хрипоты, пока кто-то не предложил почистить один из снарядов и найти фабричную марку. Охотников чистить нашлось более чем достаточно. Когда отдраенный песком и золой снаряд заблестел, на его боковине появился одноглавый орел с опущенными крыльями и надпись: «Krupp. Deutschland. 1915».

Кто-то сострил:

– Ударим кайзером по Гитлеру!

Снаряды долго и безуспешно разогревали на костре, чтобы выплавить взрывчатку. Потом выяснилось, что начинены они вовсе не толом, а тугоплавким меленитом, который, к тому же при сильном нагревании взрывоопасен.

Борис Калач по этому поводу заметил:

– Жалеют все-таки своих.

Наш знаменитый «крокодил» Вася Кузнецов охотился за невзорвавшимися бомбами в селах, которые немцы бомбили с воздуха. Увы, и они попадались редко…

Словом, все наши попытки раздобыть взрывчатку приносили мало пользы.

Однажды в мой шалаш, сделанный из жердей и еловой коры, на четвереньках влез Мыкола и таинственно зашептал:

– Нашел, где взять толу!

– Где нашел?

– Про то мы с Адамом знаем. Пусти нас з ранку – привезем.

Адам Ружицкий, секретарь подпольной комсомольской организации в Маневичах, был нам хорошо известен своей смелостью, осмотрительностью, точностью. Такие, как Адам и Мыкола, не подведут.

Утром, когда еще не рассвело, Мыкола запряг фурманку, переоделся в рваную крестьянскую свитку и лапти, напялил на голову соломенный «брыль», сунул за пазуху старенький, облезлый «императорский» наган, великодушно предложенный Васькой Кузнецовым, и двинулся в путь.

День прошел без особых тревог. Мы поужинали – похлебали партизанского супа из эмалированного бельевого таза, который за свою величину и вместительность получил название «командирского». И пристроились у догорающего костра заниматься своими делами.

Вася Заводцов мастерил партизанские «штиблеты» – чуни из свежесодранной коровьей кожи. Иногда их называли еще и «мокасинами». Такие мокасины летом изрядно пованивали, отчего на время сна ноги приходилось заворачивать в какую-нибудь дерюгу. Зато они делали поступь бесшумной, ходить в них было легко, а главное – совершенно не промокали.

Гриша Мыльников чинил брюки. Эти брюки, из-за присущего им странного свойства, были известны во всем соединении. Днем они были самыми обыкновенными – серенькими, полосатыми. А в темноте превращались в белые, и мелькание Гришкиных ног ночью было видно чуть ли не за километр. По этому признаку часовые узнавали Гришу издалека и пароль у него не спрашивали. А на железной дороге он несколько раз подряд натыкался на засады.

Володя Клоков, как и всегда в свободное время, спал, справедливо полагая, что еще будет время, когда спать не придется. Неразлучные друзья – Алик Ярыгин и Женя Мерзов пекли в золе картошку. Саша Машуков прилаживал саперную батарейку к карманному фонарику. Словом, в этот спокойный вечер делать было совершенно нечего и всякий выбрал себе занятие по вкусу.

И вдруг рядом раздался взрыв.

Мы повскакали с мест, схватились за оружие. Гриша Мыльников с проклятиями натягивал брюки. Ездовые кинулись запрягать лошадей. Прибежал связной, передал приказ – по тревоге собираться к штабу. Забегали командиры отделений. Послышались команды.

В это время на дороге, проходящей через лагерь, загрохотала фурманка.

На фурманке кто-то стоял, отчаянно накручивал в воздухе концами вожжей. Это был Мыкола. За ним, на другой фурманке, свесив ноги, ехал Адам. Фурманки остановились, взмыленные кони поводили боками.

– Не лякайтесь! – закричал Мыкола, соскакивая на землю. – Это мы взрыв устроили! Есть мины!

И он рассказал, как утром через охраняемый немецкими солдатами переезд вместе с Адамом отправился на ту сторону железной дороги. Накануне, в Маневичах, узнали, что там, около села Оконьск, в лесу бульбаши (так партизаны называли украинско-фашистских националистов, которые действовали на Западной Украине) закопали много ящиков с минами от батальонных и полковых минометов.

Мыкола с Адамом спрятали фурманку в лесу, разыскали «схорон» и чуть не полдня вскрывали ящики и грузили мины.

Надо сказать, что по ту сторону железной дороги лежало село Колки, которое бульбаши объявили своей «столицей» в этом районе. В каждом селе поблизости от Колок у бульбашей были свои соглядатаи. Появись только партизаны – через час все окрестные бульбовские ватажки в округе, всякие доморощенные «батьки» – Мазепы, Цыганки, Вишни, узнавали об этом.

В лесу, пока Мыкола и Адам возились с минами, бегали ребятишки, проходили девчата, собиравшие ягоду. И мы – уже опытные к тому времени партизаны – удивлялись, как Мыколе и Адаму удалось остаться незамеченными. На обратном пути Мыкола разошелся до того, что выменял у немецких солдат, охранявших переезд, несколько сигарет за кусок сала.

Стоило солдатам ворохнуть лежавшее поверх мин сено – и Мыкола и Адам погибли бы.

Не доезжая до лагеря, хлопцы разожгли в лесу костер. Когда он разгорелся – Мыкола кинул в огонь мину.

– Салют, – сказал он Адаму. – Хай немец знает, что у нас есть взрывчатка!

Мыколе, конечно, не прошло даром такое баловство. Пысенков посадил его на «гауптвахту» – под сосну, приставил к нему часового и приказал весь следующий день держать на воде и хлебе. Однако наказание получилось весьма своеобразным. Ночь Мыкола проспал под сосной сном праведника. А утром обнаружилось, что вокруг спящего наставлены котелки с супом и картошкой, лежит каравай хлеба, куски сала и даже бутылка молока. Пысенков плюнул, рассмеялся и освободил Мыколу. Сердиться на него было невозможно.

Весь день мы прожили, питаясь всухомятку: в кухонных ведрах мы выплавляли тол. Калач и Чалдон, устроившись поодаль, вывертывали из мин взрыватели. На следующую ночь в лагере оставались только ездовые и охрана. Остальные все как один ушли на «железку»…

* * *

В сентябре в наш временный лагерь у железной дороги Ковель – Сарны приехали комиссар соединения Владимир Николаевич Дружинин и начальник диверсионной службы Алексей Семенович Егоров, который до этого, вместе с комиссаром и командиром соединения, объезжал отряды, действующие на линиях Ковельского узла. Для нас, подрывников, и для всех бойцов и командиров седьмого батальона это было праздником. Не потому, что высокое начальство, и даже не потому, что, как все мы знали, на особо отличившихся будут заполняться наградные листы, которые отправят в Москву, а потому, что и комиссара и старшего лейтенанта просто очень любили. И у нас было чем их порадовать…

Мы с Егоровым раскрыли мой «гроссбух» – толстую бухгалтерскую тетрадь, в которой я вел учет установленных мин и взорванных эшелонов, и, как говорится, «подбили бабки». Получалась, в общем, довольно приятная картина. Железная дорога Ковель – Сарны была фактически выведена из строя нашими диверсионными группами. За два последних месяца движение на ней продолжалось не многим более сорока восьми часов, да и эти часы падали главным образом на восстановительные поезда. На всех перегонах от Чарторыйска до Повурска под откосами насыпей лежали целые гряды обломков.

– Славно поработали, – сказал Егоров, закрывая гроссбух. – Знаешь что? Сегодня вечером будет собрание, комиссар выступит с докладом. Потом – самодеятельность… Не мешало б и нам, подрывникам, показать что-нибудь особенное, эдакий истинно диверсионный номер. А?.. Подумай-ка с хлопцами!

Все утро мы ломали голову над «эдаким диверсионным номером». Собрался целый военный совет – командир подрывного взвода седьмого батальона Борис Калач, секретарь отрядного комсомольского бюро Семен Готсбан, подрывник Миша Глазок и я. Мишку Глазка, хоть ему еще едва минуло пятнадцать лет, мы позвали на это совещание недаром. Несмотря на юный возраст, к нему за советом не считали зазорным обратиться и взрослые подрывники. И не удивительно: Мишка – партизан со стажем, начал партизанить еще в сорок первом, в небольшом отрядике, организованном в родном селе Клюсы старшим братом – лейтенантом Иваном Глазком. В этот отряд Мишка ушел со всей семьей – с отцом, матерью и сестрой Полей.

Еще в сорок первом Мишка навострился устраивать всякие хитрости, при помощи которых не раз обводил вокруг пальца немцев и полицаев. А когда окончил курсы подрывников, стал одним из знаменитых подрывников. Мне не раз приходилось брать его с собой на боевые задания, к «железке». И как бы ни приходилось круто – я знал: Мишка Глазок не подведет. Вот и сегодня я надеялся, что Миша обязательно придумает что-нибудь эдакое.

Предложений высказали немало.

– Может быть, танец с минами? Выходят двое с ящиками от эмзэде…

– Уже было. Не годится.

– А если устроить фейерверк? Трахнем пару зарядов, отсалютуем ракетами?

– Старо. Да и не погладят по головке за расход взрывчатки… Наконец Глазок, который до сих пор ничего не предлагал, а лишь отвергал все наши предложения, подал интересную мысль.

– А что, хлопцы, давайте устроим настоящую диверсию!

– Что ж ты, на «железку», что ли, пойдешь праздновать?

– Зачем на «железку»? Устроим тут небольшую насыпь, сделаем поезд из деревянных чурок и рванем… А? Мысль понравилась. Мы немедленно приступили к делу. Семен Готсбан сочинил подходящий к случаю текст. Борис Калач вытесал из поленьев «паровоз» и с пяток «вагонов». Мы с Глазком приготовили «мину» – сухую саперную батарейку СБС-6, проволоку и три связанных вместе электродетонатора. Наконец перед нашей импровизированной сценой – вертикальной рамой, связанной из березовых жердей, возвели «насыпь», начинавшуюся и кончавшуюся в кустиках, росших по обе стороны сцены. Эти кустики служили нам одновременно и кулисами и декорацией.

По программе наш номер шел первым – сразу после доклада комиссара, в котором он рассказывал о международном положении и о том, как работают подрывники других батальонов.

«Вот идет гитлеровский эшелон», – начал Семен Готсбан. И в самом деле на насыпи показался маленький игрушечный паровоз и вереница вагонов – их тянул за веревочку Борис Калач. «В этом эшелоне, – продолжал Семен, – едут к фронту войска, снаряды, пушки, танки, бензин, боеприпасы»… Калач принялся тянуть быстрее. «Но поезд не дойдет до фронта. Его ждет в пути партизанская мина и неминуемая гибель».

В этот момент я подал знак. Миша Глазок соединил оголенные концы проводников. Хлопнул взрыв. Под паровозом блеснуло пламя. И поезд, совсем как настоящий, полетел под откос насыпи. Зрители разразились аплодисментами.

На другой день партизанские группы снова пошли к «железке». Теперь уж к настоящей, с настоящими минами. А меня и Мыколу Слупачека старший лейтенант взял в большой лагерь – принимать мины и взрывчатку.

Лагерь к этому времени основательно изменился. Вместо шалашей появились благоустроенные землянки. «Кухни» – места, где разводились костры и готовилась пища – были обнесены аккуратными березовыми заборчиками. Возле них сделаны бревенчатые столы и скамейки. Штаб разместился в роскошном рубленом доме, реквизированном в селе у какого-то полицая и перевезенном в лес. Был даже театр – помост, вокруг которого полукругом располагались ровики для сидения.

Мы с Мыколой сначала заглянули в нашу «подрывную» землянку. Она располагалась на низком месте, и под дощатым настилом хлюпала вода. Поэтому мы прозвали свое жилище «крокодильим болотом».

Возле печки, сделанной из железной немецкой бочки, что-то штопала наша повариха Софья Осиповна. В дальнем углу несколько ездовых резались в «тысенцу» – тысячу и одно.

