Медея: Мир Харлана

Посвящается светлой памяти

ЛИ БРЭКЕТТ и ЭДМОНДА ГАМИЛЬТОНА

Создателям бесконечных миров.

Если бы мы знали, как нам будет больно

и как сильно мы будем по ним скучать,

мы бы чаще говорили им,

как сильно мы их любим.

От всех нас.

Редактор хотел бы поблагодарить многих талантливых людей, которые помогали в создании этого проекта, но в особенности следует отметить Гила Ламента и Лу Аронику за их беззаветный труд и заботу.

ВСТУПЛЕНИЕ:

КОСМИЧЕСКИЕ КАМЕНЩИКИ

Харлан Эллисон

Медея — это луна суперюпетиреанской системы Арго{1}. Она появилась в системе Альфы Близнецов в результате десятилетних усилий тысяч людей. Я был непосредственным руководителем проекта.

Эта книга поможет вам раз и навсегда ответить на мучительный вопрос, который постоянно задают фантастам: «Откуда вы берете свои идеи?» В отличии от типовых ответов, предназначенных в первую очередь для того, чтобы погрузить спрашивающего обратно в потемки незнания, этот уникальный проект под названием "Медея" представляет собой демонстрацию пошагового метода работы, иллюстрирующего не только то, откуда берутся идеи, но и то, что с ними делать, когда они проявятся.

Один из ключевых участников этого проекта — Роберт Силверберг. Изучая отзывы широкой университетской аудитории и авторов некоторых из этих рассказов (увековеченных в частях II и III), я выразил надежду, что Медея сможет возродить благородную традицию сократовского диалога — вопрос "что, если?.." и ответ на него. Эдакая интеллектуальная игра под названием "экстраполяция".

В начале 1975 года к нам обратились представители отдела искусств. Отдел гуманитарных наук и коммуникации факультета повышения квалификации Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Они сказали, что хотели бы провести вечерний образовательный курс для взрослых по теме "научная фантастика".

После того, как я, скрипя зубами, выплюнул этот отвратительный неологизм, я вступил в дискуссию, целью которой было организовать не один, а целую серию презентационных вечеров, которые позволили бы более полно раскрыть суть того, что является лучшим в фантастике и фэнтези — использование воображения. Каждую неделю показывать на сцене физическую реальность "что, если?.." Подтекст каждой программы должен быть таким: "Все возможно благодаря воображению".

Образовательный курс назывался "Десять вторников в кроличьей норе" и шел с 1 апреля по 3 июня 1975 года. Число участников превысило тысячу человек. (И если не считать того факта, что я был вынужден завалить примерно три четверти тех, кто записался на этот курс, чтобы получить зачет — трагический результат по уровню воображения даже среди аспирантов и студентов — это был безоговорочный успех.) Это была самая масштабная и тщательно продуманная программа презентаций в смешанной технике, когда-либо проводившаяся в этом жанре.

Главным событием десяти вечеров стало грандиозное представление 15 апреля. Как было объявлено в брошюре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе:

НОВЫЕ МИРЫ НА ПРОДАЖУ.

СОЗДАНИЕ РОМАНОВ ПРЯМО У ВАС НА ГЛАЗАХ

Откуда берутся идеи и как они воплощаются в жизнь? Выдающиеся писатели-фантасты

Роберт Силверберг, Фрэнк Герберт, Теодор Старджон и Томас М. Диш на сцене расскажут

о создании новой планеты (ее экологии, физических свойствах, погоде, массе и гравитации,

месте в солнечной системе), которые были сформулированы одними из самых блестящих

новаторов в этой области: Полом Андерсоном, Хэлом Клементом, Тэрри Нивеном и

Фредриком Полом. Истории будут "придумываться" на месте — это уникальная возможность

увидеть, как рождаются фантастические произведения.

Таково было объявление. Однако на самом деле организация этого вечера была результатом пяти месяцев невероятных усилий всех вышеназванных авторов, меня и художника Фрэнка Келли Фреаса, а также усердной помощи сотрудников моего офиса — полудюжины молодых писателей и студентов, которые пожертвовали своим временем, и художника-фотографа Уильяма Ротслера.

Из всех презентаций эта была самая близкая моему сердцу, из-за давнего раздражения тем, что программы конференций по научной фантастике повторяют одни и те же старые семинары за длинными столами. Она обещала продемонстрировать, как совместная деятельность оригинальных мыслителей, приложивших небольшие усилия и изобретательность, позволила бы провести публичные презентации более эффектно и познавательно.

За эти годы я побывал на многих конференциях и студенческих программах. Я провел целую вечность на заседаниях интеллектуального клуба, где даже самые интересные темы сводились к скучному обмену расплывчатыми общими фразами. Даже у самого внимательного посетителя таких программ наступает момент, когда он признается, что ему совершенно не интересно присутствовать на очередной дискуссии, увешанной очередными клише, в которой пересказываются бредни о "Сексе в научной фантастике". Всегда одни и те же темы: Новые направления в "Мече и магии"; "Старая волна" против "Новой волны"; Какая история будущего более вероятна: Хайнлайна или Азимова?; "Женщины в научной фантастике"; символика распятия и воскресения в ранних работах Роберта Э. Говарда и Пирса Энтони; сравнение и противопоставление: "Эд Эрл Репп. Глубокий анализ"; что-то в этом роде… Скудость фантазии, фамильярность на грани первобытного рыка, посредственность и провинциализм, плоскость без конца, аминь.

Третий вечер, рожденный из-за досады и высокомерия (пара недостойных чувств, которые могут гарантированно уничтожить самых искусных из нас), был призван продемонстрировать тем, кто составляет программы научно-фантастических конвенций, что существует бесконечное множество альтернатив формальным штампам, которые даже сегодня тупо повторяются из раза в раз.

Сначала Хол Клемент открыл и назвал Медею, которую все упорно называли "Миром Харлана", во многом так же, как доброжелатели в 1803 году использовали выражение "Безумие Фултона". Хэл, или Гарри Стаббс, каким мы его знаем на самом деле, написал обширные работы по астрофизике и геологии Медеи. Описал ее звездную систему и место в Галактике.

Затем спецификации Гарри были отправлены Полу Андерсону, который, в основном, занимался планетой и спутниками, разрабатывая тему дальше, там, где экстраполяции Гарри заканчивались, а также геологией, метеорологией, океанографией, географией, биологией и базовой номенклатурой. Все это происходило очень долго, но в результате у Андерсона получилось блестящее эссе. Затем я отправил всю эту подборку спецификаций Ларри Нивену, который проделал кропотливую работу, разработав биологические спецификации и перейдя к систематизации экологии и ксенологии Медеи. Он создал обитателей планеты. (К тому времени уровень энтузиазма был настолько высок, что я ежедневно получал от участников письма с "новыми мыслями". Некоторые из этих более поздних размышлений были включены сюда в качестве части IV.)

Фред Пол получил объединенный пакет последним и закончил ксенологическое исследование, обогатив его наблюдениями о возможных особенностях социологии, теологии, политики и математики коренных жителей Медеи.

Вся серия спецификаций (часть I) была отпечатана на мимеографическом принтере в виде буклета (красивый презентационный материал, который, как я видел, был продан на аукционе более чем за 100 долларов), и по одному экземпляру было разложено на каждом стуле в аудитории в день семинара. Но подождите, как говорится в телевизионной рекламе ножей Ginsu, это еще не все!

Перед началом семинара спецификации были отправлены художнику Келли Фреасу. Келли нарисовал причудливую картину, изображающую поверхность планеты, основные спутники, инопланетян и людей, которые уже вступили в первый контакт. Мы представляем эту картину, которая включена в это издание сложенной гармошкой. Она была сфотографирована Уильямом Ротслером в виде слайдов, целиком и увеличенными фрагментами.

15 апреля, за ужином, я предложил впервые ознакомиться с буклетом Силвербергу, Герберту, Дишу и Старджону. Всего за два часа до того, как они должны были выйти на сцену. Беседа за ужином — между торопливыми чтениями и засовыванием вилок с едой в уши и глаза, потому что они были увлечены чтением и ели одной рукой, другой держа буклеты — была исключительной. Если я о чем-то и сожалею в этом замечательном проекте, то только о том, что у меня не хватило дальновидности предположить, что беседа за ужином будет незабываемой. Это не было записано на пленку, записи об этом действии не существует, и мне жаль, что я не подумал об этом.

Но беседа за ужином не была пустой болтовней. Вечерний семинар был исключительным, как вы увидите, когда перейдете ко второй части. Первые полтора часа, пока Медея демонстрировалась на огромном экране в глубине сцены, были потрачены на розыгрыш джекпотов… сценаристы сидели в удобных креслах, обсуждая идеи, содержащиеся в технических заданиях, и наблюдая, к чему приведут их безумные предположения. Я решил не рисковать в качестве модератора и убрался с дороги.

Затем мы сделали перерыв, вернулись и в течение следующих полутора часов Старджон, Диш, Силверберг и Херберт придумывали истории, которые они могли бы написать о таком мире. (Суть этой книги будет заключаться в том, что вы можете найти зарождающиеся моменты нестандартного мышления, которые в конечном итоге привели к появлению историй, написанных этими четырьмя авторами).

Затем час был потрачен на вопросы и ответы аудитории, которая была поразительно живой и изобретательной. Напряжение в зале, когда тысячи людей дали волю своему воображению, было ошеломляющим. Многие из этих вопросов были отобраны из сотен написанных и представленных на рассмотрение, чтобы составить третью часть этой книги. (Многие были опущены не потому, что они были менее интересными, а потому, что на протяжении большей части этой сессии вопросов и ответов аудитория отвлекалась на сложные, сбивающие с толку рассуждения о религии коренных жителей Медеи. Если вы считаете, что выслушивать разглагольствования Фолвелла, Робертсона или Сваггарта на религиозном канале — это своего рода рабство в стране ментального затуманивания, попробуйте продержаться три четверти часа, пока поклонники обсуждают религиозные причуды инопланетных существ в виде воздушных шаров, спор и фуксов).

Фред Пол, который в то время был редактором Bantam Books, предположил, что к вечеру книга могла бы быть опубликована, если бы удалось привлечь к написанию этих рассказов талантливых авторов. Поскольку это было именно то, что я имел в виду, и так оно и было фактически, так и было объявлено аудитории, поскольку оставить все эти усилия без внимания было бы уголовным преступлением, я приступил к превращению вечернего семинара в шедевр, которым сотни тысяч читателей могли бы наслаждаться долгие годы. По замыслу Фреда (который, естественно, настоял на том, чтобы она была продана Bantam) и меня, в книгу должны были войти оригинальные спецификации, стенограмма вечернего семинара, столько вопросов аудитории, сколько позволит объем, и… рассказы каждого из участников, тех, кто упомянут в буклете и тех, кто находился на сцене. Так родилась "Медея: Мир Харлана".

С исторической точки зрения, этот том практически не издавался ранее. На ум приходят две предыдущие антологии в этой области, которые концептуально схожи, и их публикация — это вопрос справедливости, а также предложение продолжить чтение для тех из вас, кого заинтересует вопрос "что, если?..". В 1952 году покойный Флетчер Пратт, будучи редактором-консультантом издательства Twayne Publishers, распорядился о создании сборника под названием "Окаменевшая планета". Исходя из технических условий, по которым была создана планета Уллер, придуманная доктором Джоном Д. Кларком, Пратт, Х. Бим Пайпер и Джудит Меррил написали новеллы. Это по-прежнему замечательная вещь, и какой-нибудь проницательный издатель должен вернуть его в печать.

В 1977 году в издательстве "Пирамида" редактор Роджер Элвуд выпустил аналогичный сборник в мягкой обложке под названием "Мир по имени Клеопатра". Планета была создана одним из наших авторов — Полом Андерсоном. Четыре рассказа, посвященные этой планете, были написаны Андерсоном, Джеком Дэнн, Майклом Оргиллом и Джорджем Зебровски. Масштаб проекта был шире, чем у книги Пратта или этой работы, это была яркая демонстрация того, что могут сделать писатели-фантасты, столкнувшись со сложной проблемой.

Однако следует проявлять осторожность и умерить наш энтузиазм по отношению к проектам такого рода, которые предполагают единый фон для рассказов разных авторов. Это может быть стимулирующим и даже вдохновляющим упражнением, но это всего лишь упражнение. Это игра. Трюк в самом позитивном и смелом смысле этого слова. И наоборот, если ограничения, накладываемые фоном, оказываются угнетающими, они могут подавить индивидуальное творчество.

Показательный пример: в 1967 году французский критик по имени Мишель Бутор, вдохновленный галльской нелогичностью, предложил, чтобы все писатели-фантасты использовали единый, взаимоприемлемый фон для всех рассказов, написанных в этом жанре. В его ставшем печально известным эссе на эту тему ("Научная фантастика: кризис ее развития"), которое можно найти в сборнике монографий Томаса Д. Клэресона "Научная фантастика: другая сторона реализма", издательство университета Боулинг Грин, в предпоследней части говорится следующее:

Теперь давайте представим, что определенное количество авторов, вместо того чтобы описывать наугад и наспех определенные более или менее взаимозаменяемые города, должны были взять за основу своих историй один город, названный и расположенный с определенной точностью в пространстве и в будущем времени: это каждый автор должен был принять во внимание описания, данные другими для того, чтобы представить его собственные новые идеи. Этот город стал бы всеобщим достоянием в той же степени, что и древний город, который исчез: постепенно все читатели дали бы его название городу своей мечты и смоделировали бы этот город по его образу и подобию.

Научная фантастика, если бы она могла ограничивать и объединять саму себя, смогла бы приобрести над индивидуальным воображением сдерживающую силу, сравнимую с любой классической мифологией. Вскоре все авторы были бы обязаны принять во внимание этот предсказанный город, читатели организовали бы свои действия в связи с его неизбежным появлением, и в конечном счете они оказались бы обязаны его построить. Тогда фантастика была бы правдивой в той мере, в какой она реализовывала бы себя.

Это эссе и шаткие идеи, стоящие за ним, сразу же после публикации были признаны явной чепухой — продуктом того рода бестолкового утопизма, который, в реальном мире обусловлен не столько рационализаторскими способностями научного сообщества, как профессионального, так и фанатского, сколько индивидуальной сварливостью его членов. Я не могу себе представить, чтобы Альфред Бестер придавал общественным особенностям, ярко проявившимся в "Разрушенном человеке", структуру, скажем, мира Ноль-А А. Э. Ван Вогта. Скажите мне, разве это не безумие — ожидать, что Джек Вэнс приспособит вселенную своих Принцев Демонов к миру людей Зенны Хендерсон.

Нет, обычные декорации, подготовленные к съемкам — это разовый трюк, который может удаться только самым лучшим и сообразительным. Но если вы сомневаетесь в справедливости этого предупреждения, просто подумайте о том, что даже в этих историях о Медее, с подробными описаниями одиннадцати рассказчиков, есть несоответствия, которые заставят пуристов взвыть.

Например, никто из нас, похоже, не смог правильно рассчитать количество ног у фукса. За исключением, может быть, Ларри Нивена, который их придумал. (см. его рассказ в части IV.)

Когда фукс начинает жить, есть ли у него десять конечностей — то есть 8 ног и 2 руки? Если это так, то у него есть две женские стадии (с 8 ногами, затем с 6 ногами); одна стадия как у самца (с 4 ногами) и последняя стадия фукса как бесполого существа (с 2 ногами).

Но хотя все авторы, включая меня, согласны с тем, что двуногая стадия является бесполой, мы, похоже, не можем прийти к единому мнению относительно других стадий жизни фукса. Даже иллюстрации Келли Фреаса дают противоречивые свидетельства, хотя он просто сидел и рисовал с самого начала. Пытаться определить, кто "прав" в этом и подобных вопросах, описанных в рассказах — это игра для дураков. (Подлогом № 1 этой игры является попытка точно определить, сколько лет потребуется, чтобы долететь с Земли до Медеи. Один из наших экспертов говорит, что 61 земной год; другой настаивает, что всего 50; третий — 51.)

Когда я собирал рассказы и проверял их для отправки издателю у меня мелькнула мысль "привести все в порядок". Я пытался заставить авторов вернуться к своим историям, чтобы было единство мысли, очевидная однородность в рассмотрении "фактов". Я подумал, что было бы приемлемой идеей не использовать здесь массу вымыслов.

Эта мысль длилась секунд десять, потом рассудок вернулся.

Я не только признаю противоречия в этих высказываниях. Я их отстаиваю! Да здравствуют слова, которые опровергают предыдущие высказывания другого автора. Да здравствует странное индивидуальное мышление, которое не позволило этим людям рабски подчиниться чужому воображению. Месье Бутор и ему подобные заковали бы нас в ментальные кандалы. Они сказали бы нам, что мы можем интерпретировать песни звезд и фей, живущих в глубине нашего сада, только так, как сочтет нужным Старший брат.

Это воинственный настрой, утверждение непохожести и жесткий индивидуализм, это самая полезная часть игры, в которую предлагает поиграть эта книга. Потому что это доказывает, если вообще нужны какие-либо доказательства, то только благодаря свободному воображению особых мечтателей мы находим выход из запретной вселенной. Как сказал Пушкин: «Лучше иллюзии, которые нас возвышают, чем десять тысяч истин.»{2}

И, наконец, прежде чем я спущу на вас этих особенных мечтателей, пару слов о моей вине.

В период между семинаром в 1975 году и подписанием контрактов на эту книгу в 1977 году, а также написанием этих рассказов в 1980 году и по настоящее время царило невообразимое молчание. Это молчание было исключительно по вине редактора.

Хотя в 1975 году Силверберг, собиравшийся уйти из писательской деятельности, сказал, что не сможет написать статью, когда он (слава Богу) прекратил свое добровольное отсутствие в печати, одной из первых работ, за которые он взялся, было написание "В ожидании землетрясения". Несмотря на то, что его книга в Bantam Books вышла в мягкой обложке, с неизменным энтузиазмом поддерживал этот проект, предоставляя деньги и оказывая добрые услуги четырем редакторам — Фреду Полу, Сидни Вайнбергу, Карен Хаас и Лу Аронике, — даже они начали верить, что это произведение никогда не появится на свет. Хотя намерения всегда были честными и заинтересованными, у редактора возникла постоянная ситуация, которая до сих пор препятствовала рождению Медеи.

Терпение и доброжелательность авторов были тем бальзамом, который помог мне справиться с трудностями и довести работу до конца. От Фредерика Пола, который подбадривал и отвлекал меня, пытаясь помочь с научными подробностями, которые помогли бы мне в написании моей собственной истории: Джеку Уильямсону и Кейт Вильхельм, которые были привлечены к работе в качестве дополнительных сотрудников в дополнение к первоначальным участникам проекта (Джек как автор, за которого проголосовали тысячи участников), тот, кого они больше всего хотели бы видеть пишущим о Медее; и Кейт, потому что стало до смущения очевидно, что каким-то образом была представлена исключительно мужская точка зрения, и, (проще говоря, нам нужен был вклад лучшей писательницы в этом жанре), никто не был менее терпелив со мной. Я бы не смог написать о Поге и Вирджиле Оддаме и о том, что произошло на Восточном полюсе Медеи, если бы не Ларри Нивен и Боб Силверберг. Они провели меня по просторам точных наук, держа за руку и корректируя мои представления о физической вселенной.

Во всех смыслах этого слова "Медея" — это результат совместных усилий. Мы все построили эту планету, мы все ходили по ее поверхности, и в трудные времена мои друзья-писатели были рядом, чтобы помочь попавшему в беду боссу.

В этой книге есть кровь и интеллект.

Есть воображение и эрудиция.

А еще есть песня друзей, делающих общее дело.

Мы построили его, и теперь он ваш.

Добро пожаловать в Медею, мой мир, их мир, а сейчас он станет и твоим.

Харлан Эллисон, 29 апреля 1984 года.

ЧАСТЬ I: СПЕЦИФИКАЦИИ

Ниже приводится дословная перепечатка оригинального буклета, который был роздан участникам и аудитории вечером в день семинара, 15 апреля 1975 года.

СОЗДАВАЯ МИР

МЕДЕЯ: Мир Харлана

Краткое описание характеристик воображаемой планеты

Редактор:

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

Авторы (в порядке возрастания вклада):

ХЭЛ КЛЕМЕНТ

ПОЛ АНДЕРСОН

ЛАРРИ НИВЕН

ФРЕДЕРИК ПОЛ

Подготовлено в качестве исходного материала для презентации 15 апреля 1975 года.

"Новые Миры на продажу: создаем романы у вас на глазах.

Третий семинар из серии

"ДЕСЯТЬ ВТОРНИКОВ В КРОЛИЧЬЕЙ НОРЕ".:

Мир научной фантастики совместно с:

Гуманитарным факультетом Department of Arts and Communications UCLA Extension

Редакция хотела бы поблагодарить следующих людей, без чьих активных усилий этот проект не был бы успешно завершен: Стефани Бернстайн, Алан Бреннерт, Артур Байрон — обложка. Томас М. Диш, Келли Фреас, Полли Фреас, Сьюзан Готц, Джеймс Харт/Англия, Фрэнк Херберт, Лори Хорвиц, Гил Ламонт, Линн Шерхаупт, Марк Лиссон, Уильям Ротслер, Ронни Рубин, Роберт Силвик, Дороти Саймон, Линда Стил, Теодор Старджон, Марси Тарлк, Био Тримбл, Джон Тримбл и Пол Тернер.

Если я кого-то забыл, то списывайте это на усталость, а не на недостаток любви.

Спасибо вам всем.

ВВЕДЕНИЕ

Мечта сбылась. В течение десяти лет я пытался предложить идею этого вечера комитетам, которые организуют конференции по научной фантастике. Создать мир, создать серию взаимосвязанных историй об этом мире, создать книгу, содержащую эти истории, перед живой аудиторией, к лучшему это или к худшему… попытаться понять, какие особые творческие связи формируются в совершенно особом сознании профессиональных фантастов.

В течение десяти лет конгресс-комитеты говорили мне, что это слишком сложно, что у нас слишком много проблем, что слишком много логических ошибок: это невозможно сделать. Но сегодня мы делаем это! И вы — те, кто читает это, увидят акт творчества прямо перед собой.

И это не заслуга редактора/координатора. Его заслуга только в том, что у него хватило ума поверить, что это возможно. Кроме того, девять самых талантливых, самых непредсказуемых, самых новаторских мечтателей в области фантастики заслуживают всяческих похвал. Даже при самых благоприятных условиях это был бы грандиозный проект, но количество времени, отведенное каждому из них на создание этого мира — который некоторые из них, как назло, упорно называют Миром Харлана — без подготовки, без предупреждения, было бы сочтено не только невероятно недостаточным… но совершенно преступным, если бы такие суровые меры были применены к любой другой группе художников. В некоторых случаях у них был всего лишь вопрос времени. Я беру всю вину на себя за то, что я заставил этих необычайно талантливых людей пройти через такое испытание, и готов отвечать за последствия. (Последствия, я подозреваю, будут ужасными, по-лавкрафтовски, учитывая их огромный изобретательский талант.)

Сначала Хол Клемент, который открыл планету, ее звездную систему, ее место в галактике. Затем Пол Андерсон, который первым спустился на планету Медея и позволил нам увидеть ее своими удивленными глазами. Затем Ларри Нивен, который населил мир и нарисовал его в мельчайших деталях. Затем Фред Пол, который безжалостно проклинал меня за то, что я забыл сказать ему, что он был зачистщиком, а потом сам увлекся созданием Медеи, которая организовала целую цивилизацию, вплоть до религии, этики и политики… и все это за считанные дни. И, наконец, неутомимый Келли Фрэас, непревзойденный художник по обложкам и обладатель премий Хьюго, больше "чем лама может унести, не заработав грыжу", который нарисовал мир Медеи за время, меньшее, чем потребовалось Микеланджело, чтобы нанести два слоя грунта на потолок Сикстинской капеллы. На седьмой день они отдохнули.

Все это для того, чтобы сегодня вечером Том Диш, Тед Старджон, Фрэнк Херберт и Боб Силверберг смогли увидеть характеристики, которые сейчас у вас в руках, всего за час до того, как вы их получили. А там, на сцене, они будут разыгрывать джекпот в течение полутора часов, пытаясь разобраться в Медее и в том, что она может принести землянам, а затем вернутся и расскажут вам о том, что они написали бы, если бы действие происходило в таком месте, как Медея.

Этот вечер был записан на пленку. Расшифровано. Продается в виде книги. Вы сможете хранить этот вечер в своих руках долгие годы, перечитывая его снова и снова, и мы дарим вам этот вечер, эти мечты, в надежде, что проявленное воображение научит вас тому, что ни одно видение не бывает слишком опасным, ни одна дверь не бывает так крепко заперта, ни один разум не бывает таким узким, что он не сможет выжить, бросить вызов и одержать победу, просто осуществляя эту мечту.

Харлан Эллисон — 15 апреля 1975 г.

Основные понятия:

Астрофизика

Геология

Хол Клемент

МИР ХАРЛАНА

Этот мир Кастор C IV (3) физически похож на Землю. Это объект земного типа (то есть высокой плотности), состоящий в основном из кремнезема и оксидов металлов, при образовании которого водород и другие летучие вещества в значительной степени улетучиваются.

Его диаметр составляет 7,425 миль (11,959 км, или 0,937 земной), плотность в среднем составляет 5,15 г/см^3; или 0,936 земной, а сила тяжести на поверхности составляет 0,877 земной. Его атмосфера несколько более плотная, а общее приземное давление в 2,41 раза превышает норму на уровне моря на Земле. На нем существует фотосинтетическая жизнь, которая сумела достичь равновесия CO_2/O_2; парциальное давление кислорода в 1,22 раза превышает земное, а CO_2 немного больше, чем в нашем собственном мире. Общее количество воды здесь несколько больше, но большая ее часть находится в твердой форме.

Здесь очень суровый климат из-за астрономической ситуации. Фактически, это не планета: это третий крупный спутник планеты типа Суперюпитер (газовый гигант), масса которой в 4,3 раза превышает массу Юпитера, а эффективная температура поверхности составляет 1440° по Кельвину — она заметно светится красным от собственного тепла, и на протяжении трех четвертей года она остается на довольно стабильном уровне за миллиард лет существования системы. Планета Харлана обращается вокруг этой звезды на расстоянии 1,01 миллиона километров за период 75,63 часа с фиксированным вращением, то есть одно полушарие планеты повернуто к раскаленной звезде.

Температура радиационного равновесия в центре обращенного к планете полушария составляет 336°K (63 °C или 145°F). Следовательно, между горячим и холодным полушариями наблюдается интенсивная циркуляция тепла в атмосфере. Большая часть воды задерживается в виде льда на холодной стороне, и ледники медленно (но скорость их движения меняется в зависимости от времени года) возвращаются в более жаркие регионы.

Суперюпитер — это планета IV в системе Кастор С. Самая тусклая из трех видимых (в хороший телескоп) звезд в системе Кастор (Альфа Близнеца), как и две другие, С является двойной и довольно хорошо известна земным астрономам, поскольку ее орбита расположена почти вплотную к нашей и Солнечной. Таким образом, две звезды затмевают друг друга. Они являются карликами главной последовательности Mlc с общей светимостью около 99 °C, равной Солнечной.

Планета IV обращается вокруг них на среднем расстоянии 1,097 астрономических единиц (1,645 х 108 км) за 383 земных дня. На таком расстоянии одни только звезды могли бы нагреть Мир Харлана до температуры около 158°K (-115 °C); это равновесная температура в полушарии, удаленном от основной звезды, когда планета находится между IV и Солнцами. Когда солнце светит с другой стороны, оно повышает его температуру примерно на 16° до 352°K (79 °C или 174°F). Таким образом, общий температурный диапазон на планете составляет около 195 °C, или около 350 градусов по Фаренгейту.

Времена года зависят от наклона оси планеты, перпендикулярной плоскости его орбиты, на 6°, так что звезда, по-видимому, попеременно смещается на 6° к северу и югу от своего среднего положения на небе за период в 75,63 часа.

Его орбита, в свою очередь, наклонена на 21° к орбите его основной орбиты вокруг Кастора С. Таким образом, полярные и антарктические круги, сравнимые с земными, находятся на расстоянии 19° от полюсов и экватора (углы не суммируются, поскольку наклоны не совпадают).

Таким образом, вблизи полюсов есть области, которые вообще не получают входного излучения от солнц в течение примерно половины 383 дневного периода в году, хотя часть этих областей постоянно нагревается основной планетой, а другие части, расположенные ближе к холодной стороне, периодически (на полтора дня) нагреваются излучением от этого источника с полуторадневным перерывом.

Обычно солнца Кастора примерно на одну одиннадцатую ярче Солнца (примерно на одну двенадцатую, если смотреть из Мира Харлана). Оба они могут быть видны невооруженным глазом без особого дискомфорта, но если бы это делалось слишком долго, существовал бы риск повреждения сетчатки инфракрасным излучением. В спектрах звезд есть эмиссионные линии, свидетельствующие о сильной протуберанческой активности: днем это может быть незаметно, но перед восходом и после захода солнца может быть впечатляющим зрелищем, если атмосфера не будет слишком сильно мешать.

Оба солнца также являются вспыхивающими звездами, и небольшие участки их поверхности внезапно становятся намного горячее, что увеличивает яркость всего тела в несколько раз. Эти явления длятся, как и наши собственные вспышки на Солнце, возможно, полчаса, но происходят они с очень неравномерными интервалами — от дней до месяцев: как и они, эти вспышки предположительно испускают излучение тяжелых частиц.

Кастор А и В, главные солнца системы, были бы видны при дневном свете. Я предполагаю, что орбита C вокруг этих двух объектов изменяется по радиусу-вектору от 450 до 1990 а.е. с нынешним расстоянием 1400 А.е. и увеличивается (орбитальное движение слишком медленное, чтобы это еще можно было определить: с этими цифрами период составил бы 14,320 лет). При нынешнем предполагаемом удалении (несколько большем, чем минимально возможное, исходя из их видимого расстояния, наблюдаемого с Земли). Яркость Кастора А составит -9,5 примерно в одну десятую от яркости полной луны на Земле.

Яркость Кастора B примерно в два раза меньше, чем у A. Ни один из них не повлияет на температуру планеты, даже при их самом близком расположении.

Орбита C вокруг пары AB находится в плоскости, почти перпендикулярной основным плоскостям ее собственных планет. В данный момент. Звезды Кастор А и В находятся в пределах 20° от северного небесного полюса планеты Харлана, и в течение нескольких тысячелетий они будут невидимы с большей части южного полушария.

Геология

Метеорология

Океанография

География

Номенклатура

Биология

Пол Андерсон

Главная планета мира

Это раскаленный суперюпитер, вокруг которого вращается планета Харлана. Хотя Хол и назвал нам ее массу, он не уточнил ее размер. Я полагаю, что это будет не пропорционально корню из куба, так как плотность должна быть выше из-за самосжатия. Следовательно, я предполагаю, что визуальный диаметр составляет около 1,5 диаметра Юпитера.

В этом случае ее угловой диаметр, видимый из Мира Харлана, составляет около 40 футов, что на треть больше диаметра Луны или Солнца, видимых с Земли. Это впечатляющее зрелище на небе внутреннего полушария. Исходя из правдоподобного предположения, что чем массивнее тело, тем быстрее оно, вероятно, вращается, я думаю, что оно должно быть довольно сплюснутым, достаточно, чтобы это было заметно невооруженным глазом. Вряд ли оно будет иметь пустую тускло-красную поверхность. Скорее, на нем видны широкие полосы различных оттенков красного, пятна, которые образуют вихри, более темные полосы, которые представляют собой кратковременные штормы. Другие цвета тонко и разнообразно смешиваются. Все меняется по мере вращения планеты (период, который, я полагаю, составляет около 5 часов или чуть больше, если смотреть из Мира Харлана) или по мере изменения условий на ней. Часто возникает двойная тень луны (двойная из-за двойного солнца) можно увидеть пересекающим поверхность планеты, хотя и смутно. Иногда планета затмевает солнца. Однако, поскольку оно светит само по себе, а солнца слабые, это относительно менее зрелищное явление, чем полное солнечное затмение на Земле. Помимо своего свечения, похожего на тлеющий уголь, огромная планета демонстрирует заметные фазы из-за изменения своего положения на небе по отношению к солнцам.

Ночью или во время затмения, когда планета является главным светилом внутреннего полушария Мира Харлана, она дает очень тусклый свет, при котором ее трудно разглядеть. Но этому освещению способствуют другие луны, которые в данный момент находятся поблизости, звезды и значительное свечение неба. В целом, света достаточно, чтобы человек мог ориентироваться.

Я не знаю, сколько всего лун у планеты, но уверен, что их достаточное количество, например, 15 или 20. Конечно, большинство из них крошечные и/или находятся далеко. Тем не менее, три или четыре из них должны быть достаточно большими и находиться достаточно близко к Миру Харлана, чтобы были видны хотя и в виде небольших дисков. Их видимые размеры варьируются в зависимости от расстояния до них, и у них есть свои фазы. Освещенные участки тусклые и красноватые, если только на одном или двух из них нет атмосферы, ледяного покрова или чего-либо подобного.

Звезды в основном образуют необычные для Земли созвездия. Некоторые знакомые очертания можно различить, если внимательно присмотреться, но ориентация орбит и осей вращения помогает скрыть это.

Что касается свечения неба, то, хотя солнца-близнецы светят слабо, у Супер-Юпитера, должно быть, чертовски много радиационных поясов. На самом деле, поскольку магнитное поле Мира Харлана слабое, нам лучше предположить, что оно ближе к первичному, чем к внутреннему поясу Ван Аллена последнего. (Это может быть так, насколько мне известно. Поскольку звезда более массивна, чем Юпитер, ее силовые поля, по-видимому, задействованы в еще большем масштабе.) Некоторая утечка из "колокола", тем не менее, создаст постоянное полярное сияние, более сильное, чем на Земле. Иногда наблюдаются впечатляющие лучи и завесы света, особенно во время ярких солнечных вспышек. Возможно, исследователям-людям лучше всего приближаться к Миру Харлана и покидать его примерно по линии север-юг. И, возможно, их электронному оборудованию будет мешать мощное радиоизлучение от Супер-Юпитера.

Компоненты двойного солнца естественным образом вращаются друг вокруг друга, меняя свою конфигурацию по отношению к неподвижным звездам. Любая из них, если смотреть из "Мира Харлана", кажется примерно вдвое меньше, чем при наблюдении Солнца с Земли. Хотя они и Супер-Юпитер (или только они, когда светят на внешнее полушарие Мира Харлана) дают не так много света по земным меркам, но человеку достаточно для того, чтобы просто передвигаться по поверхности и даже читать, если он не задерживается на этом слишком долго. Однако в красноватых сумерках, где тени никогда не бывают резкими, трудно определить расстояние и контуры.

Звезды всегда должны быть видны днем в ясную погоду на достаточном расстоянии от светил, например, у горизонта. Небо в Мире Харлана скорее пурпурное, чем голубое, хотя и с таким же бесконечным количеством оттенков, расцветок и вариаций, как и на Земле.

Основные спутники

Постоянно обращены одной и той же стороной к Супер-Юпитеру. Мир Харлана вытянут в слегка овальную форму, острием к главной планете. Это не заметно невооруженным глазом, наблюдающим из космоса, но этого достаточно, чтобы быть важным для его развития.

Поскольку она немного менее массивна, чем Земля, и определенно вращается не так быстро. Я думаю, что у нее значительно меньшее магнитное поле. (Возможно, этому в некоторой степени препятствует ее меньший возраст: израсходовано меньше радиоактивности, следовательно, больше внутреннего тепла. Но это отдельная тема для обсуждения. Поскольку излучение тепла в космос — медленный процесс, в то время как выделение радиоактивной энергии носит кумулятивный характер, возможно, с возрастом планеты нагреваются изнутри, вплоть до точки, которая находится в чрезвычайно отдаленном будущем. С другой стороны, если Касторианская система так молода, как говорит Хэл, возможно, в ней содержится больше радиоактивных веществ, чем когда-либо было в Солнечной системе. Кроме того, мне не нравится, что она так молода, как мы полагаем. И еще, насколько важна радиоактивность по сравнению с выделением гравитационной энергии?.. и так далее. Итак, при прочих равных условиях, это, пожалуй, единственное разумное предположение, которое можно сделать в данных обстоятельствах. Я предполагаю, что в мире Харлана довольно слабое магнитное поле. Это означает, что он может с меньшей эффективностью отражать любые заряженные частицы, попадающие внутрь. Будь то обычные космические лучи, выбросы из пояса Ван Аллена Супер-Юпитера или выбросы при вспышках на солнце. В определенной степени атмосфера, более плотная, чем земная, действует как щит. Но в целом, я думаю, что радиационный фон в Мире Харлана по-видимому должен быть выше, чем где-либо в земной природе, хотя и не так высок, как это было известно земному человеку в определенных местах на его планете.

Из за того, что его двойное солнце представляет собой пару красных карликов, Мир Харлана получает гораздо меньше ультрафиолетового излучения, чем Земля. Следовательно, озоновый слой на нем гораздо меньше, а может быть, и вовсе отсутствует. Это, в свою очередь, приводит к тому, что при вспышках солнца более низкие высоты подвергаются воздействию первичного и вторичного ультрафиолета.

Нам говорят, что атмосфера значительно плотнее нашей. Это означает, что при определенном количестве потребляемой энергии перемещается пропорционально больше массы, что означает, что ветры или циркуляция в целом будут сравнительно медленными. Низкая скорость вращения планеты Харлана усиливает это, поскольку сила Кориолиса, порождающая циклоны, меньше. Вопреки этим тенденциям, теоретически планетарный ветровой насос должен работать сильнее, чем наш собственный. из-за огромной разницы температур между полушариями. На самом деле, на основе очень приблизительных расчетов я делаю вывод, что его термодинамическая эффективность примерно на 25 % выше, чем у планетарной машины Земли. А разница температур может быть даже больше, чем указано, поскольку во внешнем полушарии (где замерзает не только водяной пар, но и углекислый газ) парниковый эффект будет незначительным, если вообще возникнет.

Принимая как факт отсутствие доступа к компьютеру — не то чтобы кто-то из ныне живущих мог написать действительно стоящую программу для решения этой проблемы, — я полагаю, что следующая метеорологическая картина является разумной.

Два полушария, внутреннее и внешнее, имеют совершенно разную циркуляцию. Связь между ними в сумеречной зоне меньше, чем на полюсах вращения, и, что, вероятно, более важно, она осуществляется за счет стратосферных струйных течений.

Во внешнем, холодном полушарии воздух движется очень медленно. Время от времени дуют ветры, но слабые и кратковременные. Осадки, будь то дождь, снег, град, мокрый снег или роса, встречается в основном вдоль Кольцевого океана (см. ниже) или в арктической и антарктической зонах при смене времен года. (Помните, однако, что из-за небольшого наклона оси и слабого освещения солнц времена года в Мире Харлана гораздо менее выражены, чем на Земле). В основном эта дальняя сторона покрыта ледниками. Однако они не доходят до полюса холода, который на самом деле представляет собой область голой земли. Водяной пар и углекислый газ замерзают еще до того, как достигают этого уровня. Они замерзают и сейчас, поскольку обмен между полушариями продолжается.

Соответственно, тепловой полюс остается сухим. Помимо ожидаемой скорости испарения при средней температуре, которая несколько превышает пик, когда-либо зафиксированный в самом жарком месте Земли, существует тот факт, что этот район расположен на большой высоте, что объясняется овальной формой планеты. Таким образом, в более прохладную эпоху выпадали осадки. Как правило, они заканчивались, оставляя после себя вымытые минералы, почва становилась солоноватой. В настоящее время, когда условия в основном стабилизировались, дожди здесь выпадают редко.

Таким образом, прямо под Супер-Юпитером находится очень жаркая пустыня, в которую, возможно, начинает проникать специально приспособленная жизнь. Она окружена кольцеобразным океаном, берега которого находятся во внутреннем полушарии с одной стороны, а во внешнем — с другой. Эти два побережья являются средоточием двух совершенно разных экологических систем, в то время как сами воды изобилуют морской флорой и фауной.

Полюса тепла и холода тихие и пустынные, с редкими штормами. Кольцевой океан знаком с переменчивой и суровой погодой, особенно в районе полюсов вращения, то есть в арктической и антарктической зонах. Зимой вокруг этих полярных территорий образуются огромные ледяные массивы, летом они распадаются, а вдоль внешней стороны полушария айсберги могут проплывать до самого экватора.

Приливы в Кольцевом океане и малых морях невелики по земным меркам. Супер-Юпитер, почти неподвижен, приливы невелики, хотя и ощущаются, когда планета-гигант движется по узкой дуге неба и это усиливает сезонные изменения в течение года. Луны здесь нет. Солнца, вместе взятые, менее массивны, чем Солнце. Спутники незначительны. Приливы действительно происходят по более сложной схеме, чем земные, но они гораздо менее заметны. Аналогичным образом (опять же из-за небольшой силы Кориолиса) действуют океанские течения. Поэтому в водах мы находим множество областей, похожих на Саргассы. Что еще более важно, климатические различия между внутренней и внешней границами Кольцевого океана даже больше, чем можно ожидать.

На внутренних берегах климат варьируется от теплого и влажного в тропиках до изменчивого в полярных зонах: последние, пожалуй, можно назвать средиземноморскими, с редкими айсбергами. На внешних берегах, то есть там, где никогда не видно Супер-Юпитера, но где свет и тепло зависят от двойного солнца, температура колеблется от прохладной и влажной в тропиках до прохладной летом и по-настоящему холодной зимой в полярных зонах. Однако давайте не будем забывать, что это грубые обобщения. Топография, течения или что-то еще может оказать огромное влияние на местность. Таким образом, здесь, на родине, мягкий английский климат находится на той же широте, что и на Лабрадоре.

Но подведем итог в самых общих чертах: полюс жары — это пылающая высокогорная пустыня. От него суша со всех сторон постепенно понижается, климат становится более умеренным, хотя по земным меркам всегда чрезмерно теплым, пока, наконец, она не достигает океана, который опоясывает весь этот большой континент. (Конечно, до этого путешественник должен был столкнуться с внутренними морями, озерами, реками и т. д.) Многие части этого океана простираются несколько дальше границы полушария, за которой Супер-Юпитер никогда не виден. На его внутренних берегах климат, как правило, — за многими местными исключениями — теплый и влажный в тропиках, прохладный и изменчивый ближе к полюсам вращения. На внешних берегах климат — опять же, за бесчисленными исключениями — обычно прохладный и влажный в тропиках, прохладный летом и очень холодный зимой в более высоких широтах. В этих районах океана айсберги могут встречаться вплоть до экватора. Граница суши и моря между полушариями — это пояс по-настоящему штормовой погоды, особенно во внутренних частях. (В противном случае обмен веществом и энергией между полушариями происходит медленно.) За пределами внешних берегов, по мере продвижения путешественника по миру Харлана, становится все холоднее, пока он не попадает в обширную ледниковую зону. Это окружает совершенно голую область, в центре которой находится полюс холода. Здесь воздух обычно спокоен. И здесь тоже люди не могут дышать без специальных средств. При прямом вдыхании не только замерзают ткани, но еще и отсутствует углекислый газ, стимулирующий дыхательный рефлекс.

На некоторых островах Кольцевого океана или в укромных уголках, прилепившихся к его берегам, несомненно, существуют маленькие уголки, которые люди находят подходящими по духу, как только они адаптируются к другой атмосфере.

Жизнь

Всего несколько замечаний по этому поводу: подробности я оставлю другим.

Если возраст системы составляет всего три четверти миллиарда лет, как говорит Хэл, интересно, успеет ли вообще зародиться жизнь. И я не вижу причин, по которым система должна быть такой молодой. Действительно, красные карлики живут так долго, что Касторианская система может быть намного старше нашей. (Если это так, в ней может быть меньше тяжелых элементов, чем в нашей. Однако здесь задействованы не только возрастные факторы, поэтому мы можем оставить этот вопрос без внимания). Учитывая низкую радиацию, вполне возможно, что для появления жизни и эволюции сложных организмов потребуется больше времени, чем на Земле. Вот почему я бы предпочел, чтобы он был старше, чем предлагает Хэл.

О, ну, мы действительно очень мало знаем наверняка. Возможно, в Мире Харлана события действительно могут происходить быстрее, чем на Земле. Следовательно, я могу отказаться от этого аргумента и предположить для целей настоящего исследования, что имел место биопоэз{3} и что это привело к появлению фотосинтезирующих видов. Я вынужден это предположить, просто потому, что не знаю другого способа обеспечить такое количество свободного кислорода в воздухе, которое предполагает Хэл. Предположительно, жизнь зародилась в морях. Предположительно, энергия, стимулирующая эволюцию, исходила от солнц, Супер-Юпитера и, в меньшей степени, от радиоактивности, космических лучей. и т. д. Поскольку я подозреваю, что на самой Земле жесткое излучение было гораздо менее важным мутагеном, чем простое тепловое квантовое перемешивание. Я могу согласиться с идеей о том, что жизнь появляется и развивается быстрее — до определенного момента — во внутренних слоях Кольцевого океана и вдоль его берегов, чем это было на нашей собственной планете.

Кстати, растение за всю свою жизнь (по крайней мере, на Земле) выделяет кислорода не больше, чем потребляет при разложении или сгорании после смерти. Газ, которым мы дышим, образуется благодаря растениям, которые после смерти не сгнили и не сгорели, а превратились в торф, уголь и тому подобное. Я предполагаю, что именно на этом основано беспокойство Теда Старджона по поводу нынешнего уровня использования ископаемого топлива. Чтобы иметь такое количество свободного кислорода, которое Холдает Миру Харлана, у нас должно было быть огромное количество фотосинтезирующей жизни, которая погибла, но чьи ткани при этом не были разрушены. Возможно, большая часть этого вещества была в виде планктона и водорослей во внутренних частях Кольцевого океана, которые осели на илистое дно. Слабые приливы, возможно, способствовали этому процессу, позволив образоваться многим саргассовым областям. Так же как и большие перепады температур, вызывающие вертикальную циркуляцию воды, которая выносит обильные минералы снизу на поверхность, где растения могут их использовать.

В общем, я полагаю, что туземная жизнь на Планете Харлана примитивна. Может быть кто-то захочет это оспорить. Я не буду спорить. Но сейчас я представляю ситуацию примерно кембрийского периода. Кольцевой океан и более мелкие водоемы кишат жизнью, включая большие площади плавающих водорослей (по направлению к внутреннему полушарию или в нем), чем мы знаем на Земле. Внутренние берега были заселены растениями и животными раннего типа, которые являются медленно развивающимися видами, приспособленными к более суровым условиям в других местах, но область полюса тепла по-прежнему бесплодна, за исключением, возможно, специализированных бактерий, аналогов водорослей и тому подобного.

Учитывая плотную атмосферу и ее несколько меньший, чем на земле, градиент из-за меньшей силы тяжести, я могу наблюдать, как воздушная жизнь развивается раньше и продвигается дальше, чем на Земле: начиная со спор, переносимых ветром, и заканчивая крылатыми существами, растениями, похожими на воздушных змеев, которые ищут место для укоренения, и живыми воздушными шарами, такими как как описано в некоторых научно-фантастических рассказах. Чрезвычайно и непредсказуемо изменчивая погода вокруг Кольцевого океана и над ним, вероятно, стимулировала эволюцию в этом направлении: когда условия могут быстро меняться, для выживания полезно иметь возможность быстро прятаться.

Таким образом, я могу представить, что небо мира Харлана населено бóльшим разнообразием видов, чем наше; и, видит Бог, даже в наше экологически неблагополучное время, у нас их предостаточно.

Это повлияло бы на биологию внешнего, холодного полушария. По сути, единственный источник энергии, который оно получает, — это двойное солнце. Не только абсолютное количество энергии, поступающей на Землю, намного меньше, чем от Солнца, но и пропорционально меньше ультрафиолетового излучения (хотя тонкий озоновый слой может частично компенсировать это). Таким образом, я полагаю, что жизнь холодного полушария на нынешнем этапе эволюции зависит от жизни, которая появилась раньше у ее антиподов. Аналогия — в наших собственных мертвых морях. Экология дальней части Мира Харлана довольно сапрофитна, поскольку питается воздушно-капельными организмами, которые попадают сюда и погибают. Однако это далеко не так однозначно, как в случае с наземными бентосными регионами. В конце концов, холодное полушарие действительно видит солнца. Взаимодействие между видом жизни, питающимся падалью, и медленно развивающимся видом, обладающим собственной энергией, должно быть захватывающим.

Я бы предположил, что, как и на полюсе тепла, на полюсе холода пока нет никакой макроскопической жизни.

Все вышесказанное основано на предположении, что биохимия в Мире Харлана основана на тех же принципах, что и на Земле, то есть на белках в водном растворе. Готов поспорить, что так оно и есть, хотя бы потому, что у нас дома нет других сортов под рукой. Должно быть, что-то помешало им появиться. Поскольку в мире Харлана также есть жидкая вода. Я бы предположил, что биохимическая эволюция будет проходить по тем же общим линиям. Конечно, возможны бесконечные вариации, начиная с того, что там может существовать жизнь, основанная на декстро-аминокислотах и/или полисахаридах, в то время как у нас все наоборот. Как бы то ни было, я бы, конечно, не стал ожидать, что получу питательную пищу из какого-либо растения или животного в Мире Харлана; в лучшем случае это могло бы обеспечить меня калориями на некоторое время, а в худшем, скорее всего, я бы отравился.

Точно так же, однако, крайне маловероятно, что мы могли бы подхватить какую-либо болезнь, характерную для этого мира, или стать привлекательными в гастрономическом плане для любых хищников, которые там водятся, хотя, как указывалось выше, я сомневаюсь, что есть хищники такого размера, о которых стоило бы беспокоиться.

Как уже говорилось, для обеспечения кислородом должно существовать нечто, что мы с таким же успехом могли бы назвать растительным царством. Оно может быть в основном океаническим; его количество на суше во многом зависит от того, сколько нужно рассказчику для его целей. На Земле планктон вырабатывает примерно половину всего кислорода. В мире Харлана, по уже указанным причинам, я подозреваю, эквивалент земного планктона должен обеспечить бóльшую долю. Действительно, моря могут, по нашим меркам, выглядеть ужасно грязными, но нам лучше не пытаться их очищать! Я почти уверен, что, будь то на суше или в воде, растения не будут зелеными. Помимо того факта, что молекула хлорофилла вряд ли может быть точно воспроизведена (повторена), существует тот факт, что желтый или оранжевый цвета могут лучше поглощать энергию, учитывая вид света, который освещает мир Харлана.

Номенклатура

Звезда Кастор, на самом деле представляет собой тройку звезд, A, B и C на астрономическом языке, причем C — это солнце того, что я ранее называл Супер-Юпитером. Теперь Кастор и Поллукс. Это, конечно же, небесные близнецы из классического мифа: отсюда и рассказы о них.

Мы можем не принимать во внимание Поллукс: это совсем другое явление — он даже не находится рядом с Кастором в космосе. Три компонента. А, Б и С вполне могли бы быть названиями регионов, где мифический Кастор был активен. Близнецов особенно почитали в Риме и Спарте, поэтому мы можем дать им имена А и В. Они были бы довольно заметны на небосклоне Мира Харлана. Или, чтобы избежать путаницы, вы могли бы назвать их Рома и Лакедемон. На самом деле, вместо "Рим" или "Рома" можно было бы использовать "Региллус", поскольку именно на озере с таким названием, как предполагалось, появились Близнецы и привели измученных римлян к победе.

С, солнце той системы, которую мы используем, логически можно назвать "Колхидой", потому что Близнецы были частью отряда аргонавтов. Двух его членов можно назвать "Фриксус" и "Хелле" (два слога), брат и сестра, которые привезли Золотое руно в страну на дальнем конце Черного моря. (Скорее, как вы, без сомнения, помните, Хелле утонула по пути в водах, которые с тех пор стали называться Геллеспонт.) Поскольку они вряд ли были бы абсолютно идентичными, а Холговорит, что человек может смотреть на них невооруженным глазом, люди захотели бы, чтобы у каждого из них было имя, а также для пары, рассматриваемой в целом.

Планетам Колхиды можно присвоить имена персонажей, связанных с легендарной историей этой земли или с Золотым руном в целом, например, Атамас, Нефела, Ино, Кадм, Ээт.

Но самому Супер-Юпитеру мы дадим название "Арго". Тогда его спутники можно будет назвать в честь самих аргонавтов, то есть Ясон, Зет, Геракл, Орфей, Мелеагр, Тесей и т. д. Я сомневаюсь, что у вас будет много поводов упомянуть о них, если вообще будет возможность. Я всегда считал, что при построении воображаемой системы не бывает слишком много справочной информации.

"Арго" не только прост и логичен в контексте, но и обладает сильным, мужественным звучанием, которое хорошо ассоциируется со столь огромной планетой.

Аналогично, мне нравится идея назвать мир Харлана "Медея". Правда, на самом деле она не была аргонавтом, но, как вы помните, она приплыла домой вместе с ними. Она была красива (а на Земле, должно быть, много красавиц, хотя, вероятно, довольно суровых), загадочна, переменчива (экстремальные колебания между полюсами тепла и холода), иногда спокойна и рациональна (тихая атмосфера вокруг этих полюсов), иногда вспыльчива (штормовая зона вдоль Кольцевого океана). Кроме того, Медея сама по себе благозвучна и легко запоминается.

Итак, на небе есть пара ярких красноватых солнц-спутников: Рим (или Регил) и Спарта (или Лакедемон). Солнцем этой системы является Колхида; если вы хотите указать любую из двух составляющих, то назовите Фрикс или Хелле. Планеты имеют названия, например, Атамас, Кадм и т. д. Огромная планета, расположенная над Супер-Юпитером, называется Арго. Его спутники носят имена аргонавтов, таких как Ясон и Орфей, за исключением самого интересного из них, который называется Медея.

Если на Медее есть аборигены, они, очевидно, дадут свои собственные названия местам на поверхности. Независимо от того, есть там аборигены или нет, люди поступят так же. Я уверен. Я очень сомневаюсь, что они будут усердно пытаться придерживаться классической номенклатуры, данной системе первыми учеными, побывавшими там (или, возможно, комитетом ученых на Земле). Это просто непрактично. Я бы ожидал увидеть на поверхности нагромождение географических названий, каждое из которых связано с каким-то историческим стечением обстоятельств, прихотью первооткрывателя или чем-то еще.

Если вы хотите придерживаться моего представления о Кольцевом океане, то это, по-моему, подходящее название для него. Моря поменьше могли бы получить такие названия, как Соленое, Фиолетовое (оно глубокое и почти стерильное, как озеро Байкал на Земле, но освещение на нем красное), Адское море (вблизи полюса тепла), Оранжевое (особенно густо покрытое водорослеподобной растительностью и пеной, цвет которой не был бы зеленым, как указывалось ранее), и Ледяным (в дальнем полушарии, за Кольцевым океаном: это достаточно близко к границе, чтобы летом не замерзать полностью). Аналогичным образом, некоторые реки и озера могут получить свои названия по своим характеристикам, например, Быстрое и Серое (из-за ледяной крошки) или Спокойное и… да, как насчет Аргориза? Ведь, если смотреть оттуда, планета-гигант находится прямо на горизонте, время от времени поднимаясь немного выше, как весы Медеи?

Большой континент, занимающий большую часть внутреннего полушария, вполне мог бы рано получить классическое название, и в этом случае я бы предложил Пирос (по-гречески "огонь", как вы знаете). В дальнем полушарии вы не увидите заметных континентов или островов, расположенных намного дальше границы зоны, потому что моря покрыты льдом.

Возможно, более прозаично было бы просто разделить полушария на Ближнюю и Дальнюю стороны.

Населенные пункты часто получали свои названия в честь отдельных первопроходцев, например, Земля Смита, или в честь происшествий, которые там происходили, например, кораблекрушение, или по характеристикам, например, Ожог. Часто они были совершенно произвольными, например, Эйнштейн, Хануман, Город Джейн.

Заключительные замечания

Что бы здесь делали люди? Если не считать нескольких необычных местечек, которые могут им понравиться — и ведь гораздо проще оставаться дома, не так ли? — Я не вижу ничего существенного, что могло бы их привлечь. Полезные ископаемые более доступны в других местах, например, на астероидах, где не нужно беспокоиться о штормах или токсинах. Безусловно, местные биопродукты (специи, меха, лекарства и т. д.) могут быть дешевле добывать здесь, чем производить на Земле. Но это кажется невероятным.

Однако есть одна вещь, которую Мир Харлана — Медея, как и любой другой мир, предлагает в изобилии: знания. Учитывая его многочисленные особенности, люди поступили бы глупо, если бы не смогли создать здесь постоянную колонию ученых — так же глупо, как мы, американцы, сегодня отворачиваемся от Вселенной.

Биология

Экология

Ксенология

Ларри Нивен

Формы жизни на Медее

Во-первых, мое основное несогласие с Полом.

Я не знаю, почему Холпредположил, что продолжительность жизни системы составляет всего 750.000.000 лет. Я лично считаю, что она может быть и старше. Пол утверждает, что она должна быть старше, иначе жизнь на Медее не развивалась бы так интересно. Когда Земле было столько лет, на ней еще не развилась фотосинтезирующая жизнь.

Я не согласен. Медейская жизнь не обязательно должна быть старой, но если это не так, то она должна быть быстрой.

(1) Мы предполагаем, что атмосфера и океаны Медеи сформировались из обычного набора органических молекул в результате столкновения молний и космических лучей с развивающейся атмосферой. Земля и Медея начинают вровень, затем океаны и органические молекулы случайным образом соединяются, пока не образуется нечто самовоспроизводящееся. Вспышки на солнцах дают достаточный толчок к мутациям. У живых существ заканчивается естественная органика, и они начинают охотиться друг на друга.

(2) Развивается фотосинтетическая форма жизни. Мы не знаем, какое химическое вещество участвует в этом процессе, за исключением того, что (в отличие от хлорофилла) он поглощает и использует более красный свет, чем Солнечный. Скажем, это произошло раньше, чем на Земле: четверть миллиарда лет назад.

(3) Результаты были катастрофическими для распространенных форм жизни, какими они были на Земле. Некоторые формы жизни выжили в условиях такой атмосферы (как и здесь: столбняк и гангрена, например).

Но теперь Медея занимает лидирующие позиции по сравнению с Землей. Окружающая среда Медеи отличается большим разнообразием. Влияние местных источников развития усиливает конкуренцию. Медея более геологически активна (я еще вернусь к этому), и из-за неблагоприятных погодных условий споры разносятся дальше (а позже — семена и птицы). Сложная жизнь развивается быстрее.

Кроме того, чем тяжелее атмосфера, тем больше растворенного кислорода содержится в море. Морская жизнь более активна.

(4) Более низкая гравитация плюс большее количество кислорода в более тяжелом воздухе означают, что жизнь может быстрее выползти на сушу. Жизнь Медеи теперь развивается гораздо быстрее.

К тому же, они живут намного быстрее. Более продолжительная жизнь особей определенно не является первостепенной задачей эволюции. Первое — это получение достаточного количества пищи, чтобы сжигать лишний кислород. Второе — это большое потомство.

Мы видим, как растения растут почти на глазах. Животные двигаются так быстро, что кажутся размытыми, как в тумане. К тому времени, когда прибудут наземные космические корабли. Жизнь на Медее сложна, возможно, достаточно сложна, чтобы создать разумный вид, а возможно, и не один, в очень разных условиях, где они развивались раздельно.

(5) Размножаются воздушно-капельные формы. Им не нужно было бы расходовать энергию намного быстрее, чем бегунам, которые должны сжигать свою пищу так быстро, как только могут, чтобы поймать больше еды или убежать от ловцов, в зависимости от обстоятельств.

Взлет в воздух дал земным существам передышку, временное убежище от хищников. Результат: сложные брачные ритуалы, большое разнообразие и "сексуальная привлекательность", то есть яркая окраска с характерными узорами для привлечения партнеров — все это недостатки, которые не развились бы в условиях простого выживания и жесткой конкуренции. Я прихожу к выводу, что птичьи формы Медеи не так декоративны, как земные. Но их гораздо больше.

Растения, переносимые ветрами, также размножаются. Мне нравятся растения-шары и животные-шары, и я всегда их любил; они вполне могут развиться на Медее.

Как вам такой вариант? Это небольшая форма жизни, размером с кота. В подростковом возрасте у нее вырастает параплан, складывающийся вдоль спины. Мышечная ткань задействована незначительно. Наступает сезон миграции, и параплан расправляется при первом сильном ветре. Зверь имеет ограниченные возможности управления им и не контролирует ветер, но в этом сезоне весь выводок должен улететь примерно в одном направлении. И приземлиться на новой обширной территории. И отбросить парапланы.

(6) Предлагаю вашему вниманию теорию Бонни Далзелл. Кажется, она имеет смысл. Выглядит примерно так.

Не считая насекомых. У всех наземных обитателей Земли четыре конечности и хвост (иногда рудиментарный). Почему? Потому что у первой рыбы, выползшей на сушу, было четыре плавника и хвост. У рыб выработалась такая схема: они отказались от дополнительных плавников, кроме пары передних и задних, потому что в них не было необходимости.

Мы разработали модель, выгодную для рыб. Если более ранняя форма выползла из моря. у современных наземных обитателей, например, у Медеи, их могло быть шесть, восемь, десять или более конечностей? Нет, они бы не запутались. Насколько ловкими вы считаете пауков?

Для специализации допускаются формы с несколькими конечностями. В вашем распоряжении четырех и шестифутовые крылатые существа, звери, описанные в (8) ниже, и другие: все, что вы захотите придумать.

(7) В морях Земли существует пять или шесть уровней хищничества: акулы, те которые едят более мелкую рыбу, те которые едят еще более мелкую рыбу… которые едят крошечных рыб, которые едят планктон. Это способ концентрировать низкокалорийную пищу.

В морях Медеи, я думаю, такого бы не произошло. В морях Медеи больше энергии: больше О_2, больше течений, которые приносят больше питательных веществ для водорослей. На суше, возможно, почти нет хищников или травоядных! Вместо этого у травоядных могут возникнуть реальные проблемы с "питанием по травинке", растительная жизнь может развить ограниченную подвижность, или серьезную защиту, или способы нападения, как у венериной мухоловки. Травоядные могут быть такими же выносливыми, как и плотоядные, и в этом случае от плотоядных останутся только по-настоящему выносливые.

(8) Рассмотрим существо с восемью конечностями. Оно не откладывает яйца: оно не вынашивает своих детенышей. Для этого он отбрасывает последний сегмент туловища, исключая позвоночник (который становится более длинным хвостом) и включая последнюю пару конечностей, мешочек для яиц, двухкамерное сердце и запас жира, который поддерживает жизнь сегмента достаточно долго, чтобы прокормить яйца, пока они не вырастут. Они вылупляются и съедают оставшееся мясо. Тем временем зверь, вовсе не будучи беременным или неуклюжим, находится рядом с сегментом яйца, чтобы охранять его.

Послушайте, у этих зверей есть эквивалент живорождения, но это не калечит их самок! Из этой группы произойдут разумные существа… или одна из разумных форм. Биология Медеи основана на том, что экология существует в изолированных районах, на границах которых ведется вечная война.

Колония на Медее

Чего хотят люди на Медее? Как отметил Пол, самое очевидное — это знания. Но колония сделала бы все гораздо интереснее. Я дам несколько советов, как может развиваться колония, но сначала немного об основах.

(1) Области Медеи, пригодные для обитания из-за понижения температуры, расположены двумя полумесяцами на противоположных сторонах планеты: области, напоминающие по форме фасоль, их середина расположена на экваторе, а рога направлены к Ближней стороне (к Арго). Все заселенные земли находились бы в этих полумесяцах. Арго, вероятно, был бы виден отовсюду в обоих полумесяцах.

Люди, вероятно, поселились бы в одном месте. Зачем разделять усилия? Другой регион вполне мог стать убежищем для изгнанников и бандитов.

Приливы и отливы Медеи хаотично пронизывают ее поверхность: у Медеи нет достаточно устойчивой формы. (Из космоса она выглядит как пасхальное яйцо с полосками). В дополнение. Медея постепенно приобретает менее вытянутую и более сферическую форму по мере того, как приливы вытягивают ее из Арго. Все это приводит к образованию гор. В полумесяцах находится большая часть Кольцевого океана, и в океане будет много гористых островов. Вероятно, люди предпочли бы высокогорье, где воздух им больше по вкусу…

(2) Но у них может не быть выбора. Иногда солнца-близнецы вспыхивают, рассеивая излучение. Возможно, лучше всего селиться вблизи уровня моря, в максимально доступной атмосфере.

(3) Еще одна причина выбрать уровень моря. Жизненные формы Медеи (как говорит Пол), вероятно, повсеместно несъедобны. Но их можно использовать в качестве удобрения, причем мегатоннами! Мегатонны водорослей, планктона, китообразных, быстро передвигающейся рыбы будут собраны и доставлены на сельскохозяйственные угодья колонии.

В морях Медеи гораздо больше жизни, чем на Земле, не столько из-за растворенных газов, сколько из-за того, что в результате геологической активности морское дно взбалтывается, обеспечивая планктон необходимыми элементами.

(4) На всех этих сельскохозяйственных угодьях установлены ультрафиолетовые лампы. Иначе Земные растения не будут расти. Энергетическими установками могут быть солнечные батареи, рассчитанные на инфракрасное излучение, разбросанные по землям, где люди не могут жить.

Лампы уберегли бы поселенцев на Медее от большей части местной жизни, и это тоже хорошо! Хищники Медеи передвигаются слишком быстро, чтобы в них можно было стрелять. Возможно, есть звери, способные переносить ультрафиолетовое излучение. В конце концов. вспышки длятся в течение получаса. Некоторые твари роют норы в грязи, другие ныряют под воду и остаются там на полчаса. Другие звери устанавливают зонтики и охотятся на тех, кто временно выведен из строя. Мы видели, как звери-зонтики бегали по полям и нападали на все, что движется — на скот, людей, детей. То, что они съели, убило бы их, но они все равно опасны.

(5) Это три "дня" по 25,21 часа каждый, а медейские сутки длятся 75,63 часа. Трехдневная неделя, и вы можете определить, какой сегодня "день", посмотрев на солнца.

(6) Я не вижу способа, которым медейская колония могла бы вернуться к первобытным условиям. Они вымерли бы слишком рано: посевы были бы уничтожены, когда ультрафиолетовые лампы перестали бы работать, а невероятно быстрые твари набросились бы на все, что попадется на глаза, и даже больше, чтобы полакомиться их отравленными трупами.

(7) Все носят темные очки или контактные линзы для защиты от инфракрасного излучения.

Первый контакт

Не стесняйтесь придумывать свои собственные формы жизни. Я даю вам тип А.

Самки рождаются с восемью конечностями. Они откладывают яйца в две кладки, как описано в первом разделе (8). Таким образом, у них четыре конечности. При откладке второй раз также обнажаются мужские органы. Самцов в этой конкурентной системе чертовски мало, потому что очень многих самок убивают первыми, и они проводят свою короткую жизнь (которая вполне могла бы быть короткой, ведь четыре конечности делают их неуклюжими), спариваясь с любыми самками.

Производители имеют восемь и шесть конечностей: самки. У самцов передние конечности перестают быть руками: они нужны для ходьбы.

Продолжительность жизни: пятнадцать лет у самцов, но не намного дольше. С самцами все равно невозможно разговаривать. Они слишком заняты поисками самок. С самками трудно разговаривать, потому что люди говорят слишком медленно; для медейцев типа А люди кажутся почти сидячими. Общение с помощью сообщений может быть более эффективным.

(Как вариант: мужчина может выдохнуться через год. Защищенный женским обществом, благодаря тому добру, которое он сделал, когда был полноценным членом общества, он может прожить достаточно долго. Он успокоился и теперь вы можете поговорить с ним, и у него есть все воспоминания о целой жизни. Успешная жизнь, иначе его бы не было в живых. Он — ваш контакт с медейским обществом Типа А.)

У типа A не будет промышленной базы, учитывая их слишком короткий срок жизни для изготовления орудий труда, если только они не будут намного умнее нас. Другие факторы говорят против этого. Их космология — это хаос; кажется, что в небе мало что происходит с какой-либо регулярностью. Под небом бушуют ветры, извержения вулканов и землетрясения. Вулкан в Ледяном кольце на обратной стороне планеты, невиданный ни для одного типа А, может вызвать сильнейшие наводнения. (Мы должны предположить, что на Медее огромные массы воды, чтобы вообще получить Кольцевой океан.) Все это имеет смысл для хаоса в жизни типа А (или в жизни любого медейца), с соответствующим причудливым пантеоном богов. Это напоминает о том, что боги традиционно живут долго; и для медейца тоже, как и люди.

Конфликт

В чем же заключается конфликт между людьми и медейцами? Конечно, мы занимаем место в стране, которую некоторые могут назвать лучшей из земель. Есть еще один момент.

Наши набеги на морских обитателей (в целях получения удобрений) не разрушают экологию. Мы бы замерзли или сгорели, если бы попытались занять много места на Медее. Но экология Медеи представлена в ограниченных зонах! Мы, конечно, можем нарушить экологию, в результате чего погибнет целый регион. Пару лет спустя, возможно, другие виды экологии вторглись бы с окраин — опять все изменилось бы.

Или люди могут спровоцировать войну. Если медейцы сейчас равны нам по интеллекту, то скоро они могут превзойти нас. Они быстро эволюционируют. Уничтожьте их, пока они не добрались до нас!

Запоздалые размышления, Неделю спустя

Я немного поторопился, когда писал предыдущее описание жизни на Медее и основания медейской человеческой колонии. С тех пор я размышлял о некоторых вещах:

(1) Многие странности Медеи остаются в тени. Тени от двух солнц размытые, синие и двойные. Третья тень от тускло-красного "Арго" будет раздражать глаз, вы не сможете увидеть ее ясно. Четвертая группа теней будет присутствовать по всей человеческой колонии: фиолетовые солнечные лампы, которые позволяют выращивать съедобные культуры.

Все это было бы неудобно для тех, кто к этому не привык.

Я думаю, что в течение первых 100–200 лет жилые дома в колониях и общественные здания будут строиться по определенной схеме. Один источник света — лампочки солнечного цвета на высоком потолке. Затем появлялись охряные узоры, и внутри старых общественных зданий это могло показаться странным: люди приглушали верхний свет и добавляли непрямое освещение, но форма потолка оставалась прежней.

(2) Отсутствие пожирателей падали в этой чрезвычайно активной среде. В частности. землеройки — крошечные животные с очень высоким уровнем обмена веществ, которые предпочитают падаль, но при необходимости могут убить ради мяса. Тогда, особенно в здешних жарких регионах, потеря тепла телом не является проблемой. Ближе к обратной стороне планеты мы найдем их более крупных собратьев.

Ксенология

Социология

Политика

Теология

Математика

Фредерик Пол

Номенклатура

Названия Пола удовлетворяют в теории, но на практике я не думаю, что кто-то будет долго продолжать называть какое-то место Региллом или Лакедемоном. Я бы подумал, что они, по крайней мере, заключили контракт (а-ля "Филадельфия" или "Лос-Анджелес"), возможно, с Джилли и Демоном. И т. д.

К тому же это человеческие имена. Я предполагаю, что у местных жителей были свои собственные. Я изобрел свой собственный тип автохтонов, который добавился к автохтонам Ларри (см. ниже), и мои автохтоны расположены в мягких тканях вокруг речевого аппарата. Они не пользуются ртом, который в основном приспособлен для жевания и, следовательно, имеет зубы, небо и т. д.: В основном они пукают языком, используя только мягкие ткани. Их фонемы включают в себя сжатые, придыхательные, гласные, шипящие и взрывные звуки, а остальные согласные звуки для них либо очень трудны, либо невозможны.

Их слова для обозначения двух континентов могут быть чем-то вроде "Налра" и "Носилле". Я думаю, они назвали бы два основных континента — "Луоп" и "Лопоп". Суперджуп они могли бы назвать "Иррал". Мировой океан — "ла".

Плодовитые летучие лисицы Ларри издавали бы звуки в привычной манере млекопитающих и имели бы тот же набор фонем, что и мы. Однако они относятся к практичным видам (см. ниже) и не оперируют абстракциями. В их языке много слов-омонимов; вы должны определить, какое из них имеет правильное значение, исходя из контекста, интонации или догадок. Они не изобретают имена собственные: они называют вещи по ассоциации, которую они называют Суперджуп "Отец". Два бинарных первичных элемента — "Дедушка по материнской линии" и "Дедушка по отцовской линии". Кольцевой океан — "Мать". Два континента — "Брат" и "Сестра".

Колонисты, особенно после того, как они пробыли там некоторое время, используют смесь этих названий или, возможно, несколько из них без разбора.

Воздушные шары

Я согласен с плодовитыми летучими лисицами Ларри (которых я привык называть фуксами), но думаю, что на Медее должна быть другая разумная раса (кстати, обе расы автохтоны, если придерживаться этих понятий "здесь").

Мне нравится идея о том, что плотная атмосфера способствует появлению воздушных форм, и я рад, что Ларри отказывается от настоящих крылатых. (Слишком дорого обходится энергетический бюджет для интеллекта. Я предполагаю, что это также пустая трата одной пары конечностей, которые можно было бы лучше использовать для манипуляций.)

Я предлагаю использовать два возможных метода полета воздухоплавателей:

1. Прядильщики, создающие шелк, как у пауков-воздухоплавателей.

2. Пузыри, наполненные водородом.

Оба вида существ могут существовать, но для разумных существ я предлагаю водородные пузыри.

Мы уже предполагали, что на планете будет достаточно воды, а вспышки на солнце с тяжелыми частицами, которые я предлагаю, обеспечивают энергией для расщепления воды на водород и кислород. Кислород используется для обмена веществ (а также для увеличения содержания кислорода в атмосфере). Водородом можно наполнять газовые пузыри.

Водород, поскольку его молекула невелика, улетучивается, поэтому шары необходимо постоянно пополнять. Время нахождения водорода в шарах существ составляет около 20 местных дней. Если утечек много, они заменяют его по мере необходимости и перекрывают излишки клапаном. Если наступает солнечное затишье, они не могут пополнить запасы газа. Когда это происходит, вся популяция устремляется вниз, к поверхности, где их с радостью съедают наземные хищники (и немногочисленные воздушные, такие как фуксы).

Так что время от времени — ох! Раз в несколько поколений, более или менее; может быть, дважды в год, а может быть, и не в течение ста или более — наступает время умирания. Спокойное солнце, ни вспышек, ни водорода; все опускаются вниз, и происходит массовая гибель живых существ — их съедают. Затем вспышки начинаются снова, выжившие уплывают в безопасное место, пополняют свою популяцию и радуются жизни.

Я предполагаю, что по крайней мере один вид таких существ обладает разумом. Однако они не цивилизованны. "Цивилизованный" подразумевает города (civitas). У них нет городов. Все, что у них есть, — это роевые группировки. Они летают стаями, иногда стаи объединяются, а иногда распадаются. в зависимости от ветра и погодных условий. Они ограничены в подвижности и стараются держаться стаей столько, сколько могут, потому что им это нравится, но во время шторма они не всегда могут контролировать свои движения.

У них есть язык. Им не нужно дышать, так как они сами вырабатывают кислород. Они издают звуки, выделяя избыток водорода. (Высокие, пронзительные звуки, большая часть их общения недоступна человеческому слуху).

Я прихожу к выводу, что они нетехнологичны (им это не нужно. и, находясь в воздухе, у них были бы проблемы с развитием этого), но общительны, склонны к самоанализу, креативны. У них отличная поэзия. Они много знают об астрономии, мотивируя это своей зависимостью от вспышек и тем, что звезды видны так часто. (Если кто-нибудь захочет заняться псионикой. почему бы и нет?)

Я представляю их похожими на пушистых медуз ярких цветов. У них нет понятия о личной жизни; все, что они делают, всегда делается на виду. Их социальная структура основана на обмене удовольствиями: удовольствие сексуальное (когда существа собираются в стаи, они сексуально стимулируются и выделяют сперматозоиды/яйцеклетки, которые плавают и соединяются в воздухе) и эстетическое. Их величайшее переживание — это праздник в сочетании с оргией. Они поют/читают стихи (у них это одно и то же) и устраивают балы.

Их наиболее ценными и "высокооплачиваемыми" членами являются те, чьи коммуникации (не только слуховые, но, возможно, и визуальные, как у светлячков) наиболее успешны в привлечении новых членов в рой. (Если существует более одного вида, возможно, некоторые особи способны заманивать другие виды, которыми они затем питаются.)

Чем они питаются? Плавающие мелкие организмы, также вырабатывающие водород. Друг другом. Кто их ест? Все, кто может их поймать, особенно наземные существа и низколетящие виды, такие как фуксы, которые могут поймать их только тогда, когда заканчивается водород или когда они неосторожны. Кроме того, облака их спермы и яйцеклеток падают, как манна небесная, и их съедают.

Что они думают о людях? Зависит от того, как они реагируют на человеческие голоса. Возможно, они им нравятся, потому что люди могут передавать частотные диапазоны, которые они не могут воспроизвести сами. (Возможно также, что они ненавидят людей или некоторых людей, особенно мужчин с низким голосом, потому что эти частоты вызывают у них отвращение.)

Религия воздухоплавателей

Поскольку они распространяют и оплодотворяют свое семя по своему усмотрению, у них нет образа отца, следовательно, нет монотеистического Отца на Небесах. (На самом деле я думаю об их теологической истории как о торжестве просвещенного политеизма, или пантеизма, над грубыми тотемистическими представлениями о Едином Боге.)

Они верят, что Луоп и Лоп суть сил небесных творца, который пребывает во всем. Если им не удается удовлетворить их, звезды удерживаются их вспышек. (Это, кстати. оказывает большую нагрузку на них. Потеря водорода не только угрожает их выживанию из-за выброса на поверхность, но и ставит их перед выбором: использовать водород, чтобы говорить и петь, или сохранить его, чтобы выжить.)

Политика воздухоплавателей

Их не слишком заботит что-либо материальное: они не коллекционируют вещи (у них нет возможности их сохранить). Поскольку у них нет чувства неприкосновенности частной жизни, им не нужно лгать. Их приоритетами являются удовольствие, эстетика и то, что у них считается сексом. Политические вопросы таковы: стратегии увеличения численности роя — при этом меньшинство требует возвращения к старым добрым временам справедливости после децимации, когда в роях насчитывалось не более 5000 членов и каждый знал свое место.

Психологически у них полностью отсутствуют изначальные привязанности к своим родителям — у них нет родителей. Но они также не стремятся к тому, чтобы их мамы любили их, а отцы уважали.

Поскольку им не нужно ничего, что не плавало бы вокруг них, а также из-за постоянно меняющегося состава роя, нет особой необходимости в принятии решений на правительственном уровне. Однако пример людей может побудить их подражать правительственным процедурам; они могут даже решить начать войну, либо против других стай, либо против хищников, таких как фуксы.

Фуксы

Религия

Синкретичны, лишены смысла и жизненны. Как и ислам, они посвящены священным войнам. В этом нет ничего рационального, они заимствуют из всех источников, включая, несомненно, человеческие ("Съешьте воздухоплавателя ради Христа"). Но если вы усомнитесь в том, что это божественное вдохновение, вас убьют. Монотеистический. С пантеоном святых/пророков, которые изобрели для него новые хитросплетения. В основном это мужчины, достигшие пост-сексуального возраста. (Считается, что мужчины, достигшие пост-сексуального возраста, благословлены Богом. Фуксы не думают, что секс — это весело. Я подозреваю, что они полностью одержимы; они с нетерпением ждут того времени, когда их больше не будут беспокоить подобные вещи.)

Политика

Они не объединяются в партии или группы давления. В период полового созревания у них не остается на это времени: когда самцы переходят к пост-сексуальному состоянию, у них пропадает стимуляция желез. Они политически монолитны. Время от времени возникают расколы; на самом деле, они случаются довольно часто, может быть, раз в поколение. Но как только они возникают, одна из сторон в споре полностью уничтожает другую.

Цивилизация

Они владеют городами, фабриками, школами, правительственными учреждениями. Они облагаются налогами и избирают мужчин, достигших половой зрелости, на административные должности. Я не утверждаю, что они обладают большим технологическим опытом; возможно, примерно на уровне хеттов: сельское хозяйство, города, огонь и колесо, и не более того.

Разное

Взаимосвязи двух видов

Поскольку оба они разумны, они могут общаться. Но им не о чем особенно говорить. Если бы воздухоплавателя и фукса, достигшего пост-сексуального возраста, посадили вместе и помешали фуксу съесть воздухоплавателя, они могли бы сравнить свои впечатления о том, как они туда попали, и даже составить план побега, но они не рассматривали бы друг друга как личности.

Количество воздухоплавателей сокращается из-за потери водорода в периоды затишья. Количество летающих птиц сокращается из-за периодических внутривидовых священных войн и политических погромов. У обеих разновидностей бывают периоды роста и спада численности.

Арифметика для двух видов

Ни один из них не использует десятичную систему счисления: зачем им это? Я думаю, что фуксы будут использовать двоичную систему счисления — если кто-то захочет вникнуть в это, возможно, с соблюдением правил произношения, подобных тому, которое я изложил в "О двоичных числах".

Если кто-то захочет углубиться во что-то более сложное. Я предлагаю воздухоплавателям вообще не использовать систему счисления, основанную на целых числах, но представлять числа в виде простых чисел и степеней. Число десять можно представить как 232, число двадцать — как 22 22 и т. д.

Преимуществом этой системы является то, что в ней очень легко выполнять умножение и деление. Недостатком является то, что сложение и вычитание — это сложные навыки, приобретаемые на уровне средней школы. Антропологические последствия заключаются в том, что математика очень поздно войдет в их культуру. На самом деле, я думаю, что теория чисел появилась бы сразу после геометрии, а арифметика — после теории чисел; я думаю, что их первой полуматематической дисциплиной вполне мог бы стать математический анализ высказываний, основанный в доисторические времена, когда арифметика еще не была изобретена. Если задуматься, у людей, не связанных с технологиями, нет причин узнавать о числах больше того, чем они хнали, кажем в 20 лет, за исключением курса валют.

Я подозреваю, что фуксы знали бы кое-что о физике и химии, но не очень много об астрономии — они не могут стоять на месте достаточно долго, чтобы любоваться звездами. Воздухоплаватели знали бы кое-что об астрономии, но мало или вообще ничего о физике и химии. Ни один из них не испытывал бы недостатка в этом.

Человеческое общество

Я предложу вам на выбор два периода: (1) вскоре после первого заселения (20 лет?); (2) кульминационный период общества, возможно, через 200 лет. Для обоих случаев существуют определенные условия, а именно:

Энергия

Медея — отличное место для энергоемкой промышленности. Электроэнергия предоставляется бесплатно. Ее поставляет Супер-Джуп.

Проблема с солнечной энергией на Земле заключается в том, что солнце, точечный источник, половину времени отсутствует, а другую половину перемещается по всему небу. (Кроме того, он излучает много энергии в видимом свете и т. д.; в полезном инфракрасном диапазоне Супер-Джуп обладает большим количеством энергии.) Супер-Джуп остается на месте. Он всегда на месте, за исключением плохой погоды, и даже тогда сквозь облака проникает значительное количество инфракрасного излучения. Итак, доступность в два раза выше; энергия в более полезной форме; и не нужно механизмов, для поворота и отслеживания его по небу. Используйте всю энергию, сколько хотите, ребята, это бесплатно.

Таким образом, существует реальный вариант быстрой и легкой индустриализации. Я не знаю, что они будут делать с произведенными продуктами: отправлять их обратно на Землю, как указывает Пол или еще что-то. Может быть, они могли бы строить космические корабли? Может быть, Медея в конечном счете станет коммуникационным центром галактики, потому что сможет позволить себе рассылать корабли по всей планете? (В долгосрочной перспективе это было бы неправдой, потому что люди, живущие на Земле, предположительно, могли бы делать то же самое в космосе; но Медея могла бы совершить рывок относительно Земли, потому что там было бы намного легче развивать производство.)

Колонисты хотели бы, чтобы энергия поступала в изобилии и как можно скорее, среди прочего, УЛЬТРАФИОЛЕТОВЫЕ лампы Ларри. Эти лампы, кстати, создают конфликт с воздухоплавателями. Их плавающая икра, попадая в ультрафиолетовый луч, погибает. Взрослых воздухоплавателей это не особенно обеспокоило бы. Я думаю, но в сублетальных дозах ультрафиолет был бы мутагеном, и дети превратились бы в мутировавших монстров. Я уверен, воздухоплавателям это не понравилось бы.

Очистка сточных вод для колонистов

Лучшее, что колонисты могут сделать с дерьмом, — это разбросать его по земле или слить в небольшие озера. В краткосрочной перспективе оно будет мгновенно стерилизовано при контакте с местными организмами. В долгосрочной перспективе это будет пестицид, который уничтожит их. В конечном счете, это позволит создать популяцию организмов, подобных земным. Я могу представить себе колониста, который смотрит на пруд и думает: "Еще 10 000 дефекаций, и он будет абсолютно чистым".

Кстати, я не совсем уверен в этом. Земные и медейские организмы всегда будут отравлять друг друга. Возможно, не настолько слабо, чтобы быть едва живым; есть какой-нибудь земной организм, который может питаться практически любым продуктом, содержащим разумные пропорции водорода, кислорода, азота и углерода, и я не думаю, что медейские организмы были бы менее компетентны.