Когда мы вошли, Софья Осиповна обрадованно воскликнула:

– Ай, Володька! А я все думаю – где наш Володька подевался? Совсем, думаю, позабыл нас!..

Верка – семнадцатилетняя дочь Софьи Осиповны, сидела возле матери. Приметив нового человека – Мыколу, она независимо отвернула голову.

Потом поправила косынку и не удержалась – состроила Мыколе глазки, повела бровью. Но Мыкола не понял кокетства. Он потоптался, кашлянул, осмотрелся по сторонам и сказал:

– Пойдем. Ну что тут делать?..

Пока ездовые грузили в нашу фурманку ящики с толом (к этому времени его успели уже подбросить на самолетах с Большой земли), я потащил Мыколу «на рацию» – так называли партизанскую радиостанцию. Начальник радиостанции – инженер Анатолий Маслаков согласился устроить нам внеочередной радиосеанс, взяв с меня клятвенное обещание при первом же удобном случае раздобыть ему бензина для движка, чтоб не приходилось гонять ручную «солдат-машину».

Он повесил наушники на ветку кустика, росшего возле входа в землянку рации, покрутил лимбы приемника и сквозь вой и треск вдруг прорвался ясный и твердый голос, передававший сводку Совинформбюро.

Я, конечно, не помню сейчас, о чем именно говорил диктор. Но сводки в то время были радостные – наши наступали на всех фронтах, и Мыкола слушал, затаив дыхание, изредка покачивая головой и причмокивая от удовольствия. Когда диктор кончил и заиграла музыка, Мыкола облизнул губы и спросил у Маслакова:

– А ще можно?

Но Толя жалел питание и выключил приемник.

Назад мы возвращались вечером. Сначала молча шли следом за фурманкой, на которой, подмостив поверх ящиков с толом мешок с овсом, клевал носом ездовой.

Потом Мыкола спросил:

– Слухай, Володько, а Москва большая?

– Большая.

– Ну, як большая? Ось я за Советами (на здешнем диалекте это означало – при Советской власти) у Луцке був. Велико мисто! Що ж Москва? Бильш?

– Больше, Мыкола, гораздо больше. Таких городов как Луцк – с сотню в Москву влезет.

– Слухай, Володько, а колы вот война закинчится, я до тебе приеду – пустят мене в Москву?

– А почему же нет? Ты ж гражданин советский? Советский! Приезжай и живи!

– И всякого пустят?

– Ну, конечно, всякого! А зачем тебе?

Мыкола помолчал, наморщил доб. Опять спросил:

– Слухай, а якого-нибудь куркуля, який зараз в бандеровской банде ходит, тоже пустят?

– Ну такого, конечно, не пустят. Какой же он советский?

Мыкола, как мне показалось, вздохнул:

– Ты, ось, кажешь – я советский. Да я за Советами тильки и увидел, какая она может быть жизнь. Може, ты цього и не разумиешь. А у мене – колы б до нас не пришли Советы, – всю б судьбину паны загубили б. Так и ходил бы всю жизнь у наймитах, батраком скотину пас. Вот ты, мабудь, думаешь, – что я так себе на войни. Думаешь – казакуе хлопец. А нет! Другому що треба? Землю! Чтоб конь был. Пара коров. Хата добра. И все. С утра поехал пахать в поле. Вечером – назад. Поел добре, хату запер, да на печь – спать. А мне мало. Дуже хочется свет побачить, с людьми побалакать, в Москве побыть. Должен я поехать у Москву?

– Должен, Мыкола. Должен. Да ты приезжай ко мне, в обиде не останешься!

– Добре! А ты, Володько, не забудь, що посулил! А я вид тебе не видстану! Аж поки войны не кинчим!

СЛАВНЫЙ КИРОВСКИЙ

Раз в лагере появились заборчики вокруг кухонь и прочее благоустройство – значит, немцы начнут нас выселять с насиженного места. Это – верная партизанская примета. Так оно вскоре и случилось.

Жаль, конечно, было покидать наш уютный лагерь. Но ничего не поделаешь. Не на шутку обеспокоенное взрывами на линиях Ковельского узла, немецкое командование бросило против нашего партизанского соединения большую силу. Сначала командир соединения генерал-майор Алексей Федорович Федоров попытался остановить немецкую дивизию на подступах к Лобному. Но потом, когда из Ковеля подошли танковые и моторизованные части, а боеприпасы начали подходить к концу, он отдал приказ заминировать лесные дороги и отойти за реку Стырь.

В боях на подступах к главному лагерю я не участвовал. Наша диверсионная группа – рота и подрывной взвод седьмого батальона, по-прежнему действовала на линии Ковель–Сарны. Сменилось лишь общее руководство: вместо погибшего в бою с бульбашами в селе Деревок комиссара Пысенкова группу возглавил начальник штаба батальона Борис Халиуллин. Большая часть моих товарищей-подрывников под руководством Володи Клокова ушла выполнять другое задание к железной дороге Брест – Пинск, по которой гитлеровцы в обход Ковеля усиленно гнали к фронту поезда.

А когда соединение начало отход, пришел приказ о том, что я назначен заместителем командира по диверсионной работе в пятый батальон, в отряд имени Кирова – единственный остававшийся в междуречье Стырь – Стоход, чтобы продолжать диверсии, вести разведку, устраивать засады… Словом, для того чтобы продолжать, если можно так выразиться, партизанить в тылу карателей…

Я уже говорил, что пятым батальоном командовал кадровый командир Красной Армии старший лейтенант Николай Михайлович Николенко. Это был, пожалуй, самый спокойный и уравновешенный из всех наших комбатов. Хладнокровие Николенко просто удивляло – какая бы опасность ни грозила, Николай Михайлович распоряжался неторопливо и спокойно, словно в мирное время на штабных занятиях. Не припомню случая, чтоб Николенко вышел из себя, закричал или как-нибудь еще обнаружил гнев или волнение. И при всем этом – комбат-пять ни при каких обстоятельствах не опаздывал, всюду успевал в срок.

Даже внешний вид комбата – туго затянутый командирский ремень с медной пряжкой, под которой по-уставному, без единой складочки, заправлена гимнастерка со снежно-белой полоской подворотничка, блестящие сапоги, кубанка с табельной звездочкой вместо традиционной партизанской лычки – даже внешний вид говорил о въевшейся в плоть и кровь привычке к армейской дисциплине и точности.

Да и любая вещь, принадлежавшая Николенко, носила на себе отпечаток его обстоятельности и знания службы – начищенное оружие, планшет, карта с аккуратно нанесенными стрелками операций и линиями маршрутов.

Под стать хозяину и конь Орлик – вороной красавец благороднейших кровей. Все соединение завидовало Николенко – так был хорош Орлик. Что только не предлагали другие командиры в промен на коня! Николенко ни в какую.

– Да ты ж на этом коне не усидишь! – улыбаясь, говаривал он наиболее прилипчивым лошадникам. – Хочешь попробовать?

Пробовали. Но никому не удавалось удержаться на Орлике более трех минут. Не то чтоб Орлик, почувствовав чужака, превращался в необъезженного мустанга, взбрыкивал бы, вставал бы на дыбы, бросался б из стороны в сторону. Нет! Просто делал несколько неуловимо быстрых движений спиной. И очередной неудачник оказывался на земле…

Самого же Николенко Орлик понимал по едва приметному жесту и даже взгляду. Малейшее движение повода – конь ложился, поворачивался или застывал, как изваяние, не обращая внимания на гром выстрелов и свист пуль.

Впрочем, что ж Орлик… Все приказания Николенко всегда выполнялись с лета, без единого прекословия, с полной отдачей сил. Комбат даром не прикажет – это все знали. И немудрено: за плечами Николенко – две войны и бесчисленное количество походов, боев, схваток, из которых силою ли, хитростью он всегда выходил победителем.

Впервые Николай Михайлович понюхал пороху на Карельском перешейке, в сороковом. Там же получил и первое отличие – медаль «За отвагу». Великую Отечественную встретил на знаменитом Белостокском выступе, в селе Зашково, что лежит в том месте, где в пограничный Буг впадает речка Ужинец. Этот выступ был начальной целью плана «Барбаросса», выношенного гитлеровскими генералами. Срезать Белостокский выступ танковыми клиньями, окружить и уничтожить в нем советские части – такова была первоочередная задача, поставленная фашистским генштабом перед командованием группы армий «Центр» накануне рокового дня 22 июня сорок первого года…

И по сей день Николай Михайлович в мельчайших подробностях помнит каждый свой шаг в тот последний мирный субботний вечер. Конечно, старший лейтенант Николенко, состоявший при штабе 330-го мотострелкового полка 86-й Краснознаменной дивизии, как и тысячи других красноармейцев и командиров нашей армии, не думал и не подозревал, что принесет этот вечер и последующая ночь. Но неясное беспокойство томило его. Все предыдущие дни над границей витала тревога. В зарослях по ту сторону Буга то и дело мелькали вражеские солдаты, урчали бесчисленные моторы, поднимались столбы пыли, свидетельствуя о передвижениях войск. Стоило вечером или ночью на нашем берегу раздасться какому-нибудь шуму, – на противоположном вспыхивал прожектор и долго шарил лучом, что-то нащупывая.

Субботним вечером двадцать первого июня Николенко с женой и несколькими товарищами пришел в гости к помощнику командира полка Васе Зогину, у которого был патефон с хорошими пластинками. Послушали, сами попели и за полночь разошлись. Николай Михайлович пришел домой, хотел было лечь спать – не смог. Вышел покурить в кухню. Хозяин квартиры – поляк Юзеф Комяжек – старый солдат, воевавший еще в империалистическую в царской армии, тоже не спал, смотрел в раскрытое окно, выходившее на берег Буга.

– Цо-то затевают швабы, пан поручник, – проговорил Комяжек.

Николенко стал рядом, глубоко затянулся, выпустил в окно струйку дыма, тут же рассеявшуюся в темноте. За Бугом стояла мертвая тишина. Только соловьи надрывались в прибрежных кустиках.

– Почему вы так думаете? – спросил Николенко, у которого в этот вечер было особенно смутно на душе.

– Каждую ночь по тот бок великий шум да крик. А сегодня цо-то тихо, – отозвался Комяжек.

– Сегодня суббота.

– Hex так. Але ж цо-то затевают, пан поручник… Верьте слову. Уж я-то их добже вем…

Комяжек хотел еще что-то добавить, но осекся. В ночном небе возник шум самолетов. Многие эскадрильи летели с Запада на Восток. За первой волной прошла вторая, третья…

– Я пойду! – сказал Николенко.

– Ступайте, ступайте, пан поручник, – дрогнувшим голосом проговорил Комяжек. – И нех с вами матка бозка…

Николай Михайлович не дослушал, разбудил жену, велел собрать ранец, вскочил на велосипед и помчался в штаб, расположенный в фольварке на окраине Зашкова. Дежурный по штабу встретил его у порога.

– Есть что-нибудь из дивизии? – вместо приветствия спросил Николенко.

– Пока ничего…

– А не кажется ли тебе, что пора объявить боевую тревогу?

Дежурный не успел ответить. За Бугом прокатился долгий грохот. Совсем рядом вспыхнули разрывы, потянуло пороховым дымом. Надсадно ударили пулеметы. Дежурный кинулся в штаб поднимать полк… А еще через несколько минут старший лейтенант Николенко уже был в бою…

С этого часа Николай Михайлович, можно сказать, не выходил из боя. После ожесточенных схваток на границе гитлеровцы, воспользовавшись внезапностью нападения и огромным преимуществом в численности и вооружении, прорвали оборону наших войск и скорым маршем двинулись на Восток. А Николенко вместе с остатками своего полка оказался в глубоком вражеском тылу.

Что делать? На этот счет у будущего партизанского комбата не было никаких сомнений и колебаний. Воевать! С великим трудом, вырвавшись из вражеского кольца, он двинулся догонять фронт. Вскоре у переправы через какую-то речку Николай Михайлович встретил своего старого друга и сослуживца – командира полковой минометной роты старшего лейтенанта Михаила Колесника. Идти стало веселей, хотя и не легче: Колесник был ранен, шагал с трудом, Николенко приходилось поддерживать его, а иной раз и нести на себе.