Итак, я думаю, что колонисты захотели бы принять определенные меры, чтобы защитить себя, например, от грибковых инфекций. Одним из способов сделать это было бы поддерживать процветание своих личных популяций паразитов. Достаточное количество кожных бактерий может противостоять местным организмам, которые в противном случае выжили бы на омертвевших чешуйках кожи и т. д.

Вот что я хочу сказать. Возможно, они не будут часто мыться, но от них будет исходить приятный запах спелости.

Конечно, они могли бы мазать себя специальными антибиотиками и т. д., Но я не вижу в этом особого интереса для истории.

Возвращение домой, на Землю

Социальная структура колоний, конечно, будет отражать влияние того, что сформировалось у нас на Земле.

Вы можете придумать свой собственный уклад, но есть определенные соображения. Страна не может быть слишком бедной, иначе она не смогла бы позволить себе межзвездную колонизацию (стоимость которой должна быть на порядок, может быть, на два или три порядка выше, чем текущие космические программы США и СССР). Если она вообще бедная. Я думаю, что это должно было бы быть унылое, грязное полуфашистское государство, которое полагается на такого рода зрелища для всеобщего обозрения; но я искренне надеюсь, что никто из вас этого не сделает, потому что я так устал от этих, таких конкретных предположений.

Я предпочитаю предполагать, что к этому времени (около 2100 года н. э.?) население будет под контролем, ресурсы будут перерабатываться и пополняться из космоса, а население Земли будет жить в условиях разумного материального комфорта.

Напряженность на Земле: Исторически сложилось так, что человечество никогда не решало социальные проблемы, а только усугубляло их, создавая новые. Поэтому я не утверждаю, что богатство распределено равномерно или что у каждого есть свои гражданские права. Я предполагаю, что эти проблемы больше не волнуют людей.

Несколько столетий назад основными причинами крупномасштабных конфликтов были религиозные. В настоящее время они носят политический характер. Я предполагаю, что напряженность 2100 года нашей эры могла быть философской: стоики против эпикурейцев, прагматики против мистиков.

В оригинальной "Команде высадки", по моему мнению, члены экипажа были бы мистиками: они стремятся служить абстрактной цели. Колонисты — прагматики. Ученые — мистики, но с примесью стоицизма. Смотрите ниже.

Космический аппарат на орбите Медеи

Кстати, никто не собирается колонизировать это место, предварительно не осмотрев его, что подразумевает наличие (возможно, робота) на предыдущем орбитальном исследовательском судне.

Я полагаю, что он все еще там, на орбите, и вы можете использовать его по своему усмотрению. (1) представьте его как видимый, возможно, даже бросающийся в глаза объект в небе. Возможно, более заметный, чем старый "Echo". Я предполагаю, что он был приведен в действие во время 50-летнего межзвездного перелета (вы все знаете, что путь от Земли до Медеи занимает не менее 50 лет, не так ли? Если только вы не изобретете сверхсветовую скорость) с помощью PU^239 с включенными солнечными батареями, как только он приблизится достаточно близко к двойной звезде. Допустим, произошла авария, и плутоний загрязнил этот спутник, поэтому никто не возится с ним в поисках запасных частей или чего-то еще, они просто бросили его там.

Дополнительный источник солнечной энергии все еще работает, а значит, и приборы, включая лазер для определения местоположения. Периодически этот луч падает на поверхность планеты, более или менее случайно. Если кто-то случайно окажется прямо под ним и посмотрит на него, он мгновенно ослепнет. Сам луч виден издалека, как луч прожектора, отраженный от пыли, спермы воздухоплавателя и т. д.

Возможно, он стал объектом религиозного почитания фуксов. Придумайте, какая история вам нравится: возможно, когда он впервые появился, он сыграл важную роль в каком-то решающем событии, например, в затмении у Марка Твена. Когда появятся люди и заявят, что запустили его. что думают об этом фуксы? Поклоняются им как богам? Ненавидят и пытаются уничтожить как богохульников?

Первое поселение: около 20 лет.

Первоначальный состав десантного отряда бывает трех видов:

(1) члены экипажа, похожие на персонал военно-морского флота; вспомните экипаж "Бигля" Дарвина. Только они не ориентированы на войну, они служат мистической концепции расового роста человечества.

(2) ученые. Они верят в научный метод, но не ограничивают его рамками физики и химии; по крайней мере, некоторые из них ориентированы на внутренний мир и предлагают исследовать метафизику туземцев.

(3) недовольные и маргиналы, отправленные с целью колонизации. Беженцы, как пилигримы? Каторжники, как австралийцы? Нищие, как иммигранты с острова Эллис? Возможно, только некоторые из них.

Я предполагаю, что первоначально здесь была колония численностью около 200 человек, прибывшая на четырех или пяти кораблях вместе с достаточным количеством оборудования для жизнеобеспечения, чтобы создать что-то, по крайней мере, столь же всеобъемлющее, как антарктические сооружения.

Колонистов это не удовлетворит. Одним из источников конфликта станут сами космические корабли. Колонисты захотят сохранить их и разобрать на запчасти и сырье. Экипаж и ученые захотят, чтобы они вернулись домой на своих кораблях.

Некоторые из ученых будут антропологами, которые намерены исследовать фуксов и воздухоплавателей. Те, кто исследует воздухоплавателей, должны будут полетать с ними, возможно, на воздушных шарах, работающих на бутане. (Огонь до смерти напугает воздухоплавателей со всем их водородом.)

Поначалу еды будет немного, если все органическое на Медее окажется ядом. Из-за этого возникнет конфликт, и основным мотиватором для хорошего поведения станет обогащенная диета. Некоторые люди попытаются поймать медейские организмы и, возможно, найдут такие, которые не смертельны, по крайней мере, в небольших дозах, или которые можно обработать, чтобы они стали съедобными. Некоторые из них могут быть галлюциногенными. Отродье воздухоплавателей может доставить вам ни с чем не сравнимый кайф.

При общей численности населения около 200 человек, предполагающей нынешние сексуально-семейные отношения, возникнет огромная напряженность по поводу того, кто с кем спит. Это может привести к разрушительным последствиям, и, возможно, их следует решать инновационными способами: суд по семейным отношениям, который будет решать, кто с кем спит. Лотереи? Гормональные ингибиторы в рационе? Бесплатные праздники, такие как Сатурналии?

Доставляющие хлопоты колонисты/ученые будут отправлены в холодные края или другие негостеприимные места, о которых мы сказали очень мало.

(Кстати. Я предполагаю, что колонисты приостановили жизнедеятельность в полете, иначе они будут чертовски старыми к тому времени, как доберутся туда. В качестве альтернативы, это могла бы быть экспедиция из нескольких поколений, и большинство людей на Медее могли бы родиться там или на другом маршруте и ничего не знать о Земле из первых рук.)

Климакс колонии: около 200 лет.

Я предполагаю, что численность населения на данный момент составляет около 200 000 человек. Эта цифра высока, потому что я предполагаю некоторый приток дополнительных колонистов с Земли, а также необходимость довести численность популяции до размеров, позволяющих диверсифицировать и дублировать функции, как за счет нормальных родов, так и за счет выращивания сперматозоидов и яйцеклеток в пробирке.

Я предполагаю, что связь с Землей будет постоянной, но с задержкой в сто лет и без форс-мажорных обстоятельств. Земля может отдавать приказы, как вдовствующая императрица Китая королю Англии, но никто на Медее не обратит на это внимания.

Некоторые люди на планете глубоко привязаны к Земле и создают генеалогические общества, чтобы увековечить свои связи. Это закоренелые реакционеры из высших слоев общества, в первую очередь мистики. Возможно, они утверждают, что поддерживают связь с Землей каким-то измененным состоянием сознания.

Существует конфликт между людьми, рожденными естественным путем, и людьми, рожденными в пробирке. Дети, рожденные в пробирке, имеют оптимальный рост и не имеют врожденных дефектов. На них смотрят свысока, считая искусственными. Косоглазие или волчья пасть считаются знаками отличия и доказывают, что вы родились естественным путем. Возможно, некоторые любящие родители пытаются сделать так, чтобы их дети, рожденные в пробирке, были искусственно деформированы, с неправильным прикусом или серповидноклеточной анемией, чтобы помочь им "пройти". У некоторых супружеских пар есть дети обоих типов: и те, и другие рождаются естественным путем и пробирки с их собственной донорской спермой и яйцеклетками. Это усугубляет конфликт между братьями и сестрами.

Существует также конфликт на мистико-прагматическом фронте. Я предполагаю, что возникли нации или, по крайней мере, что в Индии до раздела существовали строго разделенные группировки, такие как мусульмане и индуисты. Географически они могут пересекаться, но в культурном отношении они разделены.

В любом случае, поселений здесь больше, чем одно. Вероятно, сейчас есть аванпосты даже в самых негостеприимных частях Медеи. Темную сторону можно сделать комфортной для местных жителей, установив на орбите солнечный коллектор, излучающий инфракрасное излучение (или микроволновую энергию при слишком низкой плотности мощности, чтобы быть опасной). Конечно, это сильно испортило бы местную экологию.

Основной конфликт по-прежнему существует между мистиками и прагматиками. Я предполагаю, что каждый из них испытывает особое сочувствие к одному из видов аборигенов. Летающие фуксы были бы близки прагматикам, а воздухоплаватели — мистикам. Возможно, две человеческие партии борются за свои разногласия с помощью аборигенов, а-ля капитализм против коммунизма во Вьетнаме и Корее: мистики поддерживают воздухоплавателей, прагматики — фуксов.

(Было бы интересно разработать оружие на основе человеческих технологий для фуксов и воздухоплавателей. Если у кого-то есть такое желание, не стесняйтесь. Легкое ракетное оружие для воздухоплавателей? Огнеметы для фуксов? УЛЬТРАФИОЛЕТ был бы смертелен и против тех, и против других, поэтому с лучевым оружием все просто. Биологическая война была бы осуществима. На самом деле, если бы человеческие "добровольческие армии" вторглись на территорию медейского эквивалента Ялу, они могли бы убить любое количество аборигенов, помочившись на них. На самом деле, одна история может разыграть целую параллель: вместе с протестами учащихся против "нашего" вмешательства, ростом числа активистов, похожих на метеорологов, флегматичным и ошеломленно молчащим большинством, сожалеющим о недостаточной самоотдаче детей… Ну, это не моя работа. не так ли?)

Как указано выше, возможно, что к этому времени Медея уже становится центром доставки грузов в галактику людей. Если это так, сейчас начинают прибывать корабли с других планет. Мне не кажется честным основывать историю на этом, но это может быть второстепенным элементом.

Трудно понять, где остановиться, но я думаю, что знаю, когда остановиться, и это сейчас, около 5:15 утра. Остальное зависит от вас.

ЧАСТЬ II: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ СЕМИНАР

15 апреля 1975 года

Десять вторников в кроличьей норе

Третий семинар

Участники:

ТОМАС М. ДИШ

ФРЭНК ГЕРБЕРТ

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ

ТЕОДОР СТАРДЖОН:

Модератор: Харлан Эллисон

Примечание редактора

Это аудиозапись долгого, волнующего апрельского вечера 1975 года. Это пять активных фантазий, разыгрывающихся в свободной и часто причудливой атмосфере. Вечер носил (намеренно) грубоватый, импровизационный характер. Креативность не поощряется установлением слишком большого количества правил поведения для всех желающих. В ходе работы над этой книгой, блуждая по издательскому лабиринту, Редактор обнаружил почти патологическое желание со стороны безымянных производственных сущностей (поскольку имена тщательно скрываются от Редактора, который мог бы разыскать упомянутых лиц с намерением их обезвредить, нельзя с уверенностью сказать, что эти лица являются человеческими существами; отсюда и использование слова "сущности"), устранить все неясности, привести все в порядок. Редактор считает, что читателю будет гораздо интереснее увидеть, как эти люди ищут, изобретают, путаются в незаконченных мыслях, перед тем как их подхватят другие, а не удовлетворять чопорные потребности холодного мышления, превратив все в таблицу стилей. Мы не рассматриваем здесь отполированную до блеска мебель; это гораздо более грубый материал: грубо отесанный, незаконченный, с занозами и выбоинами от сучков и все такое… Это выглядит как "а что, если?..”; сучковато, э-э-э… необработанно и… замечательно.

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН:

Ну, вот и мы. Вечер третьего вторника, и толпа продолжает расти, и растет, и растет. Боже, я думаю, вы выходите на улицу и вас становится все больше. (Смех)

Дамы и господа, позвольте мне представить участников этой вечерней группы. Крайний слева джентльмен в элегантном бархатном пиджаке — всемирно известный Теодор Старджон. (Аплодисменты) Несколько слов о мистере Старджоне для тех из вас, кто жил в иглу и понятия не имеет, кто он такой. Мистер Старджон — автор более двадцати книг, в том числе Without Sorcery (Без всякого колдовства), More Than Human (Больше, чем человек), E Pluribus Unicorn (Единорог во множестве), A Way Home (Путь домой), Some of Your Blood (Немного Твоей Крови), Caviar (Икра), The Dreaming Jewels (Мечтающие кристаллы (иногда называемых The Synthetic Man (Синтетический человек)), Sturgeon Is Alive and Well (Старджон жив и здоров), и у него есть одно из величайших научно-фантастических произведений всех времен: The Cosmic Rape (Взять в жены медузу). Мистер Старджон — автор знаменитого рассказа Killdozer! (Киллдозер), который не так давно был показан в специальном выпуске телеканала ABC. Он лауреат одной международной премии в области фэнтези, одной премии "Хьюго" и одной премии "Небьюла".

Слева от мистера Старджона — стареющий enfant terrible, в довольно безвкусном пиджаке — один из моих самых любимых писателей в мире, мистер Томас М. Диш. Для тех из вас, кто еще не ознакомился со всеми четырнадцатью книгами мистера Диша, я предлагаю вашему вниманию книгу The Genocides (Геноцид), Mankind Under the Leash (Щенки Земли), Camp Concentration Концлагерь); совместно с Джоном Слайдеком он написал Black Alice (Черная Алиса), которая была чудесной книгой-мистерией, Echo Round His Bones (Эхо плоти твоей), Fun with Your New Head (Повеселись со своей новой головой), 102 H-Bombs (102 водородные бомбы) и совершенно новый роман — 334.

Сразу слева от него — неутомимый Фрэнк Герберт. Фрэнк Герберт, автор двадцати двух книг, существо с невероятным воображением, живая легенда, автор книг Dune (Дюна), Dune Messiah (Мессия Дюны), Children of Dune (Дети Дюны), The Eyes of Heisenberg (Глаза Гейзенберга), The Dragon in the Sea (Дракон в море) (иногда называемый Under pressure (Под давлением)), The Green Brain (Зеленый мозг), The God Makers (Создатели богов), Destination Void (Сон или явь?); блестящий, блестящий индейский роман Soul Catcher (Ловец душ), антология под названием New World or No World (Новый мир или без мира), которая посвящена экологии. Он лауреат премий "Хьюго", "Небьюла" и одной международной премии в области фэнтези.

Последним, но ни в коем случае не по значимости, из наших звездных создателей в этот вечер является Роберт Силверберг. Мистер Герберт — наше Серый Кардинал (Серое Возвышение), мистер Силверберг — наше Серое Понижение.{4} (Смех) Он написал больше книг, чем Айзек Азимов, хотя вы никогда не услышите, чтобы он хвастался этим. (Смех) Он получил четыре "Небьюллы", два "Хьюго" и премию "Юпитер". Он написал Thorns (Шипы), Nightwings (Ночные крылья), Downward to the Earth (Вниз, в землю), Born with the Dead (Рожденный с мертвецами), Tower of Glass (Стеклянная башня), The Man in the Maze (Человек в лабиринте), Hawksbill Station (Лагерь "Хауксбиль"), Dying Inside (Умирающий внутри), Son of Man (Сын человеческий), The Book of Skulls (Книга черепов), Sundance (Танец Солнца) и одна из величайших коротких рассказов — To See the Invisible Man (Увидеть невидимку), которая есть в сотнях учебников для колледжей.

Эти четыре потрясающих человека собрались сегодня вечером, чтобы на ваших глазах создать планету Медея. За последнюю неделю, две недели… месяц… что бы это ни было, ХолКлемент, Пол Андерсон, Ларри Нивен и Фредерик Пол разработали спецификации для этой планеты, которые вы найдете в этой брошюре. Примерно час назад, может быть, два часа назад. Я не могу точно сказать — эти джентльмены получили эти спецификации. Они получили их всего на два часа раньше, чем вы. Затем я пригласил их на ужин, и они начали обсуждать, каким будет этот мир, на которых будут жить их сюжеты. Я показал им картину, которую нарисовал Келли Фреас, они увидели эту картину час назад. — Не могли бы вы показать мне первый слайд? пожалуйста? А вот и Медея, дамы и господа. (Свистки и аплодисменты)

Прежде чем мы продолжим, позвольте мне поделиться с вами парой замечаний Келли по этому поводу. "Дорогой Харлан, извини, что у меня мало времени. Рисунок еще слишком сырой по цвету и неровный по краям для того размера, который ты просил нарисовать. Но он улучшится. Ты всегда можешь слегка расфокусировать изображение, они никогда не заметят разницы. В следующий раз предупреждай меня заранее, сукин ты сын. Следует обратить внимание на пару моментов: например, почему девушка? Очевидно, что если она бродит по округе и разговаривает с воздушными шарами без специального оборудования, кроме защитных очков, то в данный момент все под контролем. Это устоявшаяся колония. Фукс, который изображен крайним слева, летающий фукс, стабилизированная самка, она потеряла свои крылья — кроме того видно летящих на заднем плане — а также только что лишилась своей задней части. Вы можете заметить заднюю часть справа от нее. Эта штука с большой вагинальной раной — это задняя часть. Это восьминожка. Это восьминогая самка. Она только что потеряла свою заднюю часть — Хорошо? Разве ты не рад, что это не ты? — (Смех) которое теперь превратилось в яйцо. Но, охраняя свое яйцо, она также может следить за городом землян и сообщать о происходящем с помощью переговорного устройства, приобретенного у землян. Синие огни — это городские сады. Обратите внимание, что воздушные шары надежно защищают от ультрафиолета. Скутер работает от энергии, передаваемой по радио. Проще собрать ее в одном месте и излучать, чем создавать портативные аккумуляторы. Электричество может быть бесплатным, но рабочая сила — нет. Там должно быть больше воздушных тварей, но все уже переполнено. Белесое облачко, плывущее навстречу ультрафиолетовым лучам, — это сперматозоиды и яйцеклетки из воздушных шариков. Будут проблемы. Он добавляет еще кое-что в постскриптуме. Постскриптум. Сейчас не время обращать на это внимание, но, учитывая ситуацию в колониях, о которой говорилось, и помня о небольших размерах фуксов, можно сделать вывод, что торговля яйцами фуксов будет оживленной, хотя и в краткосрочной перспективе. Просто дайте им полежать. Вы заметите, что большинство из них просто тихо захихикают, а остальные просто извращенцы.

За ужином эти четверо устроили розыгрыш, и я собираюсь дать им волю на полтора часа, чтобы они разыграли вас. У вас у всех включены микрофоны, джентльмены? Tэд? Не могли бы вы выступить первым?

ТЕОДОР СТАРДЖОН:

Все, что я могу сказать о Келли Фреасе, это то, что он придал новое значение слову "задница".

ЭЛЛИСОН:

Фрэнк? Почему бы тебе не выйти вперед и не попробовать?

ФРЭНК ГЕРБЕРТ:

Я надеялся, что — ну, вы знаете, у нас есть веселье и игры, — но я надеялся, что мы могли бы сегодня вечером немного снизить сниггер-фактор (сократить количество хихиканья) и… приступить к работе над созданием рассказа.

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ

— Это произносится как "Сни-гро". (Смех и аплодисменты)

ЭЛЛИСОН:

О, боже мой. О, да. Вы должны были присутствовать на ужине, ребята. Это было чудесно! Почему бы вам не попробовать вспомнить, где вы были за ужином, если у вас вообще есть такая возможность. Боб, почему бы тебе не начать?

СИЛВЕРБЕРГ

Хорошо. То, что мы пытались сделать за ужином… Нам раздали двадцать три страницы через один интервал без полей, заполненные данными. Любой из вас, кто читал это, знает, что оно начинается с непонятного описания, которое звучит примерно так: "Его диаметр составляет 7,425 миль (11,949 км, или в 0,937 раза больше земного); его плотность в среднем составляет 5,15 г/см^3" и так далее. Я имею в виду, что данных очень много, и мы получили их в… около шести часов. С тех пор, несмотря на некоторую травлю со стороны Харлана, мы пытались прочитать все это, переварить и распространить это среди нас. За ужином мы пытались получить какие-то базовые знания о том, как выглядит этот мир и каковы его обитатели. Многое из того, к чему мы пришли, сейчас, когда я сижу здесь и смотрю на это, я думаю, было ошибочным. Но в любом случае позвольте мне изложить то, что я понимаю, в принципе, как устроен этот мир, и в тот момент, когда я ошибаюсь, вы можете поправить меня. Звездная система: красные карлики Кастор и Поллукс, двойная звезда. Несколько планет, одна из которых изображена в правом верхнем углу (картины Келли Фреас), это огромное, раздутое нечто, похожее на Юпитер, которое представляет собой планету диаметром около полутора Юпитеров. И, как мы теперь знаем, она, подобно Юпитеру, сама по себе является источником тепла. Таким образом, планета, на которой разворачиваются события этой истории, на самом деле является спутником этой гигантской планеты. Если мы представляем ее как Юпитер, то мы можем представить ее спутник как Ганимед.

СТАРДЖОН:

Как насчет Титана?

СИЛВЕРБЕРГ:

Титан? Нормально. Титан. Хорошо. Итак, действие наших историй происходит в мире, который освещают две карликовые красные звезды и гигантская, излучающая тепло планета, похожая на Юпитер. Существует также огромное количество небольших спутников, пятнадцать или двадцать. Планета, которую авторы приведенных данных решили назвать Медеей, является спутником газового гиганта и вечно обращена к нему одной стороной. Здесь есть два полушария, внутреннее и внешнее. Внутреннее полушарие обращено к планете и поглощает тепловую энергию. Конечно, не столько от красных карликов, сколько от близлежащего газового гиганта. Сейчас я точно не знаю, насколько далека эта планета, но Старджон, вон он там, хочет что-то сказать мне…

СТАРДЖОН:

Спросите меня.

СИЛВЕРБЕРГ:

Двенадцать футов? Это то, что ты сказал? (Смеется) Нет-нет. Давай посчитаем в метрических единицах.

ГЕРБЕРТ:

Мы можем всю ночь напролет играть с элементами планеты. Что нас беспокоит, так это то, что это за система? Что это за система на уровне Земли, в которой живут люди? Потому что если там и есть какая-то жизнь, то она должна быть связана с какой-то системой или устройством.

СТАРДЖОН:

Хорошо. Мне кажется, важно подчеркнуть тот факт, что эта планета в действительности не планета, а спутник планеты типа Юпитера. Которая, в свою очередь, является планетой двойной системы. Таким образом, мы находимся на своего рода третичном уровне. Совершенно неожиданная астрономическая ситуация.

ГЕРБЕРТ:

Будут проблемы с приливами, несмотря на неизменность расположения.

СТАРДЖОН:

Да, хотя Пол говорит, что эффект прилива не будет особенно сильным, потому что…

ГЕРБЕРТ:

Я с ним не согласен.

СТАРДЖОН:

… планета типа Юпитера, которая является солнцем этой планеты. На самом деле, она движется по небосводу всего лишь по дуге в шесть градусов. Вот что здесь написано.

ГЕРБЕРТ:

Да. Но она массивная и находится близко.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы не знаем, насколько близко она находится.

ГЕРБЕРТ:

Ну, это достаточно близко, так что оно довольно большое на небе, там, на горизонте…

СТАРДЖОН:

Мы точно знаем, насколько это близко. ХолКлемент нам сказал.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, мы можем это выяснить. О, вот оно: это в миллионе километров от основной точки. Это близко.

ГЕРБЕРТ:

Это очень близко.

СТАРДЖОН:

Километры?

СИЛВЕРБЕРГ И ГЕРБЕРТ

Километры.

СТАРДЖОН:

Вау.

ГЕРБЕРТ:

Если она будет так близко, даже если она сдвинется на три градуса, у вас будет эффект прилива.

СИЛВЕРБЕРГ:

У вас там чертовски большая масса. У вас там полтора Юпитера. Всего в миллионе километров — это по соседству!

СТАРДЖОН:

Однако какой странный приливной эффект. Я имею в виду, что это не было бы так мощно, как у нас, например, когда Луна находится на горизонте и оказывает приливное воздействие прямо на Землю…

ГЕРБЕРТ:

Это будет тот же эффект прилива, который вы получите от чашки кофе, если случайно ее опрокинете.

СТАРДЖОН:

…он будет находиться там, наверху, и будет перемещаться туда-сюда.

СИЛВЕРБЕРГ:

На ум приходит еще одна проблема. У вас есть одно полушарие этой планеты — эта луна — но, давайте, назовем это планетой. У вас на Медее одно полушарие обращено к источнику тепла. Другая сторона находится снаружи, темная и замерзшая. У вас есть непоколебимый континент, заднее полушарие. Таким образом, ваше море находится только на половине планеты. Какое бы приливное напряжение ни возникло, оно будет противостоять силе льда…

ГЕРБЕРТ:

Это будет чашка. Чашка, которая покачивается…

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, об этом я не подумал…

ГЕРБЕРТ

Также будут сильные ветры. Я скажу вам об этом прямо сейчас…

СИЛВЕРБЕРГ:

Из-за температурного градиента на…

ГЕРБЕРТ

Да.

СТАРДЖОН:

Здесь все будет зависеть от погодных условий. Чему Андерсон придает большое значение. Тот факт, что прямо под Юпитером находится планета — можно назвать ее главной?

ГЕРБЕРТ:

О, давайте дадим ей имя.

СТАРДЖОН:

У кого-нибудь есть предложение?

СРАЗУ НЕСКОЛЬКО:

Арго.

СТАРДЖОН:

Арго.

ДИШ:

Проблема, с которой я сталкиваюсь при использовании всей этой информации, заключается в том, что для того, чтобы сделать из нее рассказ, надо донести ее до сознания людей, воздушных шаров или этих фуксов. Итак, проблема в следующем — как это повлияет на менталитет этих разных существ? Все эти приливы и отливы, и все остальное в небе, и…

СТАРДЖОН:

Я думаю, что необходимо примерно представить читателю и/или аудитории ситуацию, чтобы, если кого-то отправляют в Германию, Сибирь или еще куда-нибудь, мы понимали, куда его отправляют.

ДИШ:

О, да. Нет-нет. Я имею в виду, что, когда пишешь историю, ты должен использовать именно такое изложение…

ГЕРБЕРТ:

Хотя, мы ничего не добьемся, если не поставим людей в ситуацию, в которой находятся. живые существа в этой ситуации. То, о чем говорит Том. Затем мы видим отражение того, что с ними происходит, в условиях планеты.

ДИШ:

Вот моя первая теория о том, какие возможные психические последствия это может иметь. Одна из них заключается в том, что у вас есть планета, на которой, если вы находитесь в центре пустынной части, в полдень над вами находится круглая планета, светящаяся красным. И это первичная данность сознания. У вас есть такое видение мира, а также океан, который окружает вас. Круглый океан вокруг вас. Конечно, у обитателей такого мира будет очень завышенное представление о… круглости. И если сами воздушные шары тоже будут круглыми. Кроме того, я считаю, что воздушные шары должны быть связаны с… Мы говорили о том, откуда они могут получать свои газы, и мы думали, что они могут быть получены на берегу океана… или из воды…

ГЕРБЕРТ:

…как растения. Нашей проблемой было появление двух разумных рас на одной планете. Сейчас, на самом деле в этом нет особого смысла, если только один из них не имеет растительного происхождения, а другой — млекопитающего, и тогда в этом есть большой смысл.

ДИШ:

Как у дельфинов и у нас. На самом деле, мы живем в разных мирах. Так что я думаю о воздушных шарах потому, что они… Ну, в общем. Я не думаю, что у них хорошая навигационная система, поэтому им волей-неволей пришлось бы следовать за воздушными потоками, куда бы их ни вели.

СИЛВЕРБЕРГ:

Это очень сильные воздушные течения…

ГЕРБЕРТ:

Там будут сильные ветры, можете мне поверить.

ДИШ:

Но я думаю, что они, так или иначе, всегда будут такими… Их представление о мире будет сводиться к этому огромному морскому бублику. Чтобы у них была эта другая цикличность в их существовании, наряду со всеми остальными. нравиться. Броуновское движение…

ГЕРБЕРТ:

Том, у нас только что возникла проблема. Эта планета не могла бы существовать без сильных ветров, и если мы собираемся говорить о существах, которые являются…

ДИШ:

…их бы унесло вглубь, в пустыню.

ГЕРБЕРТ:

Их бы унесло, куда бы ни подул ветер.

ДИШ:

Основные направления ветров дуют с океана…

ГЕРБЕРТ:

Они будут дуть по кругу…

ДИШ:

… в центр…

ГЕРБЕРТ:

Они будут дуть по кругу…

ДИШ:

Ну, я на это и надеялся, что они будут дуть по кругу, и они будут следовать по большому кругу жизни вокруг этого океана.

ГЕРБЕРТ:

Нет, они будут выходить из слишком холодных областей. Потому, что ветры будут и оттуда.

ДИШ:

Хорошо. И последнее, что пришло мне в голову. Они говорят о том, что представляют собой философские системы этих отдельных существ. Я думаю, фуксы на самом деле поклонялись бы воздушным шарам как олицетворению живой круглой природы. Сферическая природа. Что они были бы своего рода маленьким воплощением небесных принципов.

СИЛВЕРБЕРГ:

У вас там, наверху, есть такая большая штука, которая всегда там. Она никогда не опускается за горизонт, так что сферическая сила, по сути, излучает всю энергию, да, это будет божественное.

ДИШ:

В дальнейшем, я думаю, что они также очень хорошо разбирались бы в астрономии, учитывая всю эту историю с двойными тенями. Я думаю, что одной из первых вещей, которая поразила бы любое разумное существо, было то, что ему не пришлось бы решать все проблемы, с которыми мы сталкивались, как Копернику; у него было бы почти интуитивное понимание солнечной механики с самого начала. Кроме того, они — существа, обитающие в воздухе, так что у них должно быть очень хорошее восприятие пространства и расположения предметов и они начали бы с понимания астрономии, так сказать, заложенного в их костях…

СИЛВЕРБЕРГ:

Костях?

ДИШ:

У воздушных шаров нет костей. У фуксов есть кости.

СИЛВЕРБЕРГ:

Хорошо. И так, у нас есть эти плавающие философы, которые являются божествами для млекопитающих существ, изображенных ниже. По крайней мере, мы предполагаем, что они млекопитающие, они теплокровные. Я так думаю…

ГЕРБЕРТ

Мы предполагали, что они теплокровные. Мне нравится идея Тома; кажется совершенно очевидным, что они должны были уделять особое внимание округлости; они должны были понимать небесную механику. Кроме того…

СИЛВЕРБЕРГ:

Ты сейчас говоришь о воздушных шарах?

ГЕРБЕРТ:

Я говорю обо всей разумной жизни на планете. Я думаю, что Том говорил именно это. Я думаю, что согласен с этим.

СИЛВЕРБЕРГ:

Млекопитающие недолговечны. По крайней мере, я думаю, что они недолговечны из-за скорости их метаболизма…

ГЕРБЕРТ:

Насколько недолговечны и на сколько разумны?

СИЛВЕРБЕРГ:

Итак, наши источники дают нам пятнадцать лет. У нас также есть очень сложная репродуктивная система, о которой мы полностью забыли за ужином и которую я сейчас извлек. Ты хоть понимаешь, что на самом деле нет двух полов?

ГЕРБЕРТ:

Да, они все одного пола.

СИЛВЕРБЕРГ:

Представители одного пола эволюционируют в представителей другого в процессе отбрасывания задних конечностей. Я не знал об этом за ужином, но теперь я это знаю.

ГЕРБЕРТ:

Я прочитал это, только когда ехал в машине…

СТАРДЖОН:

После удаления задней части, яйцеклеток, простого сердца и так далее, мужское начало все еще остается в том, что осталось?

СИЛВЕРБЕРГ:

Они удаляют заднюю часть дважды. Сначала у них восемь ног, затем они выпадают, как это произошло здесь (картина Келли Фреаса)… становятся шестиногими, а выпадающие задние конечности представляют собой своего рода подвижную, отделяемую плаценту.

СТАРДЖОН:

Двуногое существо без перьев…

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, за исключением того, что это шестиногое. Затем они снова размножаются, отбрасывая вторую пару задних конечностей. Это похоже на трехступенчатую ракету. Затем вы обнажаете мужские органы, когда переходите к четвероногому, завершающей стадии. Тогда это существо становится полноценным самцом и бегает вокруг, спариваясь как можно быстрее с восьминогими и шестиногими существами. (Смех)

ГЕРБЕРТ:

Из этих микрофонов пока не доносилось ни звука о том, как они это делают. За едой нам пришла в голову интересная идея, как это происходит у плоских червей. При котором одно из существ поедает другое… кроме шуток. (Смех)

СТАРДЖОН:

На самом деле это не шутка, Фрэнк. (Смех)

ДИШ:

На самом деле это отличается от сценария…

ГЕРБЕРТ:

Я знаю, что это отличается от сценария, но нам сказали, что если нам не нравится система, мы можем быстренько переиграть.

ДИШ:

Но одна из особенностей — это имя Медея. Я имею в виду, что это произошло из-за попытки оправдать имя Медея, потому что у Медеи есть двое детей. И если у вас было потомство мужского пола, если самка была оплодотворена, съев свое потомство мужского пола, и это вызвало соответствующие внутренние реакции, так что прием пищи стал источником оплодотворения: это просто было бы более…

ГЕРБЕРТ:

Тогда у вас есть причина, по которой пятнадцатилетние существа должны быть разумными, если исходить из принципа плоских червей, пятнадцатилетние существа должны быть разумными. Потому что они питаются своим интеллектом.

СТАРДЖОН:

Время от времени тебе нужна небольшая экзогамия…

ДИШ:

Может, ты бы мог есть чужих детей…

СТАРДЖОН:

Вот это уже больше похоже на правду. Да. (Смех)

ГЕРБЕРТ:

Тебе нужно немного расширить кругозор. Ладно, есть еще одна проблема, и она связана со свободным водородом в атмосфере. Знаете, когда в атмосферу попадает молния, вся чертова планета взрывается.

СТАРДЖОН:

У меня здесь неплохая структура, учитывая, что существа-шары разумны, как и китообразные. Но первый контакт был бы установлен с млекопитающими — фуксами. Но, с другой стороны, к воздушным шарам относятся так же, как большинство людей относится к китам и дельфинам. Просто как к красивым рыбкам: большим, маленьким, интересным и так далее. Внезапно мы обнаруживаем, что они обладают превосходным интеллектом. И у них совершенно другая матрица. Потому что, в отличие от фуксов, которые все время боролись за выживание, они должны есть, они должны размножаться и так далее — эти воздушные существа могут отрываться от поверхности и дрейфовать вокруг. А их мысли могут быть созерцательными и метафизическими, если хотите.

СИЛВЕРБЕРГ:

Нет причин, по которым они не могли бы стать практически бессмертными, если бы могли продолжать заправляться газом.

ГЕРБЕРТ:

Если бы они могли избегать ударов молнии…

СТАРДЖОН:

Появляются исследователи — люди, похожие на Джона К. Лилли. Он интересуется развитием человечества и открытием оптимального разума. Он обнаруживает самые отдаленные параметры фуксов. И тогда ему приходит в голову, что эти шарики могут быть разумными, и вот, он обнаруживает, что они представляют собой. Но у него нет возможности связаться с ними. И тогда ему приходит в голову, как он может это сделать: "О боже, воздушные шары с горячим воздухом!" Итак, он строит множество воздушных шаров и загружает на них ученых, приборы и все такое. Они отправляются за ними. И как только эти люди на воздушных шарах, не подозревая, что имеют дело с водородом, они поднимаются туда с открытым огнем… это на самом деле это нисколько не помогает общению. (Смех)

СИЛВЕРБЕРГ:

Мне это нравится. Мне не нравится идея о свободном водороде. Я вообще не могу это принять.

ГЕРБЕРТ:

Это меня беспокоит. Я просто не смог решить этот вопрос за ужином…

СИЛВЕРБЕРГ:

То, что нам передали… и я должен предположить, что они знали, что делали, когда настраивали это, — это продолжение электролиза, высвобождающего большое количество О_2, высвобождаются радикалы и…

ГЕРБЕРТ:

О_3, он очень нестабильный и превращается в О_2…

СИЛВЕРБЕРГ:

Получается, что у вас атмосфера, похожая на атмосферу ракетного топлива…

ГЕРБЕРТ:

Правильно! И первый же удар молнии разнесет все к чертям собачьим… Это одна из тех дыр в системе, которые мы должны устранить. Так просто это не сработает.

СТАРДЖОН:

Предположим, что это всего лишь озоновый слой? Разве они не создали бы укрытие от ужасной радиации, которую вы ожидаете увидеть в этом месте?

СИЛВЕРБЕРГ:

Какая ужасная радиация?

ГЕРБЕРТ:

Если в атмосфере присутствует CO_2, инфракрасное излучение на уровне земли будет сильно отличаться от того, что описано в этой книге.

СТАРДЖОН:

Да, но у вас есть озоновый слой, и давайте поблагодарим людей-воздушных шаров за то, что они подарили озоновый слой этой планете.

ДИШ:

Знаете, я только что подумал, что они не обязательно должны быть коренными жителями.

СИЛВЕРБЕРГ:

Кто? Воздушные шары?

ДИШ:

Воздушные шары. Потому что у нас есть земные колонисты. они… одна вещь, которая навела меня на эту мысль, заключается в том, что одна из предпосылок, связанных, ну, с этой картинкой и инопланетянами в целом, заключается в том, что они дотехнологичны. Или что-то в этом роде. Они существуют в мире, находящемся за пределами технологий. Существо фукс, безусловно, обладает такой аурой, что-то вроде разумного зверя, как у Эзопа…

ГЕРБЕРТ:

Если мы собираемся это постулировать. Я бы хотел оставить этот вопрос нерешенным.

ДИШ:

Если эта планета обладает такими невероятными энергетическими ресурсами, что людям с Земли стоит здесь находиться, то только по этой причине…

ГЕРБЕРТ:

Однако это не причина, по которой они там находятся. В этих данных утверждается, что они там для использования в энергетических целях.

ДИШ:

Одна из частей постулата гласит, что они там из-за невероятного количества доступной энергии. Мы там: люди Земли.

СТАРДЖОН:

Вот почему мы потратили все эти усилия, все это время и все эти расходы. Для того, чтобы…

ДИШ:

Это одна из приведенных теорий. Но если предположить, что… Чего я не понимаю, так это того, что если это так и если на планете есть два разумных вида, почему у них нет собственной технологии. Если предположить, что технология полезна, а это так и есть. Теперь, если бы существовала местная технология, вы бы решили проблему происхождения водорода, потому что он мог бы поступать из баллонов. Я имею в виду, что они могли бы производить его для того, чтобы наполнять себя, и, возможно, воздушные шары не эволюционировали там, а просто сочли это место очень подходящим по каким-то своим причинам.

ГЕРБЕРТ:

Могу я предложить альтернативу этому? Именно это мы с Бобом обсуждали за ужином. И это то, что… Во-вторых. Мне нравится идея двух сосуществующих разумных рас, не населяющих одну и ту же территорию, а сосуществующих на одной планете. Проблема в том, какие эволюционные линии привели к появлению двух из них? Если одна из них — растение и если, скажем, они похожи на водоросли, выросшие в океане, в которых образуется много водорода…

СИЛВЕРБЕРГ:

Существо с мочевым пузырем…

ГЕРБЕРТ:

…существо с мочевым пузырем. И что на определенном этапе своей эволюции они отделяются. Они больше не растения, а свободно парящие в воздухе существа. Затем, если им придется вернуться… Во-вторых, мы ищем необычные, непривычно интересные новые циклические формы жизни, которые могли бы сосуществовать, или жизнь, которая могла бы существовать и развиваться на планете. А гость из высшей расы, с другой планеты… Что ж, такое может случиться, но над этим так много работали, что я как бы сопротивляюсь этому, это все. Том.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мне гораздо больше нравится идея двух коренных разумных рас, чем идея двух колонизирующих рас. Особенно, если одна из этих колонизирующих рас изображена в виде воздушных шаров, потому что, насколько я понимаю, очень сложно разработать технологию без помощи рук. И чтобы пересечь космос, нам пришлось бы сотворить столько чудес, чтобы доставить туда эти воздушные шары в качестве колонистов, что я бы предпочел, чтобы они были местными жителями.

ДИШ:

Какое эволюционное применение они имеют для развития интеллекта? Как воздушные шары.

ГЕРБЕРТ:

Постулируется, что они своего рода серьезные философы.

ДИШ:

Вопрос в том, какова функциональная цель философии для таких существ?

СИЛВЕРБЕРГ:

Какова функциональная цель философии для любых существ?

ДИШ:

Я имею в виду, что если бы мы стали воздушными шарами, то можно было бы представить, что-то вроде нашего разума…

ГЕРБЕРТ:

Есть ли среди собравшихся профессор философии, который хотел бы защитить себя? (Смех)

ЭЛЛИСОН:

А как же споры? Боб?

СИЛВЕРБЕРГ:

Вы имеете в виду пересечение галактики? Ах, давайте оставим это. (Смех)

ГЕРБЕРТ:

Мы написали эту историю.

СТАРДЖОН:

Обычно люди не могут так поступить с Харланом.

СИЛВЕРБЕРГ:

Бритва Оккама: давайте исключим… у нас и так достаточно паршивых…

ЭЛЛИСОН:

Посмотрим, смогу ли я снова сыграть в вашей галактике.

СИЛВЕРБЕРГ:

Нам приходится сталкиваться со столькими невероятными вещами. Давайте не будем придумывать что-то новое сами.

ГЕРБЕРТ:

Мы пытаемся сделать это вероятным. Вот мой аргумент. И новый.

СИЛВЕРБЕРГ:

Возникает вопрос о том, что могло бы стимулировать интеллект у воздушных шариков, но я думаю, нам лучше принять это как данность и не ломать голову над этим.

ГЕРБЕРТ:

Я знал нескольких воздушных шариков, которые были довольно умными. (Смех)

ДИШ:

Ну, это совсем не относится к делу… то есть, я хочу сказать. мы должны подумать о мотивации.

СИЛВЕРБЕРГ:

Нам не нужно думать о биологических, космических мотивах, пока…

ДИШ:

Мы должны думать о целях, которые есть у этих рас. И пока я не думаю, что они есть у нас. Я имею в виду, что сексуальные создания, как предполагается, просто помешаны на сексе, пока не добьются своего…

ГЕРБЕРТ:

Держи его. Подождите минуту. Целеустремленность предполагает своего рода абсолютный корень для всей этой проклятой вселенной. И, возможно, со времен Эйнштейна нам не обязательно иметь абсолютный корень для всей этой проклятой вселенной.

СИЛВЕРБЕРГ

Нет, нет, Фрэнк. Я думаю, что мы должны руководствоваться определенной целью…

ГЕРБЕРТ:

Но не обязательно такой…

СИЛВЕРБЕРГ:

Нет. У Вселенной есть свои законы… структурные законы. Эти ветры, дующие вокруг температурного перепада…

ГЕРБЕРТ:

Так все устроено в этой системе.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, хорошо. У нас есть система и — я не хочу вдаваться в более высокие цели, но у нас есть биологические…

ГЕРБЕРТ:

Я хотел затронуть биологический вопрос о подразумеваемой целесообразности, предположении о целесообразности. Мы скажем здесь, что должна быть биологическая причина, по которой эти существа разумны. Но этой биологическая причина может быть случайной.

СИЛВЕРБЕРГ:

Ну, конечно, это то, чего нам знать не обязательно. Мы не знаем, почему мы такие умные.

ГЕРБЕРТ:

Да, это тоже может быть случайностью. Мы не знаем. Итак, я хочу сказать, что нам не нужно делать из этого ничего особенного. Если мы предположим, что все, что написано в этом маленьком синем буклете, правда, тогда мы можем спросить, для чего используются эти сведения.

ДИШ:

Если мы хотим связать их в историю, у них должны быть мотивы, вот и все, что я хочу сказать. Эти мотивы должны проявляться во взаимодействии.

ГЕРБЕРТ:

Основываясь на вашей предыдущей идее. Том. Мне нравится идея округлости и поклонения. Мы могли бы разыграть что-то вроде "первого европейца на острове Тонга". Это, поскольку им поклоняются и они узнают об этом. Это отличный массаж самолюбия.

СИЛВЕРБЕРГ:

Воздушные шары узнают, что им поклоняются?

ГЕРБЕРТ:

Да.

СИЛВЕРБЕРГ:

Итак, какова природа контакта между воздушными шарами и млекопитающими существами до того, как сюда прибыли земляне? Мы об этом не говорили. Есть ли такой контакт? Воздушные шары, по-видимому, летают высоко. Млекопитающие — я бы боролся с кем угодно, только не с планеристами. Там, наверху, они, конечно, не парящие орлы.

ГЕРБЕРТ:

Нам говорили, что они летают. Нам говорили, что они похожи на летучих лисиц, и я предположил…

ДИШ:

Знаешь, что они могли бы использовать? Они могли бы использовать воздушные шары как планеры, как самолеты, чтобы поднять их в определенную точку. Они действительно могли бы использовать воздушные шары, чтобы набрать высоту…

ГЕРБЕРТ:

Кто?

ДИШ:

Фуксы. Это была бы причина их отношений.

ГЕРБЕРТ:

Мы могли бы устроить по-настоящему безумное религиозное путешествие. Чтобы воздушные шары в соответствии с каким-то ритуалом опускались и выбирали определенных фуксов, чтобы поднять их и отпустить в долгий полет. (Смех)

СИЛВЕРБЕРГ:

Хммм. Мне нравится это. Ты бы согласился со мной в том, что воздушные шары — это высший разум?

ГЕРБЕРТ:

Я — да.

СИЛВЕРБЕРГ:

Что фуксы тратят слишком много энергии, просто летая вокруг и размножаясь, в то время как воздушные шары висят там…

ГЕРБЕРТ:

Висят там и думают о чем-то возвышенном…

ДИШ:

…несправедливо по отношению к фуксам…

СТАРДЖОН:

Общение между ними возможно, но вовсе не обязательно. Я имею в виду, зачем нужен интеллект или природа общения между горным козлом и китообразным?

ГЕРБЕРТ:

Возможно, существует один уровень коммуникации, который представляет собой взаимосвязь поведения двух форм жизни. Каждая из них может неверно истолковать это.

СИЛВЕРБЕРГ:

Здесь гипотеза, связанная с сюжетом, которая, возможно, уводит нас слишком далеко…

СТАРДЖОН:

Да, и я бы хотел вернуться к началу, независимо от того, будем ли мы использовать это как начало истории или нет. Учитывая, что земляне прилетают на Медею, они что-то нашли или ищут? Если они это нашли, хорошо. Я имею в виду, что это в некотором роде объясняет само по себе. Если они что-то ищут, то что именно они ищут?

СИЛВЕРБЕРГ:

Поиск сам по себе был бы…

СТАРДЖОН:

…знания, что же еще?

ГЕРБЕРТ:

Учитывая Медею и то, как она работает, у человечества появился бы огромный рычаг воздействия на знания о Вселенной, если бы они выяснили, как возникла эта система и как она работает.

СИЛВЕРБЕРГ:

Вот что я хотел бы предложить в качестве возможной основы для дальнейшего построения. Предположим, что до прибытия землян между двумя разумными расами не было реальных контактов. На одном уровне у нас есть фуксы, а на другом — поклонение воздушным шарам. Воздушным шарам на самом деле наплевать на…

ГЕРБЕРТ:

Земляне — это люди среднего звена.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да.

СТАРДЖОН:

Они становятся связующим звеном и по-настоящему разрушают интеллектуальную структуру обоих.

ГЕРБЕРТ:

Мне нравится другая идея Тома, но это не обязательно должно быть то, что мы называем коммуникацией в соответствии с теорией коммуникации. Это может быть просто взаимосвязь. Они ведут себя определенным образом, поэтому делают определенные вещи вместе.

СИЛВЕРБЕРГ:

Парят…

ГЕРБЕРТ:

Да, что-то в этом роде.

ДИШ:

Помните, им не обязательно считать друг друга разумными.

СИЛВЕРБЕРГ:

Есть ли, например, связь между акулой и рыбой-присоской? Но они используют друг друга.

ГЕРБЕРТ:

Есть ли связь между морской свиньей, которая ведет лодку в гавань Папеэте, и самой лодкой?

ДИШ:

Есть одна странная возможность, и это так. Помимо поклонения, здесь могут быть эстетические причины. Я подумал, что если оба эти существа заговорят, то сами сферы будут выпускать газ через какое-то отверстие, и, вероятно, это будет очень громкий звук, музыка сфер…

ГЕРБЕРТ:

Ты сейчас очень близок к краю, ты это знаешь? |Смех)

ДИШ:

А, киты. У китов есть своя музыка, верно?

СТАРДЖОН:

Как сказал Шекспир. "Пердеж — это такой сладкий содом"{5}. (Стонет)

ДИШ:

Хорошо. Джуди Коллинз любит китов, верно? Не потому, что она глубоко понимает природу китов, а потому, что их звуки приятны. У фуксов может быть такое же ощущение, как и у воздушных шаров.

СИЛВЕРБЕРГ

Как они улавливают эти звуки?

ДИШ:

Слышат их.

СИЛВЕРБЕРГ:

Очень чувствительный слух.

ГЕРБЕРТ:

Они были бы очень чувствительны к вибрации. И я заметил еще одну интересную вещь: один воздушный шар не мог бы разговаривать с человеком, а два могли бы. Вы когда-нибудь водили пальцем по воздушному шарику? Знаете, если бы двое из них собрались вместе, они могли бы имитировать человеческую речь.

СИЛВЕРБЕРГ:

Каков звук трения одного воздушного шарика? (Смех)

ГЕРБЕРТ:

Вот к чему я клонил, а ты подхватил мою реплику! (Смех)

ДИШ:

У воздушных шаров могут быть свои собственные пальцы. Воздушный шар поднимает палец, которым он может управлять сам.

ГЕРБЕРТ:

Движущийся палец писал, начертав…{6} (Смех)

СТАРДЖОН:

Эти ребята действительно вдохновляют тебя, не так ли? (Смех)

ДИШ:

Почему там находятся люди? В этом-то и проблема.

ГЕРБЕРТ:

Хорошо. Идея Боба перейти к сюжету, вероятно, хорошая идея. Мы должны двигаться дальше… создавая основу для различных сюжетных структур.

ЭЛЛИСОН:

Могут ли они тереться, когда эти штуки свисают? Вы видите на слайде позади вас?

СИЛВЕРБЕРГ:

Они выглядят как довольно полезные органы. Я не знал, что они у них есть, потому что я не смотрел на изображение…

ГЕРБЕРТ:

У нас еще не было микроскопа, чтобы рассмотреть снимок.

ЭЛЛИСОН:

Если ты захочешь что-нибудь увидеть, просто скажи мне, и я с радостью покажу это тебе.

ГЕРБЕРТ:

Хорошо, они могли бы потереть поверхность шарика и создать речь. (Смех)

ЭЛЛИСОН:

Подождите минуту. Я не понимаю, над чем они смеются. Может быть, это из-за моей неумелости в этом деле.

ГЕРБЕРТ:

Почему они смеются?

ЭЛЛИСОН:

Я не знаю.

СИЛВЕРБЕРГ:

Это было твое предложение блеснуть. Я думаю.

ЭЛЛИСОН:

Их легко развеселить.

СИЛВЕРБЕРГ:

Эти усики можно использовать для многих целей. Я надеюсь, что это не технологические штучки, но они, безусловно, могут быть взаимосвязаны. Их можно использовать, чтобы поднять несчастного фукса с поверхности…

ЭЛЛИСОН:

…но достаточно ли они велики, чтобы поднять фукса?

ГЕРБЕРТ:

Для укладки волос женщины…

ЭЛЛИСОН:

…этот совсем не похож на Уоррена Битти.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы могли бы потратить всю ночь на изучение анатомии этих воздушных шаров, мускулатуры и всего остального, но давайте оставим это. Я хочу знать, как выглядит эта планета. Как выглядит ландшафт. У нас есть один континент, который имеет значение для Арго. И приливные силы притягивают землю к центральной горе в пустыне, где будет жарко и, держу пари, будет чертовски жарко. Верно?

ГЕРБЕРТ:

Да. да, без сомнения. Высокогорье…

СИЛВЕРБЕРГ:

Это будет высокое, жаркое место. Вероятно, и неприступное тоже, кроме…

ГЕРБЕРТ:

Может быть, в определенное время года…

СИЛВЕРБЕРГ:

…очень настойчивые пилигримы.

ГЕРБЕРТ:

На этой планете произойдут некоторые сезонные изменения.

ДИШ:

Когда воздушные шары будут приближаться к центру, разве они не будут раздуваться? И не лопнут ли они в конце концов, если окажутся слишком близко к центру?

СИЛВЕРБЕРГ:

Если бы они оказались слишком близко к центру. Я представляю. Конечно, они бы испытали ужасный стресс.

ДИШ:

И это может быть их жизненным циклом.

ГЕРБЕРТ:

Итак, мы возвращаемся к проблеме: они свободно передвигаются или они мобильны?

СИЛВЕРБЕРГ:

Если они каким-то образом не подвижны, если нет клапанов, то конвекционные потоки будут сметать их…

ГЕРБЕРТ:

…повсюду — Вы не увидите их скопление, как на этой картине Келли Фреас.

СТАРДЖОН:

Однако это вопрос понимания конвекционных течений. Насколько я помню, Холутверждал, что воздушные массы движутся в концентрических сферах.

СИЛВЕРБЕРГ:

Концентрические сферы? Горячая зона…

СТАРДЖОН:

…с холодной зоной снаружи.

СИЛВЕРБЕРГ:

С продуваемым ветром периметром…

СТАРДЖОН:

…если они могут управлять высотой полета и знают свою воздушную машину в целом, то могут отправиться туда, куда хотят.

ГЕРБЕРТ:

Тед, учитывая особенности этой планеты и этого массива суши, а также источники тепла, которые мы здесь описываем, мы получим усиление так называемого эффекта городского климата. Там, где преобладающие ветры всегда будут дуть снаружи, и у вас будут течения во всех точках, по всему периметру, идущие в этом направлении.

СТАРДЖОН:

Внешняя сфера может быть совсем другой и, как сказал Хэл, вялой. И еще один вопрос… Когда эта штука обращается вокруг своей планеты в созвездии Юпитера, она подвергается воздействию тепла от звезд. Таким образом, обратная сторона планеты время от времени нагревается.

ГЕРБЕРТ:

Это привело бы к ужасным изменениям температуры и погоды.

СТАРДЖОН:

Так и было бы, но мы этого еще не отменили.

СИЛВЕРБЕРГ:

Зимой мы, вероятно, столкнемся с горячими ветрами, дующими вниз по склону из этого центра, вызывая путаницу ветров.

ГЕРБЕРТ:

Воздушная масса поднимется над единственным жарким континентом планеты. Она поднимется. Это приведет к притоку воздуха из холодных областей, и он будет притягиваться со всех сторон. Так что в зоне высокой температуры будет довольно жарко.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, но в этой области… как бы это сказать… низкое давление в центре должно куда-то уходить. Вы не можете постоянно нагнетать воздух.

ГЕРБЕРТ:

Оно остынет, когда поднимется высоко, и отправится обратно в…

СИЛВЕРБЕРГ:

И снова опустится. Да. Так что у вас будет что-то вроде…

ГЕРБЕРТ:

Не совсем так.

СИЛВЕРБЕРГ:

Ну, это будет происходить по наклонной плоскости. Планета склоняется к океану. Континент наклонен. Таким образом, у вас будет что-то вроде эффекта сирокко…{7}

ГЕРБЕРТ:

Да, но, как вы понимаете, обратный поток не будет проходить на уровне земли. В городе так не бывает. Я не знаю ни одной системы, где это работало бы подобным образом.

СИЛВЕРБЕРГ:

Это происходит в горной системе… когда мы спускаемся по склону.

ГЕРБЕРТ:

Но, видите ли, не из-за жары: это то, что называется обратным потоком с температурным градиентом. Мы говорим о движущей силе, системе, подобной городской. Преобладающий ветер в Лос-Анджелесе будет дуть извне, независимо от того, где вы находитесь.

СИЛВЕРБЕРГ:

Ну, есть сезон Санта-Аны…{8}

ГЕРБЕРТ:

Но это… Я говорю о преобладающих ветрах…

СИЛВЕРБЕРГ:

Я ищу сезонный встречный ветер, который имел бы социальные последствия.

ГЕРБЕРТ:

Ах.

СТАРДЖОН:

Слушай, а в центре этой центральной горы не было бы кратера?

ГЕРБЕРТ:

Почему? Я не возражаю. Я просто хочу знать.

СИЛВЕРБЕРГ:

Омфалос? Священный центр?

СТАРДЖОН:

Да. Потому что если бы они были. Я имею в виду, действительно глубокий кратер — Бакминстер Фуллер спроектировал дом еще в 1941 году. Я узнал об этом совсем недавно, и я рад, что это произошло так недавно: думаю, если бы я узнал об этом раньше, у меня бы уже был дом.

Но это было здание грушевидной формы, серебристое, металлическое, оно стояло прямо под палящим солнцем, и можно было подумать, что внутри него печь. На самом деле это было не так, температура была градусов на сорок ниже, чем на улице. И причина этого была в следующем, там был пограничный слой воздуха, который поднимался по стенам здания, а сверху было отверстие. Когда горячий воздух устремлялся вверх, он всасывал холодный воздух из ямы под зданием. Затем появился поток холодного воздуха, который обдувал здание снаружи, а также проветривал его изнутри. И была установлена небольшая автоматическая погодная машина, невероятная вещь. Нет никаких причин, по которым это не могло бы быть сделано с точки зрения геологии.

ГЕРБЕРТ:

Это было бы ответом на одно из моих возражений против погодной системы на этой планете. Если бы мы применили эту метеорологическую систему, как грушу Баки Фуллера, к тому, как работает эта система, это тоже решило бы вашу проблему, потому что это привело бы к очень интересным климатологическим изменениям. Но это были бы климатологические изменения, которые — вы должны были бы получить их путем миграции — вам пришлось бы мигрировать в климатологические изменения, потому что система всегда управляла бы ими аналогичным образом. Нет, это было бы не так. Я беру свои слова обратно. Это не так. Нет.

СИЛВЕРБЕРГ:

Я думаю о чем-то, что притягивает воздушные шары к центру и выталкивает их. Планетарный ритм, который отражается в ритме управления воздушными шарами. Я все еще не определился с тем, насколько подвижны эти воздушные шары. Насколько они контролируют свое собственное движение.

СТАРДЖОН:

Если у них есть контроль высоты, и они знают свои течения, и могут чувствовать их…

ГЕРБЕРТ:

Именно к этому я и стремлюсь! Если они могут контролировать свою высоту, то могут долететь практически до любого места. Если мы создадим систему, которая будет работать в том направлении, к которому мы движемся сейчас…

СИЛВЕРБЕРГ:

Они могли бы управлять своей высотой, набирая водород или выпуская его…

ГЕРБЕРТ:

… или выпуская его из организма, да…

СТАРДЖОН:

…или путем сжатия в специальной камере, как в рыбьем пузыре. Именно это и происходит, не так ли?

ГЕРБЕРТ:

Да, это действительно так. Хорошая идея. Хорошо. Я прав, что планета Юпитер вращается на шесть градусов? Это правильно? Меняется на шесть градусов? Насколько я помню, в маленькой синей книжечке. Ты помнишь. Том?

ДИШ:

Нет, но я думал о каком-нибудь способе — об этих воздушных шарах и этой системе…

ГЕРБЕРТ:

Шесть градусов? Это изменило бы климат так, как вы просите.

СИЛВЕРБЕРГ:

Верно. У нас было бы что-то вроде зимы.

ДИШ:

Они могут плыть вверх по течению, как и лосось, но это не обязательно должен быть единственный источник воды, предполагая, что они получают газ из более поздних источников… Если они получают его из водорослей, которые являются первой частью их самих, то…

ГЕРБЕРТ:

…они получают его от родной планеты…

ДИШ:

…наполняется газом, верно? И если, периодически они как бы опускаются и заправляются топливом, то они могут на протяжении всей своей жизни медленно продвигаться в глубь материка, подобно лососю, плывущему вверх по течению. Сама вода, текущая в океан, могла бы обеспечить своего рода сексуальный процесс, возвращающий генеративные вещества к началу всего этого. Но для меня представление о них как о философах означает принятие смерти. И я хочу, чтобы воздушные шары были интересными. Я хочу, чтобы они на протяжении всей своей жизни неумолимым движением приближались к своей смерти. Для меня в этом была бы их прелесть.

ГЕРБЕРТ:

Здесь у нас есть еще две проблемы, о которых мы даже не говорили, а именно постоянное северное сияние, которое могло бы помешать радиосвязи и такого рода передачам. И тот факт, что в этих объектах, которые мы предполагаем, должен быть водород, а значит, и молнии. В этом климате было бы много молний. Особенно, если мы предполагаем движение воздуха таким образом, что его окружает кольцевой океан. У нас будут облака. У нас будет молния, а это значит, что если молния когда-нибудь коснется одной из этих чертовых штуковин, она взорвется. И это может стать очень религиозным переживанием. (Смех) Возможно, это как-то связано с философским отношением к смерти. (Смех)

ДИШ:

Сколько лососей проходит весь путь?

ГЕРБЕРТ:

Да, верно. И это тоже может быть как-то связано с их размножением. Что, если, когда они лопаются таким образом, это необходимо для репродуктивного цикла?

СТАРДЖОН:

Когда до тебя доходит, ты кричишь.

СИЛВЕРБЕРГ:

Я хочу привести отрывки из последних слов, сказанных каждым из вас. Мне не нравится идея о том, что их гибель связана с изменением направления ветров, потому что это будет происходить постоянно, и эти существа должны быть долгожителями, если они хотят быть теми тяжеловесами, о которых мы говорим. С другой стороны, ваше мнение о необходимости смерти. Конечно, оно прекрасно. Поэтому, я думаю, мы согласны со смертью Фрэнка от молнии. И я хотел бы предположить, что эти существа, по сути, бессмертны, если в них не попадет молния. Что смерть для них — явление абсолютно случайное. Они осознают смерть, но она приходит без предупреждения, без причины.

ГЕРБЕРТ:

Это отличный новый психологический опыт, на котором можно построить философию: бессмертие не зависит от случайного восприятия смерти.

ДИШ:

Какой будет возрастная кривая? Я имею в виду, что сначала она была бы очень высокой, верно? А потом — нет, может быть, все пошло бы именно так…

СТАРДЖОН:

Им вовсе не обязательно было бы стареть. Том.

ДИШ:

Нет, были бы… было бы несколько случайных существ, которым случайно удалось бы прожить долго, и они, вероятно, имели бы иерархический статус.

СИЛВЕРБЕРГ:

Считайте их секвойями. Секвойя будет жить более или менее вечно, если только в ее корневой системе не произойдет что-то, что ее повалит. И с практической точки зрения это означает, что они будут жить — ну, горные секвойи проживут три или четыре тысячи лет, но, похоже, ни одна из них не продержится дольше этого срока.

ГЕРБЕРТ:

А когда они падают, из них вырастают другие секвойи; интересно, что упавшую секвойю потом называют бревном-кормилицей.

ДИШ:

Здесь есть одна очевидная возможность, с точки зрения сюжета. Ваше представление о человеке, который хочет с ними общаться. Он должен пережить молниеносную смерть. Это должно быть похоже на колесницу Фаэтона. И мне следовало бы посмотреть на него с воздушного шара, чтобы полюбоваться молнией.

СТАРДЖОН:

О, как красиво. Красиво.

ЭЛЛИСОН:

Это прекрасно.

ГЕРБЕРТ:

Подумайте о вторжении людей в прежние взаимоотношения между двумя формами жизни. Возможно, это были долгосрочные сбалансированные отношения, в которых, в некотором смысле, летающие фуксы были бы чем-то вроде свиней для предков, в том, что касается существ на воздушных шарах. Они были бы сигналом о том, что происходит на поверхности планеты. Тогда подумайте, что произойдет с этими отношениями, когда появятся люди и установят связь между ними.

СИЛВЕРБЕРГ:

Как влияет гибель определенного воздушного шара на существ, находящихся внизу? Что-то вроде падающего ангела. А что, если вторжение землян приведет, как мы надеемся, случайно, к гибели нескольких воздушных шаров на ранних стадиях?

ГЕРБЕРТ:

А как насчет приземления корабля, охваченного пламенем? Это было бы прибытием Бога. Потому что это привело бы к гибели многих из них.

ДИШ:

Вы знаете, что могло бы произойти…

ЭЛЛИСОН:

Что, если бы корабль приземлился во время грозы?

ДИШ:

…у нас могли бы быть отношения один на один…

ЭЛЛИСОН:

…вытаскиваешь с собой много воздушных шариков?

ГЕРБЕРТ:

Том что-то задумал. Послушай это.

ДИШ:

…между конкретным фуксом и конкретным воздушным шаром могут быть личные социальные отношения. Иными словами, он поднимается на этом воздушном шаре. И, скажем, воздушные шары удерживаются на довольно ограниченной территории, как и фукс. И они развиваются…

ГЕРБЕРТ:

То о чем вы говорите — это симбиоз.

СИЛВЕРБЕРГ:

Духовный симбиоз.

ДИШ:

Но если бы земляне действительно привели к гибели большого количества воздушных шаров, они бы уничтожили ангелов-хранителей отдельных фуксов, которые внезапно стали бы обычными фуксами — Нет, это не сработало бы…

ГЕРБЕРТ:

Но, как вы понимаете, мы исходили из другого подхода к источнику смерти и его связи с жизнью.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мне это отчасти нравится. Том, но у нас меньше воздушных шаров, чем у фуксов. Фуксы теплокровны, живут недолго и быстро размножаются. Остальные существа плавают и живут медленно…

ДИШ:

Это не обязательно должно быть один к одному, но в случае с каждым фуксом это может быть связано с определенным воздушным шаром.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, каждый воздушный шар может отвечать за тысячу фуксов.

ДИШ:

Семья. Они бы организовались. Их социальная организация заключалась бы в том, что они принадлежали бы к определенному воздушному шару.

ГЕРБЕРТ:

Давайте посмотрим на воздушные шары… Они разного цвета, вы заметили?

СТАРДЖОН:

Это очень интересный культурный продукт. У вас были бы фуксы, у которых не было воздушных шаров. У вас были бы фуксы, у которых были воздушные шары. У вас были бы фуксы, которые, по сути, овдовели из-за воздушных шаров. И у каждого из них было бы особое место в культуре.

СИЛВЕРБЕРГ:

Каста изгоев.

ГЕРБЕРТ:

Том сказал кое-что немного ранее, относящееся к факту, который мы можем вывести из этой планеты: а именно, если они есть — смотрите, у нас есть множество теней и инстинктивное знание небесной механики. Вы также предполагаете другой факт: что у них была бы очень острая способность обнаруживать различия в цвете. Они могли бы обнаруживать различия в цвете, для чего нам пришлось бы использовать электронику. И, предположим, что нет двух одинаковых воздушных шаров. И тогда у вас немедленно возникла бы проблема: появление людей на Земле, потому что фуксы всегда могли отличить свои воздушные шары, а земляне, возможно, не смогли бы заметить разницу, знаете, один китаец похож на всех остальных.

ЭЛЛИСОН:

Я уверен, что это просто очаровало всех азиатов в зале… (Смех)

ГЕРБЕРТ:

Конечно. Мои китайские друзья говорят: "Знаешь Occidental, съешь одну порцию, и через час будешь голодный". (Смех)

ДИШ:

Оглядываясь назад, не кажется ли более вероятным, что воздушные шары на самом деле общались бы по цвету? Я имею в виду, потому что их формы такие большие и выпуклые?

ГЕРБЕРТ:

Общаются друг с другом с помощью цвета? Хорошая идея.

ДИШ:

Верно. Я имею в виду, что они могли бы создавать различные группы и узоры. Например, дирижабль Goodyear. Они могли бы отправлять сообщения.

СИЛВЕРБЕРГ:

Эти инопланетяне становятся такими интересными, что даже жалко оставлять среди них группу землян.

ДИШ:

Люди здесь не нужны. Я имею в виду, что в вас столько драматизма, что вы могли бы написать научно-фантастический роман без людей, о пришельцах на другой планете. (Аплодисменты)

СТАРДЖОН:

Ты знаешь. Я не думаю, что они любят людей.

ДИШ:

Некоторые из моих лучших друзей — люди…

ГЕРБЕРТ:

Что произойдет, когда один из этих воздушных шаров опустится в первый раз, поднимет человека на высоту двенадцати тысяч футов и отпустит его? (Смех) Вам лучше подготовить свой дельтаплан.

СТАРДЖОН:

Кстати, об этом. Две недели назад я пережил событие, которое стало для меня поворотным. Я отправился посмотреть чемпионат мира по дельтапланеризму. Я никогда раньше не видел дельтапланов, и они совершенно необыкновенные… просто-напросто необыкновенные. Прежде всего. у них минимальные поверхности. Для меня удивительно, что нам пришлось пройти через все сложности аэродинамической инженерии, прежде чем, наконец, кто-то придумал эту концепцию и начал ее воплощать. Нет никаких причин, по которым эти машины не могли бы быть построены в 13-м или 9-м веке. Когда я думаю об Отто Лилиентале с его одиннадцатью крыльями, расположенными одно на другом, — и о том парне, который прыгал со скалы с помощью этих штуковин, сломал спину, провел шесть месяцев в больнице, разрабатывая конструкцию с семью крыльями, — он выходит и прыгает с другого обрыва. (Смех)

СИЛВЕРБЕРГ:

Фрэнк дал нам что-то вроде сложного дельтаплана. Когда воздушный шар поднимается…

СТАРДЖОН:

В этом весь смысл. Предположим, у нас есть наш землянин… Теперь давайте представим ситуацию, когда у нас есть два разумных вида, один из которых — воздушные шары, а другой — фуксы. Землянин приходит туда и… благодаря такому взгляду он впервые смог осознать, что эти виды не имеют никакой связи друг с другом. Я снова привожу в пример горных козлов и китообразных. Но, учитывая, что они оба очень умны, очень чувствительны, у них просто совершенно разные структуры. Как сказал Джон Лилли: "Китообразные думают "мокро", вот и все, а мы думаем "сухо"". Нам нужно немного понять разницу между этими двумя понятиями. Итак, вы думаете "воздушный шар", а потом "фукс". И этот парень задается вопросом, и он становится одержим идеей, что произойдет, если он станет связующим звеном между этими двумя понятиями? Он учит их узнавать друг друга. И одна из вещей, которой могут научить их эти крылатые существа, — они не могут научить воздушные шары иметь крылья, это конструктивно невозможно, — но, возможно, у них получится научить воздушные шары, когда они будут проколоты, превращаться в дельтапланы. Тем самым полностью изменив их отношение к жизни и смерти и…

ГЕРБЕРТ:

Подумайте, к чему это привело бы. Как эта идея отразилась на культуре. Примером может служить тот случай, когда гуманитарная помощь США пришла в арабскую деревню и сказала: "Знаете, это плохо, что вы все должны ходить к центральному колодцу. Мы собираемся установить водопроводный кран в каждом доме". И как только они это сделали, возникли серьезные социальные проблемы: изнасилования, воровство и тому подобное. Потому что колодец, куда все женщины приходили каждый день за водой, был также центром социальной адаптации. Где каждый знал, что происходит во всем сообществе, и мог приспособиться к этому. И когда они оставили это, когда они избавились от этого, у них наступила анархия. Сейчас, подумайте о том, что произойдет, когда мы начнем свое грандиозное вторжение. Подумайте о нарушениях, которые произойдут в этой ранее статичной или полустатичной схеме.

СТАРДЖОН:

Кстати, это хорошее название: "Великое вторжение".

СИЛВЕРБЕРГ:

Тэд? Ты отказываешься от той концепции воздушных шаров, которая была у нас полчаса назад, по бог знает каким причинам, подбирая индивидуальные оттенки?

СТАРДЖОН:

Нет, ни в коем случае. Это может быть средством, с помощью которого это произойдет.

ДИШ:

Что я думаю о контакте, так это то, что между воздушными шарами и фуксами нет отношений "я-ты". Они не признают друг друга равными в моральном или духовном плане.

СИЛВЕРБЕРГ:

Но, тем не менее, существует ли это захватывающее взаимодействие? Или это новое духовное событие, которое приходит на планету после землян?

ГЕРБЕРТ:

Мы могли бы предположить, что воздушные шары делают это по одной причине, а фуксы принимают это по другой. Между ними вообще не могло быть никакой связи.

ЭЛЛИСОН:

Джентльмены? Толпа на заднем дворе становится немного беспокойной. У нас было несколько человек, которые хотели высказать несколько предложений и задать несколько вопросов. Небольшая обратная связь могла бы помочь. Если у кого-то есть вопросы, мы бы хотели, чтобы вы подошли сюда. Через минуту включатся микрофоны. Не могли бы вы подойти и выстроиться в очередь?

СИЛВЕРБЕРГ:

Не все. Не все!

ЭЛЛИСОН:

Подождите! Подождите минутку!

ГЕРБЕРТ:

При необходимости мы могли бы повторить вопрос отсюда.

ЭЛЛИСОН:

Нет. Мы дадим им микрофоны. А я буду держать микрофон, чтобы они не разбушевались. Можно мне немного посветить в дом? Дамы и господа. Я хотел бы привлечь ваше внимание к мистеру Ларри Нивену, создателю "пришельцев". (Аплодисменты)

Итак, процедура такова: вы называете нам свое имя, и, если это разумный вопрос и мы собираемся использовать его в книге, мы можем связаться с вами. И делайте это коротко и ясно.

БАРРИ РАЙТ:

Предположение о том, что, возможно, между воздушными шарами и фуксами существуют какие-то отношения, которые могут привести к тому, что эти отношения могут быть нарушены появлением людей. Что, если, как вы говорите, фуксы приобретают часть своего интеллекта, поедая генетический материал, подобный планариям, в ходе своего репродуктивного цикла. Если философ, очевидно, более умный, время от времени случайно попадает в воздушные шары, пораженные молнией, что, если они упадут на землю и могут быть проглочены фуксами, таким образом, увеличивая там генетический фонд? Это родство могло бы…

ГЕРБЕРТ:

Отличная идея.

ДИШ:

Да, красиво.

СИЛВЕРБЕРГ:

Это моя кровь, это мое тело…

ДИШ:

О, да.

МАЙК ПИКЕРИНГ:

Какая-нибудь планета или спутник Арго, достаточно близкий к этой планете, чтобы вызвать затмение, когда он пройдет между Арго и этой планетой…

СИЛВЕРБЕРГ:

Затмение Арго? Нет, это было бы невозможно.

ГЕРБЕРТ:

Спутники слишком малы.

СТАРДЖОН:

Как там сказал Хэл? Какую часть неба оно покрывает? На сколько градусов?

ГЕРБЕРТ:

По моему, он сказал двадцать три.

РИК ФОКС:

Я просто хотел узнать — теперь вы говорите, что они собирают фуксов. Мне просто интересно, по какой причине они это делают? Я имею в виду, по философским соображениям? Почему они собирают их?

ДИШ:

Балласт?

ФОКС:

Вы говорите, что они не общаются.

ГЕРБЕРТ:

Может быть, это их волнует. Мы пока не нашли веской причины для этого. Но, какими бы ни были причины, по которым воздушные шары это делают. Это была бы совсем другая причина, в отличии от причин, по которым фуксы согласились на это. Или они поняли бы это совсем по-другому.

ДИШ:

Или, возможно, они просто захвачены врасплох.

ЗРИТЕЛЬ:

Почему вы думаете, что фуксы примут это?

ЭЛЛИСОН:

А что, если фуксам это не понравится? Когда Бог забирает тебя на небеса, ты принимаешь это. (Смех)

СИЛВЕРБЕРГ:

Выяснение мотивов инопланетян будет второстепенной проблемой. Это влияет на само их поведение. Важно выяснить, что они делают. На данный момент важнее, почему они это делают.

ФОКС:

Хорошо. Мне также было интересно: эти воздушные шары всегда должны быть круглыми? Есть ли возможность, что они могут менять свою форму? Мне было интересно, что даже с теми придатками, которые у них есть, возможно, они могли бы обернуть их вокруг себя и изменить их форму, и таким образом использовать аэродинамические принципы для маневрирования. Если вы хотите поговорить о маневрировании.

ГЕРБЕРТ:

Очень аккуратно. Сделай из них систему планеров…

СТАРДЖОН:

И это не обязательно должно быть только это. Это может быть и управление высотой. И они могли бы чувствовать наземные течения.

ГЕРБЕРТ:

Теперь они становятся все более сложными, чего мы и добиваемся.

МАЙК СТРАТИМ:

Мне было интересно: почему они должны быть заполнены водородом? Почему их нельзя заполнить гелием? И когда они взорвутся вместе с гелием, молния, ударив в гелий, вызовет пожар, который уничтожит все, что находится внутри них и что будет плавать вокруг.

ГЕРБЕРТ:

Но у вас должен быть планетарный цикл, какая-то система, которая производит гелий, а мы пока не разработали такую систему.

СИЛВЕРБЕРГ:

Гелий не так уж распространен. Он встречается очень редко.

СТАРДЖОН:.

В любом случае, "взрывается" водород, а не гелий. Гелий не взрывается.

ГЕРБЕРТ:

Причина, по которой гелий используется в аппаратах легче воздуха, заключается в том, что он не взрывается.

СТАРДЖОН:

Однако он не так хорош, как водород, давайте не будем забывать об этом.

ГЕРБЕРТ:

Он не так эффективен.

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 1:

Я бы предположил, что они производят свой собственный водород из воды, скажем, с помощью внутреннего жучка, который они могут носить в качестве симбионта. Они могли бы немного маневрировать, используя реактивные двигатели, как это делают осьминоги, поскольку сейчас они имеют форму осьминога.

СТАРДЖОН:

Это хорошая мысль.

СИЛВЕРБЕРГ:

Если мы примем это, то у нас все еще будет достаточно свободного водорода, получаемого в результате электролиза. Чего я не хотел бы делать, если смогу найти способ обойти это.

СТАРДЖОН:

Да, у тебя осталось много кислорода, и это не так уж и страшно.

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 1:

Этого не произойдет, если у вас есть полупроницаемая мембрана, которая разделяет их внутри — водорода намного меньше.

ГЕРБЕРТ:

Внутри полупроницаемая мембрана, которая разделяет…

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 1:

Внутри мешочка молекула O_2 намного крупнее молекулы H_2. И у вас может быть что-то, что не пропускает кислород, и его можно как бы вытеснить.

ГЕРБЕРТ:

Почка.

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 1:

Больше похоже на разделенную камеру, где водород и кислород разделяются и выталкиваются наружу, и это может быть частью их движущей силы, или же они могут использовать кислород как часть метаболического процесса и выделять его в виде СО_2.

СИЛВЕРБЕРГ:

Существуют всевозможные биохимические процессы. Я просто беспокоюсь о водороде, который предположительно содержится в атмосфере.

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 1:

Я бы удалил водород из атмосферы, потому что парциальное давление кислорода здесь больше, чем на Земле. И это привело бы к довольно быстрому образованию воды. Я верю. Таким образом, вам не нужен свободный водород в атмосфере, если они производят свой собственный. Таким образом, молнии вполне могут быть, и на всей планете не произойдет "бум".

СИЛВЕРБЕРГ:

Но дожди будут обильными.

ГЕРБЕРТ:

Мы все равно не собирались соглашаться с этим, но ваше объяснение превосходно.

ЭЛЛИСОН:

У нас здесь такая тупая аудитория. (Смех) Я не понял ни слова из того, что они говорили.

БИЛЛ ФИНКЕЛЬШТЕЙН:

Я также хотел бы предложить, чтобы, когда люди впервые высадятся на Медее, фуксы также рассматривали их как материал для увеличения мудрости фуксов путем поглощения людей. Кроме того, есть основная ошибка в том, что фуксов поднимают на воздушных шарах. Если только воздушные шары не собраны в очень большом количестве, они слишком малы.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы вообще не говорили об относительных размерах этих существ.

ФИНКЕЛЬШТЕЙН:

Тогда нам придется изменить рисунок.

ЭЛЛИСОН:

По нему невозможно определить глубину.

ДИШ:

Невозможно определить, насколько далеко оно находится.

ГЕРБЕРТ:

Они недостаточно близко, чтобы определить их относительный размер прямо сейчас. Ближайший из них может быть в десять раз больше того фукса на утесе.

ФИНКЕЛЬШТЕЙН:

И последнее, краткое замечание: в документе упоминались землеройки, которые, в основном, питались падалью и иногда могли убивать. Возможно, одной из причин заговора может быть то, что они объединяются и пожирают огромное количество людей, фуксов. что у вас есть, и это можно обобщить, включив в него растущую мудрость землероек.

ГЕРБЕРТ:

Привет. У меня есть потрясающее представление о том, какую ценность представляет эта местность для людей. На этой планете все несъедобно для людей, кроме фуксов. И когда вы едите фукса, метаболизм меняется. И вы можете поумнеть, когда едите, (Смех) Это сложно.

МАРТИН Дж. КОЭН:

Сначала о воздушных шарах. Мне пришло в голову, что если бы их было много, это могло бы сформировать что-то вроде группового разума. И таким образом, их интеллект намного превосходит индивидуальный.

ЭЛЛИСОН:

Разве это не было чем-то Большим, чем просто Человек?

КОЭН:

Возможно. Но это также может быть применимо и в данной ситуации, даже если это не Земля.

ЭЛЛИСОН:

Гештальт (групповое существо). Спасибо.

БРЭД КЕЙ:

Очень быстро, во-первых, молния — это средство для уничтожения воздушных шаров. Для этого нужно иметь исключительное количество молний. Я имею в виду, что они будут бить повсюду. Для этого нужна действительно невероятная погода. Подумайте об этом. Номер два…

ЭЛЛИСОН:

Подумайте об этом, болваны! (Смех)

СТАРДЖОН:

На этой планете много погодных условий. Они так сказали.

ГЕРБЕРТ:

Мы уже говорили о том, что на этой планете очень благоприятная погода.

ХОРОШО:

Что ж, хорошо. Во-вторых, о земной колонии. Поскольку это не замкнутая среда обитания. Я предвижу в будущем значительное разрастание городов и связанные с этим проблемы, такие как преступность и правонарушения среди несовершеннолетних.

ГЕРБЕРТ:

К настоящему времени мы с этим разобрались.

КЕЙ:

Что у нас получилось? Не пройдет и трехсот лет, или сколько бы времени это ни заняло, чтобы это произошло.

ПОЛ КОКЕР:

Насколько я понимаю, как вы описали погоду… холодный воздух будет поступать с океана, постепенно нагреваясь и направляясь к высокогорному пику в глубь материка, а затем горячий сухой воздух будет постепенно возвращаться обратно. Таким образом, влага будет находиться у поверхности земли, где будут проходить все дожди и грозы. У вас может быть два уровня: сухой уровень вверху, а молнии — внизу. Воздушные шары необязательно должны попадать в молнии. Возможно, им придется пройти сквозь молнию, чтобы добраться до фуксов, возможно, это связано с религией.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы говорили о сезонном толчке от центра к периферии, который может привести к попаданию воздушных шаров в зону молний в определенный период года.

ГЕРБЕРТ:

Я не понял, к чему он клонит. В чем смысл?

КОКЕР:

Я больше думал о том, что, возможно, это был бы их выбор — пойти навстречу молнии. Возможно, это был религиозный опыт. Кроме того, для гелия в воздушных шариках можно предположить, что они поглощают воздух и удаляют все, кроме гелия, — все реактивные элементы, это обеспечивается механизмом, по которому воздушные шары наполняются гелием, а не водородом.

ГЕРБЕРТ:

Хорошо, мы с этим согласились. Мы подумаем об этом.

МИТЧ СЕЛЛЕК:

Что я могу предположить в качестве возможного, так это то, что это медузы, летающие по воздуху. И, следовательно, они легче воздуха. они используют свои щупальца не только для возможного общения, но и для передвижения, плавая по воздуху.

ГЕРБЕРТ:

Для этого нужен довольно плотный воздух.

СЕЛЛЕК:

Да, там, наверху, много кислорода, если верить книге.

ГЕРБЕРТ:

Хорошо, мы подумаем об этом. Мы уже как-то двигаем щупальцами.

ЭЛЛИСОН:

У нас есть еще около шести минут, а это значит, что мы можем выслушать всего несколько человек.

СИЛВЕРБЕРГ:

Харлан? Я бы проголосовал за то, чтобы переместить Нивена чуть ближе к тексту, чтобы посмотреть, какие примечания он хочет добавить к своим собственным идеям.

ЭЛЛИСОН:

Ларри? (Аплодисменты) Можем ли мы переместить Ларри Нивена? чтобы мы могли узнать, есть ли у него что-нибудь еще, что он может добавить?

ГЕРБЕРТ:

Мы говорили о водороде в инфракрасном диапазоне и — мы шли в этом направлении — вы знаете, о взаимосвязи между образованием водорода…

ДИШ:

Что они едят?