Спустя некоторое время к Николенко и Колеснику присоединились Алексей Кудрявцев и Григорий Калеуш, Калинин, Попов, Романов и Королев.

Позже на границе Слуцкого и Стародорожского районов в отряд Николенко влилась еще одна группа – Николай Масленников, Борис Турук, Сергей Каменский, Василий Смагин, Павел Романенко, Анвар Мовлиханов и лейтенант Фитерман. К середине июля под командой Николенко собралось в общей сложности тридцать два человека, хорошо вооруженных бойцов и офицеров со станковым пулеметом на тачанке.

Поход – походом, а добывать продовольствие и кормить людей надо. В попутных селах, дочиста ограбленных гитлеровцами из проходящих вражеских частей, многим не разживешься. Да и помимо гитлеровцев через них что ни день проходило великое множество разного люда. И все просили поесть…

«Надо действовать, нападать на врага, – решил Николенко. – Будем жить за счет немецкого интендантства!» Это решение укрепила встреча с батальонным комиссаром, имени которого Николай Михайлович не запомнил. Встреча произошла в попутном селе, куда Николенко заглянул с несколькими бойцами, надеясь добыть пропитание для всей группы. Остальных он предусмотрительно оставил на опушке недалекого леска. Собрав у жителей с полмешка картошки, Николай Михайлович заглянул в какую-то хату попить молочка. В хате, за столом, кроме хозяйки, сидел человек в гимнастерке, в петлицах – по шпале, на рукавах – красные звездочки политработника. Проверили друг у друга документы. Познакомились. Разговорились.

– Вы что думаете предпринимать? – спросил батальонный комиссар.

– Думаю идти к фронту. А вы?

– Я тоже к фронту. Но пока-то до него дойдешь… А я не могу спокойно смотреть, как гитлеровцы расхаживают по нашей земле!

– Что же вы предлагаете? – спросил Николенко.

– Надо организовать партизанский отряд. И бить врага, пока мы у него в тылу!

– Мы о том и сами…, – начал было Николенко. Договорить он не успел. По сельской улице промела пулеметная очередь. Снаружи раздался крик:

– Немцы!

Комиссар и Николенко выскочили на улицу. Очевидно, гитлеровцы были осведомлены о том, что в селе – вооруженные советские бойцы. Развернувшись в цепь, враги быстро приближались к хате, поливая из автоматов.

– За мной! – крикнул Николенко. Комиссар что-то крикнул – в грохоте стрельбы, не разобрать что именно, но побежал в другую сторону – видимо, и его где-то поблизости поджидали товарищи. Преследуемый гитлеровцами, Николенко вместе со своими кинулся к лесу. Но как он ни нажимал – вряд ли ему удалось бы уйти живым, если б не Мовлиханов, который держал наготове свой станкач. Подпустив гитлеровцев поближе, Мовлиханов ударил огнем, первой же очередью скосив немцев, что уже настигали Николенко. Остальные залегли, начали отползать. Потом побежали прочь…

Николенко, с трудом переводя дух, поднял людей и повел их подальше от опасного места. Отойдя поглубже в лес, остановились, уселись кружком.

– Вот что, товарищи, – сказал Николенко, выходя на середину. – От сегодняшнего дня мы с вами – партизанский отряд. Будем двигаться к фронту. Но воевать нам придется пока здесь, в тылу врага. Тех, кто не согласен, держать не буду. Прошу высказаться.

Однако желающих высказаться не нашлось. Все согласились со старшим лейтенантом, которого успели полюбить и которому верили. С этого дня Николенко действовал как настоящий партизанский командир. И те, кто шли с ним, стали впоследствии командирским ядром пятого батальона – отряда имени Кирова.

Постепенно Николай Михайлович основательно изучил повадки оккупантов, набил руку на засадах у дорог, в налетах на небольшие гарнизоны врага. Боевой счет будущего комбата и его товарищей увеличивался с каждым днем. Теперь Николенко уверенно вел свой маленький партизанский кораблик в автономном плавании по вражескому тылу. Шли с боями. К осени на счету отряда было уже шестьдесят четыре убитых гитлеровца, восемь уничтоженных автомашин и два мотоцикла. На станции Хойники, на которую Николенко и его товарищи совершили налет, перебили немецкую охрану, состоявшую из шести человек, и захватили немало трофеев.

В селе Езерцы, что лежит в Минской области, провели собрание жителей, помогли им создать боевые группы по сбору оружия для будущего партизанского отряда…

Но Николенко понимал: это еще лишь начало, первые шаги в партизанской войне. Для того чтобы делать больше, надо разыскать действующие партизанские отряды, связаться через них с Большой землей, установить связь с подпольными комитетами партии.

Глубокой осенью сорок первого года группа Николенко, насчитывавшая к тому времени шестьдесят два человека, в Соловьевском лесу, неподалеку от которого нынешняя Брянская область граничит с Черниговской, встретилась с партизанами местного Климовского районного отряда. Отряд этот был невелик, но Николенко бесконечно обрадовался, что нашел лесной островок Советской власти, своих людей, да еще брянских партизан, о которых немало наслышался в пути. Обрадовался и тому, что может наконец передохнуть в относительной безопасности после долгого многонедельного похода и боев, подкормить людей, привести себя в порядок. Именно поэтому Николенко решил присоединиться к климовцам.

Командовал климовским отрядом бывший заведующий районным отделением Госбанка Андрей Иванович Ворожеев, а комиссаром был участник гражданской войны, старый коммунист Парфен Антонович Бируля.

Однако спустя некоторое время отряды вновь разделились. Ворожеев остался на месте. А Николенко и часть климовцев во главе с комиссаром Бирулей, досконально знающим всю округу, ушли в соседние Софиевские леса. Как помнит читатель, здесь располагался Злынковский партизанский отряд Маркова. Неподалеку вырыли землянки и кировцы. Теперь оба отряда частенько совершали совместные боевые операции. С помощью Маркова Николенко установил связь с Черниговским подпольным обкомом партии, с командиром областного отряда секретарем обкома А. Ф. Федоровым…

Вскоре раненого в бою Парфена Антоновича Бирулю на посту комиссара сменил опытный армейский политработник, бывший ивановский рабочий и любимец всего соединения Иван Алексеевич Кудинов. А когда соединение двинулось в рейд под Ковель, Кудинова избрали секретарем парткома соединения, а его место занял Иван Иванович Караваев.

С кировцами мне выпадало действовать не впервые. По дороге в Клетнянские леса я, вместе с ротой кировцев, ходил в засаду на шоссе. В тот раз я подружился с Колей Масленниковым, Васей Смагиным, Алексеем Кудрявцевым и с моим земляком Яшей Бабушкиным. Вместе с кировцами участвовал в операции в селе Батаево, где был разгромлен крупный вражеский гарнизон. Однажды пришлось даже – редкий для подрывников-диверсантов случай! – держать оборону и ходить в атаку!

Об этом случае стоит, пожалуй, рассказать. А потому вернемся ненадолго назад, на Черниговщину, в тяжкое лето сорок второго.

Накануне того дня, о котором пойдет речь, наше соединение почти сутки вело непрерывный бой. Потом, пользуясь недолгой летней темнотой, мы попетляли по лесу, путая следы. И, наконец, на рассвете остановились в густой чаще неподалеку от села Жукля.

Команда – «Привал!» – косой повалила всех на землю. Все дела, которые обычно совершаются на привале, были отложены. Никто не стянул сапог, хотя у многих были стерты ноги. Никто не развязал сидор, не принялся за сухари, чтоб хоть немного утолить мучивший всех нас голод. Свинцовая усталость давила вниз, требовала единственного: спать!

Почти не выбирая места, я улегся в углублении меж корнями высокого дерева, прижал к себе оружие и уснул, как провалился. Мы не знали, что в Жукле уже выстроился вражеский батальон, готовый начать наступление на лес. Еще до того, как остановились, начальник штаба Рванов выслал в Жуклю разведчиков. Разведчики наткнулись в селе на врага и кинулись в лес – предупредить. Но враг, готовый к выступлению, преследовал их по пятам. Малое расстояние от Жукли до лагеря гитлеровский батальон, можно сказать, преодолел на плечах у разведчиков…

Не успел я сомкнуть глаза – ноги переехало что-то тяжелое (как выяснилось – станковый пулемет, который пулеметчики выдвигали на боевую позицию). Вскочил и только открыл рот, чтоб обругать «обидчиков», как яростный гром прокатился по лесу. Автоматные и пулеметные очереди, лай винтовок и пистолетов, разрывы гранат и мин, торжествующие крики «Рус, сдавайсь» – все смешалось в сплошной рев… Бой кипел в самом лагере. Меж повозок метались еще не успевшие очнуться ото сна ездовые. Рвались в упряжке взбесившиеся кони. Трещали разрывные пули.

Это был критический момент. Стоило нашим командирам пасть духом, поддаться искушению поскорее отойти в глубь леса, хоть на мгновение выпустить из рук управление отрядами – все бы пропало. Но командир соединения Алексей Федорович Федоров не растерялся, собрал людей, организовал оборону. Не пришло и нескольких минут, как Черниговский отряд имени Сталина, ворошиловцы, щорсовцы открыли огонь. Передовые подразделения врага повалились, срезанные пулеметными очередями. Ткнулся простреленной головой в землю командир передовой гитлеровской роты. Каратели залегли, потом попятились и, наконец, побежали.

Но Федоров, несмотря на успех, понимал: бой еще далеко не кончен. Теперь, когда враг в точности нащупал наше расположение, он не упустит случая в течение долгого летнего дня окружить партизан, свести счеты с подпольным обкомом и уничтожить соединение. Поэтому в первые же минуты схватки Алексей Федорович выслал отряд имени Кирова, усиленный всеми не занятыми в бою партизанами – разведчиками, подрывниками, бойцами хозчасти на противоположную опушку леса прикрыть соединение от нападения с тыла. Общее руководство этим сводным отрядом принял Николай Михайлович Николенко. Примерно километрах в трех от лагеря, Николенко выбрал великолепную позицию для засады. Лес в этом месте полукольцом охватывал большую поляну – целый луг, раскинувшийся в низине. Поляну пересекал лесной проселок, который, появись на нем враг, на всем видимом протяжении оказывался под партизанским огнем.

Наша подрывная группа расположилась за деревьями неподалеку от расчета трофейного мадьярского станкача. Первый номер пулеметного расчета Леня Татауров установил свою грозную машину в кустах метрах в тридцати от проселка, замаскировал ветками, продернул ленту в приемник. Теперь оставалось лишь ждать…

Стоял чудесный ясный летний день. Жаркое солнце катилось по высокому безоблачному небу. Первое время мы прислушивались к далекому грохоту боя, все еще доносившемуся со стороны лагеря. Потом стрельба стихла, в лесу наступила тишина.

Свежие запахи травы и хвои, убаюкивающий шум деревьев, звон мошкары и пенье птиц навевали дремоту. Да, по совести сказать, казалось, что после утреннего боя ничего уж больше не должно случиться. Я смежил веки… Не знаю, сколько мне удалось подремать, может быть, час, а может, полчаса. Проснулся, разбуженный словом, которое могло поднять и мертвого партизана: «Немцы!» Все схватились за оружие. По цепи пробежал привычный приказ Николенко – «без команды не стрелять!».

И вот сквозь деревья на проселке показалась голова вражеской колонны. Каратели, не подозревая о нашем присутствии, шли в походном строю поротно, шеренгами по четыре. Видно, рассчитывали развернуться в боевой порядок дальше, на подходах к нашему лагерю.

Сжимая в руках оружие, мы ждали команды «Огонь». Враг уже совсем рядом. Отчетливо видны лица солдат в стальных касках с черно-бело-красными эмблемами на боковинах. Впереди, заложив руку за ремень, вышагивал плотный офицер, солнечные зайчики поигрывали на его серебряных погонах. Пора!..