СИЛВЕРБЕРГ:

Что ж, на данный момент они начинают как растения.

ГЕРБЕРТ:

Так что они могут оставаться растениями и дальше. У них может быть фотосинтетический способ адаптации к своему неопределенному образу жизни.

ЭЛЛИСОН:

На данный момент тебя это устраивает. Ларри?

ГЕРБЕРТ:

Ты все понял, Ларри?

ЭЛЛИСОН:

Все в порядке? Хорошо.

ЛАРРИ НИВЕН:

Два момента. Во-первых, забудьте о гелии. Он недоступен в двух смыслах. Во-первых, его слишком мало…

ГЕРБЕРТ:

Мы уже забыли. Ларри.

НИВЕН:

Хорошо. Мы не обращали особого внимания на то, что едят воздушные шары.

ГЕРБЕРТ:

Мы обсуждали это за ужином, пока ели, и это нас беспокоило.

НАЙВЕН:

Расскажите об этом людям, потому что это довольно важный вопрос из-за философии, которую вы изложили для воздушных шаров.

СИЛВЕРБЕРГ:

Какое-то время они каким-то образом перерабатывали водород, но мы не вдавались в подробности…

БЕРНАРД БРАНДТ

Одна из них заключается в возможности того, что воздушные шары могут быть получены от осьминогов или моллюсков — разновидностей живых существ в том смысле, что у них может быть нервная система, чего, насколько мы можем судить, у растений нет.

ГЕРБЕРТ:

У растений есть нервная система.

БРАНДТ:

Насколько сложная?

ГЕРБЕРТ

Ну, не очень сложная, но мы можем придумать, все, что захотим. Это новый мир.

СТАРДЖОН:

Однако это интересная мысль, что они возникли в море и стали воздушными существами. Мне это нравится.

ГЕРБЕРТ:

Это то, над чем мы работаем.

БРАНДТ:

Кроме того, существует вероятность того, что они могли появиться из моря и подняться наверх, а также таким образом распространять микробы. Они могут быть амфибиями. Еще один момент: воздушные шары могли бы развить интеллект, выбирая направление ветра; объединяясь в колонии во время штормов; и им все равно пришлось бы научиться общаться. Кроме того, на этой планете широкий диапазон температур и климатических условий, которые позволили бы существовать различным другим видам. Одна из главных причин, по которой здесь существует только одна форма разумной жизни, заключается в том, что она вытеснила все остальные. При наличии разных участков суши, на которых обитала бы только определенная группа видов, это позволило бы нескольким разумным существам…

ГЕРБЕРТ:

Они не обязательно столкнулись бы…

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 2:

Вы упомянули воздушные шары, создающие световые узоры и странные звуки. Предположим, что фуксы — некультурные хамы и вовсе не считают их богами, а считают кулинарным деликатесом. Они охотятся на воздушные шары, и в качестве защитного механизма воздушные шары создают или развивают гипноз. Их цивилизация, со светом и звуком. Их цивилизация развивается вынужденно, с течением времени…

ГЕРБЕРТ:

Неплохая идея для эволюционного периода их истории, но…

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 2:

Ну, это при условии, что фуксов можно легко загипнотизировать. В конце концов, они развивают способность говорить на том же языке. Они создают свою собственную цивилизацию, используя фуксов в качестве рабочих животных. Фуксы считают их далекими, но всесильный. Когда люди приходят, люди также умные, но они больше подходят Фуксам… ах…

ГЕРБЕРТ:

"По вкусу" — это слово, которое ты ищешь.

НЕИЗВЕСТНЫЙ № 3:

Хорошо. Я просто подумал: если воздушные шары могут покидать атмосферу, возможно, это был бы способ привязать их к Земле. Когда-нибудь они пролетят мимо Земли.

ВСЕ:

Нет, нет, нет.

ВИКТОР КОМАН:

Из разорвавшихся оболочек могла выделиться влага, а также некоторые кислоты и щелочи. А другие воздушные шары могли бы проникнуть внутрь и своими щупальцами поглотить часть этой влаги, что-то вроде религиозного пресуществления.

СИЛВЕРБЕРГ:

Каннибалистическое пресуществление?

КОМАН:

Более или менее. Ну, вы знаете, пить воду с тела вашего умершего брата.(Смеется) И когда земляне впервые прибыли на землю, они, возможно, не знали, что воздушные шары разумны, и они собрали их в сети и использовали для подъема оборудования и прочего.

ДЭН НИКОЛЛ:

Еще пара моментов. Прежде всего. поскольку воздушные шары способны выделять водород, не смогут ли они получить огонь от людей с Земли и превратиться в паяльные лампы? Чтобы сражаться с другими воздушными шарами?

И, во-вторых, поскольку некоторые из первых людей, которые обычно отправляются в неизведанные места, — миссионеры, разве они не были бы против каннибализма фуксов? И не сказали бы им, что это неправильно — есть часть своих собственных братьев?

СИЛВЕРБЕРГ:

Вы делаете большое предположение, что в этой системе 24 века у нас будет куча испанцев 16-го века.

ЭЛЛИСОН:

Спасибо. Мы должны перейти к следующему. Это Майк Айлод с KPFK{9}; вы услышите его на 25-м часу. Теперь вы можете увидеть, как он выглядит на самом деле.

МАЙК ХОДЕЛ:

Я просто хотел сказать… странно смотреть на аудиторию… вы, люди, установили пассивную связь между шарами и фуксами. Относительно пассивную.

СИЛВЕРБЕРГ:

Отстраненный, но очень активный.

ХОДЕЛ:

Это может быть преждевременным или упрощенным, и в таком случае к черту все это. Но предположим, что вторжение земной колонии в экологию приведет к активному объединению двух форм жизни, что, по сути, приведет к изгнанию незваных гостей.

ГЕРБЕРТ:

Мы обсуждали это ранее. Захотят ли они объединиться, чтобы сказать. "Давайте избавимся от ублюдков".

— ПЕРЕРЫВ—

ЭЛЛИСОН:

Как только этот джентльмен сойдет со сцены, мы начнем… Спасибо вам. Хорошо, теперь перейдем к вопросу о деньгах. Что мы планируем сделать, джентльмены, так это написать книгу. К нам уже проявили интерес два издательства, и мы предлагаем книгу, построенную на этих принципах и с этой картиной на обложке. Каждый из вас напишет историю, которую мы предлагаем вам изложить нам сейчас. Я полагаю, мы могли бы посвятить книгу четырем людям, которые составляли спецификации: Хэлу Клементу, Полу Андерсону, Ларри Нивену и Фредерику Полу. (Аплодисменты)

Прежде всего, давайте немного поговорим о механике. Вы собираетесь написать это как роман? С чередующимися разделами? Вы собираетесь написать это как короткие рассказы или новеллы в хронологическом порядке, последовательно продвигаясь один от другого? Вы собираетесь сделать это в виде случайных коротких рассказов об общем строении планеты? У кого какие идеи? Том?

ДИШ:

У меня есть предложение о том, как начать ее создавать: оно должно охватить каждого из нас. Каждый из нас высказывает свое мнение о книге в целом, а затем немного уточняет его между собой, а затем представляет отдельные фрагменты из этой книги или, если при первом просмотре окажется, что книгу можно разделить на части…

ГЕРБЕРТ:

Но, Том, наша главная проблема сейчас не столько в том, как мы разбиваем книгу на части, а в том, что мы заметили, когда обсуждали — это то, что в ней не хватает места для развития. Мы как бы сводим на нет друг друга, добавляя одно очко и убавляя другое.

ДИШ:

Возможно ли, что у каждого из нас есть представление об основной драме, которая разворачивается на этой планете?

ГЕРБЕРТ:

Давайте сначала как следует разберемся с этим. Потом мы сможем сократить. Я думаю, так будет немного проще. Почему бы нам просто не начать и не подвести итог: в чем суть драмы и к чему она ведет? Просто пройдитесь по всем пунктам, и, я думаю, это даст нам представление о том, куда мы движемся и что собираемся делать.

ЭЛЛИСОН:

Отлично. Вот что я вам скажу. Боб лихорадочно записывает, почему бы нам не начать с этого конца и не обойти его, если вы все согласны? Тед, ты не против?

СИЛВЕРБЕРГ:

Хорошо. Основная, основополагающая история — самое главное — заключается в том, что сложившаяся ситуация связана с вторжением Землянина в сложное бинарное, чуждое общество. И мне кажется очевидным, что то, что мы собираемся рассказать, — это хроника взаимодействия, разрушения, метаморфозы, синтеза.

ГЕРБЕРТ:

Да, но нам нужно поговорить именно об этих фрагментах.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, но нам нужно посмотреть, в каком направлении расположены фрагменты. Я думаю, что нам нужно следовать примерно хронологическому порядку, чтобы от первого контакта перейти к окончательному синтезу в семь или восемь этапов. И проблема, конечно, в том, что мы не узнаем, в чем суть всей истории, пока не расскажем ее. Пока каждый участник не выскажется по-своему. Мы не можем работать по четкому плану, когда, по сути, четырех умов, вовлеченных в это, здесь даже нет.

СТАРДЖОН:

Можно, я выскажусь немного без очереди? Вы не будете возражать? Так получилось, что я недавно начал преподавать письменную речь, и эти вещи оказались хорошо проработанными и важными — в том смысле, что они были по сути. История — ни в коем случае не любая история, но все же история — это, по сути, повествование о главном герое, мужчине/женщине/ как вам нравится, у которого есть проблема, и он преодолевает препятствия и решает проблему. Но кто — если это вообще важная художественная литература — изменился? Необратимо и навсегда. Он может умереть, он что-то приобретает, что-то теряет. Он узнает нечто такое, чего ему хватит на всю оставшуюся жизнь.

И еще кое-что. Главный герой должен быть кем-то, с кем читатель сможет идентифицировать себя и кто ему небезразличен. Итак, мы начинаем с чего-то подобного. И я интуитивно чувствую, что структура вполне может быть серией таких событий, совершаемых каждым из нас. А затем — основное повествование, где, знаете ли, великий бог Квонг понимает, в чем заключается его функция, и так далее.

СИЛВЕРБЕРГ:

Каждый раздел должен быть законченным рассказом, включающим в себя все аспекты истории.

СТАРДЖОН:

Да, но взаимоотношения, которых я добивался, были надстройкой. В то время, как я говорю, что великий бог Квонг понимает, в чем заключается его функция по отношению к живым существам.

ГЕРБЕРТ:

Хорошо. Я спрашивал себя: если я буду членом человеческой группы, вторгающейся в эту систему, что я вынесу из своих собственных ошибок? И одна из вещей, которую я мог бы усвоить, это то, что мы мало чему учимся на своих ошибках. Так что, возможно, трансмогрификация, которую мы здесь наблюдаем, — это место, где люди действительно учатся на своих ошибках, из-за природы планеты и ее системы, в которую они вторгаются.

СТАРДЖОН:

Хорошо. И если это окажется необратимым изменением, это будет прекрасно.

ГЕРБЕРТ:

Так и будет, вот что я хочу сказать.

СИЛВЕРБЕРГ:

Будем ли мы считать, что земляне находятся здесь по благожелательным или, на худой конец, нейтральным причинам?

ДИШ:

Я так не думаю. Я не думаю, что земляне когда-нибудь будут такими. Если я смогу…

СИЛВЕРБЕРГ:

Я не предлагаю этого. Я просто хочу знать, что мы собираемся делать.

ГЕРБЕРТ:

Я думаю, нам следовало бы разместить их там, потому что первый контакт показал, что здесь много вкусностей. И, конечно, мы будем действовать из благих побуждений, мы видим, что они поедают своих детенышей, и некоторые из этих воздушных шаров сбросили несколько человек с высоты двенадцати тысяч футов, и здесь происходят всевозможные странные вещи, которые мы должны исправить.

ДИШ:

Я не думаю, что вам следует допускать, чтобы истории о первом контакте были действительно глупыми — я имею в виду, предполагать, что люди, вступающие в первый контакт, никогда не обладали таким воображением, как у любого читателя научной фантастики…

ГЕРБЕРТ:

Я не предполагаю, что они глупы. Я предполагаю, что из-за того, что это такая странная вещь, абсолютно не связанная с каким-либо контекстом, с которым люди могут ассоциироваться, они делают неверные предположения. Это не обязательно глупость.

СИЛВЕРБЕРГ:

Они делают неверные предположения, но преследуют ли они злые цели?

ГЕРБЕРТ:

Я не говорю, что они преследуют злые целей…

СИЛВЕРБЕРГ:

Что ж, по мере того, как я буду это делать. Я считаю, что мне неприятна мысль о том, что мы просто собираемся заново рассказать о завоевании Северной Америки.

ГЕРБЕРТ:

О, нет, нет. Я вовсе не собираюсь идти по этому пути…

СИЛВЕРБЕРГ:

Хорошо. Тогда все то же старое империалистическое дерьмо не обязательно будет присутствовать в этом деле. Я бы с радостью выбросил его…

СТАРДЖОН:

Надо выкинуть это из головы.

ГЕРБЕРТ:

Да. Я думаю, что должно быть что-то чрезвычайно привлекательное, что влечет людей на эту планету, из-за самой природы ее климата и всего того, что там не так. Вы знаете, люди там погибают. Но что-то должно быть чрезвычайно привлекательным: совершенно новый опыт. Возможно, этот планарианский опыт — то, что нужно, действительно дальняя поездка, чтобы попытаться ассимилировать совершенно чужую культуру без языкового взаимодействия. Без какой-либо основы для общения. И, пока у вас есть такая возможность, попробуйте фукса, получите массу новых впечатлений, и вам не с чем будет их соотнести. Вы не смогли бы ассимилировать их и поместить в контекст этой планеты.

СИЛВЕРБЕРГ:

Что ж, тогда мы начнем с исследователей и перейдем через несколько поколений к паломникам.

ГЕРБЕРТ:

Паломникам и ученым, разным людям, пытающимся понять это. Паломники… Да, я понимаю, о чем ты говоришь.

СТАРДЖОН:

Последовательными волнами на эту планету.

СИЛВЕРБЕРГ:

Поскольку становится очевидным, что существуют биохимические и духовные феномены, доступные благодаря ассимиляции форм жизни на этой планете. Это, конечно, то, что можно обнаружить только после множества плохих новостей, множества разрушительных, ошибочных взаимодействий.

СТАРДЖОН:

Одна из вещей, которая меня больше всего восхитила — была в рассказе Роджера Желязны. "Роза для Экклезиаста", где в экспедиции на планету участвовал поэт, у которого была реальная функция, потому что он был поэтом. Это меня очень порадовало.

Я хотел бы знать одну вещь или что-то вроде этого почувствовать по поводу этого посещения или вторжения, как бы вы это ни называли. Это будет первый контакт? Потому что это действительно имеет значение. Если это первый контакт, нам не нужно так много причин, чтобы идти туда.

СИЛВЕРБЕРГ:

Объясни это по буквам, что ты имеешь в виду. — "Это будет первый контакт?"

СТАРДЖОН:

От Харта до этого…

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, в какой-то момент происходит первый контакт…

СТАРДЖОН:

…нет, нет. Это первый инопланетный вид, который представляет…

СИЛВЕРБЕРГ:

Я понимаю. Я понимаю. Это хороший вопрос. Да.

СТАРДЖОН:

Потому что, если это так, видите ли, нам не нужны причины, чтобы увидеть это, мы просто должны пойти туда и все расследовать. Если это седьмой, или восьмой, или четырнадцатый, то должны быть другие причины.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мне нравится идея о том, что это первая встреча с инопланетными формами жизни. Поскольку в противном случае мы ослабим воздействие, мы получим галактику, полную странных монстров. Таким образом, мы сосредоточимся на одном мире. Это наше первое открытие внеземной жизни.

СТАРДЖОН:

И тогда мы сможем избавиться от всего этого дерьма — "это единственное место, где выращивают семена икс-тел"…

ГЕРБЕРТ:

Верно. И здесь происходит еще кое-что. У нас могут быть люди, отправляющиеся на эту планету по многим причинам. Разные интерпретации того, что это за опыт. Кто-то отправляется по религиозным соображениям, кто-то — потому что это дикое путешествие, кто-то — чтобы изучить его, что-то в этом роде.

ДИШ:

Я подумал об одной возможной причине, которая предлагается где-то здесь — кажется, в той части, где Фред Пол говорит о возможностях производства из-за большого количества доступной энергии. Он также говорит, что первые исследования будут проводиться машинами. И также предположил, что будут паломники. Что ж, объединив все это, я подумал, что роботы-пилигримы вполне могли бы прибыть туда, чтобы производить самих себя.

СИЛВЕРБЕРГ:

И избирать папу римского? (Смех)

ДИШ:

Нет, это вполне… В каком-то смысле, если бы они были похожи на настоящих человекоподобных роботов, у них была бы тонкая чувствительность, они могли бы оказаться в хорошей моральной ситуации. И у них был бы мотив быть там. И быть вдали от Земли, и находиться в этом неприятном и диковинном месте.

ГЕРБЕРТ:

Могу я предположить, что здесь у нас есть основные элементы структуры, способствующей разделению? Чтобы мы могли разделить это. Если люди находятся там по разным причинам, мы можем это сделать. Каждый из нас возьмет группу, которая находится там по определенной причине, которая нам подходит, понимаете, о чем я говорю? И тогда синтез сводится к тому, чтобы собрать все это воедино, и в конце получается слово "мать", знаете ли.

СТАРДЖОН:

Затем, конечно, возникает проблема обратной связи на Земле. а это совсем другое дело…

ГЕРБЕРТ:

Собираетесь ли вы предложить способ быстрой обратной связи с Землей? Другими словами, обратная связь работает в обоих направлениях: если мы передаем информацию с этой планеты на Землю, то с Земли обратно на эту планету. Предлагаете ли вы способ сделать это в сроки, которые позволят этому быть значимым?

СТАРДЖОН:

Ну, я бы с удовольствием. Я имею в виду, соглашение о подпространственной радиосвязи или что-то в этом роде. Я не против включить…

ГЕРБЕРТ:

Или мы могли бы даже позаимствовать идею у Урсулы Ле Гуин, если бы захотели.

СТАРДЖОН:

Да, верно. Или воспользуйтесь телепатией или еще чем-нибудь. Но я не против воспользоваться одним из этих невозможных способов, хотя бы раз. И я не думаю, что читатели в целом тоже против этого. Но вот что интересно: к вам приходят люди по разным причинам. Биолог, энтомолог, эколог, этнолог и ваши паломники, ваши религиозные люди.

СИЛВЕРБЕРГ:

Я думаю, что нам предложили одну популяцию колонистов, отправленных туда в состоянии глубокого сна и эволюционирующих. Мне это не так нравится, как этот отзыв, потому что я вижу больше возможностей для конфликтов среди населения Земли, если оно не будет таким однородным.

СТАРДЖОН:

Потому что с другой стороны, это то, что происходит на Земле, когда эти идеи начинают захлестывать…

ДИШ:

Наличие своего рода отсроченного эффекта обратной связи не обязательно является недостатком, поскольку ситуация на Земле всегда будет не соответствовать ожиданиям людей… Я имею в виду, что, скажем, поколение А., живущее на планете, ожидало бы от Земли совершенно иной реакции, чем та, которая происходит, потому что история вмешалась на Земле. И между этими ожиданиями может быть хорошая взаимосвязь.

ГЕРБЕРТ:

Что это могло бы сделать, например, с некоторыми земными религиями, если бы вернулось.

ДИШ:

Верно.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы вообще не говорили о Земле, которая посылает этих исследователей. И кому-то придется разобраться с этим, прежде чем мы начнем.

ГЕРБЕРТ:

Хорошо. Не могли бы мы вкратце рассказать о том, что каждый из нас предпочитает в качестве причины для посещения этого места и сути истории?

ЭЛЛИСОН:

У меня такое чувство, что вы все пытаетесь перекусить друг у друга.

СТАРДЖОН:

То, чем научная фантастика является сегодня, — это кровосмешение и каннибализм. (Смеется)

ГЕРБЕРТ:

И ты должен быть последним, кто заговорит об этом, Харлан! (Смеется)

СИЛВЕРБЕРГ:

Все, что мы делаем, — это передаем эту идею из поколения в поколение и добавляем кое-какие детали, чтобы придать ей какой-то смысл.

ЭЛЛИСОН:

Хорошо. Я пока займусь этим. (Смех)

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы пришли к выводу, каков основной мотив для того, чтобы попасть туда. И я был бы склонен вернуться к временам наивности научной фантастики и назвать это простым любопытством. Что предполагает постулирование того, что Земля достаточно сплочена, чтобы позволить себе внегалактические… ну, может быть, не внегалактические, но определенно внесолнечные экспедиции. На данный момент мы не можем отправить даже консервную банку на Луну из-за наших глобальных кризисов. Но мы достигнем определенного уровня гармонии на Земле, который позволит нам позволить себе роскошь.

ГЕРБЕРТ:

Или мы могли бы совершить какой-нибудь технологический прорыв, который позволит нам это.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, это повлекло бы за собой некоторое ослабление того бардака, в котором мы сейчас находимся. Другими словами, мы перепрыгиваем через кризисы 20-го века.

ГЕРБЕРТ:

Я думаю, что мы можем утверждать, что нынешние условия цикличны, и что это тоже пройдет.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да. Мы вернулись в новую эру исследований.

СТАРДЖОН:

Есть два способа заставить это работать. Один из них немного заумный, фантастический, а именно, устройство типа передатчика материи, с помощью которого люди на Земле могли бы мгновенно преодолевать расстояния. Мне это не нравится. Как я это вижу. Я бы предпочел, чтобы это было так, заключается в том, что люди, пребывавшие в глубоком сне в течение сотен лет, совершили бы путешествие. Во всяком случае, через десятки лет.

Они совершили бы путешествие физически, были бы там и так далее. Однако информация возвращалась бы мгновенно. Сейчас. если бы только информация могла совершить такой прорыв на Земле, чтобы экспедиция окупилась…

ГЕРБЕРТ:

Затем появлялись другие экспедиции…

СТАРДЖОН:

Но это не было бы вещью, это не было бы отправленным обратно семенем, или новым сплавом, или чем-то в этом роде, или началом добычи полезных ископаемых. Это не было бы физическим, это должно было быть информационным.

ГЕРБЕРТ:

Это тоже согласуется с теорией коммуникаций, Тед, потому что информация бесконечна. В то время как системы конечны.

СТАРДЖОН:

Таким образом, задача состояла бы в том, чтобы найти ту часть информации, которая не могла быть обнаружена без участия этой экспедиции. И которая, благодаря своему влиянию на Землю, заставляет Ее осознать, что вся экспедиция принесла свои плоды. Тогда, вы понимаете, они могут начать отправлять другие тела.

ДИШ:

В результате это прекрасно, но это не так…

СТАРДЖОН:

Прошу прощения, Том. но это дело продолжительное.

ДИШ:

Они не могут отправиться за этим…

СТАРДЖОН:

…о нет. Я думаю, для начала достаточно исследований.

ГЕРБЕРТ:

Это все физические подробности и я совсем не разбираюсь в них.

ЭЛЛИСОН:

Могу я кое-что добавить?

ГЕРБЕРТ:

Да.

ЭЛЛИСОН:

Мне вспоминается истребление птиц в Эверглейдс в конце 1800-х годов. В начале 1900-х, когда они охотились на белых цапель и всех других птиц ради оперения для модниц. Может ли быть мех у фуксов каким-то особенным?

ДИШ:

…нет, нет.

ГЕРБЕРТ:

Потому что вы там постулируете…

ДИШ:

Это эксплуатация. Мне нравится идея Боба, то есть, это не колониальная, империалистическая сага, а ради любопытства.

ГЕРБЕРТ:

…и потому что любопытство ценно.

ДИШ:

Да, это ценно, но в этом есть и другой элемент, и мне интересно, что, по моему мнению, космическая программа, полет Земли в космос — это такая незначительная возможность из-за нынешней растраты ресурсов, ведь промышленное производство, необходимое для запуска межзвездной программы, было бы таким колоссальным. Мне нравится представлять себе Землю — ну, любопытство подразумевает Землю, на которой философия, знание само по себе, имеет первостепенную ценность. Это, в свою очередь, подразумевает культуру, находящуюся, на мой взгляд, в состоянии почти смирения. Не богатой Земли — Земля истощена. Земля, которая готова потратить свои последние промышленные ресурсы, чтобы получить эти знания. Точно так же, как шестидесятилетний человек, который еще не читал Пруста, готов посвятить последние несколько лет своей жизни чтению Пруста. Я имею в виду, что другие планеты представляют собой последнее осознание, которое возможно для всей расы.

ГЕРБЕРТ:

Вы утверждаете, что Земля умирает, тогда…

СИЛВЕРБЕРГ:

Нет, нет, нет. Не обязательно умирающая Земля. Умирающее индустриальное общество.

СТАРДЖОН:

По крайней мере, изношенная Земля.

СИЛВЕРБЕРГ:

Постиндустриальное общество, растущее из…

ДИШ:

…которое использует свои промышленные ресурсы…

СИЛВЕРБЕРГ:

…чтобы вступить в новую фазу…

ГЕРБЕРТ:

Как они собираются это продавать?

ДИШ:

Им не обязательно это продавать. Все этого хотят.

ГЕРБЕРТ:

О, почему? У вас есть мировое согласие, вы это хотите сказать?

ДИШ:

Просвещение. Да.

СТАРДЖОН:

Да. Я постиндустриал, и я вышел за рамки технологий, и меня интересует моя кукуруза.

ГЕРБЕРТ:

Я вижу в этом одну основную ошибку.

СТАРДЖОН:

Теперь, когда ты заинтересовал меня этим…

ГЕРБЕРТ:

В этом есть элементарная ошибка, на самом деле это ошибка. То, что мировое правительство — это своего рода блуждающий огонек, потому что если мы когда-нибудь будем тесно привязаны к одной системе управления, со всеми факторами задержки, которые снижаются… Вы знаете, приказ отправляется вниз, затем он отражается в системе, после чего вы получаете обратную связь с системой управления. Это похоже на движение автомобиля по дороге, когда вы поворачиваете руль, а через три минуты передние колеса поворачиваются, вы видите. Очень скоро ты окажешься в канаве. Так что, если вы говорите о мировом правительстве с таким жестким контролем, что оно может все это организовать, это будет очень смертоносная система. Потому что это…

СИЛВЕРБЕРГ:

Необязательно. По правде сказать, одна из самых скучных вещей в научной фантастике заключается в том, что многое из того, о чем мы пишем, в 27 веке звучит в точности как в 20 веке, только стабилизаторы на космических кораблях больше. (Аплодисменты)

ГЕРБЕРТ:

Да, именно об этом я и говорю.

СИЛВЕРБЕРГ:

Или, что еще хуже, они звучат точь-в-точь как в 19 веке, когда применялся двигатель внутреннего сгорания. Итак. Поскольку мне это надоело. Я хотел бы перейти к постулированию несколько иного общества, которое будет здесь, через пятьсот лет. Не просто сказать, такова природа человека, потому что природа человека в какой-то степени меняется. Она, безусловно, будет меняться в связи с изменениями в природных ресурсах, которые происходят…

ГЕРБЕРТ:

Боб, я не говорю об изменении человеческой натуры в этом отношении или о ее отсутствии. Я вообще не об этом. Я говорю о том, что… я приму эту идею, если это не будет касаться всей планеты.

СИЛВЕРБЕРГ:

Вы также говорите об "Императорском послании" Кафки, которое попадает туда четыре поколения спустя. Но технологии не обязательно зависят от истощения ресурсов. Мы приближаемся к мгновенной коммуникации, которая может устранить проблему Кафки.

ГЕРБЕРТ

Нет, это не устранит ее в смысле колебаний в системе, вызванных поступлением информации в систему. Именно здесь возникает задержка. Она не возникает в линиях управления.

СИЛВЕРБЕРГ:

В системе будут возникать помехи, но в данном случае они могут оказаться неработоспособными. Вероятно, мы все еще можем организовать нашу экспедицию.

ГЕРБЕРТ:

Можем ли мы собраться с мыслями и принять тот факт, что мы сделаем это, даже если это не будет иметь всемирного значения? Что это общество во всем мире решает, что это—

ДИШ:

Как насчет того, чтобы сделать это следующим образом? Скажите, каким вы могли бы представить персонажа из этого мира. Я имею в виду человека. Вместо того, чтобы пытаться составить схему общества, попытайтесь представить себе отдельные человеческие возможности. И, я полагаю, в некотором смысле, персонаж для книги.

ГЕРБЕРТ:

Вы имеете в виду одного персонажа на протяжении всей книги?

ДИШ:

Нет, нет. Но единственный представитель землян, который мог бы совершить это путешествие. Каким бы он был как конкретный человек, вышедший из этого общества?

СТАРДЖОН:

Ты же ни на секунду не допускаешь, что этим занимается только один парень?

ДИШ:

Нет, нет. Я нет. Я просто хочу сказать, что вместо того, чтобы говорить об огромных масштабах земного общества, попробуйте представить его на примере одного человека.

ГЕРБЕРТ:

Я думаю, это помогло бы нам. но у нас еще есть около получаса, и мы еще не разобрали все на части, которые можно было бы разделить между нами. Может быть, у кого-то есть идея получше моей. Я соглашусь с ней. Но ведь есть какой-то аспект путешествия на эту планету, по каким бы причинам и при каких бы условиях мотивации с Земли мы ни пришли, который мы взаимно примем? Есть ли причина для того, чтобы рассказать свою историю об этой планете человеку, о котором вы думаете? Зачем вам туда отправляться? Это согласуется с тем, что вы говорите. Том. с прототипом. а что — нет. какой прототип приемлем для всех нас — а какой прототип у Боба, какой у Теда, какой у тебя?

СТАРДЖОН:

Ну, вот почему я сразу спросил, не является ли это историей о первом контакте.

ГЕРБЕРТ:

Я думаю, это чертовски хороший вопрос, Тед и я думаю, что это должен быть…

СТАРДЖОН:

…и если это так, то это избавляет от огромного количества коммерциализации и так далее. И еще это отличный нематериальный мотиватор, потому что он есть.

ЭЛЛИСОН:

Прошу прощения. Келли утверждает, что, по крайней мере, к тому времени, когда мы достигнем этой точки, это будет хорошо обустроенная колония. Мне интересно, нужно ли останавливаться на этом раннем этапе.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы должны знать, почему мы здесь, прежде чем узнаем, что происходит.

ГЕРБЕРТ:

Вы знаете, что в картине может быть сцена, где это хорошо обустроенная колония, но история не обязательно должна начинаться там.

ЭЛЛИСОН:

Я понимаю, но я пытаюсь распутать этот узел.

СТАРДЖОН:

Это могло бы быть хронологическим. Например, Боб мог бы рассказать о прибытии и…

ДИШ:

Я думаю, нам следует написать историю, предшествующую прибытию.

СТАРДЖОН:

И Фрэнк мог бы написать "урегулирование". И Том мог бы написать "развитие". А я бы написал "актуальность"

ЭЛЛИСОН:

Там должна быть история прибытия.

ДИШ:

Эта идея с фуксом для вдовы. Это история о том, как все происходило до прибытия.

ГЕРБЕРТ:

Кажется, тебе это нравится. Из этого получилась бы хорошая история.

ДИШ:

Я думаю, это хорошая история. Я не думаю, что смог бы написать такую книгу, потому что на нее легла бы самая большая нагрузка по изложению — это было бы как на самую сложную работу Хэла Клемента по созданию физических параметров мира.

ГЕРБЕРТ:

Возможно, эта история будет последней.

ЭЛЛИСОН:

Почему бы нам не оставить это для Хэла или Пола? (Смех)

ГЕРБЕРТ:

Нет. Я думаю, что это последний рассказ, который будет написан. После того, как будут написаны все остальные, вот что я хочу сказать.

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы хотим рассказать историю о процессе взаимопроникновения культур. Хотя в начале мы не знали, что там есть культуры, мы знаем, что там есть существа. Таким образом, мы должны охватить промежуток времени, который позволит нам открыть для себя планету, понаблюдать за ее дикой природой, обнаружить, что дикая природа — это не просто дикая природа, а разумный вид млекопитающих. Далее выясняем, что воздушные шары в небе — это живые существа, живые разумные существа, а затем либо обнаруживаем, что между этими двумя группами существ существует связь, либо создаем эту связь сами с помощью случайных маневров.

СТАРДЖОН:

Предполагается, что мы обнаружим, что это отличные источники водорода, которые нам нужны для получения энергии, и будем использовать их некоторое время, прежде чем поймем, что они разумны. И мы создадим такую ситуацию между нами и ними, что приятно.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, теперь мы поглощаем ангелов.

ГЕРБЕРТ:

Видите ли, есть причина, по которой можно было бы развить целую историю. И мы все еще не разобрали ее по частям.

СИЛВЕРБЕРГ:

Я пытаюсь прямо сейчас. Я перечисляю этапы.

ДИШ:

Боб? Вот в чем суть — мы должны разработать историю этого процесса. Что касается твоего мнения о взаимопроникновении культур, что ж, обратись к Тойнби и его представлениям о том, что происходит, когда культуры взаимодействуют, особенно в ключевые моменты. Рождение новой культуры внутри разлагающегося остова старой культуры. Его картина христианства, прорастающего подобно семени из распадающейся Римской империи… Что, если бы эта планета была, так сказать, семенем, а Земля была римской империей, из которой прорастает это семя? И благодаря этому контакту преображается не Земля, не люди, а они, так сказать, несут послание, в котором нуждается эта планета. И именно эта планета или ее существа, ее обитатели, несут в себе потенциал этого нового…

ГЕРБЕРТ:

Сейчас вы перешли к этапу синтеза процесса.

ДИШ:

И вы тоже могли бы обратить его вспять. Я имею в виду, что взаимодействие могло бы работать и по-другому.

СИЛВЕРБЕРГ:

Я думаю, что должен быть поток в обоих направлениях.

СТАРДЖОН:

Да. Я все еще очень сильно привязан к идее обратной связи с Землей, и чтобы она была информационной. И чтобы это того стоило. Я не думаю, что кто-то может помешать мне использовать эту историю в качестве средства для выражения того, что в последние пару лет все больше занимает меня. Чего-то, что я даже не могу описать. Я даже не могу назвать это, но я могу дать вам представление о том, в чем дело. Вы все слышали о диких детях, которых воспитывают животные в джунглях. Время от времени они подбирают одного из них, когда ему двенадцать или тринадцать лет. И есть одна общая черта у всех них, где бы это ни происходило — в Бразилии, Индии, Малайе или еще где-нибудь, — это то, что их нельзя научить говорить. Броновский затронул этот вопрос в книге "Восхождение человека", когда сказал, что в детстве он научился говорить — он говорил только по-польски — и с тех пор его родным языком стал английский. Сейчас он не знает ни слова по-польски. Так что дело было не в языке, а в лингвистике, в умении говорить. Одичавших детей можно было научить кивать и трясти головами, одобрительно мычать и составлять простые предложения. Но уровень владения языком, которым обладаем мы все, для них абсолютно закрыт. В астрономических терминах — я бы сказал, космических терминах — окно открывается, а окно закрывается. К этому времени ребенку исполнится несколько часов. Я полагаю, что до двадцати — двадцати пяти месяцев, может быть, до трех лет, что-то в этом роде, окно открыто. После этого оно закрывается.

ГЕРБЕРТ:

Тед? Не могли бы вы представить, что это происходит с целой культурой?

СТАРДЖОН:

Теперь просто подождите секунду. Я одержим идеей, что в нашей культуре и среди нашего биологического вида есть окно, которое открыто, и мы не знаем, когда оно откроется. И есть что-то, чему оно открывается, и мы не знаем, что в это вложить. И это окно закрывается. И все мы проходили через такой опыт, когда где-то внутри нас мы знаем, что это окно открылось, а потом закрылось. И мы не можем этого сделать.

Итак, на нашей планете парень, изучающий взаимодействие между этими видами, обнаруживает, что это за вещество попадает в окно, когда оно открыто, и передает это обратно на Землю. Эффект на Землю просто потрясающий. Во-первых, когда вы даете это детям, когда они к этому готовы. это все равно, что давать им язык, когда они к этому готовы, хотя раньше у них его никогда не было. Это меняет весь аспект человеческого существования. Но это что-то новое и открывает новые возможности. Что было бы, если бы наши дети….. мы понимаем, что это за штука, и теперь у нас есть способ дать это детям. Сначала мы бы сказали, что, конечно, дадим это детям; но предположим, что мы дадим это детям и будем наблюдать, как они растут, и они будут отличаться от нас и/или превосходить нас.

ГЕРБЕРТ:

Конец детства?

СТАРДЖОН:

Да. Стали бы мы убивать детей из-за этого? Они сделали бы нас неуверенными в себе?

ГЕРБЕРТ:

Это та история, которую ты хотел бы написать в этой серии?

СТАРДЖОН:

Мне кажется, что это подходящее средство для этого. Я искал подходящее для этого средство передвижения.

ГЕРБЕРТ:

Вы хотите, чтобы это было сделано целиком, или вы хотите сделать эту историю?

СТАРДЖОН:

Нет. Я думаю, что это одна из тех вещей, которые происходят. Есть много вещей, которые могут произойти. Я говорю об обратной связи с Землей.

ЭЛЛИСОН:

Тед? Тед. позвольте задать вам вопрос. Что, если бы земной ребенок был диким ребенком, каким-то образом воспитанным фуксами?

СИЛВЕРБЕРГ:

Нет. нет. Вы сводите метафору Теда к конкретному сюжетному трюку. Это не то, что он говорит.

СТАРДЖОН:

Нет. Я говорю не о диких детях, а об окне. Я знаю, что оно там есть. Я знаю это так же точно, как то, что сижу здесь. Но я не знаю, что это такое.

ЭЛЛИСОН:

Боб, это не совсем то, что я имел в виду. Я имел в виду следующее: что, если конкретный механизм для открытия окна и передачи информации на Землю создан ребенком из земной колонии, который каким-то образом является…

СИЛВЕРБЕРГ:

Я пока не хочу вдаваться в подробности сюжета. потому что у нас еще нет полностью проработанного сюжета. То, что вы неожиданно преподнесли нам. Тед, или, может быть, это было давно, — это двойное взаимодействие, двойная трансформация. Сюжет, который мы разрабатываем, приведет к трансформациям как на Земле, так и в конце Медеи. Трансформация в конце Медеи, вероятно, будет катастрофической для жителей Медеи, хотя и благотворной, трансцендентной для конца Земли, в чем ужасная ирония.

СТАРДЖОН:

Это действительно так. Это похоже на "Звезду" Кларка.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да. да. Таким образом, у нас была бы двойная линия графика. Одна линия Земли восходящая, а другая линия Медеи нисходящая.

СТАРДЖОН:

А также чуткий человек, который предвидит это и пытается остановить… от имени Медеи.

СИЛВЕРБЕРГ:

Что ж, попытка остановить это может иметь серьезные последствия для Земли.

ДИШ:

На самом деле, у нас есть история о Прометее. Я имею в виду, у нас есть история о несущем огонь.

СИЛВЕРБЕРГ:

Ну, не совсем, потому что Прометей не мог извлечь особой выгоды из того, что принес огонь.

ДИШ:

По сути, Прометей наказан. Вы представляете гибель Медеи, как следствие перенесения огня на Землю.

ГЕРБЕРТ:

Вы говорите. Медея — это Прометей?

ДИШ:

Да. Или какой-то элемент Медеи.

СТАРДЖОН:

Или, если уж на то пошло, если бы мы использовали вот это, или даже если бы я использовал вот этот предмет из открытого окна, то это был бы огонь, который переносится? Тот, который попадает в открытое окно?

ДИШ:

Да, именно это я и имею в виду. Верно.

СТАРДЖОН:

Но это, конечно, не единственное повествование, которое может быть продолжено. Есть много повествований, которые могут быть продолжены. На заднем плане стоит вопрос о том, как выжить на планете, в этом поселении.

ГЕРБЕРТ:

Однако у нас есть проблема с тем, чтобы разделить это на множество частей и сделать из них единое целое. Чтобы они где-то проявились. Мне нравится, что вы говорите о синтезе, и мне нравится картина синтеза, которую вы описываете. Но это скорее история о Земле и о том, что происходит в результате — на Медее этого не происходит. Все это могло бы произойти на Земле. Я говорю, что у нас есть несколько вариантов, а не только один.

ДИШ:

Есть одна возможная модель, которая существует, и это Гимн Лейбовицу, краткое изложение истории, составленное из отдельных разделов, в которых одно и то же основное моральное событие происходит во все большем масштабе от раздела к разделу.

ГЕРБЕРТ:

Да, но что нового мы сделаем, если возьмем это за образец?

СТАРДЖОН:

Ну, вы понимаете. между романом и коротким рассказом есть различие в структуре. Повествование, подобное тому, что я только что рассказал, — это то, что может быть коротким рассказом или новеллой. Однако роман структурно отличается от других, и у него есть основная идея и подструктура, которая включает в себя серию кульминационных моментов, которые развивают основную тему.

ГЕРБЕРТ:

Однако мы возвращаемся к моему вопросу, оставшемуся без ответа.

СТАРДЖОН:

Минуточку. Я думаю, что у меня все получилось… В идеале мы должны были бы создать несколько — при условии, что у нас будет четкое представление о нашем происхождении и о нашей репутации. Это время первого человека? Это время первого поселения? Когда это будет? И строго придерживался этой предыстории, чтобы ни одна из историй не была взаимоисключающей. В этот момент один из нас, который был бы мастером синтеза! просмотрел бы все истории, погрузился в них и придумал бы суперсюжет, надстройку, которая связала бы все это воедино.

СИЛВЕРБЕРГ:

Нет, Тэд. Нет. У тебя все перевернуто с ног на голову. Я думаю, нам нужны начало и конец, прежде чем мы начнем беспокоиться о середине.

ЭЛЛИСОН:

По сути, у нас есть "Слушатели" Джима Ганна, где одна вещь переходит в другую.

СИЛВЕРБЕРГ:

Я не представляю, как мы сможем прийти к чему-то согласованному, если уже не будет определенного направления.

ГЕРБЕРТ:

Верно. И это то, чего я пытаюсь добиться. Вы видите. Раскидывать. Я хочу сказать, что если вы возьмете свою идею для окна — и назовете ее, скажем, "The Window" — и тогда это произойдет не на Медее, а на Земле.

СТАРДЖОН:

Это должно произойти на Медее, прежде чем концепция поступит на Землю.

ГЕРБЕРТ:

Нет. Я хочу сказать, что вы можете принять это как данность, что бы ни открыло окно, это уже произошло на Медее, и теперь у нас есть история о том, как это отразилось на Земле. Понимаете, о чем я говорю?