Я не слышал никакой команды. Из рыльца татауровского пулемета вырвался язык пламени. Я тоже нажал на спусковой крючок. Вся опушка, как взорвалась, опоясалась вспышками выстрелов. Очереди Лени Татаурова косой прошлись по вражеской колонне. Передовая рота, словно бы наткнулась на огненную стену и полегла шеренгами. Вражеский строй рассыпался. Дикий крик заметался над поляной. Бешеные команды уцелевших офицеров заглушались воплями и стонами. Никто из вражеских солдат не помышлял о сопротивлении – бежали без оглядки, лишь бы спастись от губительного огня.

Видя полное расстройство врага, Николенко скомандовал «В атаку!». С криком «Ура!» вылетели мы на поляну, преследуя бегущих. Лишь немногим из них удалось спастись. Несколько солдат попали в плен. Остальные полегли, усеяв всю поляну своими телами. Разгром был полный. Целый вражеский батальон – второй за этот день! – перестал существовать…

Когда из лагеря подошли посланные Алексеем Федоровичем подкрепления, мы уже собирали трофеи. Их было очень много – гитлеровцы не успели снять с повозок ни пулеметы, ни минометы, не говоря уж о патронах и коробках с пулеметными лентами и минами. По всему полю валялись винтовки и автоматы. Но более всего мы радовались вареной картошке, салу, молоку и шнапсу – все это оказалось в сумках убитых.

В тот день враг более не пытался сунуться в лес, ограничился стрельбой из пушек, которые бесполезно громыхали до поздней ночи. Артиллерийский обстрел не помешал нам съесть и спокойно переварить трофейные яства. И даже поспать. А как только стемнело, Алексей Федорович приказал сниматься…

В операции «Ковельский узел» Кировскому отряду выпал один из самых тяжелых участков: линия железной дороги Ковель – Владимир-Волынский.

Назначая Николенко на этот участок, секретарь подпольного Волынского обкома партии А. Ф. Федоров, конечно же, принял во внимание опыт, который Николенко приобрел в походах по вражеским тылам, его умение вести партизанский бой, совершать хитрые маневры, при помощи которых комбат-5 не раз сбивал с толку противника, наводя его на ложный след.

Командира батальона неплохо дополнял комиссар, так же как и Николенко с первых же дней войны ступивший на партизанскую тропу.

В прошлом Иван Караваев был работником органов госбезопасности и не раз доказал, что, помимо боевого, партизанского, имеет немалый опыт политической работы среди жителей полоненной врагом земли. В предстоящей отряду имени Кирова операции такой опыт играл первостепенную роль…

Перед выходом на задание командир соединения Алексей Федорович Федоров и комиссар Владимир Николаевич Дружинин вызвали в штаб комбата Николенко, комиссара Караваева и начальника батальонной разведки Илью Петровича Самарченко.

– Вам предстоит действовать в сложной обстановке, товарищи, – начал Федоров, подождав, пока все расселись за штабным столом. – Главная задача – ставить мины, прервать движение поездов. Но по нашим данным, в ваших районах действуют крупные банды ОУН (организация украинских националистов-бандеровцев). Это подлый и опасный враг. Местность они знают прекрасно, к тому же маскируются под защитников украинского народа. На самом же деле бандеровцы – верные слуги Гитлера. В своем холуйском усердии, в жестокости и подлости они перещеголяли даже своих хозяев. С тех пор как сюда пришли оккупанты, бандеровцы организовали форменную охоту на коммунистов, комсомольцев, советских активистов, которых они вырезали вместе с семьями. А сколько выходящих из окружения красноармейцев и командиров, сколько наших людей погибло от их руки – не сочтешь! И не просто убиты, а зверски замучены, сожжены живьем, изрублены на куски, повешены, задушены, отравлены… Поэтому от имени подпольного обкома партии приказываю вам ни в какие переговоры с националистскими ватажками не вступать, а если нападут – уничтожать без жалости. При этом надо помнить, что мы – коммунисты, воюем не только автоматами, но и словом… В бандах наверняка есть люди обманутые, не имеющие никакого понятия об истинном лице бандеровских главарей. Есть и такие, что мобилизованы насильно, под угрозой оружия. Этих людей надо стараться привлекать на свою сторону, открывать им глаза…

– Листовки с собой прихватили? – спросил комиссар соединения.

– Прихватили! – отозвался Караваев. – Постараемся доставить по назначению.

– Вы, конечно, понимаете, что бандеровский террор, пытки и зверские убийства не могли не запугать людей. Жители в селах боятся обронить лишнее слово. Коммунистам-подпольщикам в таких условиях очень тяжко… Но в селах и в городах наши люди есть. Ваша задача – разыскать их, оказать им содействие, связать с обкомом. В этом деле командиру и комиссару должны помочь твои разведчики, Илья Петрович.

– Обязательно поможем, – сказал Самарченко. Федоров и Дружинин встали.

– Ну что ж, товарищи. Если вопросов нет, будем прощаться… Еще раз напоминаем об осторожности. Маршрут держите в строжайшем секрете. Без разведки ни шагу. Связь по радио – ежедневно.

* * *

Для того чтобы рассказать все подробности похода отряда имени Кирова к линии железной дороги Ковель – Владимир-Волынский, потребовалась бы книга. И немалая. Мне же хочется, чтобы читатель знал, в какой отряд завела меня на сей раз партизанская судьба. А потому я ограничусь тем, что расскажу лишь несколько эпизодов этого славного похода, эпизодов, почерпнутых в собственной памяти, в архивах, в рассказах и письмах командира отряда Николая Михайловича Николенко, большого моего друга, ныне, к великому огорчению партизан, покойного Ильи Петровича Самарченко, Алексея Кудрявцева, бывшего секретаря отрядного партбюро Владимира Срыбника, Анвара Мовлиханова, Николая Масленникова, Василия Шепталова, Екатерины и Василия Смагиных, Василия Быкова и многих других бывших бойцов и командиров-кировцев.

Начать с того, что с самого первого дня прибытия на место, в лес, неподалеку от села Мосырь, Николенко пришлось вести тяжелые бои с бандеровцами. Их в этих местах было очень много. Некоторые отряды националистов достигали трех-четырех тысяч человек, вооруженных оружием немецкого производства. Гитлеровское командование поставило перед националистскими ватажками задачу: ни в коем случае не допускать партизан к железной дороге. И бандеровские холуи, те самые тарасы боровцы и климы савуры, что на все лады утверждали, будто одинаково воюют и «з советами» и «з нимцями», из кожи вон лезли, чтоб выполнить приказ своих фашистских хозяев.

Первые попытки кировцев пробиться к железной дороге окончились неудачей. Одна группа разведчиков, что отправилась в район Турийска под командованием Ивана Рожкова и уже знакомого нам капитана Шевченко, исчезла, и, что ни предпринимал Николенко, чтоб разыскать эту группу – не удалось обнаружить никаких следов. Забегая вперед, скажу, что лишь спустя семнадцать лет – в 1960 году, – органы государственной безопасности обнаружили место гибели Рожкова, Шевченко и их товарищей. Нашли и их убийц. Как выяснилось, тайная полиция бандеровцев, так называемая «служба безпеки», заманила разведчиков в ловушку и зверски умертвила их, связанных, ударами топоров, кувалд и железных безменов.

Убийцы понесли заслуженное наказание. А прах Ивана Рожкова. Сергея Шевченко, Сергея Рагулина, Степана Крюковского, Ивана Суплико, Анатолия Кожевникова, Ивана Демидовца, Александра Воронцова, Михаила Медведева перенесен ныне в братскую могилу на городское кладбище Ковеля.

Вместо пропавших разведчиков Николенко пришлось организовать новый разведвзвод, командиром которого, по предложению Самарченко, стал мой земляк – веселый, никогда не унывающий, бесстрашный москвич Яшка Бабушкин…

Не удалось прорваться к железной дороге и усиленному взводу одного из лучших партизанских командиров – Сергея Каменского. Ему пришлось принять неравный бой и отойти. Каменский принес двух раненых и привел нескольких пленных националистов. От них удалось узнать, в каких именно местах и на каких переправах через реку Гурию бандеровцы держат заставы. После этого Николенко выслал партизанскую роту под командой Ивана Москвитина. Рота Москвитина сбила вражеские заставы, прорвалась к железной дороге и под ее охраной подрывники пятого батальона установили восемнадцать мин замедленного действия да еще взорвали несколько километров рельсов. Вскоре на линии Ковель–Владимир-Волынский начались крушения поездов на партизанских минах… Всего на минах, установленных в этих местах отрядом имени Кирова, взорвались четырнадцать воинских эшелонов врага.

Пока происходили все эти события, батальону пришлось вести почти непрерывные бои с наседавшими со всех сторон националистскими бандами. Бандеровцы хорошо знали местность, имели во всех селах свою агентуру, к тому же – гитлеровское командование перебрасывало их на машинах, как только удавалось обнаружить расположение партизан.

Несмотря на это, Николенко, искусно маневрируя, ухитрялся удерживаться в районе железной дороги. Комиссар отряда Караваев и начальник разведки Самарченко тоже не теряли даром времени – вскоре во многих селах удалось отыскать членов Коммунистической партии Западной Украины (КПЗУ), начали действовать подпольные ячейки. В этом партизанам очень помог коммунист-подпольщик, опытный конспиратор Иван Иванович Вигуро, который, прослышав о появлении партизан, разыскал отряд. Вигуро прекрасно знал многих надежных людей во всей округе, через него-то Николенко, Караваеву и Самарченко удалось наладить связь с подпольем.

Неподалеку от Устилуга разведка батальона нащупала бандеровскую сотню (подразделение УПА, соответствующее роте) под командой сотника, который носит псевдо (на жаргоне бандеровцев – кличка) Ворон. Самарченко удалось задержать двух разведчиков из этой сотни. Оба они оказались бывшими красноармейцами, бежавшими из гитлеровского плена и попавшими к бандеровцам. Бандеровские вербовщики действовали просто – или в банду, или пулю в затылок. Иного выбора не было.

Пленные рассказали Самарченко, что сотня Ворона более чем наполовину состоит из бывших бойцов и командиров Красной Армии, которые горят желанием биться с гитлеровцами и хоть сегодня готовы уйти к партизанам.

В сотню Ворона Николенко и Караваев послали агитаторов с листовками, и сотня развалилась. Большая часть людей – и пришлых и местных, с оружием явились в отряд проситься в партизаны. Остальные разбежались. Что же касается самого Ворона – он спустя некоторое время погиб в одном из боев с кировцами.

В конце августа Сергей Каменский в каком-то хуторке захватил двух бандеровцев. Бойцы наткнулись на них случайно, в тот момент, когда они уселись обедать. Бандиты пытались бежать, но одного из них догнала партизанская пуля. Другой – поднял руки вверх.

На допросе раненый бандеровец не сказал ни слова, если не считать двух-трех невнятных проклятий, произнесенных костенеющим языком, и вскоре умер. Зато второй – бандеровский «политработник» оказался весьма разговорчивым. От него удалось узнать, что убитый был «генералом» УПА и членом Центрального Провода ОУН (центральный орган Организации украинских националистов).

На вопрос, зачем они оказались в этих местах, бандеровец ответил, что «генерал» по заданию Центрального Провода должен был заниматься здесь мобилизацией населения в УПА, а также организовать заготовку продуктов.

Взрывы партизанских мин на железной дороге Ковель– Владимир-Волынский, разгром сотни Ворона и других бандеровских куреней и сотен, наконец, гибель «генерала» и проводника (проводник – член Центрального Провода) привела в ярость оуновских фюреров и их хозяев – гитлеровцев. Против батальона Николенко и партизанского отряда Фролова, который незадолго до этого пришел из-за Буга, с территории Польши, были брошены крупные силы. Партизанам пришлось вести тяжелые бои с многократно превосходящим по численности противником…

Двадцать седьмого сентября сорок третьего года Николенко получил по радио приказ Алексея Федоровича Федорова – вернуться в лагерь соединения под селом Лобное.

Таков был отряд имени Кирова – пятый батальон, в который я получил назначение, когда остальные отряды нашего соединения после долгих боев с карателями покинули лагерь и двинулись за реку Стырь.

Октябрьским вечером около деревни Серхов (к слову сказать, в этом селе незадолго до этого партизанской заставе, которую здесь держал отряд Николенко, пришлось выдержать нелегкий бой с целым куренем бандеровцев) мы провожали уходящее соединение.

Как сейчас помню этот вечер. Было ветрено, моросил мелкий дождь. Тревожно шумел лес. По небу быстро бежали на восток, будто спешили уйти вместе со всеми, подсвеченные багровыми лучами заката облака.

Тревожно было на душе. Мы стояли на обочине лесной дороги. Мимо нас двигались ряды бойцов – знакомые, сейчас ставшие особенно родными и близкими лица. Мягко погромыхивая обмотанными тряпьем колесами, катились фурманки. Вдоль колонны взад и вперед сновали конные связные. С задков пулеметных тачанок смотрели назад тупорылые «станкачи». Проехала санчасть. В фурманках на сене глухо стонали раненые.

Мы окружили начальника диверсионной службы соединения старшего лейтенанта Егорова. «Персональная» его фурманка стояла тут же на обочине. Беспокойно оглядывался вокруг Данила – ездовой.

Стояли молча, потому что все уже было сказано. Да что говорить в таких случаях? Мы и сами знали, что нужно быть осторожными, избегать боев, подолгу не засиживаться на одном месте. А главное – нужно ставить мины на железной дороге.

Наконец прошел арьергард. Распрощались. Может быть, больше не придется увидеться. Война. Кто знает, что будет?

Протарахтела и заглохла фурманка, увозившая Егорова. Шумел лес. Моросил нудный мелкий дождик.

Я оглядел свою группу. Политрук Павел Медяный, Вася Кузнецов, наша «подрывная» медсестра Нина Кузнеченкова, Мыкола – это кадровые «крокодилы». С остальными подрывниками из батальонного диверсионного взвода во главе с Яковом Пугачевым мне еще не приходилось бывать на заданиях. Но зная, каков пятый батальон, я не сомневался, что это – надежные хлопцы.

Мы с Павлом Медяным подошли к Николенко. Он стоял в сторонке, рядом с комиссаром, поглаживая по холке своего вороного Орлика.

– Какие будут приказания, товарищ комбат? – спросил я.

Николенко медленно поднял на меня глаза, с минуту помолчал – такая уж у него манера, помолчать перед тем, как отдать приказ. Потом развернул планшет, под целлулоид которого была вставлена карта.

– Сколько у тебя взрывчатки? – спросил он.

– Зарядов на пяток хватит.

– Значит, так… Мы будем базироваться в этом районе между Серховым и Езерцами… А ты со своими диверсантами пойдешь к железке… Поставишь мины – давай назад.

Николенко опять помолчал, разглядывая карту.

– И вот еще что, – снова заговорил он. – Не исключено, что каратели двинут на Маневичи, а оттуда – по железной дороге. Смотри, не прозевай! Ясно?

– Ясно, товарищ комбат.

– Действуй! – Николенко захлопнул планшет.

Собрав группу, мы гуськом углубились в лес и двинулись на юг, к железной дороге. Села, в которых, как мы знали, уже появились немцы, пришлось обойти. Но Мыкола, несмотря на кромешную тьму ночи, благополучно провел нас болотом, значившимся на топографической карте непроходимым. Потом мы прошли еще с десяток километров полем и лесом и на рассвете вышли к Конинским хуторам. Эти хутора всегда служили надежной партизанской базой. Расположенные в густом лесу, они были удобны близостью к железной дороге и еще тем, что для живших на них поляков партизаны были желанными гостями.

Поэтому, а может быть, и оттого, что перестал моросить дождь, на вершинах деревьев сверкнуло солнце и весело зачирикали птицы, мы смело вышли из лесу на картофельное поле, за которым виднелась черепичная крыша крайнего хутора, принадлежавшего нашему старому знакомому Станеку.

Картошка была уже убрана, рыхлая почва раскисла от дождя и сразу налипла на наши сапоги огромными комьями. Мы с трудом передвигали ноги. Но на душе стало веселей: мы вымокли, устали, потому что уже больше суток были на ногах, проголодались, и сейчас радовались близкому отдыху, возможности обсушиться и перехватить горяченького.

Вдруг Мыкола, который шел впереди, остановился, рухнул на землю и не своим голосом закричал:

– Лягайте! Нимцы!

Дверь дома Станека растворилась, из нее метнулись cepo-зеленые фигуры. Хлестнули очереди.

– Отход! – закричал я.

Но как отходить? Над нами будто заходила гигантская коса. Это бил немецкий «универсал». Зеленые трассы пуль то утыкались перед самым носом в картофельные грядки, то разбрызгивали землю слева, то щелкали справа, в кустах смородины. Нечего было и думать приподняться. А ползти по раскисшей, превратившейся в трясину пахоте, невозможно. Вражеский пулемет напрочно приковал нас к земле. Тем временем от домика в разные стороны побежали немецкие солдаты.

– Обходят! – крикнул Павел.

Я и сам понимал, что это означает. Пока мы барахтаемся в грязи, немцы с двух сторон зайдут нам в тыл и под перекрестным огнем нам некуда будет деваться. Сзади послышался стон.

«Этого еще не хватало!» – подумал я.

Нужно было во что бы то ни стало заткнуть глотку немецкому пулемету. Из автомата его не достать – метров двести… Но почему молчит наш «дегтярь»? Ведь в нем наше единственное спасение!

Наверное, то же самое пришло в голову и Павлу.

– Пулемет! – закричал он. – Давай пулемет!

И вдруг сзади резанула очередь. Струи трассирующих пуль скрестились над полем. Красная трасса нашего «дегтяря» уткнулась в сверкающую багровую звездочку вспышек немецкого пулемета, и она погасла.

Возле дома вспыхнула, зачадила черным хвостатым дымом соломенная скирда. Мы с Павлом вскочили, пригибаясь, побежали к лесу. На опушке уже собрались все остальные.

К моему удивлению, у Мыколы винтовка была закинута за спину, а в руке он держал ручной пулемет.

– Кто ранен? – спросил я.

Молчание. Только у пулеметчика, огромного неуклюжего детины, под глазом наливался всеми цветами радуги огромный синяк. Но удивляться было некогда… Над лесом поднялась красная ракета, со стороны дома по-прежнему трещали выстрелы. Нужно было побыстрей уходить.

Мы бегом ринулись в глубь леса, потом, когда выстрелы зазвучали тише, перешли на шаг и, наконец, остановились перевести дух. Едва мы присели – Мыкола сразу же накинулся на пулеметчика:

– А ты, трус проклятый! Чтоб твоему батьку трясця!

– Что случилось? – спросил Павел.

– Струсил он, вот что, – с трудом разлепила почерневшие губы Нина. – Засунул голову в грязь и лежит. Вот Мыкола ему и выдал!

Я спросил:

– Мыкола, когда это ты успел научиться из пулемета стрелять?

– Научился, – отвечал Мыкола. – Очи есть? Есть. Бачил, как другие роблят, ну и научился.

Небо снова затянуло тучами, снова начал моросить дождь. Кругом все было мокро: трава, деревья, мы сами. Каждый кустик при малейшем прикосновении обдавал холодным душем.

Мы оказались в скверном положении. Ясно: если немцы забрались в лесные дебри и заняли Конинские хутора, то уж в селах-то наверняка стоят крупные силы, того и гляди начнут прочесывать лес. Еды у нас почти не было – по нескольку сухарей на брата. Я вытащил завернутую в кусок непромокаемой ткани от минного мешка топографическую карту и осторожно развернул ее.

– Куда двинем, Мыкола?

– А что нам треба, товарищ командир?

За меня ответил Павел:

– Нам, Мыкола, надо отдохнуть в надежном месте, подзаправиться и назавтра обязательно выйти на железку.

Мыкола помолчал, сдвинул кепчонку на нос, почесал в потылице.

– Вот что, – наконец проговорил он. – Ведаю я одно место. Есть тут в лесу невеличкий хуторок около Польской Гуры… Да нет, на плане не шукайте – все одно не будет. Еще, як началась война, с нашего села выехал туды один дядько. Уж там нимец не найдет. Только… – Мыкола запнулся.

– Ну что – только? Не тяни!

– Только не ведаю я, чем этот дядько дышит… Мутный какой-то он.

– А далеко ль до хутора-то?

– Километров з десять. По тот бок шляха.

Переход был очень трудным. Теперь мы шли, соблюдая все правила предосторожности, выслав вперед дозоры. Люди с трудом переставляли ноги. Винтовки, автоматы, вещевые мешки сделались невыносимо тяжелыми. Особенно трудно приходилось Нине. Павел забрал у нее винтовку и медицинскую сумку, но это мало помогло. Лицо ее сделалось землисто-серым, мокрые волосы, вылезшие из-под шапки, прилипли ко лбу, по щекам текли струйки не то дождя, не то пота. Время от времени все тело девушки сотрясали жестокие приступы рвоты. Поступь ее сделалась неверной, шаткой, и Павел, шедший рядом, поддерживал ее рукой.

– Что с тобой, Нина? – спросил я. – Может, чем отравилась?

Она попыталась улыбнуться, но на лице получилась страдальческая гримаса.

– Так, – женское… Дойду как-нибудь.

Тяжела женская доля на войне, а особенно в партизанском отряде. Как ни верти – а женщина слабее, мягче, чем наш брат мужчина. В грозных и страшных военных событиях ищет она себе друга, на которого можно было бы опереться в трудную минуту. Да и какая война может сломить такую силу, как любовь!

Конечно, и на фронте, и у нас в отрядах встречались разные мужчины и женщины. Случалось, сходились, заранее зная, что любовь их недолговечна, непрочна и после войны, если останутся в живых, они снова станут чужими людьми.

Но у Павла с Ниной была другая любовь – настоящая. И я, даже в тот трудный час, чуть-чуть завидовал Павлу, что нет возле меня вот такой же маленькой и слабой Нины.

К трем часам дня мы добрались до шляха. Еще издали мы услышали рокот моторов и остановились. Вася Кузнецов и Мыкола пошли в разведку.

Лежа на холодной земле, ожидали мы разведчиков. Вскоре вернулся Мыкола. Он опустился на колени возле меня и прошептал:

– Нимцы только що проехали. Василь сторожит. Ходимте!

Мы поднялись и зашагали к шляху. За кустиками, росшими у обочины, нам навстречу поднялся Кузнецов.

– Скорей. Того и гляди – поедут. Глянь – сколько тут следов-то!

И верно, на мокром песке шляха тянулось множество рубчатых полос, оставленных шинами и гусеницами.

Было уже совсем темно, когда мы, наконец, добрались до цели. Хутор расположился на маленькой полянке, которую со всех сторон тесно обступал лес. Небольшая хатка под соломой, навес для коровы, крохотный огородик – вот и все хозяйство.

Владелец хутора – бородатый дядька с плутоватыми черными глазками, встретил нас довольно приветливо.

Он помог перенести потерявшую сознание Нину на «пол» – дощатый помост между стеной и печью, заменявший кровать. Подсунул ей под голову подушку в наволочке из цветастого ситца. Велел жене наварить картошки. Мы выставили караулы. А потом разостлали на полу солому и уснули как убитые.

Ночь прошла без происшествий. Утром мы с Павлом решили идти на дорогу двумя группами. Одной должен был командовать я, другой – Павел. Проводником группы Павла «назначили» хозяина, которого, как выяснилось, звали Осеем.

Этим мы убивали сразу двух зайцев – получали проводника, хорошо знающего местность, и обеспечивали себе базу: после установки мин мы решили вернуться назад, на хутор.