СТАРДЖОН:

У меня даже не было мысли углубляться в эту историю, потому что я не знаю, в чем дело. Моя история, по сути, была бы такой…

ГЕРБЕРТ:

Наша проблема в другом. Ты видишь. наша задача — достичь цели, нам нужна цель для этой истории, а у нас ее нет, поэтому мы не можем разделить ее на части…

СИЛВЕРБЕРГ:

Мы уже упоминали об одном из них. Это связано с какими-то отношениями, которые сейчас начинают расплываться в моем сознании, но они есть на пленке, это то, что земляне извлекают из общего мистического опыта парящих фуксов и воздушных шаров. Что это такое, для меня слишком сложно сформулировать так поздно вечером, но это то, к чему мы стремились до антракта. И…

ГЕРБЕРТ:

Могу я рассказать, что я здесь вижу? Думаю, я иду прямо в твоем направлении. Боб. Давайте предположим, что все, что происходит во время первого пребывания на этой планете, просто поражает воображение, но нет двух групп, которые интерпретировали бы это одинаково. У ученых на это один взгляд, у приверженцев трансцендентальной медитации — другой. у религий на это один взгляд. а некоторые люди просто хотят совершить это замечательное путешествие, понимаете, они хотят побывать там и испытать этот кайф.

СТАРДЖОН:

В некотором смысле, это история о слепом человеке и слоне.

ГЕРБЕРТ:

Да, именно так. Я вижу историю о слепом человеке и слоне.

СИЛВЕРБЕРГ:

Они находят слона…

ГЕРБЕРТ:

Они находят слона, и теперь у нас есть все основания отправиться туда. Мы нарезаем это на столько порций, на сколько захотим. Ты видишь. Все, что мы делаем, это приводим туда слона, и каждый из нас берет с собой одну группу, у которой есть своя причина: "Ну и ну. вы знаете, мы собираемся в это путешествие". И они говорят: "это как стена". Понимаете. И тогда другая группа говорит: "нет, нет, это как веревка". И тогда мы складываем все это вместе в конце, и получается слово "мама", и это то, что я имел в виду. В конце мы могли бы рассказать о твоем трансцендентном опыте, ты видишь. Окно открыто…

ДИШ:

Нет. Я думаю, что трансцендентный опыт — это нечто вроде того, к чему каждый чувствует себя причастным. Например…

ГЕРБЕРТ:

Возможно, я неправильно это понял, Том, но я говорю: да, вначале происходит трансцендентный опыт, но он по-разному интерпретируется. Никто не говорит, что это одно и то же, и разные люди приходят к этому, исходя из своих различных интерпретаций, и видят слона по-разному. Но за этим стоит другой трансцендентный опыт. Потому что любой, кто говорит, что трансцендентный опыт — это цель всего и быть всем. Просто, знаете ли…

ДИШ:

Если бы мы могли сказать, в чем заключается суть всех возможных трансцендентных переживаний…

ГЕРБЕРТ:

Я не попадаюсь в эту ловушку и никогда не попадусь.

СИЛВЕРБЕРГ:

Каждое наблюдение слона должно способствовать углублению наших знаний об этой планете. Не восемь параллельных запутанных исследований, а что-то хитроумное, созданное для продвижения истории вперед.

ГЕРБЕРТ:

Это именно то, о чем я говорю.

СТАРДЖОН:

При условии, что я смогу убедить вас, что мое открытие стены и ваше открытие раковины — это одно и то же.

ДИШ:

Например. Я собирался сказать — хотя я прекрасно понимал, к чему вы клоните, — что я сам… к чему я клоню. То, что касается принятия смерти, вполне возможно, может сосуществовать с этим как еще одна часть "слона". Например, когда вы говорили о возрождении огня, я, в частности, обратил внимание на то, что, как и в природе огня, для меня это нечто мимолетное. Для меня самое трогательное в трансцендентном переживании — это то, что оно мимолетно. Так было всегда. Это для меня… это как сущностный пафос в человеческом существование. И я бы не хотел расставаться со своим ощущением его остроты. Так что моя роль слона, за которую я бы взялся, не обладала бы теми положительными качествами, которые, я думаю, вы бы ей придали. Хотя это мое представление о слоне.

ГЕРБЕРТ:

Вот что создает хорошую историю… когда вы ставите эти вещи в напряженное положение.

СТАРДЖОН:

Если я смогу убедить его, что моя веревка — это то же самое, что и его стена… что произойдет, так это то, что он почувствует, что его стена ослабла. И это становится менее трансцендентным. Для него это ужасный опыт. Я имею в виду того его, о котором вы говорите.

ГЕРБЕРТ:

Хотя из этого получилась бы отличная история.

ЭЛЛИСОН:

Эй, послушай. Я начинаю терять терпение. Я начинаю терять терпение. Я хочу услышать рассказ. (Аплодисменты) И я понимаю, что на самом деле срываю ее на тебе. Я понимаю…

ДИШ:

Ладно, я расскажу тебе одну. потому что у меня есть одна на примете.

СТАРДЖОН:

Давным-давно…

ДИШ:

…и это был бы образ пилигрима, потому что мне это нравится. Образ робота-пилигрима. Одна из вещей, которая мне нравится в этом понятии — а не в понятии робота или киборга — это представление о ком-то, чье существование определяется сознанием. Кто-то, чье поведение абсолютно предопределено. Постоянная озабоченность Фила Дика: "Я в сознании, и все же я знаю, что я просто пучок нейронов, запускающихся в определенном порядке, и этот порядок контролируется законами физики и т. д.". По мне, этот робот — метафора ощущения себя существом, полностью подчиняющимся физическим законам. Это отрицание духовности. И это один из полюсов человеческого ментального опыта, базового переживания. Это… Хорошо, хорошо, поселите такого человека на этой планете. У него есть, всеми возможными способами, какими только можно это представить, пишет со своей точки зрения: не от первого лица, а со своей точки зрения… У него есть все чувства, какие только можно ожидать от джеймсовского героя. Но он не понимает того качества человеческой религии, которое присуще христианству. Который может принять смерть и найти в ней трансцендентный смысл. Причина для утверждения собственного уничтожения. Ну, все из всех этих значений — благодаря тому, о чем я говорил ранее, опыту с Фаэтоном, благодаря его осознанию этих воздушных шаров — он пришел к способности утверждать смерть. Он, так сказать, был бы обращен в христианство, чтобы принять свой личный конец. И апофеоз двойной смерти — воздушного шара и его самого в конце. Вот и вся история. (Аплодисменты)

ЭЛЛИСОН:

Теперь вы знаете, что, когда вы это рассказываете, аплодисменты раздаются спорадически, потому что люди говорят. «что?» (Обращаясь к аудитории) Нет. В этом разница между вашей головой (к Аудитории) и его головой. В тот момент, когда эта история написана, он знает, к чему она приведет.

ДИШ:

Ее можно записать.

ЭЛЛИСОН:

Да, ее можно записать. Теперь, когда он взялся за работу, устанавливаются взаимосвязи. И это основная часть работы. Теперь перейдем ко всему, что ее окружает.

ДИШ:

В некотором смысле, это Железный дровосек из страны Оз. На самом деле. (Смех)

ЭЛЛИСОН.

Хорошо. Боб? Ты сопротивляешься мне сегодня.

СИЛВЕРБЕРГ:

На самом деле. Мне не нравится сама концепция написания историй комитетами. Но… (Аплодисменты)

ЭЛЛИСОН:

Что ж, возможно, это не лучший из всех возможных миров, но это тот мир, который мы имеем сегодня.

СИЛВЕРБЕРГ:

Хорошо, хорошо. Что меня привлекает в этой синей книге, так это география. Что я хотел бы использовать, так это ощущение самой местности. Переход от этого высокого, жаркого, священного места в центре к этому низкому, туманному, прохладному месту на берегу, со всеми сопутствующими условиями. Это меня завораживает. Я уже работал с таким спектром раньше и с удовольствием использовал бы здесь этот готовый. То, что я должен был бы изложить поверх этого, прежде чем я смог бы создать историю из рассказа о путешествии, — это мое место в общей структуре, которую мы еще не до конца составили…

ГЕРБЕРТ:

Конкретная карта ада.

СИЛВЕРБЕРГ:

Да, это конкретная карта ада. Я бы хотел перенести персонажа с побережья в центр по причине, которая позволила мне выйти за рамки того, что я унаследовал от своих предшественников. И, трансформируя этого персонажа через его приключения, мы даем истории толчок в будущее, в будущее проекта. Я не могу быть более конкретным. Ты видишь, то, что я придумал, — это, по сути, та же структура, что и у Тома. Тому просто великолепно удалось найти персонажа, на котором можно было бы сосредоточить внимание.

ЭЛЛИСОН:

Здесь есть кое-что интересное для меня. Если бы это делали Горди Диксон или Фаул Андерсон. У меня было ощущение, что в итоге мы получим что — то вроде милитаристской культуры, вторгающейся в мирную культуру, или что-то вроде философии Иеремии Бентама. Но каждый из вас по-своему обратился к почти религиозному мотиву. Кажется, что-то есть в этом мире, во взаимосвязи между видами…

СИЛВЕРБЕРГ:

Может быть, в этих четырех писателях.

ЭЛЛИСОН:

Хорошо. Я не знаю…

ДИШ:

Я хотел сказать, что в какой — то момент Фрэнк сказал что-то такое, что… Вы могли бы представить себя там? Потому что, я думаю, мы собираемся написать о том, как мы себя там чувствуем. В конце концов, это и есть история. вы представляете себя способным совершить определенное действие. Итак, в каком-то смысле любой персонаж, которого вы создаете, каким-то образом преображает ваше собственное представление о себе.

СТАРДЖОН:

Именно такое отождествление и создает хорошую литературу. Когда автор не может идентифицировать себя, у вас ничего не получается.

ГЕРБЕРТ:

Все в порядке. Наверное, у меня раздвоение личности, потому что я вижу историю с такой структурой. Но это отдельная часть целого, а не вычитание из них и добавление к тому, что сказал каждый из вас. Я вижу, как два человека выходят вместе. Один. ученый-прагматик, который решит эту проблему…

ЭЛЛИСОН:

Мужчина или женщина, Фрэнк?

ГЕРБЕРТ:

Мне все равно. Вы знаете, по разным причинам в сюжетной структуре это может быть что угодно. Это может быть что угодно среднего рода. И, возможно, через триста лет это не будет иметь значения. Второй персонаж был бы мистиком, возможно, поэтом-мистиком. И они были бы диаметрально противоположны в том, что делали, и все же каким-то образом в этой истории каждый из них был бы воплощен в чем-то другом.

СТАРДЖОН:

История человеческого синтеза, которая всегда увлекательна. Таковы истории великой любви, а также истории ученого, изучающего религию, и священника, изучающего науку, и тому подобное. Такие вещи всегда увлекательны, и я думаю, что в этом вы стоите на очень твердой почве.

ГЕРБЕРТ:

Вот история, которую я вижу здесь.

СИЛВЕРБЕРГ:

У вас было бы два человека, путешествующих вместе. У меня были бы человек и фукс. Я пишу другую историю. Я имею в виду. Я не собираюсь тебя поправлять.

ЭЛЛИСОН:

Вот твой средний класс. Потому что после того, как фукс отбросит свою заднюю часть… (Смех)

ДИШ:

Но, в скобках, планета обладает абсолютно естественным магнитным притяжением к любому, кто сменил пол. (Смех)

ЭЛЛИСОН:

Ого-го. А теперь мы узнаем кое-что интересное.

ДИШ:

Из-за фуксов, верно?

СИЛВЕРБЕРГ:

Это должно быть так, между прочим. Я действительно терпеть не могу термин, который мы унаследовали от фукса. Это милый каламбур, но он англо-ориентированный и, по-моему, глупый (Аплодисменты) За неимением ничего лучшего, я использовал слово "лиса".

СТАРДЖОН:

Я согласен с тобой. Он сказал это за ужином, и меня внезапно осенило, насколько полностью я с ним согласен.

СИЛВЕРБЕРГ:

Человек и одно из этих млекопитающих — это должен быть самец млекопитающего, отправляющийся в путешествие, потому что у самок есть биологические обязанности, которые лишают их возможности совершать длительное путешествие. (Шипит) Нет, это не сексизм. Мне были представлены существа, которые претерпевают метаморфозы в течение короткой пятнадцатилетней жизни, и приведенные здесь характеристики показывают, что самки посвящают первые десять лет своей жизни в качестве самок достижению зрелости, прохождению этих двух этапов развития ног и становлению самцами. Затем самцы переживают период бурного совокупления и в последние годы своей жизни теряют всякую сексуальную активность. Так что не шипи на меня, шипи на кого угодно.

ЭЛЛИСОН:

Это был Найвен?

СИЛВЕРБЕРГ:

Я не знаю, кто это сделал. Я не думаю, что это зло. По определению — это интересная биологическая метаморфоза, с которой я никогда раньше не сталкивался. (Смех) Это должно быть одно из тех бесполых существ, которые прошли через… На самом деле. Я могу отбросить все эти шипения, это тот, кто прошел через женский цикл и мужской цикл, и теперь у него есть время не принадлежать ни к одному из полов, и он может быть гидом. Землянин, конечно, возможно, в начале рассказа он даже не осознавал, что эти существа достаточно разумны, чтобы направлять его. И взаимодействие между двумя видами, между человеком и ландшафтом. Дальше этого я пока не готов идти. (Аплодисменты)

СТАРДЖОН:

Такой фукс мог бы дать несколько прекрасных беспристрастных советов человеку по поводу его собственных сексуальных проблем. (Смех) Я имею в виду, что он побывал в обоих местах и сам был кастрирован. Нет, правда. Я серьезно. Это могло бы быть прекрасно. Такая прекрасная отстраненность. Только это великое вечное "почему".

ЭЛЛИСОН:

Я не хочу больше давить на вас. Я думаю, что сегодня мы зашли, пожалуй, настолько далеко, насколько это было возможно, немного нечестно просить вас творить на заказ, но я думаю, вы хорошо себя вели.

СИЛВЕРБЕРГ:

Что ж, у нас есть книга.

ЭЛЛИСОН:

О да, у нас есть книга. Мы еще не совсем закончили. Я просто хочу сказать одну вещь: периодически в аудитории раздается шипение, когда произносится что-то, что может показаться слегка сексистским, или слегка расистским, или что-то в этом роде. И, как мне кажется, это одна из вещей, обязанность писателя — а это очень трудная вещь — не поддаваться модным веяниям. Сейчас, мы пришли к пониманию того, что первые тридцать с лишним лет существования этой коммерческой области фантастики были очень сексистскими. Все герои были мужчинами, и все истории были ориентированы на мужчин и женщин…

ГЕРБЕРТ:

Все герои были бойскаутами.

ЭЛЛИСОН:

Да, героями были бойскауты. Они были не более чем мужчинами. Я полагаю, Редфорд снимается в некоторых его фильмах. Все они в некотором роде бойскауты. Но я призываю всех присутствующих, поскольку на этом занятии мы имеем дело с воображением и поскольку идея состоит в том, чтобы раскрыть свои мозги, чтобы те из вас, кто только что освободился — двадцать минут назад, — узнали природу врага. И поймите, что замечания, подобные высказыванию Боба, основаны на конкретных данных, на конкретной информации. И хотя они могут противоречить вашим современным культурным представлениям о сексизме, расизме или о чем бы то ни было еще, на первый взгляд, с некоторыми вещами приходится мириться так, как они есть.

СИЛВЕРБЕРГ:

Просто в культуре не принято, чтобы женщины рожали детей. (Аплодисменты и смех)

ЭЛЛИСОН:

Не думаю, что я это сказал, но ничего страшного.

ГЕРБЕРТ:

Я бы предпочел держаться подальше от этих дурацких шуток о разнице в возрасте, знаете, на самом деле мы имеем дело с физическими различиями здесь, на Земле. И мы предполагаем еще более странные физические различия на планете. И я полностью поддерживаю мнение Теда о том, что когда вы замечаете эти различия, они проливают свет на ваше собственное понимание. Я не решаюсь сказать "зависания", потому что считаю, что это всего лишь этапы.

СТАРДЖОН:

В этом символизм обратной связи с Землей. Это именно так. Я хотел бы сделать замечание по поводу того, что сказал Харлан, и это одно из самых захватывающих событий, и я был в состоянии это увидеть. Совсем недавно я бросил заниматься рецензированием книг, потому что обнаружил, что я тратил две трети своего времени на работу других людей, а не на свою собственную. Но в течение последних трех лет или около того я читаю около трехсот книг в год, и мои материалы просто переполнены, но я вижу тенденции. И одна из самых захватывающих тенденций, — Харлан указал на нее пальцем, — в том, что произошло здесь сегодня вечером. Он сказал, что здесь все становится религиозным, философским и так далее. Я не могу описать вам, сколько… как много появляется новых работ, как от начинающих авторов, так и от опытных, которые развиваются по-своему. Общая озабоченность связана с альтернативными реальностями и природой самой реальности. И с тем, что происходит внутри того, что кто-то однажды назвал сморщенным желе. Происходит переход от внешнего пространства к внутреннему. У меня такое чувство, что это культурная особенность. Я думаю, мы подошли, цитирую название книги, к пределам роста. Но мы не можем остановить темпы роста. Следовательно. Я верю, что мы обращаемся внутрь себя. Некоторые из нас спасаются таким образом. Я думаю, это немного прискорбно.

ГЕРБЕРТ:

Тэд, я с тобой не согласен. Я не думаю, что существует предел интеллектуального развития общения.

СТАРДЖОН:

Что ж, возможно, и так. Но я хочу сказать, что дело не в том, что стало больше парней с большим количеством шуруповертов. Это нечто, обращенное вовнутрь. Это расширение. Это открытие, как я уже сказал, что во внутреннем пространстве больше места, чем во внешнем. И это не просто моя идея. Вы попали в самую точку, когда сказали, что все четверо из нас, похоже, этим занимались, не все четверо из нас, друг. Я имею в виду, всех начинающих писателей, авторов коротких рассказов, коллекционеров, составителей антологий, всех подряд.

ДИШ:

Чтобы взять в руки еще один противень с этим элементом/слоником. Различие между внутренним и внешним пространством, я имею в виду, что научная фантастика, которую я читаю и которая посвящена физическим событиям, интересна только как вымысел — как переживание, происходящее в моей голове, — потому что она отражается на внутреннем мире. И я думаю, Фрэнк — идеальный пример приключения, в лучшем случае полностью аллегорического. Я имею в виду полное слияние внутренних и внешних событий; и это всегда было то, на что была способна художественная литература. Это то, что делает искусство: оно создает физические объекты, обладающие духовным измерением.

ГЕРБЕРТ:

Слушайте этого человека очень внимательно, потому что в этом разница между радио, письменным словом и фильмом. Фильм вы прокручиваете каждый раз одинаково, а со словами и радио вы можете… воспроизводить изображения в в голове. И вы можете воспроизводить гораздо больше изображений в голове, гораздо более драматично, совсем по-другому, у вас гораздо больше вариаций, чем при фиксировании. когда вы фиксируете это в неизменной форме. Я люблю приводить в пример Аллена Элли, когда Джерри Колонна возвращается, и Аллен спрашивает: "Где ты был?" И Джерри отвечает. "Я был в Индии". Аллен спрашивает: "Ты научился каким-нибудь новым трюкам?" Колонна говорит: "О, да. Я научился чудесному трюку. Смотрите внимательно, я поднимаю левую ногу. Видите, сначала я поднимаю левую ногу? Теперь я поднимаю правую ногу". И, клянусь вам, это был самый продолжительный перерыв в эфире, когда-либо существовавший на радио. Вы подумали, что что-то пошло не так со станцией. А потом раздался далекий голос, напоминающий эхо, который сказал: "Ну, не стойте просто так! Кто-нибудь, помогите мне спуститься!" (Смех) Что ж, попробуйте воплотить это в реальных картинках. Все просто пропадает. У вас ничего не получится.

СТАРДЖОН:

Вот мой прекрасный пример этого, учитывая эти два средства массовой информации, радио и телевидение, я скажу вам одну фразу: В дверях стояла самая красивая девушка в мире.

ГЕРБЕРТ:

Она вся твоя.

ЭЛЛИСОН:

Она прямо здесь. Послушайте, мы собираемся покончить с этим. Давайте поприветствуем этих людей, пожалуйста? (Аплодисменты)

ЧАСТЬ III: ЭКСТРАПОЛЯЦИИ И ВОПРОСЫ

Предоставлено слушателями концептуального семинара

Примечание редактора

Вечером 15 апреля 1975 г., когда начался семинар, большая аудитория, собравшаяся в Большом танцевальном зале Аккерманского студенческого союза Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, задала вопросы и высказала предложения относительно возможных вариантов развития событий для историй о Медее. Они были написаны и помещены в ящики для сбора пожертвований, расставленные по всему танцевальному залу, для этой цели во время перерыва. Были собраны листки бумаги с их экстраполяциями, и лучшие из них были зачитаны членам жюри для рассмотрения на сцене. Многие предложения нашли отражение в статьях. И так далее, поскольку мы стремились дать общее представление о том, как зарождается творческий акт, аудитория стала единым целым с авторами этой книги, и с "придуманной" Медеей. Здесь сохранены все вопросы, за исключением нескольких глупых, с указанием имен участников.

АУДИТОРИЯ

После "взрыва" воздушных шаров (из-за удара молнии) потребление их "Протопласта", согласно концепции "Пожирателя грехов", гарантировало бы им попадание в "Рай".

ДЭНИЕЛ ОУЭН

Инглвуд, Калифорния

Воздушные шары получают водород для пополнения запасов, поднимая фуксов вверх — снижение давления вызывает высвобождение газа, который образовался в органе тела фуксов — таким образом, воздушные шары постоянно зависят от фуксов. Фуксы, в свою очередь, потребляют немного шаров, что увеличивает их генетически.

ВИРДЖИНИЯ РАВАК

Санта-Моника, Калифорния

Как насчет того, чтобы сделать что-нибудь с картинкой? Девушка с воздушными шарами? Может быть, рассказ о земных женщинах и о том, как они относятся к воздушным шарам и фуксам. На этой картинке земная женщина, кажется, вот-вот вступит в контакт с воздушным шаром и, возможно, с фуксом. Может быть, воздушный шар тоже женский, что создает триаду женственности?

РОЗАЛИНДА А. ХАРПЕР

Лонг-Бич. Калифорния

Если, как я предположил, гибель шаров даст новый генетический материал для расы фуксов, это, безусловно, будет достаточной причиной, чтобы пофилософствовать по поводу случайности смерти в бессмертной расе. "Наша случайная смерть повышает сознательность всей расы".

БАРРИ РАЙТ

Лос-Анджелес. Калифорния

Воздушные шары погибают от удара молнии, но это случается редко, но когда такое случается, это должно вызвать какое-то размножение, чтобы сохранить популяцию.

ВИРДЖИНИЯ РАВАК

Санта-Моника. Калифорния

Что касается пищи. Поскольку основное назначение пищи — обеспечивать организм энергией, шарам не обязательно поглощать пищу. Они могли бы постепенно соединять Н_2 и 0_2, чтобы вырабатывать энергию и выделять воду. Это можно было бы сделать с помощью ферментов.

Чтобы получить материал для восстановления клеток, предложенная ранее идея о том, чтобы проглотить остатки лопнувшего воздушного шара, дала бы достаточно материала.

РИЧАРД ГЕЙЛ

Хьюстон. Техас

Согласно техническим характеристикам, здесь минимальный озоновый слой, а также излучение тяжелых частиц, вспышки на солнце и т. д. Таким образом, быстрая скорость мутации — таким образом, сохранение давнего культурного образца практически невозможно.

ЛЕСЛИ РЕДЖИС

Ла Верн, Калифорния

Конфликт: Случайная смерть от молнии — это святое.

Люди учат их принимать форму "дельтапланов" (или чего-то еще), что позволяет избежать распада.

Таким образом, трансформация дельтапланов становится ересью.

БИЛЛ КЛЭМСОН,

Санта-Моника. Калифорния

Вопрос: Если воздушные шары впоследствии будут уничтожены излучаемой человеком энергией, фуксы сначала будут считать, что люди приносят пользу, увеличивая запасы "манны"; но по мере того, как количество воздушных шаров начнет резко уменьшаться, роль людей изменится, скажем, на геноцид или даже антихриста.

ЛАРРИ И БАЙЕРС,

Лос-Анджелес. Калифорния

Давайте представим, как метаболизм воздухоплавателей использует энергию солнечных вспышек для разделения кислорода для жизни и водорода для полета, создавая побочный продукт (фермент или газ), необходимый человеку для решения какой-нибудь насущной проблемы на земле, такой как рак. Этот побочный продукт также может быть необходим для выживания воздухоплавателей. Фуксы. Те, кто ловит воздушные шары во время низкой солнечной активности, также могут нуждаться в этом побочном продукте для своей репродуктивной способности, чтобы завершить переход от женского пола к мужскому. Этот побочный продукт производства воздушных шаров дает человеку повод находиться в этом вонючем мире, подрезая воздушные шары, и создает конфликт между человеком и фуксом. Затем человек узнает, что воздушные шары разумны, и это создает конфликт между человеком и человеком. Необходимость против человечности.

НОРМА САКИМОТО

Гардена. Калифорния

Пришествие Мессии Фуксов пытается остановить раскол, который, как он знает, приведет к священной войне. Его попытка приводит к второму расколу, который затрагивает обе фракции и приводит к истреблению. Это на короткое время отсрочило войну первых двух расколов.

Первый контакт с ученым-физиком второй "волны" антропологов. Конфликт между двумя целями и ограниченные ресурсы.

Фукс — священник получает поддержку от определенной группы воздушных шаров, и его поражение является результатом того, что группа воздушных шаров рассеялась из-за странных погодных условий.

ГАЙ ДЖЕНКИНС,

Лос-Анджелес. Калифорния

Если фуксы едят фуксов (и воздушные шары), они обретают коллективный разум? Как это может быть ограничено вмешательством человека?

МАЙКЛ А. ЛАВЛЕНД

Лос-Анджелес. Калифорния

Таким образом, эти две формы на самом деле являются двумя фазами одного жизненного цикла. Они не осознают, что связаны: одна (похожая на фукса) — это рабочие, а другая (воздушные шары) — духовная фаза.

ЭНН ДЕЛАНИ

Хермоса Бич. Калифорния

О жизненном цикле воздушных шаров—

Если воздух поднимается вверх по центру нагретой стороны, то именно там и будет происходить дождь. Поднимающийся воздух — конденсация — дождь. Погода (дождь) используется в качестве среды для переноса сперматозоидов и яйцеклеток из воздушных шаров. Затем оплодотворенная яйцеклетка попадает в океан по рекам, образованным дождем. Затем яйцеклетка попадает в воду, а там превращается в зрелый воздушный шар.

ПОЛ ДЖЕНЗЕН

Гардена. Калифорния

Проблема: Высвободить H_2 из шаров в атмосфере. Почему бы не провести какую-нибудь ферментативную реакцию (возможно, необходимую для метаболизма), в результате которой выделяющийся H_2 рекомбинируется с O или О_2, а затем выводится из организма, и в устройстве клапанов больше нет необходимости. Пример: Анаболический процесс — это электролитическое расщепление (возможно, ферментативное) Н_2О, катаболический процесс — это рекомбинация свободной Н_2 и О.

ДЖЕЙМС КАРНС

Уэстлейк Виллидж. Калифорния

Являются ли ваши воздушные шары разумными? Если да, то. они, должно быть, произошли от хищников. (Питаются обитателями водоемов, мелкими животными?..)

Как насчет того, что, когда воздушный шар поднимает фукса, это происходит не по какой-либо другой причине, а просто для того, чтобы пообедать. Возвращаются только кости?..

ДЭВИД ДЖЕРРОЛД

В начале истории все многоуровнево. То есть, исходя из трех разных точек зрения: фуксы (базовый уровень интуиции); воздушные шары (метафизический уровень); и новоприбывшие с земли, которые не обращают внимания на сложную систему Медеи и в основном заинтересованы в том, чтобы быстро получить желаемое и убраться с этой "планеты".

МОРГАН

Лос-Анджелес, Калифорния

Воздушные шары отправляются в холодные края на время приостановки жизнедеятельности (медитации?)

БРЮС МЕНСИНГЕР

Почему бы не создать враждебные отношения между воздушными шарами и фуксами? Для фуксов было бы более естественно испытывать неприязнь к воздушным шарам и считать их свободными от земных ограничений и конкуренции, с которыми они сталкиваются. Тогда фуксы, поедающие воздушные шары, имели бы смысл; и человек мог бы вмешаться в систему и либо объединить эти два вида, либо полностью разделить их.

ДОМИНИК ПЕХЛЕВАН

Лос-Анджелес, Калифорния

Специалисты по климату из воздушных шаров — лидеры в обществе воздушных шаров. Предсказывают жизнь и смерть. Когда ударит молния и куда ветер унесет колонию. Когда прилетят земляне, их метеорологи окажутся не менее точными, чем эксперты по воздушным шарам. Эксперты по воздушным шарам пытаются воевать с людьми, чтобы сохранить социальное положение.

ДЖИМ КОУЭН,

Милуоки, Висконсин

Что это за люди, которые будут летать?

Воздушные шары — это производные от осьминогов (у которых есть нервная система).

Воздушные шары развивают интеллект, выбирая направление ветра и объединяясь в колонии во время штормовых ветров, и для общения им потребуется обучение коммуникации.

На этой планете широкий диапазон температур и климата. В разных климатических условиях на ней могут обитать разные разумные виды.

Эти существа, похожие на воздушные шары, возможно, единственные существа, способные перемещаться по экосистемам.

Вспомните историю, рассказанную о жизни одного из таких воздушных шаров.

БЕРНАРД Ф. БРАНДТ

Манхэттен-Бич, Калифорния

Возможно, воздушные шары притягиваются к огням человеческой колонии, чтобы совершить самосожжение.

ЧАЗ ШЛИНДВАЙН

Калифорнийский технологический институт

Пасадена. Калифорния

Связь между воздушными шарами и фоксами — Воздушные шары собирают фоксов, чтобы получить водород, который фоксы выделяют в качестве продуктов метаболизма. Для фоксов это религиозный опыт.

Фоксы поклоняются воздушным шарам из-за их сферической формы. Кроме того, при употреблении "лопающихся" шаров их интеллект "обновляется".

Воздушные шары поклоняются полярному сиянию и молнии, потому что они могут принести смерть, что является положительным моментом в их философии.

Человек — раздражающее влияние, нарушающее этот симбиотический баланс: фоксы и воздушные шары будут соперничать за человека и бояться его.

У человека есть ракеты — "молнии", выхлопные газы и водород (топливо).

Воздушные шары поклоняются этому. Лисы больше не нужны. Лисы отвергнуты и начинают нападать на воздушные шары.

КАРЕН МИЛЛС

Клермонт. Калифорния

После того, как колония будет заселена, для человека может быть проведен "обряд посвящения" в полноправные члены общества. (Планета очень опасна.) Этот обряд может дублировать путешествие первопроходца-поселенца, совершившего что-то героическое.

Кроме того, если общество расколото на консервативную и либеральную (естественную и выращенную в пробирке?) фракции, обряд посвящения может стать политическим, и оппозиционная группа попытается саботировать обряд отпрыска лидера другой группы.

МАРТИН КОЭН

Лос-Анджелес. Калифорния

А как насчет оболочки воздушных шаров? Что-то вроде ячейки, в которой они могут поглощать газы (и любую пищу) из воздуха, а также контролировать приток и отток газов, которые могут вызывать изменение цвета. А как насчет морских обитателей?

МАРК ДЕРДЕН

Эль-Сегундо, Калифорния

Заставьте воздушные шары эволюционировать на темной стороне планеты и мигрировать!!!

ДРЕЙК ЛЕТЧЕР

Эль Второй. Калифорния

Люди по своей природе взрывают все подряд. Дети стреляют по уличным фонарям, взрывают травку, водоросли, прыщи — все, что не может им сопротивляться. Лопать эти шарики было бы веселее, чем взрывать мыльные пузыри с H_2 в химической лаборатории в старшей школе. Люди часто делали это ради забавы, когда только пришли сюда. Как отреагировало общество любителей воздушных шаров?

КЕН ЯПКОВИЦ

Лос-Анджелес. Калифорния

Вторгшиеся (мы), будучи классово ориентированными из-за своей собственной культуры, немедленно ищут в своих усилиях по колонизации доступную рабочую силу — очевидно, фуксов, тем самым ставя под угрозу ранее существовавшие симбиотические отношения между фуксами и воздушными шарами. Поэтому потребуется тщательный стратегический анализ и перегруппировка сил, прежде чем можно будет успешно или безуспешно справиться с захватчиками.

ДЖЕССИ ДЖЕЙКОБСОН

Тарзана, Калифорния

Я не верю, что в сложившихся обстоятельствах воздушные шары развили бы разум сами по себе. Поэтому я хотел бы предположить, что это искусственно созданные разумные существа, созданные какой-то расой, обладающей значительно более совершенными технологиями. Возможно, они были созданы по эстетическим соображениям, что объясняет их физическую красоту и разнообразие, а также философские взгляды. В конце концов, раса создателей потеряла интерес к воздушным шарам и отказалась от них. Если бы воздушные шары осознавали свое искусственное создание и отказ от него, это легло бы в основу их религиозной системы. Вероятно, они более древняя раса, чем фуксы.

ДЖУДИТ ПОЛ

Клермонт. Калифорния

Почему воздушные шары должны быть божествами? Почему бы не быть опылителям фуксов? Фекалии самцов содержат сперму; воздушные шары питаются фекалиями; самки охотятся на воздушные шары. У фуксов есть руки, но тот, кого мы видим, вооружен копьем, и земным колонистам пришлось снабдить его коммуникатором. Неужели они настолько примитивны? Даже учитывая меньшую продолжительность жизни, время и технологии относительны, верно?

Если у воздушных шаров есть полезные щупальца, не могли бы они за что-нибудь ухватиться, чтобы бороться с "неправильным" мышлением? Они не обязательно должны быть рабами или мигрантами.

Если воздушные шары происходят из среды, питающейся планктоном, могут ли они превратиться в насекомых, оказавшись в воздухе?

Д. ПОЛ БАДЕРТШЕР

Шерман Оукс. Калифорния

Что, если: появление людей — это конец истории, кульминационный момент, в котором либо воздушные шары, либо люди будут уничтожены.

Люди этого не знают, но фуксы — это недавнее создание воздушных шаров с целью изгнания людей из системы.

Люди не только заметно нарушают экологию системы и влияют на чувствительность фуксов, но и нарушают мыслительный процесс воздушных шаров и влияют на их жизнеспособность как формы жизни.

РИЧАРД Л. ВОЛЛОРИЯ

Санта-Моника. Калифорния

У воздушных шаров может быть письменность и, следовательно, довольно сложные научные концепции (чистая астрономия, математика и т. д.). Воздушные шары общаются с помощью телепатии и приема вещества типа РНК (их эквивалента), поэтому у них довольно слабая способность корректировать ошибочные гипотезы. Гипотеза, принятая многими исследователями, сохраняется лучше, чем правильная идея, выдвинутая одним гением.

ДЭЙВ ОСТРОФФ

Топанга. Калифорния

"Фуксы" в долгу перед воздушными шарами, потому что воздушные шары управляют "погодой" с помощью своей способности выбрасывать необходимые газы и химикаты.

МЭРИЛИН РАЙБЭК,

Нортридж, Калифорния

Воздухоплаватели и фуксы не могут общаться друг с другом, и только появление людей и их помощь местным видам делают возможным общение.

КЕН Р. ГРЕГГ-младший.

Лонг-Бич. Калифорния

Воздушные шары проводят большую часть времени в больших стаях. Они держатся вместе, держась за щупальца или вытягивая нити (как это делают пауки), образуя связующую паутину. Иногда воздушный шар вырывается на свободу и плавает в одиночестве, пока не присоединится к стае.

Воздушные шары очень редко поражаются молнией. Однако система электроснабжения земной колонии смертельно опасна для них. Лучи уничтожают целые стаи (либо в результате взрыва, либо в результате радиационного поражения); фуксы злятся на землян за уничтожение их богов и начинают войну.

СТИВЕН БЕЙЛИСС

Лос-Анджелес. Калифорния

Поскольку фуксам приходится пережить две стадии откладки яиц, прежде чем они станут самцами, самцов вокруг должно быть относительно немного.

Если размножение происходит путем проглатывания, то каждой самке нужны два самца (или, может быть, только один), поэтому многие самки разочарованы отсутствием самцов. В любом случае, неоплодотворенные сегменты выбрасываются? Что происходит с самками, которые их охраняют?

Фуксы живут быстрее, быстрее размножаются, быстрее адаптируются к изменяющимся условиям, особенно если часто происходит значительное количество мутаций. Это не проблема, пока земляне не поживут там некоторое время — когда фуксы быстро адаптируются к новой среде, созданной землянами.

МЕЛИНДА ШЕРБРИНГ

Хоторн. Калифорния

Кому: мистеру Силвербергу. Вы установили тот факт, что фоксы размножаются, теряя части спины. Это дает нам два новых вида на фокса. Как на самом деле мы можем объяснить стихийные бедствия, массовое вымирание или войну, без того, чтобы популяция не сократилась до полного исчезновения?

ПОЛ ЛОУЛЕР

Вудленд-Хиллз, Калифорния

Фрэнк Герберт говорил о том, что удар молнии в шары с газом — это религиозный опыт. Земляне, прибывающие на планету, могли бы сконструировать какое-нибудь устройство для управления погодой, такое же простое, как громоотвод. что было бы святотатством по отношению к религиозным обрядам, связанным с использованием шаров с газом.

БИЛЛ ДЖЕКЕТС из Лас-Вегаса.

Невада

Как вам такой сюжет? Земляне, сразу после случайного приземления, съедают фокса и производят на свет потомство, тем самым нарушая экологию планеты и вызывая катастрофу.

СТИВ РЕДДИНГ

Ван Найс. Калифорния

Почему бы не сделать воздушные шары телепатическими? Предполагается, что они обладают высокой чувствительностью и очень развиты интеллектуально: было бы логично установить какой-то тип взаимопонимания со своими "взрослыми" детьми? Почему бы также не установить физический контакт, необходимый для такого взаимопонимания?

МАЙКЛ ВИЛЕН

Ван Найс. Калифорния

Фуксы — хищники. Тот, кто стоит на утесе, выглядит как вооруженный пастух, наблюдающий за стадом воздушных шаров. Он поддерживает связь с помощью своего наручного передатчика с летающей версией фуксов. Тех, кто является пастухами воздушных шаров: воздушные шары, хотя и превосходят их по интеллекту, полностью лишены физических навыков (у них нет оружия и т. д.). Прибытие землян — их надежда, и они создают союз для борьбы с деспотичными фуксами.

ДОНАЛЬД С. МАРТ

Беверли-Хиллз. Калифорния

Если есть один воздушный шар, связанный с группой фуксов; И ЕСЛИ люди являются связующим звеном между фуксами и воздушными шарами, и фуксы на самом деле не считают воздушные шары разумными, а люди действуют как средство, с помощью которого фуксы принимают воздушные шары за разумные. КАК НАСЧЕТ ЭТОГО В КАЧЕСТВЕ "ПЕРВОГО КОНТАКТА"?

Антропологический тип (человек) живет с группой фуксов и для того, чтобы быть принятым в общество фуксов, он должен быть подобран представителями группы воздушных шаров. Его подхватывают, и он приходит к осознанию (телепатически??) что воздушные шары разумны.

(Естественно, люди изучили бы наземных фуксов задолго до того, как задумались о воздушных шарах.)

Ранчо БРЕНТА УИЛКОКСА в Санта-Фе.

Калифорния

Возможно, воздушные шары могли бы представлять собой эволюцию развития фуксов. что делает их, в этом смысле, "философами", о которых вы говорили. Создание воздушного шара может зависеть от смерти фукса. "загробная жизнь". Это может произойти только с ограниченным числом фуксов, хотя…

Кроме того, брачный или репродуктивный ритуал, который происходит с недолговечными самцами и активными самками, может генерировать энергию, которая служит источником для электролиза и, следовательно, для атмосферы H_2-О_2. Этот ритуал, конечно же, может проводиться в озере, пруду и т. д., предполагая, что такие вещи могут существовать.

ДЖОЗЕФ ДЖАРБУС

Гранада Хиллз. Калифорния

Вопрос: Почему вмешались земляне? Вопрос: Почему фуксы не могли смотреть на воздушные шары так, как люди смотрели на предполагаемые низшие формы жизни на земле? Утверждение: Я люблю вас — Тед, Боб и Харлан!

Вопрос: Почему бы эволюционному подъему воздушных шаров к небесам не быть странной случайностью, когда молния не приносит "смерти", а "Выбранный воздушный шар" наблюдают существа из соседней сферы/планеты — не с Земли, пожалуйста.

САНДРА УОРРЕН

Голливуд. Калифорния

Несколько моментов: Я предполагаю, что крылья у фуксов неподвижны, хорошо? Воздушные шары поднимают их (наполняя пыльцой), направляют в сторону океана и отпускают. (Те, что они используют, отвратительные, их фуксы приносят в жертву своим богам, наполненным газом.) Не хочу быть негативным, но что хорошего в воздушном шаре-дельтаплане? Если он приземлится, что тогда? Фуксы подхватывают его и употребляют (суп из воздушных шариков)?

АЛАН УИНСТОН

Пасифик Палисейдс. Калифорния

Когда прилетают "люди с земли" и используют свои фонари для выращивания съедобных культур, воздушные шары интерпретируют разноцветные огоньки как сообщение. Но, как указано в спецификации, огни опасны для воздушных шаров, и неуравновешенные воздухоплаватели-камикадзе в экстазе уничтожают себя.

КЭТИ МАРКС

Лос-Анджелес. Калифорния

Задумывались ли вы о планете, у которой есть темная и светлая стороны? Эту историю можно было бы развить в историю, подобную "Джеку теней" Желязны.

ДЖИМ КАРНС

Уэстлейк Виллидж. Калифорния

Как насчет того, чтобы жгутики на воздушном шаре использовались в качестве рулевой системы, чтобы они могли лучше контролировать свою подвижность, а не воздушные потоки?

ЭЛИЗАБЕТ М. ИРВИН,

Лос-Анджелес. Калифорния

Ни одно растение не обсуждалось всерьез. Если скорость метаболизма настолько высока, как было указано, при условии, что растения являются более легкой добычей, чем животные, то растительный мир в целом должен был бы в большей степени обладать интеллектом, чтобы выжить. Таким образом, плавающие в пузырях существа и, возможно, другие разумные растения были бы лучше приспособлены к выживанию. Воздушные шары могли бы научиться летать, спасаясь от водных хищников в Кольцевом море.

РИК ШИЭЛЛ

Пасифик Палисейдс. Калифорния

Замечания на картинке: все существа из воздушных шаров видны группами (стаями?) за исключением одного, который, кажется, парит рядом с человеком. Возможно, это существо из воздушных шаров изучает человека от имени своей "школы" (племени?).

У существ, обитающих на воздушных шарах, нет видимых органов зрения или слуха. У них есть мех. Из-за того, что они летают по планете (помните о ветрах?), они подвержены воздействию экстремальных температур и силы ветра, поэтому их "осязанию" лучше не быть слишком чувствительным.