Осею не хотелось идти к дороге. Он долго спорил, жаловался, что у него и «у грудях болыть» и «у спыну вступыло», и «нози дуже поганы, зовсим не ходють», и что «диты дрибны, а жинка хвора».

Жена Осея хватала за руки то меня, то Павла, то кидалась к Мыколе:

– Ой, рятуйте мени, люди добры! Пожалейте нас сирых… Ой, забьют чоловика, сироты зустанутся! Ой, рятуйте мени, куме, пожалейте!

Некоторое время Мыкола молча слушал ее причитания. Наконец он взял женщину за руки, силой усадил на скамью и сказал:

– Слухайте, тетка Хадора, не кричить… Кажу вам – жив будет ваш чоловик. Или вы не разумиете, какая война идет?! Вот побачьте – у него, у него – он обвел вас рукой, – и жинки, и диты, и мати, як и у вас. А идут – треба. Не кричите. Раз треба – так треба.

– Але ж… – начала было хозяйка.

Все, тетка Хадора! – строго перебил Мыкола.

Мы с Павлом только диву дались, когда увидели, что Хадора замолчала, разыскала холщовую торбу и начала засовывать в нее хлеб, невесть откуда появившееся сало и огурцы мужу в дорогу.

К вечеру мы покинули хутор. Павел со своей группой двинулся к разъезду Польская Гура, а я – к станции Маневичи.

Сначала мы пошли просекой: лесом быстро не пойдешь, а нам требовалось торопиться. Но скоро пришлось свернуть в лес: на просеке ждала засада. Хорошо еще, что мы вовремя обнаружили ее, и враг нас не заметил.

Свернули, пошли лесом. Теперь мы двигались осторожней, а потому и медленней. За полночь добрались до железной дороги. На линии неспокойно. Еще издали мы услышали стрельбу. Над лесом то и дело взлетали осветительные ракеты. Конечно, и стрельба и ракеты нас не смущали: гитлеровцы, охранявшие железную дорогу, всегда стреляли для собственного успокоения. Но на этот раз выстрелы густо доносились сразу из многих мест. Значит, охрана усилена.

И верно, как только лес поредел и впереди замаячил черный хребет насыпи, мы сразу же увидели, что на том месте, к которому мы вышли, нечего и думать о минировании. Прямо против нас оказался немецкий пост, время от времени напоминавший о своем присутствии длинными пулеметными очередями.

Мы двинулись вдоль линии в надежде найти где-нибудь местечко поудобнее. Прошли километр, другой, я посадил себе изрядную шишку на лбу, а обстановка на линии не менялась: через каждые полторы сотни метров стояли немецкие посты, периодически постреливали из пулеметов и автоматов, пускали ракеты. Наконец кто-то оступился в яму с водой, вскрикнул, загремел котелком. Нас заметили.

И сразу железная дорога превратилась в сплошной огненный вал. Над головами затрещали, захлопали разрывные пули. Сверху частым дождем посыпались ветки, хвоя.

К счастью, лес для партизан – надежная крепость. Меж деревьев пуля далеко не летит. Если не считать шишек, ссадин и царапин, полученных во время поспешного отступления, огневой шквал не причинил нам вреда.

Передохнув, мы решили вернуться на хутор: небо посветлело, близился рассвет и было совершенно ясно, что мины на сей раз поставить не удастся. Я уже собрался встать, когда вдруг совсем недалеко раздался треск сучьев. Кто-то ломился сквозь чащу. Мы замерли: неужели немцы послали погоню? В такой обстановке можно ожидать всего. Я шепотом скомандовал:

– Приготовиться!

Щелкнули затворы. Партизаны ползком, на ощупь, занимали места поудобнее, выбирали деревья потолще. Треск приближался.

Напряжение разрядил Мыкола:

– Да це ж не немец! – сказал он громким шепотом. – Це ж вепрь – кабан дикий! Напугался, сквозь лес продирается. Сейчас учует – повернет!

И правда, треск прекратился, до нас донеслось громкое сопение, потом фырканье и опять, постепенно затихая, зашумело, затрещало по кустам, по валежнику. Я хлопнул Мыколу по плечу.

– А ты здорово научился – сразу свинью от эсэсовца отличаешь.

– А як же, вона ж не стреляе, – улыбнулся Мыкола.

На хуторе нас поджидал Павел со своей группой. Ему тоже не повезло, и он вернулся не солоно хлебавши. Нечего и говорить, что нам было не очень-то весело. Приходилось все начинать сначала.

Зато на Осея, после пережитых страхов и оттого, что он выпил, напала необычайная разговорчивость. Он вел себя, как заправский партизан, вскакивал, размахивал руками, показывал во всех подробностях, как он «пидползал» и как «воны такий тумульт вчинили, що аж небо червоным зробилось», и как какой-то немец бегал по линии и кричал: «Ось воны, ось воны»…

Позабыв, что сам он был без оружия, Осей показывал, как целился, как спускал курок:

– А я як бахну, так вин до горы дрыгом и перевернулся…

– Видал? А вы трусились, дядько Осей! – усмехнулся Мыкола. – Коли б не мы – вы на своем хуторе и вийны б не побачили!

– Га! Теперь я и сам в партизаны пошел бы. Але ж – стрельбы нема! Дайте мне стрельбу – закричал разошедшийся Осей.

Этот день и еще одну ночь мы решили переждать на хуторе, хорошенько выяснить, каково положение в окрестных селах и на станциях и постараться увидеться с нашими связными. К утру вернулись посланные нами разведчики, и картина стала совершенно ясной. Видимо, решив, что все наше соединение покинуло эти места, карательные немецкие части, как и предполагал Николенко, двинулись на юг, дошли до железной дороги и теперь по всем признакам готовились к отъезду.

Поэтому мы с Павлом решили на ночь установить все пять мин, которые у нас были.

Мыкола предложил ставить мины там, где железная дорога проходила полем. Минировать на открытом месте, конечно, рискованно. Но охраны там поменьше.

Вопреки нашим опасениям все сошло как нельзя более благополучно. Без всяких осложнений мы поставили мины в чистом поле, неподалеку от станции Рафаловка. На этих минах взорвались и рухнули под откос два эшелона с карательными частями.

Через день на хуторах, неподалеку от Серхова, мы повстречали разведчиков, высланных нам навстречу Николенко. Комбат уже знал о результатах диверсии – связные Самарченко раньше нас принесли эту весть.

Выслушав, не перебивая, мой доклад, Николенко сказал одно-единственное слово: «Молодцы». В устах Николая Михайловича это – высшая похвала.

Вскоре из-за реки Стырь, получив от Николенко радиограмму о том, что каратели покинули эти места, вернулось соединение. Я встретился с товарищами, переночевал ночку в нашей диверсионной землянке, и, вместе с пятым батальоном, вновь отправился к железной дороге Ковель – Сарны. Нам, диверсантам, прибавилось хлопот – отныне требовалось не только самим ставить мины, но и помогать боевой деятельности организованного обкомом партии подполья, связь с которым поддерживал начальник разведки батальона Илья Петрович Самарченко.

Вскоре мне пришлось познакомиться с некоторыми из связных. Памятная встреча произошла на уже знакомых читателю Конинских хуторах. По совести сказать, в тот раз ехать в Конинск я никак не хотел.

Прошлой ночью я ходил на «железку» вместе с диверсантами батальона. Вернулись мы только на рассвете вымокшие, усталые и по неписаным партизанским законам имели полное право на отдых. А тут и пообедать не успели – на тебе, езжай! К тому же и дел у нас накопилось невпроворот: вязать заряды, готовить мины и взрыватели, ссучивать шнуры, натирать их травой, чтобы придать маскировочную окраску. Да мало ли еще что!..

Все это были, так сказать, мои «официальные» доводы.

Но больше всего – хоть об этом я помалкивал, – мне не хотелось ехать верхом. Я заранее представлял себе ехидные улыбки разведчиков, когда, выбрав пенек повыше, я буду карабкаться на моего «персонального» рыжего мерина, который почему-то назывался совершенно неподходящим именем «Вампир». И ядовитые шуточки по поводу неказистого самодельного седла с луками из рогулек и с веревочными стременами. Наконец, я хорошо знал, каково будет мое самочувствие, когда мы доберемся до места: для нашего брата подрывника езда верхом – дело непривычное.

Николай Михайлович Николенко, которому я все это объяснил, внимательно выслушал мои доводы. Сочувственно покивал в ответ: «Да-да – трудно»… Потом сказал:

– Ехать-то, Володя, все-таки придется. Надо!

Самарченко, который на протяжении разговора не проронил ни слова, встал, оправил ремень на своем трофейном немецком кителе и усмехнулся.

– Ну вот и договорились. Давай, брат, поторапливайся! Да мины не забудь прихватить!..

– А мы верхами поедем? – спросил я, цепляясь за последнюю соломинку.

– А ты как думал – пешком пойдем? Так мы и за двое суток не управимся!.. Да ты не горюй, хлопче. Как-нибудь доскачем!

От нашего лагеря до Конинска хорошим аллюром езды не более двух часов. Но Самарченко, быть может, принимая во внимание мои кавалерийские возможности, не торопился. Мы почти все время ехали шагом, изредка переходя на легкую неутомительную рысь, и добрались до места, когда солнце уже село, а в болотистых низинах сгустился слоистый, как дым, туман.

На опушке, с которой виднелись окруженные густой зеленью черепичные и гонтовые крыши конинских хуторов, Самарченко остановился, снял с шеи трофейный цейссовский бинокль и с минуту что-то внимательно рассматривал. Потом сказал:

– Условный знак на месте… Сейчас познакомишься с Галкой!

С Галкой?! Эту кличку я уже слышал. Сведения о передвижениях вражеских войск и о планах гитлеровцев, о подготовке карательных экспедиций приносила или, как любовно говорили разведчики, «доставляла на хвосте» и «куковала» эта самая Галка… Стоило гестаповцам из Маневич, из Ковеля и даже из самого Бреста попытаться забросить в нашу среду шпионов и диверсантов (это бывало не раз), как от Галки по тайным ниточкам – связям поступали точные указания, где искать тех агентов и каковы их приметы…

Разумеется, разведчики строго хранили свои секреты, и я не имел ни малейшего представления, кто она такая – Галка. А когда приходилось о ней слышать – почему-то представлял ее молодой и красивой.

Мы въехали во двор конинского жителя Вицента Словика и спрыгнули с коней. С трудом переставляя стертые во время езды ноги, я снял притороченный к седлу мешок с минами, привязал своего Вампира к столбу и вошел в дом.

Рядом с Вицентом сидела маленькая немолодая женщина с мелкими чертами доброго морщинистого лица, одетая по-селянски – в длинное темное платье, в платок и в гумовцы – лапти из старых автомобильных покрышек. Больше в хате никого не было.

– Прошу, панове, прошу бардзо, – вставая, заговорил Вицент, как только мы вошли. – Седайте… Жинка! – крикнул он. – А ну, неси сюда цо там е!..

Появилась жена Вицента – радушная, улыбчивая полька, стала расставлять на столе миски с разной снедью.

Вицент кивнул женщине, все еще сидевшей в стороне:

– А ты что ж, Ивановна? А ну давай, сюда подвигайся!..

– Давай, давай! – поддержал хозяина Илья Петрович. – Выпей, Одарко, с нами, с молодыми!..

Ивановна, смущенно улыбаясь и по сельской привычке прикрывая рот кончиком платка, подвинула табуретку к столу.

– А где же Галка? – вполголоса спросил я у Самарченко, пока Вицепт разливал водку по стаканам и кружкам.

– Не признал? – усмехнулся Илья Петрович. – Эх ты! Сразу видать – не разведчик! Дарья Ивановна – это и есть наша Галка!

– А у разведчиков должность, я вижу, не пыльная! – съязвил я, не желая оставаться в долгу. – Все, что нужно, расскажут, да еще и выпить поднесут! Чем не жизнь? Не то что у нашего брата…

– Ладно, ладно, не злись! – добродушно перебил меня Самарченко. – Выпей лучше да объясни Одарке, как с твоими орешками обращаться!..