Воздушные шары все время находятся в "воздухе", и хотя воздух может быть бурным, он не является плотным. Таким образом, "приподнимая" фуксов (проходя под ними — у фуксов такие изящные отростки, что они могут висеть, окружая воздушные шары), вы обеспечиваете воздушным шарам уникальную форму стимуляции — вот и все, что они получают от отношений.

У фуксов есть копья, которыми они могут прокалывать воздушные шары. Еще одна уникальная "сенсация".

ДЭЙВ КРОКЕР

Лос-Анджелес. Калифорния

Когда на Медее появятся люди, они захотят контролировать или защитить себя от молний. Даже если между воздушными шарами и людьми не будет связи, воздушные шары увидят, что злоумышленники управляют случайностью. Как это повлияет на их культуру? Как это повлияет на отношения между фуксами и аэростатами? Будут ли они собираться, чтобы принять мученическую смерть? Если бы на местах было доступно слишком много аэростатов, как это повлияло бы на расовый интеллект фуксов?

ВЭНС ДЖОНСОН, Лос-Анджелес, Калифорния

Могут ли воздушные шары использовать скользящие потоки для определения ветровых течений, температурных градиентов и т. д., наблюдая за полетом с большой высоты (мотив для подъема и опускания)? Что, если люди подарят/продадут воздушным шарам искусственные приспособления и инструменты? Влияние на религию воздушных шаров?

ЯН МАЙЛЗ СЛЕЙТЕР

Пасифик-Палисейдс. Калифорния

Мнение. Культура воздушных шаров основана на удовольствии, которое приводит к появлению большого количества сперматозоидов и яйцеклеток. следовательно, гамет, для бессмертной культуры будет слишком много новых воздушных шаров, если не будет много молний. (Надеюсь, это решит проблему водорода/молний.)

Упоминалось горное образование, возникшее в результате приливного движения. Его описывали как очень горячую вершину. Я думаю, это должен быть религиозный центр культуры — воздушные шары могли бы отправиться туда, чтобы освободиться от своего физического состояния, если они пережили удар молнии. Или — это может быть место жертвоприношения или какой-то обряд посвящения.

БЕТ ФЕЛЛЕР

Западная Ковина. Калифорния

Ситуация: выхлопные газы ракетного корабля землян воспламеняют и уничтожают воздушные шары, так что между фуксами и людьми возникает конфликт как убийцами Христа.

ХАРРИЕТ ГОЛДВАР-СОРКИН

Ван-Найс, Калифорния

Сможет ли фукс пережить удар молнии, если молния ударит в него в воздухе? У фуксов есть электрическое поле (как у кошачьей шерсти), которое может защитить воздушный шар, на котором он находится, во время засухи. жара-гроза?

ЭЛЛЕРИ С. СОРКИН

Ван Найс. Калифорния

Допустим, воздушные шары очень разумны. Они могли бы общаться друг с другом посредством телепатии. Они также могли бы воспринимать фуксов как интересных существ, на которых интересно смотреть и изучать (как мы это делаем с некоторыми животными). Возможно, воздушные шары подбирают фуксов потому, что им нравится бросать их и наблюдать за их парением — это спорт или вид искусства. Это также может тешить самолюбие фуксов. Они стараются быть как можно более артистичными и изобретательными в своих полетах. В конце концов, для меня большая честь, что меня подобрали.

ДЖУЛИ ХАРРИС

Чатсворт. Калифорния

Предположение: Причина, по которой воздушные шары поднимают фуксов вверх — воздушные шары получают пищу, потребляя энергию фуксов через свои щупальца. Фуксы становятся слабыми и находятся в полубессознательном состоянии, страдая от галлюцинаций, которые они интерпретируют как религиозные.

ДЖОСЛИН Джекс

Лос-Анджелесе.

Калифорния

Земляне оказывают влияние на небольшую группу центроидов, с которыми они встречаются. Они становятся атеистами и, таким образом, вызывают отвращение у других социальных групп центроидов.

АЛАН СИНДЕР

Энсино. Калифорния

Мне только интересно, что эти существа думают о фуксах и воздухоплавателях. Люди, вероятно, по каким-то своим причинам будут взаимодействовать с фуксами и воздухоплавателями. Учитывая богатую энергией систему и очень активную экосистему, среди воздухоплавателей, вероятно, будет очень высокая частота мутаций. Если воздухоплаватели и подцепляли фуксов, то, вероятно, для чувственного удовлетворения.

ФРЭНК ГАСПЕРИК,

Западный Лос-Анджелес. Калифорния

Сперматозоиды и яйцеклетки из воздушных шаров опускаются на землю и укореняются. По мере роста растения они получают водород (из земли?). Когда у них образуется достаточно корневой системы, надземная часть растения отделяется от подземной и поднимается вверх. (Примерно так размножаются фуксы.) Оказавшись на воздухе, корни продолжают получать питание.

ЭЛОНКА ДУНИН,

Лос-Анджелес. Калифорния

Несмотря на то, что штормы бывают, они могут быть только в определенной области, и воздушные шары могут направляться в эту область. В определенный момент жизни воздушные шары попадают в молнию и взрываются. Их споры переносятся ветром обратно в воду, и таким образом образуются новые воздушные шары.

ЛОРА ФИТЦДЖЕРОЛО

Если это полушарие, расположенное ближе к Юпитеру, является пустыней, то там должен быть песок, а если погода такая суровая, то здесь должны быть сильные песчаные бури. Что, если воздушные шары попали в такую бурю, могли ли они сдуться? Может ли это быть одной из форм смерти?

ВИНСЕНТ Г. ВИБЕРГ

Лос-Анджелес. Калифорния

Относительно постулата мистера Диша о философской природе воздушных шаров: что можно сказать о внешних органах чувств воздушных шаров? На картине Фреаса фуксы изображены с органами, похожими на глаза; функционируют ли органы чувств воздушных шаров как глаза? И если да, то будут ли глаза обращены к земле или к небесам, любуясь звездами и полярными сияниями?

Возможно, фуксы создали бы целую "религию" из существ, которые даже не видят их, кроме как в воздухе!

ДЭЙВ МИТЧЕЛЛ

Лос-Анджелес. Калифорния

Что касается воздушных шаров, то обычный фотосинтез заключается в использовании света для получения сахаров из воды и CО_2. Разве они не могли бы использовать свет для получения водорода как для подъема, так и для хранения продуктов питания? (Это совсем недавно было сделано в лаборатории.) Воду можно расщеплять. Кислород используется для приведения в движение.

Интеллект — важен для понимания ветровых течений на разных высотах, чтобы воздушные шары могли двигаться туда, куда хотят, — для приведения в движение может быть только точное управление (низкая высота ведет к горячему полюсу, высокая — к океану).

Первый абзац исключает необходимость наличия свободного водорода в атмосфере.

РОН ВАЙСКОПФ

директор химического факультета Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе

Лос-Анджелес. Калифорния

Религия воздушных шаров: Возможно, они поклоняются молнии или, по крайней мере, считают ее неким маленьким идолом, если молния функционирует так, как предполагается.

Может ли использование водорода воздушными шарами для парения быть процессом выделения? (Летающий в испражнениях? — поскольку обычно считается, что огнедышащий дракон выделяет метан для использования в качестве оружия.)

А как насчет жизни в огромных океанах на Медее? Вы не рассматривали это, за исключением того, что воздушные шары, возможно, были водорослями. Возможно, какой-то процесс жизни в океане привел (много веков назад) к образованию спор в воздушных шарах. Поскольку ни воздушные шары, ни фуксы не имеют рыбьего происхождения, а воздушные шары — это растения, возможно, изначально губки? Которые на протяжении тысячелетий эволюционировали, чтобы жить в воздухе?

ДИАНА ШЕРМАН

Санта-Моника. Калифорния

Вмешательство человека приводит к тому, что воздушные шары и фуксы соревнуются за новую физическую форму человека, как за ступеньку к большему прогрессу. (Пример: умственный, религиозный и т. д.)

ЛОУРЕНС ПЕЙСИ

Шерман-Оукс. Калифорния

В ответ на относительно "суровый" климат на Медее фуксы и воздушные шары конкурируют друг с другом за пищу (фуксы используют воздушные шары в качестве пищи) и за воздушное пространство (они оба могут летать). Кроме того, на насилие указывает фукс, защищающий яйцо. Фуксы могут убивать воздушные шары, протыкая их копьями (показано на рисунке) — Если фуксы реагируют на воздушные шары как на богоподобные фигуры, возможно, убийство одного из них повышает статус охотника-фукса в их колонии (аналогично тому, как индейцы охотятся на орлов, медведей, львов, чтобы обрести мудрость, силу, храбрость и т. д.).

Я думаю, что воздушные шары философы используют сфинктер с манометром для контроля высоты — (чем проще, тем осуществимее) — Щупальца можно было бы использовать, чтобы прикрепить их к холмам для приземления. Возможно, когда воздушные шары летят в холодное полушарие, они сжимаются и замерзают — и впадают в спячку, что также позволяет им взаимодействовать с организмами на холодной стороне — по крайней мере, пассивно.

РЭНДАЛЛ К. ХАРВУД

Калвер-Сити. Калифорния

Зачем вообще нужны водородные шары? Почему не горячий воздух? Метаболический процесс, сознательно управляемый воздушным шаром, может изменять плотность воздуха за счет выработки тепла.

Если фуксы считают воздушные шары богами из-за их способности летать. тогда прибывающие люди (спускающиеся с неба, где обитает Арго) казались бы вдвойне богоподобными.

Почему бы не создать трехсторонний симбиоз между фуксами, воздушными шарами и колонистами? Это может иметь такие же обыденные свойства, как использование фуксов для защиты полей от низших хищников, или такие же тонкие, как какой-нибудь совместный мистический опыт, основанный на полетах. Удачи с историями.

Дж. М. ХОЛЛ

Дауни. Калифорния

Почему две разумные формы жизни, которые находятся в одной и той же среде обитания (воздухе) (поскольку все они летают и фуксы и воздушные шары), не могут общаться?

Молнии и сильные штормы вызываются ветрами, которые дуют над пустыней в направлении центральной горы и поднимаются над склонами центральной горы, вызывая интенсивные корректирующие грозы (основной источник молний, разрушающих жизнь воздушных шаров).

Воздушным шарам нужны потоки для получения водорода. Потоки создают наподобие электрических батарей.

Воздушные шары произошли от медуз, которые развили способность плавать по воздуху, чтобы избегать морских хищников.

Люди, которые едят воздушные шары, обретают мудрость — хорошая идея.

РОБЕРТ ХЕЛМБОЛД

Нортридж. Калифорния

Мне нравятся ваши идеи о философской натуре "воздушных шаров". Я не думаю, что должен быть какой — то "реальный" контакт между "фуксами" и "воздушными шарами" — почему "воздушные шары" не могут просто философами, которые сидят и размышляют и в конце концов идут навстречу своей смерти — какой бы она ни была — молниеносной или какой бы то ни было еще. "Фуксы" могли бы смотреть на них как на богов или просто как на часть мира. "Воздушные шары", как философы, лучше всего умели бы общаться друг с другом с помощью своего рода мысленной речи. Прибытие людей могло нарушить мирное созерцание "воздушных шаров".

Дж. Э. СЕЛЛЕК

Тарзана. Калифорния

Вариации сюжета и т. д.:

Земная болезнь приводит к тому, что Н_2-орган шара перестает функционировать.

Н_2-орган шара вырабатывает меркаптан или другой вонючий побочный продукт, который неприятен: (а) землянам, (б) фуксам. (в) друг другу.

Наполните воздушные шары насекомыми-врагами.

У. С. ФИНКЕЛЬШТЕЙН

Глендейл, Калифорния

Воздушным шарам необходим объем газа для поддержания плавучести, гомеостаза и т. д. — Они выпускают его только через клапан для изменения высоты. Поэтому они не могут тратить газ на "разговоры". Скорее, они общаются (редко) друг с другом, создавая своими щупальцами сложные узоры.

Общение с помощью газа должно быть сделано только для важной цели. Нарушать правила поведения, прерывая безмятежное созерцание воздушного шара по пустякам, считается не правильным.

Независимо от того, могут ли люди или фуксы расшифровать этот сложный язык, это необязательно, но, вероятно, необходимо.

ДЖЕФФ ГРИФФИТ

Лагуна-Бич, Калифорния

Познание требует затрат энергии. Маленькие воздушные шарики сначала растут как растения, а затем вырываются на свободу, после чего они уже не могут самостоятельно усваивать энергию. Вклад фуксов в эти симбиотические отношения заключается в том, что они выделяют энергию в воздушный шарик, когда он поднимается в воздух. Это позволяет баллону быть почти чистым умом.

ДЖОН БЕРГЕР

Сими Вэлли. Калифорния (написано для слепого мистера Бергера Л. Вандолсена)

Вокруг так много молний и водорода. Я бы предположил, что человеческая колония попытается изменить погоду на планете вокруг своего поселения, чтобы сделать жизнь безопаснее для себя — установив гигантский громоотвод или что-то в этом роде. Это создало бы "безопасную зону" для воздушных шаров и внушило бы им мысль о том, что смерти можно избежать или управлять. Поскольку философская система шаров основана на идее о том, что смерть совершенно случайна, это привело бы к интересному философскому конфликту, который, вероятно, в значительной степени изменил бы их культуру.

Не обязательно связанное с этим предложение — как насчет того, чтобы рассказать хотя бы часть истории с точки зрения одного из инопланетян?

ДЖОН РАЙАН

Санта-Барбара, Калифорния

Что, если небольшая земная колония на Медее создана для использования естественного интеллекта воздушных шаров — своего рода первичных источников информации, которые сохраняются живыми после захвата и используются в качестве своего рода компьютерных систем наведения? Будучи бесконечно перепрограммируемыми, и учитывая, что они обладают врожденным безвредным поведением (они не способны причинить вред кому-либо даже в целях самозащиты, поскольку раньше это не было проблемой), они добавили бы кораблям фактор безопасности.

Поскольку земная колония начинает эксплуатировать их все больше, они обращаются за помощью к фуксам — эти маленькие плотоядные дьяволы могут причинить вред землянам, что и сделают.

СТИВ УЭЙКФИЛД

Уиттиер, Калифорния

Не так много внимания было уделено религии, мировоззрению и эстетике фуксов, поскольку они связаны с их предполагаемым жизненным циклом (женщина-мужчина — мужчина после полового акта). Было бы неплохо увидеть одну-две статьи, посвященные взаимодействию фукса, воздухоплавателя и человеческой мифологии в психолого-философском смысле.

P.S. Вы вносите хаос в биологию Нивена.

КРИС ВЕСТУТО

Пасадена, Калифорния

У меня есть теория о взаимосвязи воздушных шаров и фуксов, которая возникла из-за упоминания мистером Старджоном Лилли и дельфинов, и я подробно объяснила ее мистеру Старджону, но она слишком длинная, чтобы здесь ее излагать. (Спросите его.)

ДАНА БРЭДИ

Лос-Анджелес. Калифорния

У воздушных шаров и фуксов есть свои "классы" существования. Эти социальные классы (для воздушных шаров) возникают в результате процесса, похожего на метаморфозу, в ходе которого они меняют цвет (в соответствии с возрастом) и, следовательно, меняется их интеллект. Например, более светлые цвета характерны для незрелых или недавно развивающихся особей, оттенок которых темнеет по мере того, как они стареют и переходят в более высокий класс существования. У фуксов есть классы или семейства, которые соотносятся с поколениями. Каждая семья или поколение фуксов "управляется" своим конкретным "воздушным шаром", который, в свою очередь, использует фукса как рабоподобное существо, чтобы добывать источник энергии для воздушного шара (или, если хотите, источник пищи). Этот принцип подчинения можно было бы развить и расширить. Когда приходят люди, они разрушают всю систему. Как вы полагаете?

ШЕРИЛ ГУЛД

Вудленд-Хиллз. Калифорния

Воздушные шары опускаются, чтобы забрать фуксов, чтобы напиться их крови или извлечь из их тел какие-то вещества. Фуксы соглашаются на это, потому что это позволяет им расправить крылья и плавно опуститься на свою планету. (Возможно, это действие для спаривания)

ХАРВИ ГЕРШЕНСОН

Лос-Анджелес. Калифорния

Есть ли на этой планете болезни и как их лечат?

Благодаря "эффекту грушевидного дома Бакминстера Фуллера" огромный столб холодного воздуха устремится прямо вверх. Воздушный шар мог бы поднять человека и посадить его на эту колонну, удерживая его подвешенным в разреженном воздухе — безумие? Да!

Возможно, гора может быть источником религиозной истины для воздушных шаров. Воздушные шары попадают внутрь через отверстие в вершине горы. Они отправляются на встречу с фуксами в подземную пещеру и проводят там религиозные церемонии. Эти церемонии отвечают за размножение обоих видов.

МАРК СЭВИДЖ

Нортриодж, Калифорния

А как же все остальные существа в воздухе? Наверняка некоторые из них сочли бы воздушные шары легкой добычей. Как в этом случае воздушные шары могли бы развить философию? Какие устройства могли бы разработать воздушные шары, чтобы отразить нападающих?

РИЧАРД ГЕЙЛ

Хьюстон. Техас

Если возмущения атмосферы планеты настолько велики, то существа, обитающие на воздушных шарах, будут перенесены из одного полушария в другое. Не приведет ли такой экологический конфликт (экстремальный холод) к смерти? Возможно, в результате гибели воздушных шаров с открытыми боковыми краями возникла бы периферийная культура или цивилизация, которые могли бы быть съедены фуксами. Такая культура распространилась бы по направлению к священному центру паломничества с его краев. Возможно, прибывающее земное влияние на Медею попытается остановить эту бессмысленную миграцию и смерть, тем самым изменив культуру. А как насчет обратной стороны планеты?

МАЙК ФОКС

Лос-Анджелес. Калифорния

При попадании молнии в воздушные шары взрыв разбрасывает споры или семена, которые постоянно образуются на концах усиков на корпусе воздушного шара. При раздражении от взрыва семена разлетаются в виде пушинок (как у семян одуванчика) и пролетают некоторое расстояние, прежде чем приземлиться. Если они попадают в реку, океан или какой-либо другой водоем, они прорастают и начинают расти. Если они попадают в неблагоприятную среду, например, на сушу, они медленно вырождаются. Это позволяет поддерживать уровень размножения на достаточно низком уровне для поддержания равновесия популяции. Если фукс находит такового. Он (она) считает это великим религиозным знаком и может воспринять это как знак начать паломничество к священной горе на горячий полюс. У воздушных шаров нет меха, так как во время дождя они намокнут, упадут на землю и станут добычей хищников.

ДЭВИД СПЕНСЕР

Лос-Анджелес. Калифорния

Люди-шары не обязательно должны быть долгожителями по отдельности, если они получают свой интеллект путем приема пищи. Их может быть много, и они могут вымирать с ужасающей скоростью. Кроме того, отношения/культ между воздушными шарами и фуксами могут быть связаны с тем, что фуксы приносят пищу (части тела?) и воду (для дальнейшего электролиза и большего расширения). Воздушный шар в ответ поднимает фукса до уровня, при котором наступает легкая гипоксия. Фукс отпускает его и совершает длительное религиозное скольжение.

С. Маклинтош

Лонг-Бич. Калифорния

Гипотеза: у воздушных шаров есть внутренняя мышечная система, которая позволяет регулировать давление и, следовательно, изменять высоту полета. Пусть местом размножения воздушных шаров будет гора.

ХАРРИСОН РОУЗ

Лос-Анджелес. Калифорния

Если фуксы считают воздушные шары чем-то вроде богов. а также как "глава семьи". затем, когда прилетят земляне и пламя с их космических кораблей взорвет воздушные шары, фуксы будут считать землян своими врагами.

Однако, поскольку воздушные шары считают "взрыв" "священным", им бы понравились земляне. Это вызвало бы трения между фуксами и воздушными шарами, которые ранее были дружелюбны.

ЛАЙОНЕЛ УИТМЕН

Энсино, Калифорния

Причина, по которой на такой молодой планете существует развитая жизнь, заключается в том, что около 0,25 миллиарда лет назад межзвездный корабль столкнулся с Медеей и образовал большой кратер на вершине Медеи. Обитатели межзвездного корабля затем перешли к примитивным морским формам, а затем эволюционировали в существ с газовыми баллонами. Религиозное паломничество, являющееся частью их жизненного цикла, заставляет их мигрировать из океана в кратер. Однако из-за молний и других опасностей немногим удается это сделать. Те, кто действительно занимает высокое место в религиозной иерархии. По сюжету, люди находят обломки корабля и пытаются исследовать их в комфортных условиях своей колонии. Очевидно, что это имеет серьезные социальные последствия для шаров. Именно тогда люди обнаруживают, что шары разумны.

ШОН ХАРТ

Лос-Анджелес, Калифорния

Возможно, чрезвычайно точная способность фуксов различать цвета позволила бы им выступать в качестве посредников между колонистами и воздушными шарами. Кроме того, учитывая явно выраженную половую идентификацию, не помешали бы фуксам сиськи?

ЛИНДА МИЛЛЕР

Вудленд-Хиллз. Калифорния

Один из способов объединить разные части "слона", которые будут раскрываться независимо друг от друга, — это рассказать о высадке человека на Медею и ее последствиях с точки зрения воздушных шаров, а затем фуксов. А после и самого человека.

КЭНДИ НОРТОН

Лос-Анджелес. Калифорния

Пусть щупальца на воздушных шарах будут полыми трубками. Существа, обитающие на воздушных шарах, могли бы выбрасывать газ через эти трубки (как реактивную струю), чтобы управлять собой. Это также решило бы проблему расширения газа, поскольку, приближаясь к источнику тепла, воздушные шары могли бы выделять газ.

КЕВАН ГИЛМАН

Ван Найс. Калифорния

Продолжая теорию "расширяющегося газа" Диша: по мере того, как воздушные шары становятся старше, они становятся больше за счет накопления H_2. Больший размер — больший интеллект — ближе к достижению божественности благодаря подражанию "Аргосу" — в конечном счете воздушный шар, который выдерживает неблагоприятные климатические условия, отправляется на теоретическое "горячее плато", расширяется и погибает в результате взрыва, становясь единым целым со всеми, рассеивая свой "интеллект". Затем фуксы используют ткани пузыря для питания.

Земляне нарушают работу системы, чтобы в нее попадало меньше шаров и лопнувшие пузыри теряют питательную ценность для фуксов, "умирая молодыми".

КУРТ БЛЭК

Морской пляж. Калифорния

Посетители земли начинают использовать воздушные шары в качестве источника энергии для космического корабля и только позже обнаруживают, что воздушные шары являются источником знаний о жизни и выживании.

Это "последний шанс" для людей земли научиться жить вместе. Однако, когда воздушные шары отказываются от этого знания, они погибают. Они начинают лишаться "секрета жизни" быстрее, чем могут размножаться. Земляне, в своем непреодолимом желании добраться до "секрета затишья", не могут замедлить это уменьшение количества воздушных шаров, и, в конце концов, последний шанс земли погибает с гибелью последнего шара, поскольку общая численность населения шаров на момент прибытия человека только начала увеличиваться, и история о "тайне жизни" и "причине бытия" еще не была раскрыта.

ГОВАРД И ТРУДИ КУПЕРМАН

Беверли-Хиллз, Калифорния

Одна группа могла бы там отдохнуть. В такой напряженной атмосфере можно было бы по-настоящему полетать на дельтаплане, как бы воздушные шары отреагировали на этих людей?

РИЧАРД ГЕЙЛ

Хьюстон, Техас

Как насчет: точки зрения четырех главных героев — возможно, один из них воздушный шар, другой — фукс. Два человека — каждый пишет свою собственную историю, заканчивающуюся тем, что его съедает (по разным причинам) следующий рассказчик, и каждый из них включает в себя части предыдущих личностей. Возможно, четыре произведения — по одному от каждого автора. Возможно, они объединены в один роман. Пример: воздушный шар рассказывает историю, его съедает человек, который рассказывает следующую историю, удивляясь внезапным новым проявлениям личности. Затем Фукс хочет узнать больше о людях, о кошках — о том, кто съел воздушный шар, и в конце концов фукс добровольно соглашается быть съеденным человеком, который затем получает общее представление о планете. (Это предполагает, что обучение и интеллект передаются при пероральном приеме пищи.)

СИНТИЯ Л. МУР

Лонг-Бич, Калифорния

Я не думаю, что взаимовыгодные поведенческие отношения между воздушными шарами и фуксами очень вероятны. По опыту этой планеты, на которой обитают все летающие или планирующие животные. Я не могу вспомнить ни одного такого примера. Любой контакт является хищническим. У фуксов могла бы быть религиозная или моральная структура, сосредоточенная вокруг воздушных шаров, и это могло бы включать в себя уничтожение обломков от удара молнии или даже настоящую охоту за воздушными шарами.

Кроме того, с точки зрения сюжетной линии, было бы более уместно, если бы вторжение человека вызвало цепочку последствий в экосистемах, которые привели бы к завершению типа "Гибели богов" — без какого — либо активного сотрудничества между воздушными шарами и фуксами. Я полагаю, что, хотя воздушные шары могут быть более разумными из двух местных видов, именно фуксы будут активно реагировать на вторжение человека.

НИЛ ШИД

Санта-Моника, Калифорния

На Медее упоминались тени и существа, прячущееся в песке пустыни. Я чувствую, что существа, живущие под песком, могут играть роль создателей наземных и воздушных видов, а также иметь влияние на человека. Когда тени переходят в особое состояние (возможно, вызванное взаимодействием Арго и одного из его спутников), существа могут попытаться спрятаться в этих тенях, а затем потянуться за всем, что напоминает пищу.

МАЙКЛ К. ПИКЕРИНГ

Северный Голливуд. Калифорния

Мотивом вторжения человека является вечный поиск бессмертия.

Воздушные шары, независимо от атмосферных условий, бессмертны.

Следовательно, они неразрушимы, а их пассивные и/или агрессивные отношения с "фуксами" определяются их собственными потребностями в мыслительной/философской или ментальной активизации.

Упомянутой "святой горе" поклоняются фуксы, и это человеческая надежда и глупость — пытаться подражать воздушным шарам, способу вечного выживания, сначала следуя за воздушными шарами и погибая.

Затем подражание способам поклонения фуксов, чтобы добраться до воздушных шаров, и, в конечном счете, опять гибель человека.

ДЖОН ГРАУМАН

из Беверли-Хиллз. Калифорния

Фуксы поклоняются воздушным шарам как богам; и когда фукс близок к смерти, он взбирается на центральную гору, где спускается воздушный шар и собирает весь разум и память фукса. Таким образом, происходит переворот в благодати. Воздушные шары живут бессмертной жизнью, не размножаясь. (Воздушные шары уже давно перестали размножаться, что объясняет их существование как популяции, поскольку когда-то они обладали способностью к размножению, но теперь живут как бессмертные.) Воздушные шары образуют коллективный разум, и каждый раз, когда фукс умирает, его опыт и знания впитываются в разум. Таким образом, у этого коллективного мозга растет интеллект и память для размышлений. Возможно, фуксы — это раса с искусственным интеллектом, наделенная воздушными шарами интеллектом, чтобы разум воздушных шаров мог продолжать развиваться. Возможно, воздушные шары также контролируют размножение фуксов.

ПИТЕР ШНАЙДЕР

Санта-Моника. Калифорния

ДО ПОЯВЛЕНИЯ РАЗУМА: Воздушные шары движутся от моря к Раскаленной горе. Молниеносная форма смерти. Воздушные шары "опускаются" по мере приближения к горе, чтобы приблизиться как можно ближе к земле, когда земля приблизится к ним. Фуксы считают воздушные шары проявлениями бога. Воздушные шары находятся на уровне земли, недалеко от Святой горы. Фуксы ловят и съедают их. Пища богов. Воздушные шары считают, что фуксы умирают неестественной смертью, ловите их, чтобы они не привели шары к нечестивой смерти. Воздушные шары поднимают фуксов вверх и сбрасывают их в гневе. Фуксы и воздушные шары мигрируют на гору в поисках священных впечатлений.

ПОСЛЕ ОБРЕТЕНИЯ РАЗУМА: Воздушные шары начинают рассматривать две формы приемлемой смерти: (а) удар молнии (естественный отбор) и (б) самоубийство у подножия горы путем спуска к фуксам. Смерть означает, в конечном счете, возвращение к Морю Рождения. Возрождение.

Люди, находящиеся на воздушных шарах, могут погибнуть от молнии, поскольку воздушные шары летают при помощи устройств, работающих с горячим воздухом.

ДИК ГЛАСС

Санта-Моника, Калифорния

Основываясь на предположении, что приливное притяжение Луны влияет на психологию человека (в зависимости от фазы Луны), я бы предположил, что более сильное, но реже встречающееся притяжение суперюпитера создает периодическую нестабильность в мире с психосоциологическими последствиями. Это было бы еще более важно в фильме "Колонисты".

МАЙКЛ ФРУМКИН

Студио-Сити. Калифорния

Шары используют разведение фуксов в качестве хобби, так же как люди, которые разводят и выставляют собак или голубей. Воздушные шары поднимают в воздух фукса (который является продуктом запланированной программы разведения) и демонстрируют силу полета животного. ("Мой фукс может взлететь на высоту 14 000 футов". "О, да? А мой — упасть с высоты 16 000 футов!") Они сохраняют свою родословную фуксов, ограничивая силу размножения крыльями, обтекаемыми телами и, возможно, цветом. Воздушные шары отказываются признавать (или не знают о) высоком интеллекте. Воздушные шары обменивают услуги по разведению фуксов на услуги, связанные с полетами на воздушном шаре, или продают друг другу многообещающих молодых парящих фуксов. В конце концов фуксы восстают.

СЭНДИ ТЕЦЛОФФ

Стэнтон. Калифорния

Принимая во внимание, что воздухоплаватели, должно быть, были наследственно приучены к совершенно уединенному существованию (по крайней мере, вдали друг от друга), потому что, если бы они собирались в группы (по двое или более) или даже произвольно или случайно вступали в контакт друг с другом в условиях постоянной опасности быть сожженными молнией, возник бы отчетливый эффект, возможность пережить смерть своего ближнего.

Следовательно, если только они по своей природе не были склонны к самоубийству (что вряд ли кажется вероятным, несмотря на весь их религиозный пыл, поскольку смерть все равно является завершением их цели, а сознательно стремиться к собственному устареванию не только обречено на провал, но и явно безумно), они никогда бы не вступили в физический контакт с теми, кто представляет их собственный вид. После чего они почувствовали бы себя одинокими. Вполне вероятно, что между фуксами и воздухоплавателями сложились бы отношения, основанные не только на религиозном опыте, но и на реальном эмоциональном взаимодействии. Также вероятно, что некоторые из этих возможных отношений один на один перерастут в дружбу, не требующую понимания. Существам не нужно было бы общаться, чтобы чувствовать связь друг с другом. Если предположить, что земные колонисты, намеренно или нет, уничтожили, спустили воздух или принесли в жертву несколько воздухоплавателей, или множество воздухоплавателей, то у нас на руках были бы довольно разгневанные фуксы.

Результат? Резня, сюжет, развитие событий, что угодно. Еще более странно, если у нас есть только один разъяренный фукс. Кроме того, что, если появится воздухоплаватель-самоубийца? Тот, кто делает все возможное, чтобы достичь славы и забрать с собой как можно больше друзей?

ДЖЕЙН Э. МАКГУАЙР

Санта-Моника, Калифорния

Если мы предположим, что апогей движения "Медеи" к "Арго" совпадает с апогеем движения "Арго" к солнцам, то должны возникнуть огромные перекрестные течения. Это также приводит к экстремальным периодам жара на горячей стороне и похолодания на холодной.

Говорят, что фуксы поклоняются воздушным шарам и следуют за ними, куда бы они ни отправились. Фекалии фуксов, оседая на растениях или спорах у кромки моря, производят органические химикаты, которые потребляют воздушные шары. Когда температура моря слишком высокая или холодная, органические химикаты не вырабатываются. Поэтому из сезона в сезон воздушные шары используют встречные ветры, и фуксы перемещаются с горячей стороны на холодную. Приходят земляне и нарушают вековую систему. фуксы хотят колонизироваться и оставаться на одном месте, непреднамеренно вызывая проблемы с воздушными шарами — конфликты.

ТОДД АЛЬБЕРСТОУН

Беверли-Хиллз. Калифорния

Одним из возможных способов управления движением воздушных шаров при сильном ветре является групповое или индивидуальное размещение летающих фуксов. Воздушные шары можно было бы перенести в защищенные места (возможно, подготовленные нелетающими фуксами). Это позволило бы поддерживать постоянную связь с отдельными воздушными шарами.

Кроме того, казалось бы, планер должен быть третьей ступенью (мужской) у фуксов, а не первой (женской). Самцы были бы намного легче, и их вес облегчал бы полет. Кроме того, благодаря полету им было бы легче находить самок для спаривания.

СКОТТ ХАННА

Санта-Моника, Калифорния

Благодаря симбиозу фукса и воздушного шара вы могли бы достичь полного взаимопонимания между представителями двух видов, которые объединяются (возможно, путем совместного поедания друг друга; вы можете есть кусочки кого-то, не убивая его). Но когда люди приземляются, это создает трудности в общении, поскольку впервые на Медее появилось разумное существо, которое может не захотеть или не суметь мысленно симбиотически присоединиться к воздушным шарам или фуксам.

По поводу идеи Старджона о том, что человек-индивидуалист может присоединиться к воздушным шарам. Один человек-мизантроп мог бы стать или попытаться стать учеником воздушного шара. Он бы построил себе воздушный шар и парил в небесах, изучая язык света и смерти с помощью воздушных шаров.

Проглатывание воздушных шаров (возможно, единственный способ общения): люди могут с вероятностью 50 на 50 погибнуть или получить "минусы" — древнюю мудрость воздушных шаров. Возможно, это сезонное время, когда воздушные шары могут терять водород, падать на землю, и фуксы могут забираться на них, образуя симбиоз.

МАРК ЗИКРИ

Лос-Анджелес, Калифорния

Воздухоплаватели — существа-телепаты, которые используют фуксов для защиты от других хищников. (Воздухоплаватели — существа хрупкие и иначе не смогли бы выжить в такой враждебной среде.) При необходимости они могут использовать фуксов для защиты от людей.

Когда воздушный шар лопается, из него выделяются споры, которые ветер уносит в море, где новые воздушные шары достигают зрелости, а затем возвращаются в атмосферу.

ДЭВИД Л. КРЕБС

Лос-Анджелес. Калифорния

Предложение: Что, если бы "Воздушные шары" полагались исключительно на цвет ауры или шипящие звуки, как на древний метод общения с низшими обитателями, пока люди (человекоподобные существа?) обладающие восприимчивым разумом, не прибыли на планету и не обнаружили, что могут успешно общаться с этими существами только посредством разума. Возможно, это откроет путь к раскрытию какой-то ранее непризнанной истины и тем самым изменит жизнь конкретного человека (поэта вашей экспедиции?). В конце концов, воздушные шары философичны по своей природе… и у них нет ничего более интересного, чем летать вокруг и открывать великие истины, не так ли? Возможно, установятся тесные отношения между мальчиком-поэтом-мужчиной и воздушным шаром, когда воздушный шар застрянет. Возможно, это послужит толчком к мыслительному процессу мужчины, началом или концом его откровения.

КРИС УИТЛОУ

Голливуд, Калифорния

Воздушные шары имеют определенную географию в воздухе. Земляне сначала не осознают этого, поэтому ступают по священной земле/воздуху. Воздушные шары (и фуксы?) пытаются нанести ответный удар, но их усилия интерпретируются как дружеские жесты — детские знаки, которые земляне ошибочно принимают за признаки низкого интеллекта. Если химическая реакция внутри шаров приведет к выделению тепла, будут ли они использоваться для обогрева (как у гаренов)? Возможно, воздушный шар спасет человека, которому грозит опасность замерзнуть насмерть. Сначала подозревается нападение, затем проявляется доброжелательность. Он распознал бы интеллект воздушного шара. Ему пришлось бы нелегко, убедив других людей в разумности туземцев.

Причина приземления на Медее не имеет ничего общего с Медеей, а скорее связана с изучением языка Арго или с чем-то еще. В конце. Медея — важная причина для того, чтобы быть там.

Может ли поднятие фуксов воздушными шарами стимулировать (хотя бы путем вытягивания усиков) какую-то сексуальную/репродуктивную реакцию?

ДЖЕФФ БЕРКИН

Лос-Анджелес. Калифорния

"Воздушные шары" управляют фуксами с помощью телепатии, и именно так они общаются, но на самом деле фуксы не могут ответить им взаимностью. Фуксы очень контролируемы воздушными шарами с помощью своих телепатических сообщениях фуксам. Когда люди приходят сюда, они случайно знакомят фуксов со способом общения в ответ… это создает проблемы для всех участников.

ШЕРИЛ ГУЛД

Вудленд Хиллз. Калифорния

Фуксы и, наконец, люди относятся к воздухоплавателям с благоговением, потому что они производят химическое вещество с помощью своей собственной биохимии, которое может вызывать мистические переживания у фуксов и людей, с которыми они вступают в контакт. Они могут контролировать воздействие, которое оно оказывает на организмы, с которыми они вступают в контакт. Они становятся важными благодаря информации, которую они могут передавать, и опыту, который они могут дать.

К. СКОТТ ЭЛОФСОН

Нортуолк. Калифорния

Пишите книгу на трех уровнях: (а) три автора с точки зрения трех разных направлений — каждый на своем социальном уровне; (б) три человеческие точки зрения;

(c) три точки обзора с воздушного шара. (Девять разных авторов)

ДРЕЙК ЛЕТЧЕР

Эль Секундо. Калифорния

Преследуемые группы часто мигрируют на новое место. Ученые, которых преследуют и поносят за истощение ресурсов Земли (оправданно это или нет), совершают последний побег на корабле, который является их последним ресурсом, и отправляются на Медею (после поисков планеты). Они находят там ответ, как помочь умирающей земле с помощью технологического и/или мистического прорыва, которому научилась эта раса. На земле эта информация отвергается из-за суеверного страха перед технологиями, и они остаются, изучая больше, пока их коллеги-ученые, оставшиеся на земле, не начнут медленно совершать революцию с помощью этой новой технологии/мистицизма, которые могут спасти землю, если они не будут уничтожены все до единого. Если они потерпят неудачу, те, кто находится на Медее, доставят их туда и навсегда покинут землю. Пожалуйста, ученые — мужчины и женщины, возможно, бисексуалы.

КЭРОЛАЙН МОЛИТЧ

Фуллертон. Калифорния

Люди могли бы оказаться на Медее, чтобы узнать о том, как может развиваться мирное сосуществование. Люди обнаружили, что растения, или амебы, или какая-то другая магнитная сила притяжения на Земле обладают высокой чувствительностью, и человечество сталкивается с проблемами распознавания и обучения принятию второй формы разумной жизни. Животные (такие как дельфины и собаки) эволюционировали и могут общаться с людьми — это было проблематично и привело к одной из форм рабства. Однако растения на земле в своей основе гораздо более развиты, чем животные, и даже обладают религией, технологиями и культурой, превосходящими то, что мы сейчас можем себе представить.

Лишь немногие ученые на земле действительно знают о "тайной жизни растений". Они основали космическую колонию на Медее, чтобы узнать секрет сосуществования. Только эта колония, находящаяся сейчас на Медее, знает о растительной жизни на Земле. Проблемы возникают из-за того, что люди нарушают экологию социальной системы Медеи. Некоторые виды невежества были блаженством до появления человека. Возможно, человек становится связующим звеном и, пытаясь понять такие виды на Медее, пытается объяснить их друг другу. Это приводит к непониманию и реакции каждого вида с целью "защитить" себя или достичь "равенства".

Вывод может заключаться в том, что сосуществование было непоправимо нарушено землянами, и они понимают, что должны остаться на Медее или совершить самоубийство и не допустить, чтобы знания о растительном разуме (или какой-либо другой его форме) просочились наружу. Таким образом, они на несколько столетий спасают землю от нарушения ее хрупкой интеллектуальной экологии. (Сосуществование возможно только благодаря незнанию друг друга — незнанию того, что у каждого есть свои мотивы.)

ДЖИМ КАРЛАЙЛ. Доктор философии,

Институт информационных наук Калифорнийского университета в Марина-дель-Рей, Калифорния

Об интеллекте: Существа с воздушными шарами, возможно, развились в океане как существа, похожие на пузыри, обладая изначальной способностью подниматься на фут или два над поверхностью океана, спасаясь от свирепых челюстей хищников, развивая интеллект, будучи достаточно умными, чтобы сделать это и выжить. Возможно, воздушным шарам просто нравится подбирать фуксов и бросать их ради забавы. это легкое развлечение, позволяющее скоротать время без дела.

Отправьтесь на воздушном шаре в паломничество от океана к горе в жаркой пустыне — возможно, возьмите с собой фукса, чтобы испытать религиозный опыт.

Если самки будут поедать самцов при каждом спаривании, то самки произведут на свет двух отпрысков за счет жизней двух самцов. Таким образом, у вас невероятно стабильная популяция. Как она вообще достигла таких высот? Популяция, должно быть, сокращается. Ответом может быть полигамия — несколько самок на одного самца при каждом совокуплении (приеме пищи). Этот путь, шесть или семь женщин, может производить шесть или семь детей за счет только одного самца Фукса.

ТОМ STEGELMANN

Нортридж, Калифорния

Я представляю себе гораздо более тесную связь между воздушными шарами и фуксами, т. е. воздушные шары на самом деле являются взрослой формой фуксов. Фуксы занимаются каннибализмом только для искусственного отбора слабых. Они поедают яйца друг друга и, конечно, тех, кто слишком слаб, чтобы охранять свои яйца без пищи и воды. Так устроено природой для большинства существ, и я бы предположил, что это своего рода универсальный закон, согласно которому выживают только сильнейшие.

Кроме того, воздушные шары, обладающие высшим интеллектом, могут мобилизоваться с помощью телекинеза.

ШОН КЭРРОЛЛ

Шерман Оукс. Калифорния

Появляются земляне; они распространяют свою культуру, а затем покидают этот мир, чтобы жить своей собственной судьбой. Но именно это повлияло на жителей Медеи, что привело к завершению работы.

Несколько историй рассказаных в хронологическом порядке, с точки зрения разных интересных людей. И все же на заднем плане всегда витает коллективная память жителей Медеи. постоянно растущая и меняющаяся, но непонятная до последних мгновений книги.

РОБЕРТ БЕНСОН

Санта-Моника. Калифорния

О другой стороне Медеи ничего не говорилось. Что, если формы жизни на другой стороне связаны с духовным жизненным циклом воздушных шаров?