После ужина мы с Ильей Петровичем и Галкой – Дарьей Ивановной, которую я как-то сразу стал называть тетей Дашей, перешли в соседнюю горницу. Я извлек из мешка черные пластмассовые ящички – маломагнитные мины.

– Так, – сказала тетя Даша после того, как выслушала объяснения. – Значит, к любой железяке воны пристанут?

– Привязывать не потребуется: пристанут как приклеенные. Перед тем, как поставить, вытащите чеку. Час, другой – и взрыв.

– И к паровозу можно?

– Можно и к паровозу, и к цистерне, и к бочке. Лишь бы было железо.

– Ну, теперь пойдут поезда с начинкою! От то ж добре! То-то ж Сорока обрадуется! – заключила тетя Даша, засовывая мины в старенькую, обшитую мешковиной кошелку. У меня чесался язык спросить: кто же он такой, этот самый Сорока, которому предстоит выполнить опаснейшее дело – установить маломагнитные мины.

Самарченко, который держал в своих руках все нити подполья, конечно же, знал.

Я покосился на Илью Петровича. Он улыбнулся, но промолчал. Лишь после войны мне стало известно, кто такой Сорока.

…Алексей Шелестуха ласково похлопал коня по шее и сунул ему в рот соленую хлебную корку…

Конь недоверчиво косился большим влажным глазом, вздрагивал, тряс гривой, перебирал ногами.

– Стой, Серко, стой тихонько! – сказал Шелестуха, осторожно прикрывая тряпочкой рану на конской спине. – Робыть тебе не придется… Одна турбота – знай себе жуй!..

Конь со сбитой холкой появился у Шелестухи с неделю назад. Рана не заживала, гноилась, в ней завелись черви. Но Шелестуха нисколько не огорчался: и конь и его сбитая до мяса холка – все это были составные части тщательно разработанного плана…

Со стороны станции, мимо дома Шелестухи, тяжело ступая по тротуару из бетонных плиток, шел немец в форме унтер-офицера щуцполиции. Шелестуха сдернул с головы железнодорожную фуражку:

– Гут морген, пан майор!

Унтер хмуро покосился на Шелестуху, не отвечая, резко подкинул два пальца к козырьку.

– Момент, пан майор! – Шелестуха забежал вперед. – Только одну минуточку!

Щуцполицай остановился. Что могло понадобиться этому долговязому мастеровому от него, полицейского унтер-офицера Ганса Фридриха? Может, действительно сообщит что-то важное?

Унтер немного понимал по-украински. К тому же ему льстило звание майор.

– Вас вильст ду? – спросил Фридрих, замедляя шаг.

– Прошу пана майора до хаты. Есть до пана одна справка. Очень прошу!.. А сначала – трохи перекусить!..

– Гут… Пусть… – пробурчал Ганс Фридрих, ноги которого при упоминании о закуске и выпивке сами заворачивали к хате Шелестухи. – Гут. Каряшо айн минут!.. Нихт филь!..

Но как только Ганс переступил порог хаты и вошел в чистую горницу, в которой царил приятный прохладный полумрак, он начисто забыл о своем намерении пробыть у Шелестухи только одну минуту…

Стол, что стоял посреди горницы, буквально ломился от яств. Чего тут только не было – и огромная сковорода с яичницей, в которой, как крупные полупрозрачные изюмины, истекали жиром куски сала и, по размерам не уступающая бельевому тазу, миска с холодцом, и еще одна сковородка, полная плавающей в смальце вкуснейшей домашней колбасы, и соленые огурцы, и капуста, и целые плошки со сметаной и с творогом. И среди всего этого великолепия высилась огромная бутыль самогона.

После третьей стопки на Ганса Фридриха неожиданно напал приступ подозрительности.

– Слушай, Шелестюх… – вдруг проговорил он. – По… как это? Зачем ты есть меня позваль? А?.. Ты не есть как это?..

Немец неопределенно покрутил в воздухе пятерней.

Но у Шелестухи ответ был наготове.

– Ах, пан майор, не подумайте чего. Есть у меня до вас одно маленькое прохання. Добыл я коня. Так можете себе представить – вин хворый! Може, буде ласка, пан майор достанеть для меня зелье?

– А, так ты иметь это… лошадь? Их виль зеен! Я хочу смотреть!

Шелестуха повел пошатывающегося щуцполицейского в сарай к коню, и вскоре привел обратно.

Ганс Фридрих был очень доволен. Все его подозрения рассеялись. На прощание он похлопал Шелестуху по плечу.

– Гут. Каряшо. Я сделаю тебе просьбу!..

На другой день Ганс Фридрих принес лекарство, и Шелестуха опять на славу угостил его. После этого редкий день обходился без визитов унтера. Вскоре он объявил Шелестухе, что берет его под свое особое покровительство, и что, если его, Шелестуху, кто-нибудь будет притеснять, – пусть он сразу же обращается в щуцполицию.

Теперь дом Шелестухи был вне подозрений. Разумеется, щуцполицейский унтер и не подозревал, что рабочий, который ему так полюбился – не кто иной, как партизанский резидент по кличке «Сорока», что он хранит в сарае магнитные мины, запас которых по мере расходования регулярно пополняется связной по кличке «Галка», что в его доме организована партизанская перевалочная база для всяких дефицитных материалов – бензина, медикаментов, соли, которые отсюда вместе с разведывательными донесениями без задержек отправляются в лес, к партизанам…

И уж, конечно, Ганс Фридрих и не подозревал, что конь, для которого он добывал лекарства, немало походил в партизанской упряжке.

…Почти всякий раз перед тем, как идти на ночное дежурство, – Алексей работал сцепщиком на станции, – Шелестуха прятал одну мину в окованный железом сундучок, в котором носил завтрак, а другую засовывал в карман своих необъятных штанов. Латунные стерженьки взрывателей он держал во внутреннем кармане пиджака, рядом с бумажником.

Лазая под вагонами, Шелестуха улучал минуту и ставил мины в каком-нибудь неприметном месте в нижней части на раму или на ось, «приклеивал» к газосборникам цистерн или к бочке, если состав состоял из полувагонов, в которых немцы часто перевозили бензин. Поезд уходил. А потом где-нибудь в пути, далеко от станции вдруг раздавался взрыв, вспыхивал пожар. Доставалось и паровозам, в которых гитлеровская армия особенно нуждалась. А в Ковеле, в Сарнах, в Рафаловке, в Маневичах, в Повурске – гестапо с ног сбивалось, пытаясь найти виновников. И все безуспешно.

В начале осени 1943 года Галка передала Шелестухе поручение Самарченко – добыть медикаменты и хирургический инструмент…

На примете у Шелестухи давно была станционная больница, в которой пользовали исключительно немцев и их приспешников, занимавших высокие должности. Шелестухе даже удалось разок по протекции Ганса Фридриха побывать в больничной аптеке и добыть лекарство для жены, у которой «болели зубы».

За это короткое время Шелестуха успел заприметить ход наверх: там, на втором этаже, помещался хирургический кабинет. Однако проникнуть в больницу тайком одному, без помощников, было трудно: около нее круглые сутки стоял караул, – в приемном покое дежурили медсестры, а дверь черного хода, что вел в аптеку, на ночь запиралась крепким замком.

И вдруг неожиданно помощник нашелся. Им оказался… полицейский Василь Плескун.

Прежде чем предложить Плескуну принять участие в «ограблении» больницы, Шелестуха все тщательно обдумал и взвесил. Момент был благоприятный: немцы понемногу расформировывали украинскую полицию, которую они организовали в городах и местечках Западной Украины в начале войны, и заменяли ее польской. Этим гитлеровцы пытались убить сразу двух зайцев – во-первых, усилить национальную вражду между поляками и украинцами, во-вторых, пополнить бандеровские банды: полицаев отчисляли, оставляя им оружие, всячески наталкивали их на мысль – уйти к бандеровцам. Не скрывал своего желания уйти в леса и Плескун. Шелестуха знал, что полицай тесно связан с националистской оуновской «боивкой» в селе Волчецк…

К тому же Плескуна, который, до того как поступить в полицию, «работал» вором и конокрадом, не могло смутить предложение пойти на «дело»… Так оно и случилось.

– Зробыть – чому не зробыть?! – прищурился Плескун, когда Шелестуха изложил ему свои соображения. – Тильки що я с цього буду иметь? Ось що важно!

– Як это що?! – с притворным негодованием отвечал Шелестуха. – Да я ж на селе знаю таких людей, яки поменяють все зелье на сало и на мясо! А шпирт мы и так поделим. Ну – по рукам?

– Колы так – по рукам!.. Но гляди, як що обманешь. От меня живым не уйдешь!.. Не надейся!

В ближайшую ночь, когда Плескун заступил на пост у больницы – Шелестуха явился к нему на повозке, запряженной Серко, рана которого к этому времени радениями Ганса Фридриха зажила.

– Ставь сюды! – негромко сказал ему Плескун, указывая рукой под навес, чуть приметный в тени развесистых деревьев. – Так. А зараз – починай. Сумеешь?..

– Мабудь сумею, – неуверенно отвечал Шелестуха, доставая из повозки небольшой ломик, который захватил по совету Плескуна.

Шелестуха подошел к двери больницы и начал неумело ковыряться у огромного амбарного замка, тускло поблескивающего при слабом свете «летучей мыши», заменявшей уличный фонарь.

– Да не так! – раздраженно прошипел ему в ухо Плескун. – А ну, дай сюды «фомку»! На, поддержи!

Он сунул в руки Шелестухи винтовку и точным профессиональным движением бесшумно сорвал замок с пробоев. У Шелестухи чесались руки стукнуть его прикладом по плоскому волосатому затылку. Но он сдержался: нельзя оставлять следов.

– Заходь! – проговорил Плескун. – Замок я прилажу на место. В случае шухера – свистну. А будешь вертаться – стукни, видчиню!

Тихо ступая на цыпочках, Шелестуха прошел в аптеку, осторожно, не разбирая, снял с полок, вытащил из вращающегося аптекарского шкафчика и упрятал в мешок множество пузырьков, склянок, порошков и пилюль с мудреными латинскими надписями, вперемешку (чтоб не гремело) с бинтами, ватой и марлей.

Мешок с медикаментами Шелестуха оставил у двери, а сам разулся, поставил сапоги рядом с мешком и, осторожно ступая по скрипучей лестнице, двинулся наверх. Это была самая сложная часть операции: в коридоре рядом с дверью в хирургический кабинет была еще и другая дверь, которая вела к больничным палатам. Из-под нее пробивался тонкий лучик света и доносился тихий говор дежурных медсестер.

Шелестуха нажал на дверную ручку: кабинет заперт. Медленно, чуть дыша, сцепщик извлек из кармана большую связку ключей, попробовал один – не подходит. Другой – тоже. Третий, четвертый, пятый не входили даже в замочную скважину. Наконец, седьмой ключ с тихим скрипом повернулся в замке. Алексей распахнул дверь, в темноте блеснул стеклянный шкаф. В нем лежали инструменты – те самые, в которых особенно нуждались партизаны!..

Несмотря на все напряжение, Шелестухе вдруг стало смешно.

– Вот ты и стал злодием, Олеша! – усмехаясь, подумал он. – Кража со взломом, та ще на пару с этим бандюгой – Плескуном!..

Шелестуха открыл шкаф, осторожно вынул оттуда инструменты, сложил их в кучку, перевязал, чтоб не звенели и спрятал в сумку, специально припасенную для этого случая. Потом, все так же ступая на цыпочках, вышел в коридор, запер дверь и спустился вниз, в аптеку…

На другой день инструмент и медикаменты по «Галкиной связи» были отправлены по назначению – к партизанам.

Следующей ночью Плескун бежал из местечка. Перед уходом он передал Шелестухе, что скоро зайдет к нему за своей долей. Да так и не пришел: «боивка» наткнулась на партизанскую засаду, и Плескун был убит. А Алексей Шелестуха и тетя Даша остались в живых. Шелестуха по-прежнему работает в Маневичах на железной дороге. А тетя Даша нянчит внуков…

Зима 1944 года выдалась гнилой и плаксивой. Оттепели и туманы слизывали снег с деревьев, на полях чернели проталины, в болотах обнажились кочки, покрытые космами бурой жесткой травы. Сырым февральским днем мы двинулись к железной дороге. В нашу группу, кроме меня и Мыколы, на сей раз входили еще Вася Кузнецов, Белов, Климов, Клягин, Озеров, Мелышченко, по прозвищу «Дарданелл», и еще несколько человек стрелковой поддержки. Шли в знакомые места – в район станции Маневичи.

Не задерживаясь, миновали Галузню, пересекли шлях и утром остановились передневать на хуторке, где жил наш связной по имени Григорий Швец. Жена хозяина сварила нам большой чугун картошки с мясом, расстелила на полу несколько снопов соломы. Мы поели и улеглись спать. Проснулись около двух, наскоро проглотили обед и начали собираться, чтобы засветло подойти к железной дороге. Мыкола, как и тогда, в первый наш совместный поход, вел нас болотистой просекой, то и дело проваливаясь ногами сквозь снег в скопившуюся под ним воду. Деревья стояли голые и мокрые, каждое прикосновение к ним обдавало холодным душем, и скоро мы вымокли до нитки. Пройдя километров пять, я остановил группу передохнуть.

– Ну, Мыкола, – сказал я. – Сегодня ты будешь сам ставить мину! Ты готов?

Я знал: поставить мину самому – Мыколина заветная мечта…

– Я всегда готов, товарищ командир! – обрадовался Мыкола.

При людях он по имени меня не называл.

Мы вместе проверили мину и взрыватели. Я отдал ему свой маскхалат. Мыколе предстояло переползти пространство между лесом и насыпью. Пространство это заснежено, маскхалат необходим.

Примерно в километре от железной дороги шедший впереди Мыкола остановился и тихо сказал:

– На том краю просеки – пост с пулеметом. Немецкая охрана. Треба вертать в лес.

Мы свернули и пошли лесом. Теперь мы двигались гуськом: впереди шел Мыкола, за ним я, за нами по одному шагали остальные.

Вскоре мы набрели на чей-то свежий след, шедший как раз в нужном нам направлении. Остановились. По чужому следу идти опасно: можно наткнуться на засаду, подорваться на мине.

– Лучше, пожалуй, обойти это место, – осторожно сказал Озеров. Остальные заспорили:

– Так мы и до утра не доберемся!

– А ну его к черту – по лесу болтаться!

– Айда. Чего там! Пройдем малость – свернем!

До сих пор не понимаю, как я мог согласиться. Может быть, это случилось потому, что и мне, конечно, тоже надоело лазить по мокрому и холодному лесу, хотелось выполнить задание поскорее, вернуться в тепло, обсушиться, отдохнуть. А может быть, и я, и все остальные, попросту хотели прихвастнуть друг перед другом лихой партизанской беззаботностью. Многое, конечно, зависит на войне от случая, но есть случаи, которые можно и должно предвидеть… Вот что случилось дальше.

Мы пошли по следу. Железная дорога была уже совсем близко, когда мы оказались на крошечной полянке, вернее, в разрыве густой заросли соснового молодняка.

Мыкола повернул ко мне голову, видимо, хотел что-то сказать. Таким я и запомнил его: вполоборота, небольшого, с обветренным спокойным лицом, в белом маскировочном халате, ярко выделявшемся на фоне темно-зеленой хвои…

И вдруг хлестнула длинная автоматная очередь. Падая, я успел заметить сизый пороховой дымок, запутавшийся в ветвях молодой елочки, метрах в двадцати от нас. Рядом свистнули пули. Посыпались ветки…

Все остальное произошло мгновенно. Не раздумывая, мы залегли, точнее – попадали, открыли ответный огонь. У нас давно выработался условный рефлекс: наткнулся на засаду – сначала огрызнись, чтобы враг почувствовал, а потом соображай, что делать: отходить, наступать или вести бой на месте.

Расстреляв примерно по полдиска, мы прекратили огонь. Прислушались – ничего. Только слева, понемногу затихая, трещали ветки: кто-то уходил прочь.

Кузнецов швырнул в ельник гранату, поднялся, пригибаясь, двинулся вперед. Мы напряженно следили за каждым его движением, не отрывая пальцев от спусковых крючков.

Вася раздвинул ветки, осмотрелся и углубился в ельник. Было слышно, как он продирался сквозь чащу. Через минуту вернулся.

– Драпанули, – лаконично сказал он. – По следам видать – двое было. «Кукушки».

Он присел на корточки и протянул руку. На мокрой ладони желтели стреляные гильзы немецких автоматных патронов.

Со стороны железной дороги донеслись раскаты пулеметных очередей. Забеспокоилась потревоженная шумом боя немецкая охрана. Нужно уходить с этого места. Мы встали…

И тут я увидел, что Мыкола по-прежнему лежит, неестественно отогнув голову набок, с завернутой за спину рукой. Шапка его сбилась на затылок, волосы на побледневшем лбу тихонько шевелились, на губах пузырилась кровавая пена. А на маскхалате медленно расплывались бесформенные кровавые пятна…

Мы бросились к Мыколе. Лицо его исказилось гримасой. Он с трудом прошептал:

– Володько… Умираю… Пить…

Дальше я повел себя очень странно: швырнул в снег автомат, выхватил нож и, размахивая им, кинулся догонять немцев. Кажется, что-то кричал, грозился. Меня догнали, силой остановили, привели назад…

Мы наскоро перевязали Мыколу, разорвав на бинты маскировочный халат. Восемь ран насчитали мы. Были прострелены грудь, живот, шея. Но крови почему-то вышло мало, и у нас появилась надежда: может, все-таки удастся спасти Мыколу.

Я плохо помню, как мы добрались до хутора Грица, где нас дожидались сани. Тут же были запряжены наши лучшие лошади.

«Дарданелл» вызвался отвезти Мыколу в лагерь. Кузнецов, Белов, Клягин сопровождали их. Сани уехали, а я собрал группу и двинулся назад, в лес.

На рассвете наша группа взорвала вражеский поезд. Через день мы вернулись в лагерь. Я увидел одиноко сидевшую у кухонного костра заплаканную Верку, все понял и не стал ни о чем расспрашивать. Только потом узнал, что Мыкола умер еще в дороге.

Этой же ночью я впервые за много месяцев услышал на востоке глухой гул приближающегося фронта.

* * *

Да, фронт приближался. Освобождены Сарны, Ровно, Луцк. Но железные дороги продолжали действовать – враг перебрасывал войска и торопился вывезти награбленное добро. И мы почти не отходили от железных дорог, хоть подобраться к пути и поставить мины стало трудней: на станциях, на разъездах и в ближайших к ним селах густо размещались фронтовые гитлеровские части. И никто из нас не ощущал усталости – такой подъем вызывало предчувствие скорой встречи с родной армией. Встречи, о которой мечтали все эти долгие и трудные месяцы войны в тылу…

В расположении отряда имени Кирова появились советские солдаты-разведчики во главе с сержантом – до зубов вооруженные, молодые, крепкие хлопцы в масккостюмах, под которыми оказались ватные бушлаты с погонами, заменившими привычные нам, – солдатам сорок первого года, петлицы и треугольники. Армейцам устроили прямо-таки генеральскую встречу, долго тискали в объятиях, качали, пичкали лучшими партизанскими яствами. И даже выполнили за них задание добыть «языка» – командир кировского разведвзвода Василий Шепталов (сменивший на этом посту погибшего Якова Бабушкина), притащил с железной дороги немецкого унтера, которого и преподнесли в «подарок» сержанту и его товарищам.

Наконец, когда фронт загремел совсем рядом, наше соединение совместно с недавно подошедшим в эти края из Житомирщины крупным партизанским соединением С. Ф. Маликова и отрядами Н. А. Прокопюка и В. А. Карасева предприняло нападение на Ковель.

Увы, захватить Ковель не удалось. Правда, партизанские подразделения зацепились было за окраину города. Но гитлеровское командование, обеспокоенное угрозой потери этого важного стратегического узла, перебросило сюда крупные силы тяжелых танков и самоходок, подтянуло авиацию, и партизанам, после упорного боя, в котором они подожгли два танка, пришлось отойти к лесу.

Зато на подходах к Ковелю враг понес большой урон. Особенно крупная победа была одержана в местечке Несухоеже, гарнизон которого – целая эсэсовская воинская часть! – прикрывал подходы к Ковелю с севера. В Несухоеже опять отличились кировцы, – они штурмовали местечко вместе с седьмым и девятым батальонами. Здесь партизаны истребили тысячу сто три вражеских солдата и офицера. Были захвачены немалые трофеи – пушки, великое множество пулеметов, автоматов, винтовок да еще склады, радиостанции, автомашины, и целый мешок гитлеровских орденов. Командир вражеской части майор Вирт еле спасся на самолете, бросив на произвол судьбы своих солдат. А уполномоченный СД штурмбанфюрер Гельмут Корхель к самолету не успел и попал в плен к партизанам…

Партизанские потери были значительно меньше – около сорока человек. Но горьки – лучшие наши товарищи геройски сложили головы в этом бою. В их числе командир девятого батальона майор Григоренко, один из лучших командиров взводов, уже знакомый нам Сергей Каменский, пулеметчик Петя Асабов…

* * *

Бой под Ковелем – последняя крупная операция нашего соединения. Вскоре произошла долгожданная встреча с частями наступающей Советской Армии. Соединение было расформировано. Многие партизаны, надев новенькую военную форму, ушли на запад, добивать врага. Другие остались на Большой земле восстанавливать разрушенное войной хозяйство. Третьи – вылетели в глубокий тыл врага на территорию Польши, Чехословакии, Венгрии на помощь народам этих стран, поднявшимся на борьбу с захватчиками.

Но хоть нас, партизанских подрывников-диверсантов, и разбросала жизнь в разные края, и у каждого по-своему сложилась послевоенная судьба, наше лесное братство не распалось. И дружба, родившаяся на партизанской тропе, стала еще крепче. И встречаясь, мы по-прежнему называем друг друга крокодилами и обращаемся по именам, невзирая на нынешние ранги.

И как в прежние далекие партизанские времена звучит для нас, словно награда, одобрительное слово нашего командира, секретаря подпольного обкома партии Алексея Федоровича Федорова, с которым мы и по сей день делимся всеми нашими успехами и неудачами.

Москва,

1973 год

ФОТОГРАФИИ

Красноармеец Владимир Павлов 1938 год

Переправа партизанского отряда через реку Припять

Отряд готовится к передислокации. Идет погрузка

Юный партизан Вася Коробко

На занятиях по подрывному делу

Диверсанты соединения дважды Героя Советского Союза Алексея Федоровича Федорова (слева направо): Алексей Малухов, Владимир Павлов, Михаил Ковалев, Алексей Садиленко, Дмитрий Резуто, Григорий Мыльников, Василий Кузнецов. Июнь 1944 года. Партизанский лес.

Партизаны Михаил Глазок и Владимир Павлов в засаде

Такие листовки партизаны издавали в отряде и распространяли в тылу врага

Командир Чернигово-Волынского партизанского соединения дважды Герой Советского Союза Алексей Федорович Федоров

Друзья-партизаны двадцать лет спустя после войны

Герой Советского Союза Владимир Павлов. Белград 1946 год

Content

Владимир Павлов
Соль партизанской земли

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДВАДЦАТЬ ВТОРОГО, НА РАССВЕТЕ

ПЕРВЫЙ ОТРЯД

БОГИ ПАРТИЗАНСКОЙ ВОЙНЫ

СОЛЬ

ДАЛЬНЯЯ РАЗВЕДКА

КОВЕЛЬ – ТУГОЙ УЗЕЛ

СЛАВНЫЙ КИРОВСКИЙ

ФОТОГРАФИИ