ТАБ ХОРАИ

Парк Монтерей. Калифорния

Было бы интересно рассказать о происходящем с точки зрения разных обитателей Медеи и земли в отдельных коротких рассказах (например, как это выглядит на первый взгляд. воздушный шар и т. д.).

САНДРА ХАРРИС

Гардена. Калифорния

Почему бы не опубликовать четыре истории по мере их развития, не объединяя их в рамках какой-либо конкретной сюжетной структуры? Вместо этого, пусть они будут следовать (а) спецификациям, предложенным им и нам; (б) отредактированной записи сегодняшней сессии, то есть более свободно организованной — "Пять судеб".

ПЕННИ УОКЕР

Глендейл. Калифорния

Предполагая колонизацию Земли землянами по необходимости. Земля разрушена войнами (старая идея, но она становится реальностью).

Кроме того, это постоянное место для проживания, а не по экономическим причинам. Предлагаю провести инбридинг между землянами и обитателями других планет — начиная с фуксов. Сексуальные маленькие дьяволята и, в конечном итоге, воздушные шары (хотя и по-другому). Долгая история — несколько поколений полукровок.

ТЕДД ХАНИС

Гардена, Калифорния

Забудьте о людях; важны отношения между фуксами и воздушными шарами. Переплетите три повествования, рассказывающие об одних и тех же событиях. Один фукс, один человек и один воздушный шар. Каждый видит разные причины и не может по-настоящему проникнуть в мир друг друга. Поначалу люди взаимодействуют с фуксами из-за их сходства, но в конечном счете, из-за того, что люди действуют как катализатор в этом мире, между фуксами и воздушными шарами складываются новые отношения, и люди изгоняются (возможно, уничтожаются), отсылаются прочь, съедаются и т. д. Возможно, новые отношения будут религиозными, эволюционными, философскими, кто знает.

Может быть, вы могли бы выработать четвертую точку зрения, определиться с определенными событиями, хэппенингами, а затем каждый из вас изложит свою точку зрения.

ЛИННЕЯ НИЛИ

Санта-Моника. Калифорния

Одна история с точки зрения воздушного шара в качестве главного героя, затем фукса, затем человека. Возможно, даже сама планета могла бы стать главным героем.

Человек может прийти сюда в поисках энергии или знаний с благими намерениями, он может попытаться выступить посредником между фуксами и воздухоплавателями, но это нарушит социологический/психологический баланс, вызвав хаос и в конечном итоге катастрофу.

Воздухоплаватели воплощают в себе интеллектуальную творческую энергию в противоположность физической/сексуальной энергии фуксов, что в конечном счете символизирует концепцию Юнга о тени (фуксах) и личности (воздухоплавателях). Три основные климатические зоны, оказывающие психологическое воздействие на обе группы населения: (а) зона, близкая к Арго, — жаркая; (б) пограничные зоны — умеренная; (в) наиболее удаленная от Арго сторона — холодная; (г) сильный контраст климата между ними создает ощущение ужаса.

ВЕНДИ ЛЭНГ

Лос-Анджелес. Калифорния

Если фуксы продолжат сбрасывать конечности и перейдут в стадию кастрации, не могут ли они стать существами на воздушных шарах? Помните, что существам на воздушных шарах неоднократно приписывали созерцательный характер. Гораздо легче быть таким, если ты уже прошел через все трудности на ранних этапах своей карьеры — сначала как женщина, а затем как мужчина.

ДЭЙВ КРОКЕР

Лос-Анджелес. Калифорния

Работая с идеей Диша об отношениях "один на один" между фуксом и воздушным шаром, как насчет треугольника между фуксом, воздушным шаром и человеческим ребенком? Сначала фукс ревнует. Ему нужно вырасти, чтобы принять новичка. Воздушный шар заинтригован новой формой жизни. Человек находится в нем только ради красоты полета со стадом воздушных шаров, когда они поют друг другу. Человек должен быть ребенком, чтобы быть достаточно легким, чтобы его можно было поднять; таким образом, с возрастом все это должно закончиться. Все это должно закончиться.

ДЖЕЙМС Р. ПРЕСТОН

Хантингтон-Бич, Калифорния

Я предлагаю, чтобы главным героем этой истории был хрупкий социокультурный баланс между воздушными шарами и фуксами. Воздушные шары существуют как "боги" для фуксов (как предлагается, "ангелы-хранители"), и эти отношения намеренно культивируются созданиями из воздушных шаров. Как уже говорилось сегодня вечером, воздушные шары являются тяжеловесами с точки зрения интеллекта, и, чтобы не стать легкой добычей фуксов, были вынуждены создать с фуксами отношения подчинения богу. Таким образом, мы имеем дело с религиозными событиями, связанными со случайным поражением воздушного шара молнией и последующим его поеданием, что позволяет счастливчику фуксу впитать мудрость воздушного шара и стать полубогом в своей культуре.

Затем в сюжете появляются земляне и полностью разрушают культуру Медеи, испытывая острое непонимание того, кто же является разумным существом. Земляне появляются просто как исследователи. Они собирают воздушные шары, чтобы использовать их в качестве источника топлива. и т. д. Они поедают фуксов и т. д. Чтобы выжить, воздушные шары вынуждены отказаться от своего бога-главы и объединиться с фуксами, чтобы изгнать землян. Подробности того, как это делается, — ваша проблема! Но я хочу сказать, что хрупкое равновесие между фуксами и воздушными шарами безвозвратно нарушено вмешательством землян. Будут ли они из-за этого стремиться к самоуничтожению или в конечном итоге извлекут из этого выгоду?

Точка зрения полностью совпадает с точкой зрения мидян.

Воздушные шары — довольно серьезные философы, потому что с философией, основанной на случайной гибели от удара молнии, было бы гораздо труднее иметь дело, чем с философией, основанной на неизбежности смерти, как у нас.

ДЖЕННИФЕР БАЛЕЙ

Лос-Анджелес. Калифорния

Что, если бы люди были, скажем, на 20 % крупнее фуксов и считались бы супермужчинами? Популяция фуксов сильно сократилась за время существования земной колонии. Симбиотические отношения с шарами нарушаются только косвенно.

КАРЕН СПАРР

Шерман Оукс. Калифорния

Что произошло бы, если бы (I) Земные биологи экспортировали фуксов на Землю для зоопарков; (2) создали лаборатории вивисекции в "исследовательских" целях? Возможное воздействие земных патогенов на фуксов и/или воздушные шары? (Старая идея. Я понимаю.) Последствия медикаментозной терапии при использовании стандартных земных антибиотиков для лечения указанных заболеваний — мутации у одного или обоих видов?

Могут ли земные исследователи воспроизвести биохимические пути фуксов, адаптированные к метаболизму человека, до такой степени, что генетическая память станет доступной (посредством переноса РНК/ДНК) людям?

Разработка концепции "лисьих мехов": "шкурки воздушных шаров" как новая роскошная ткань? Кто-нибудь точно определил, каков их состав?

ТАТЬЯНА РОУЗ

Лос-Анджелес, Калифорния

Возможно, подвижность воздушных шаров обусловлена телекинетикой. Это объясняет необходимость использования интеллекта.

ХАРРИСОН РОУЗ

Лос-Анджелес, Калифорния

Сперма и яйцо встречаются в воздухе и яйцеклетка оплодотворена, она уплывает в океан или на землю. Сперматозоид и яйцеклетка развивается в воде, если ее ни кто не съел.

Оплодотворенная яйцеклетка погружается в воду и прикрепляется к рифу или скале, чтобы развиваться, по мере своего развития она медленно всасывает водород через одностороннюю мембрану и набухает, пока не отделится от скалы, оставив крепежное приспособление на месте, и всплывает на поверхность, где ее вместе с другими яйцеклетками прибьет к берегу. Они поглощают водород и солнечный свет и разбухают. Пока они ждут на берегу, чтобы поглотить "Н", они становятся легкой добычей для любого крупного животного. Единственной защитой является звуковой выброс газа, который также позволяет им дольше оставаться на земле. Это увеличивает вероятность того, что они станут чьим-то обедом. Наполнившись, они поднимаются в воздух, чтобы встретиться с другими, более крупными группами воздушных шаров.

Поскольку большая красная сфера является центральной точкой в небе и почитается как божественная, не следует ли совершить паломничество на планету?

Причина, по которой воздушные шары собирают птенцов, заключается в том, что птенцы питаются птенцами, когда те находятся на берегу и ждут, когда они набухнут и поднимутся. Однако воздушные шары не сбрасывают птенцов, потому что это привело бы к тому, что они опустились бы до положения птенцов. Они просто цепляются. Поднимитесь и напугайте их до смерти, что, в свою очередь, спровоцирует фуксов охотиться на воздушные шары — замкнутый круг.

Может ли фукс (самка) подружиться с человеком (самцом) просто из-за химического притяжения?

РИЧАРД УИВЕР

Лонг-Бич, Калифорния

Предполагая, что воздушные шары являются объектами поклонения фуксов, казалось бы, они воплощают в себе в высшей степени хорошее или восхитительное качество округлости, что религия фукса не содержит никаких элементов конфликта (как в случае с Богом против Сатаны). Эти божественные фигуры, воздушные шары, смирились с фактом своей личной смерти — на самом деле, большая часть их философии сосредоточена на этой идее из-за травмирующей и вездесущей опасности удара молнии. Появляются люди, которые привносят в жизнь фуксов элемент конфликта — фигуры "дьявола". Люди более решительны, вызывают больше беспокойства, чем воздушные шары, и значительно меньше смиряются с мыслью о собственной смерти — они не так остро ощущают надвигающуюся опасность, как довольно "пассивные", "безмятежные" воздушные шары. Конечный результат для фуксов: "добро" смирилось с тем, что оно само себя уничтожит, а "зло" — нет. Результатом может стать религиозное мировоззрение, сходное с древнескандинавским представлением об Одине и его врагах. Один добр (или, по крайней мере, достоин восхищения), в то время как его враги не только пытаются победить его, но и обречены на успех.

Фуксы — это ведомые, взаимодействуя с воздушными шарами и людьми, они могут увидеть тщетность или неэффективность воздушных шаров (в отличие от людей) и, возможно, разочароваться в воздушных шарах или, по крайней мере, изменить свое представление о них и свое отношение к ним. Возможно, это было сказано лучше всего с точки зрения фукса.

РОН УИЛБЕРН, КЭТИ КИРКЛЕНД.

Лос-Анджелес. Калифорния

Воздушные шары улавливают фуксов, потому что они способны воздействовать на их мозги своими щупальцами. Они выполняют это упражнение, чтобы повысить свою осведомленность, что достигается путем поглощения генетического и белкового материала (памяти) фуксов и, таким образом, усвоения их (фуксов) восприятия мира. Кроме того, воздушный шар, проглотивший фукса, может также проглотить вещество из воздушного шара, съеденного фуксом, и, таким образом, сможет заново ощутить личность этого мертвого воздушного шара. Воздушные шары уменьшают свою популяцию за счет того, что воздушные шары сознательно попадают в зону поражения молнией, зная, что фуксы съедят мертвых, и таким образом сохраняют генетический материал фуксов в качестве хранилища истории и опыта воздушных шаров.

ДЖОЗЕФ ЛА ВЕРЯТА, Э. СТЕЙНБЕРГ И К. СТЕЙНБЕРГ

Лос-Анджелес. Калифорния

Что, если бы. позже, в истории Медеи, одной из причин, по которой люди пришли сюда, был спорт/искусство. невероятная красота полета на воздушных шарах, когда ты становишься частью щебечущего разноцветного роя. На фоне суровой природы планеты это создало бы неповторимое эстетическое впечатление.

ДЖЕЙМС Р. ПРЕСТОН

Хантингтон-Бич. Калифорния

Я бы предположил, что фуксы должны быть строго территориальными, а воздушные шары — как раз наоборот. Это сделало бы личные отношения между особями необычными и, как правило, сделало бы два вида более отдаленными друг от друга. Я бы не подумал, что общение между ними возможно.

Техническое замечание: воздушный шар, необходимый для подъема груза весом 150 фунтов должен быть около 15 футов в диаметре.

Поскольку основной средой обитания воздушных шаров является воздух, контакт с неподвижным телом при обычных обстоятельствах был бы минимальным.

Мне нравится концепция "бессмертных" воздушных шаров, которые погибают только случайно, когда молния разрушает воздушный шар, высвобождаются необходимые споры (или что-то еще) для создания новых воздушных шаров (поддержания стабильности популяции).

Техническое замечание № 2: Приливная выпуклость планеты не была бы заметна с поверхности, потому что в каждой точке сила притяжения все равно была бы перпендикулярна поверхности. Она не выглядела бы как "гора".

РАССЕЛА ГОВАРД

Калифорнийский технологический институт

Пасадена, Калифорния

Если ветры, которые дуют вокруг этого места, местами не слишком сильны, или на несколько часов наступают периоды затишья, могут ли тамошние ученые подняться на дельтапланах и изучить фуксов и воздушные шары вблизи, в полете? Они могли бы быть сделаны из непроводящих материалов, чтобы избежать привлечения случайных молний, а к людям, которые поднимаются наверх, можно было бы прикрепить самописцы, чтобы записывать их наблюдения. фуксы и воздушные шары поначалу могут вести себя враждебно или испуганно, когда к ним приближается параплан, или же они могут быть очарованы им. Возможно, это небольшая деталь для сюжета, но если ветер позволит, это будет осуществимо. Я думаю, это очень перспективно.

Планеры будут использоваться для экономии энергии. А запускать их можно будет с вершины вон того высокого города на обложке.

МАЙКЛ БОНД

Сан-Педро, Калифорния

Земляне сталкиваются с проблемой, стоит ли отключать передачу энергии по воздуху и допускать возвращение к периодическому уничтожению воздушных шаров. Им нравятся воздушные шары, но не нравятся фуксы. Однако продолжение производства радиовещательной энергии приведет к вымиранию фуксов и нанесению ущерба экологии планеты.

СТИВЕН БЕЙЛИСС

Лос-Анджелес, Калифорния

Воздушные шары могут удерживать (помимо редкости других воздушных видов) только что выпавшие задние конечности фуксов — это также помогает снизить популяцию фуксов (в противном случае она была бы очень большой при таком коротком сроке размножения).

Воздушные шары совершают эти неприятные поступки, потому что не знают, что фуксы разумны (во всяком случае, они этого не понимают).

Появляются люди и в конце концов узнают о ситуации. Что они делают? Нарушают сбалансированную экологию, чтобы "спасти" детенышей фуксов? Сообщают ли они (могут ли они) воздушным шарам о том, что они делают?

Большой проблемой для людей будет базовое понимание процессов рождения воздушных шаров. Дело не только в переводе языков, но и в основных различиях между двумя расами, которые существуют в таких разных реальностях, поэтому люди могут спросить, понимают ли фуксы, что такое воздушные шары? (Предположительно, фуксы были бы немного более понятны людям, чем воздушные шары.) И если это так. могут ли люди узнать о воздушных шарах от фуксов?

МАРК Р. КЕЛЛИ

Сепульведа. Калифорния

Воздушные шары — это растительная жизнь. Трехэтапный жизненный цикл — (1) взрослые особи (репродуктивные).

(2) спорообразные репродуктивные органы и (3) растения, похожие на водоросли, к которым прикрепляются взрослые особи, пока их не выпустят на волю. Размножение происходит в холодных внешних морях. Воздушные шары установили симбиотические отношения с фуксами. Они используют их для периодической миграции против господствующих ветров к исконным нерестилищам — почти замерзшим районам холодных внешних морей.

Фуксы — они не могут самостоятельно подняться с поверхности, им помогают воздушные шары, и тогда они могут маневрировать. Причина сезонной миграции фуксов — еда. Смены сезона, какой бы незначительной она ни была, достаточно, чтобы оттаяли районы, где произрастают особо ценные продукты питания.

М. Ф. БОБ ФРЕНД

Нортридж. Калифорния

Воздушные шары обладают трансцендентным свойством, которого желают земляне. Небольшая группа земных авантюристов стремится манипулировать симбиотическими отношениями между фуксами и воздушными шарами, добираясь до воздушных шаров через их зависимость?…контакт?…с фуксами. Другими словами, земляне используют фуксов в качестве невольного? неосведомленного посредника для достижения своих целей. Или, возможно, землянами движут не только эгоистичные желания, но и желание помочь мидийцам.

ТОМ КАТТС

Пасадена. Калифорния

Возможный подтекст: Окружение: Допускает симбиотическое религиозное взаимодействие между фуксами и воздухоплавателями. Более развитая птичья раса использует фуксов в качестве балласта, цепляясь за них своими усиками, в то время как фуксы воспринимают это внимание как "дар" от "бога".

Конкретная география: мистер Старджон предложил создать центральное плато в центре Медеи (ближняя сторона). По сути, это должен быть кратер, очень глубокий и защищенный от яростных ветров, устремляющихся к этой самой горячей точке планеты со всех сторон.

Особая культура: воздухоплаватели, свободно парящие в воздухе, считают эти централизующие ветры Сверхсилой, которой могут управлять только самые высокоразвитые из них. Кратер становится в их глазах своего рода Валгаллой, где обитают лучшие из них.

Сюжетная линия: Один воздухоплаватель, особенно важный для какой-то неопределенной земной схемы, устанавливает эмоциональную и интеллектуальную связь с неким ключевым фуксом и с его помощью, контракты на поездку в это захватывающее место, будь то братство или безнадежная любовь… Деймон и Пифий/Ромео и Джульетта, если хотите.

ДЖЕФФ УОТКИНС

Голливуд, Калифорния

Если предположить, что продолжительность жизни воздушных шаров и фуксов существенно различается, трудно представить себе общение через общее сознание. В конце концов, жизнь фукса может быть всего лишь перерывом на кофе для воздушного шара. Бабочка не разделяет мировоззрения галапагосской черепахи. Экологическое взаимодействие возможно, конечно, это возможно/необходимо.

Люди вступают в контакт, не обращая внимания на экологические взаимосвязи.

Их вторжение приводит к катастрофе, возможно, из-за изменения крошечного участка экосистемы (убийство землероек?), что приводит к постоянно расширяющейся цепной реакции.

Таким образом, воздушные шары и фуксы не обязательно должны быть разумными (это молодая планета).

Если бы этот спутник содержал левоуглеводы и декстроаминокислоты у людей были бы серьезные проблемы с питанием. Возможно, добавление l-аминокислот и D-углеводов, которые земляне приносят с собой в пищу, нейтрализует основные соединения (вещество-антивещество), необходимые для жизни на Медее.

Таким образом, люди неосознанно являются силой зла из-за их завышенного представления о собственной важности. (Была ли эта тема доведена до конца?)

ФИЛИП ГЕРЦОГ, доктор медицины

Санта-Моника, Калифорния

Психологические (и теологические) мотивы фуксов и воздушных шаров, по-видимому, достаточно проработаны, чтобы позволить авторам пренебречь чисто человеческой точкой зрения. По крайней мере, несколько историй могут быть рассказаны с точки зрения либо фукса, либо воздушного шара, скорее всего, фукса. На людей, вероятно, смотрели бы примерно так же, как на пришельцев, вторгшихся на Землю (чем, по сути, и были бы мы). Похоже, что фуксы с большей вероятностью, чем воздушные шары, установят контакт с колонистами.

ЛИНДА МИЛЛЕР

Вудленд-Хиллз, Калифорния

Фуксы не считают воздушных шаров богами, а воздушные шары не считают фуксов богами. Вместо этого они считают себя порождением "Бога", созданным по его образу и подобию, а другая раса — это наказание, которое Бог наложил на мир за раннее зло.

Прилетают земляне, и воздушные шары думают: "Да, они летают, как мы, но они ходят по земле, как они. Они, должно быть, злые". Фуксы думают: "Да, они ходят, как мы. но они летают, как они, они, должно быть, злые".

У воздушных шаров, по-видимому, имеется большое количество ресничкообразных и жгутикоподобных отростков. Они могут шевелиться очень быстро и использоваться для направления движения. Особенно если воздушные шары выпускают газ через отверстие в центре жгутиков.

КРЕЙГ МИЛЛЕР

Лос-Анджелес. Калифорния

Первые люди на Медее общаются с Землей о каком-то огромном ресурсе, возможно, связанном с одной из форм жизни, и поощряют их к колонизации "в массовом порядке". Пока они ждут, они знакомятся с местными жителями и изучают их, и благодаря контакту с ними происходит своего рода великое просветление в плане философии и т. д. Люди понимают, что если колонисты прибудут, последствия будут катастрофическими. Тогда возникает проблема, как ненасильственно и действуя сообща, остановить грядущую волну колонистов.

КАРЕН МИЛЛЕР

Клермонт. Калифорния

Используйте спецификации в качестве основы для описания мира, т. е. введения к книге, измененного с помощью магнитофонной записи. Далее переходим к четырем разделам — Земля: географическое предприятие Силверберга. (Ветер) Воздух:?. Вода: концепция "окна" жидкости Старджона. Огонь: "Фаэтон" Диша. Четыре мотива, раскрывающие взаимодействие двух миров.

Л. СТИЛ

Лонг-Бич. Калифорния

Взаимосвязи — потоки и воздушные шары:

(1) Симбиотические.

(а) Потоки обеспечивают Н_2

(1) Многоцелевые = пригодные для производства.

(2) Образуют растения, производящие H_2?

(b) Воздушные шары обеспечивают всемирную систему прогнозирования погоды.

(1) Яйцеклетки подвергаются атмосферному воздействию, поэтому возникают ветровые/песчаные бури, торнадо и т. д.; Воздушные шары дают добро на размножение.

(2) Это придает воздушным шарам сходство с отцами как самим по себе, так и с фуксами.

(c) Продолжение сюжета — Земляне также точно предсказывают погоду.

(1) Смена лояльности

(2) Обменивайте рабочую силу на данные, это объясняет "портативную рацию" на картинке, фуксов можно использовать как рабочую силу (представьте себе сборочную линию с 6–8 рабочими!)

(3) Ревнивая реакция шаров на украденную лояльность

(4) Если земляне не могут предсказать погоду, они могут предоставить укрытия (хижины и т. д.).

Также: (1) Воздушные шары-долгожители делают из "спящих" людей хороших пилотов для межпланетных полетов. Это переносит роль эксплуатируемых на воздушные шары, а фуксы получают роль героев.

(2) Щупальца являются "якорями" ветра для воздушных шаров.

(3) Полет фуксов — это полет на параплане с учетом температур и течений, эффективная дальность полета прибл. 1 км на 100 м высоты (соотношение глиссады 10:1).

(4) История воздушных шаров — юпитерианская форма жизни мигрировала при близком столкновении, как драконы и "нити" Энн Маккэффри.

Чтобы сохранить уникальность и чуждость этого взаимодействия двух разумных существ, истории должны быть написаны с земной точки зрения, а предварительный обзор должен быть как из учебника истории. Ориентированный на терран, но нейтральный.

ДЭЙВ ЛАСТИГ

Вудленд Хиллз, Калифорния

Подобно африканским львам и антилопам, которые посещают одни и те же водоемы без насилия и/или страха после того, как лев наестся досыта, разумные воздушные шары могли понять, что фуксы не представляют для них угрозы, и поэтому могли приблизиться к "водопою" с фуксами-людоедами; причиной могло быть стремление к спасению. Возможно, какая-то жизненная сила, или желаемое знание, или просто необъяснимый трепет от общения целым и невредимым с потенциально опасным врагом — какой бы ни была причина, в это время воздушные шары поднимают фуксов.

ГЭРИ БАЛЛАРД

Лос-Анджелес, Калифорния

(А) Формы общения между фуксами и воздушными шарами.

(1) Возможно, это сильная форма телепатии для воздушных шаров и более слабая форма для фуксов. Фуксам что-то понадобится, когда наступит сезон штормов. Сильные ветры практически заглушат все звуки.

(2) Если воздушные шары общаются по цвету, то фуксам все равно понадобится какая-то форма телепатии, чтобы вести двусторонний разговор. Предположительно, телепатия и другие парапсихологические способности у людей все еще были бы довольно неразвиты, поэтому они не смогли бы разобраться в фуксах и воздушных шарах.

(Б) Если предположить, что продолжительность жизни составляет пятнадцать лет, то инкубация яиц должна была бы длиться менее двух месяцев. Кроме того, детеныши должны были бы выйти полностью развитыми, как насекомые.

(C) Возможно, воздушные шары являются остатками прежней цивилизации или бывшей колонии с другой звезды. Это подтверждается тем фактом, что они уязвимы для ультрафиолетового излучения. Любое существо обычно вырабатывает иммунитет, терпимость или защиту от окружающей среды в процессе эволюции к разуму. Таким образом, воздушные шары не характерны для этой планеты. Кратер, который может находиться в выпуклости в направлении АРГО, может быть результатом войны в прошлом или столкновения, которое могло бы радикально изменить климат, погоду и т. д.

(D) Воздушные шары заглатывают все, что едят, и образуют небольшие твердые оболочки для экскрементов или, возможно, формируют их для покрытия раздражающих веществ, например, устриц. Фуксы придают им религиозную ценность, но с годами становятся менее суеверными и начинают обменивать их на людей, которые находят их ценными в некотором роде. Фуксы хотят заполучить человеческие технологии, а воздушные шары возмущены тем, что люди подрывают их статус богов.

ТОМАС БЛЭК

Лос-Анджелес. Калифорния

Воздушные шары собирают потоки эмоций, потому что затем они могут использовать эти эмоции.

Воздушные шары — это не только философы, но и художники, которым нужны яркие эмоциональные воспоминания в качестве исходного материала для их художественных композиций. Чуждый интеллектуальный/эмоциональный "привкус" посетителей-людей, "затронутых" воздушными шарами, заставляет воздушные шары пытаться усилить глубину своих композиций, устанавливая отношения между воздушным шаром и человеком, аналогичные установившимся отношениям между воздушным шаром и Фуксом.

СТЕЙНБЕРГ

Лос-Анджелес. Калифорния

Старджон предполагает, что это портал в эволюции человеческого вида на земле. Революционная концепция, которая проникает в сознание людей благодаря "Медее", заключается в абсолютном единстве обоих полов — обоих полюсов — без шовинизма, без сексизма.

ДЖОН ДЖЕЙ ЛА КОРТЕ, доктор философии, факультет философии Калифорнийского государственного колледжа

Домингес Хиллз, Калифорния

(1) Почему воздушные шары не могли манипулировать фуксами, гипнотически или иным образом, и таким образом создавать технологию и контролировать ее. Это стало бы надежным средством для установления связи.

(2) В качестве средства приведения в движение воздушных шаров, не мог бы быть какой-нибудь процесс, при котором водород вырабатывается в виде метаболита, и тогда у воздушных шаров был бы источник газа. Это дало бы им большую свободу действий в использовании газа для приведения в движение.

(3) Или (1Б) Усики на баллонах могут быть достаточно подвижными, чтобы с их помощью можно было манипулировать приборами.

(4) Пища для воздушных шариков: "планктонит" в воздухе. В местах, где было бы много влаги, усики могли бы служить (частично) органами сбора. Или, если на то пошло, органом сбора могла бы быть поверхность.

НЕЛЬСОН ХИНМАН

Санта-Моника, Калифорния

и ДЖЕНИС ПОМЕРАНЦ,

Лос-Анджелес. Калифорния

(I) Информация, которая может изменить/принести пользу земле

(A) Получена от воздушных шаров — философских существ

(1) Возможно, это антигравитационная технология

(a) Объясняет, почему воздушные шары находятся в воздухе

(б) Объясняет эволюционное развитие интеллекта

(в) Культурно разделяет воздушные шары и потоки

(2) Культурное влияние на людей

(а) учиться нужно с уважением относиться к разумным/всем формам жизни

(б) вместо того, чтобы люди были для них "семенем", пусть их культура станет "семенем" для нашей культуры

(Б) Воздушные шары должны удалять водород из атмосферы

(1) молния уничтожит целую "школу" воздушных шаров

Я думаю, каждому из вас следует написать отдельные истории. Я не думаю, что вы когда-нибудь придете к согласию по поводу одной истории, не поступившись всеми или самыми захватывающими и интересными идеями.

РИЧАРД МОТЛИ

Риджкрест. Калифорния

Как насчет возможности того, что фуксы готовятся к священной войне против людей за изменение своих отношений с воздушными шарами? Воздушные шары знали бы о предстоящей трагедии, но, по философским соображениям, не помогли бы человеку, который узнает об этом и должен доказать это остальной колонии.

ДЖЕЙМС Р. ПРЕСТОН

Хантингтон-Бич, Калифорния

Позвольте некоторым растения-шары развиваться или оставаться под водой. Расскажите подводным растениям о фуксах и воздушных растениях-баллонах, но не позволяйте фуксам и воздушным растениям знать о подводных растениях. Пусть подводные растения расскажут историю планеты в то же самое время, когда люди, высадившиеся на сушу и позже колонизировавшие ее, расскажут историю планеты.

Новая идея: пусть побочный продукт процесса синтеза водорода на баллонных установках сделает некоторых самцов фуксов бесплодными. (Потребовались годы, чтобы в атмосфере скопилось достаточное количество этого побочного продукта.) Пусть фуксы осознают это. Заставьте их возненавидеть растения-шары. Пусть люди прилетят на Медею и случайно уничтожат множество растений-шаров. фуксы расскажут людям о своей проблеме, потому что люди уничтожили их врага. Люди не верят, что растения обладают разумом. Они уничтожают все места произрастания растений. Оставшиеся растения затем учатся общаться с землянами. Отсюда вы можете двигаться в разных направлениях. например, наладить отношения между людьми и фуксом; попытаться спасти воздушные шары, уйти крайне опечаленными и предоставить планету самой себе и т. д. Придумайте историю, в которой одна или обе группы узнают, что для выживания им необходимо уничтожить другую группу.

СКОТТ Х. ХОХВАЛЬД, Калифорнийский технологический институт

Пасадена. Калифорния

Чтобы объяснить присутствие двух разумных рас на Медее, предположим, что воздухоплаватели и фуксы — это разные стадии жизни одного и того же животного. Это может объясняться следующим образом;

(а) у самок фуксов опускаются задние конечности;

(б) из воздушных шаров случайно выбрасываются сперматозоиды и/или яйцеклетки, которые попадают в задние конечности и оплодотворяют их;

(в) задние конечности питают молодых самцов;

(d) взрослые самцы, у которых уже отросли обе пары задних конечностей и которые достигли "половой зрелости", мигрируют в холодные регионы, чтобы плести "коконы" и становиться воздухоплавателями;

(e) метеорологические явления (преобладающие ветры) всегда подталкивают воздухоплавателей обратно в холодные регионы.

Две культуры не осознают своего общего происхождения, не осознают всего процесса метаморфозы. Или. еще одним следствием этого является то, что в расах происходит передача и накопление знаний посредством вышеупомянутых процессов. Или единственная информация, которую воздухоплаватели и орнитологи могут дать людям, — это причина, по которой, образно говоря, лосось плывет вверх по течению на нерест, а птицы пролетают тысячи миль, чтобы вырастить своих птенцов.

ФРЭНК МАККАРОНЕ

Торранс. Калифорния

Не будет ли свободный водород в атмосфере препятствовать образованию облаков и тем самым останавливать молнию? Это сделало бы невозможным уничтожение молнией существа на воздушном шаре.

РИК ШИЭЛЛ

Пасифик Палисейдс. Калифорния

Начало: мир постиндустриален, "раскрепощен" в смысле дзен, поэтому единственный грех — это невежество, но неявно — всемирное лицемерие. Затем приходит отчет о беспилотном исследовании мира, который мог бы поддерживать жизнь на земле. Зонд был отправлен на много лет раньше, но сообщение было искажено таким образом, что о вмешательстве мотивированного разума на земле стало известно немедленно, и пилотируемая экспедиция отправилась за знаниями по религиозным мотивам — так что никакого демократического согласия не требуется. Отчасти эффект контакта заключается в том, чтобы показать, что "освобожденный" человек все еще действует на основе человеческих и, следовательно, провинциальных представлений, которые расширяются при изучении инопланетной системы.

РИЧАРД КОУЛМАН

Факультет психологии Калифорнийского государственного университета в Нортридже.

Калифорния

Влияние погоды на климат: сила притяжения Арго притягивает континентальную массу в центре внутреннего полушария. Континент будет иметь сравнительно равномерный уклон вверх, а центральная гора посередине будет достигать верхних слоев атмосферы. Ветры, несущие влагу, будут дуть по наклонной равнине к вершине. Равнины были бы сухими. но из-за высоты горы образовались бы огромные облака, которые сбрасывали бы огромное количество воды на склоны гор. Наличие воды посреди пустыни стало бы еще одним фактором святости горы. Это также послужило бы источником ручьев и рек, которые несли бы "семена" воздушных шаров к морю, чтобы из них выросли молодые воздушные шары. Основной удар молнии был бы вызван непрерывным ливнем на горе. (Смерть = рождение) Это связывает молниеносное разрушение воздушных шаров с производством новых воздушных шаров. Семена прорастают и растут во время путешествия вниз по течению. Когда они достигают моря, химико-метаболические изменения заставляют их раздуваться и подниматься в воздух. где они уносятся ветром вглубь страны, чтобы продолжить свой цикл. Предположим, что "семена" из шарика сохраняют некоторую память о жизненном опыте родителя, включая опыт смерти и рождения. Это был бы опыт бессмертия, если не жизни.

Фукс, который хотел стать святым кастратом, отправлялся на святую гору, находил упавший воздушный шар, семена которого были смыты водой, и съедал его. Когда он умирал, его родственники съедали его, повышая свой интеллект и социальный статус в сообществе фуксов.

ДИАНА МАЙЕРС

Лос-Анджелес. Калифорния

Воздушные шары считают фуксов не более разумными, чем мы морских свинок. Они считают фуксов источником пищи, в которой они не нуждаются в большом количестве из-за их медленного метаболизма. Они приносят пользу фуксам, как ангелы-хранители, чтобы время от времени можно было тайком съесть одного из них. Люди могут возражать против того, чтобы один разумный вид поедал другой, или из явно любящих и великодушных отношений между воздушными шарами и фуксами могла развиться человеческая религия. Затем один человек узнает правду. Что делать?

ДУГ КОПАЕТ

Редондо-Бич. Калифорния

Я бы предположил, что существа на воздушных шарах общаются посредством изменения цвета своей поверхности. Когда люди запускают свой космический корабль, они уничтожают довольно много воздушных шаров, тем самым объявляя себя богами. После приземления люди появляются, и воздушные шары обнаруживают, что их боги не могут контролировать даже свои эмоции или комментарии (из-за покраснения, перепадов температуры или общего обмена веществ в организме). Столкнувшись с этим, воздушные шары теряют веру в себя и свои жизненные убеждения, когда узнают, что те самые обстоятельства, которые управляют их образом жизни, могут сдерживаться существами, которые не могут контролировать даже самих себя.

КРЕЙГ МАУТНЕР

Лос-Анджелес, Калифорния

Окно открывается — окно закрывается. Земное поселение, основанное на Медее — просто из научного любопытства в эпоху многочисленных колоний на многих планетах. Одичавший ребенок, воспитанный фуксами, существа, обладающие нечеловеческим интеллектом. Этот ребенок учится телепатии и, таким образом, может общаться с высшим интеллектом свободно владеющих телепатией воздушных шаров.

Наиболее важная часть этой телепатии связана с окном мистера Старджона. Это изменило бы человечество, поскольку язык, возможно, сделал бы обезьян людьми. Эта новая телепатия будет доступна только тем, кто не достиг определенного возраста. Но по мере того, как это новое поколение растет (помня, что все они поддерживают связь с групповым разумом воздушных шаров), оно сильно, но тайно (лучшего слова не подберешь) отличается от поколения своих родителей.

Это новое поколение — то, которое растет в Медейской колонии. По мере роста это новое человечество вскоре вступит в конфликт со старшим поколением, а еще позже — с людьми на Земле (возможно).

ДЖЕФФРИ П. БРАУН

Глендейл, Калифорния

Воздушные шары не имеют никакого отношения к фуксам. Это чисто философские существа, озабоченные только достижением Нирваны. После того, как они всплывают из моря и поднимаются в воздух, они используют свои щупальца в качестве рулевого устройства, такого как руль, и в качестве воздушного тормоза (как морской якорь на плоту). Они постоянно приближаются к "горячей точке", но с контролируемой скоростью. Они просто созерцают и медитируют на пути к нирване. Когда они, наконец, достигают Нирваны, они завершают свое существование, вытягивают щупальца, приближаются к точке "высокой температуры" и взрываются, высвобождая свою сущность, которую горячие ветры уносят обратно в море. Молния — это метод естественного контроля рождаемости. Большая часть воздушных шаров была бы уничтожена, но тех немногих, которые смогли бы прорваться, достаточно, чтобы сохранить вид.

ГЭРИ Дж. БЕЙЛ

Канога Парк. Калифорния

Мне действительно не нравится идея о том, что воздушные шары поднимают фуксов, главным образом потому, что это выглядело бы так неуклюже, а на картинке оба вида выглядят грациозно; но если речь идет о симбиотических отношениях, то фуксы могли бы стать средством, с помощью которого воздушные шары перемещаются из одного определенного места в другое — таким образом, перемещаясь не по прихоти течений, а избегая тенденции быть притягиваемый к разрушительному центру.

Девушка на фотографии, похоже, увлечена чем-то большим, чем просто разглядыванием воздушных шариков. Если они мудры, то это может решить загадку того, что привело людей на планету. Люди хотят учиться. Они ищут мудрость, а воздушные шары — их учителя. Проблема может заключаться в том, что это нарушает связь между воздушными шарами и фуксами. Таким образом, это ставит под угрозу экологию планеты или, по крайней мере, провоцирует конкуренцию между фуксами и людьми.

Можно было бы проанализировать относительные ценности, и я думаю, что здесь есть место для морализаторства, если не слишком сентиментального.

СТИВ ВАЙС

Энсино, Калифорния

Цивилизация Медеи делится на три части. (1) фуксы. (2) воздушные шары, (3) люди. В этом три "народа" зависят друг от друга. Люди прибыли сюда из-за нехватки продовольствия, а у фуксов нет наших передовых технологий. Воздушные шары почти неразумны и являются слугами фуксов, а также разведчиками в поисках участков, которые можно возделывать (местность Медеи чрезвычайно пересечена и может быть обследована только с воздуха). Таким образом, фуксы выращивают пищу для людей (вопреки Фрэнку Герберту, она съедобна), потому что люди недостаточно проворны для выполнения рутинной работы (помните, как быстро развивается жизнь на Медее), в то время как люди продают свои технологии в виде инструментов, украшений, транспортных средств, оружия и т. д.).

ДЭВИД БРУМЕР

Санта-Моника, Калифорния

Познакомьте крошечного ребенка с культурой фуксов, чтобы он мог расти в их среде, чтобы по-настоящему понимать их, насколько это в наших силах, а выросший ребенок передает свое понимание людям на земле.

Идею создания интеллектуальных воздушных шаров нужно довести до конца.

Воздушные шары могут быть совершенно бессловесными и лишенными разума.

Они служат пищей для фуксов.

Воздушные шары иногда дрейфуют или перемещаются на холодную сторону планеты, замерзают и дрейфуют в состоянии анабиоза, пока не вернутся и не оттают. Некоторые из них случайно разрушаются.

Не пытайтесь довести все трансцендентное до конца. Каждый из вас взглянет на слона и в конце концов не поймет, что он больше и чудеснее, чем кто-либо из нас может себе представить.

БРЮС МЕНСИНГЕР

Лос-Анджелес. Калифорния

Землеройки и другие формы жизни с обратной стороны планеты усваивают водород, когда температура на дальней стороне делает его более доступным, и переносят его на воздушные шары посредством симбиотических отношений миграции.

Меняется ли радиационный пояс основной планеты из-за сильного стресса, связанного с двойной планетой? А как насчет протонного излучения, подавляющего магнитное поле Медеи и периодически создающего смертельные условия для людей, которые вызывают биологические изменения в воздушных шарах?

ДУГ КРЕПО

Голливуд, Калифорния

Поскольку все астронавты в первую очередь являются военнослужащими, и поскольку они прибыли, чтобы лишить эту планету природных ресурсов, их поначалу не интересуют фуксы и сферы. Но вскоре после того, как у них заканчивается еда, они становятся зависимыми от фуксов. В этом случае образуется треугольник власти между шарами, которые "правят" фуксами, от которых зависят люди. В то же время люди меняют отношения между сферами и фуксами.

МЕРЛ РОДЖЕРС

Калифорния.

Ненависть к фуксам порождает в человеке феномен, при котором он не может забыть его ошибки, и поначалу это хорошо. В этом смысле человек не повторяет свои ошибки и благодаря этому становится популярным. Но со временем это приводит к путанице и, в конечном счете, к смерти людей, а поскольку фукс является единственной пищей, люди стремятся к совершенству, смерти и путанице одновременно.

МЕРЛ РОДЖЕРС (см. выше)

Поскольку существа из воздушных шаров считаются более разумными из них двоих, возможно, существа из воздушных шаров захотят сохранить эти отношения. Это может быть химически индуцированный агент, выделяющийся из существ-шаров при выделении или издаваемом ими звуке, который будет действовать как интеллектуальная сома (простите меня, мистер Хаксли), препятствуя любому продвижению фуксов.

СТИВ ХАННО

Санта-Моника, Калифорния

Почему шарики не могли размножаться "весной" и "осенью" — двигаться к "лету" (потому что горячий воздух, нагретый планетой, поднимается вверх, а холодный воздух на "темной стороне" остается внизу, вызывая ветровые течения). Некоторые из них избегают оплодотворения летом и улетают в космос.

РОБЕРТ КУРЦ

Лос-Анджелес. Калифорния

Сделайте фуксы сексуально привлекательными для людей. Предположим, что ультрафиолетовое излучение, производимое земными садовыми фонарями, подействовало на воздушные шары или фуксов как наркотик. Если допустить 60 герцевое мерцание садовых ламп — это могло бы создать эффект "стробоскопа" (в США частота питающей сети 110 В — 60 Гц — прим. переводчика). Симбиоз бактерий с местной фауной Медеи стимулирует иммунную систему человека даровать вечную жизнь.

Яйца из воздушных шаров могли быть перенесены в жаркую зону для инкубации и потерять свою плавучесть над экваториальным морем. Яйца распускались (или что-то еще) в океане. Воздушные шары могли быть "цветами" материнского растения, растущего в море.

Тэд: Как "материал, который попадает в окно", может быть передан на землю? С помощью языка? Или механизмом будет сама "способность"?

У. С. ФИНКЕЛЬШТЕЙН

Глендейл, Калифорния

Когда человеческая колония впервые приземляется, у них не хватает солнечных батарей для производства достаточного количества энергии, не подозревая, что воздушные шары — это разумные существа, они обнаруживают, что воздушные шары содержат водород, который можно использовать в качестве топлива. Они захватывают много воздушных шаров, но останавливаются, когда обнаруживают, что воздушные шары разумны. Но воздушные шары не понимают, что земляне остановились, и главная причина в том, что земляне все еще используют водород в качестве топлива, но водород они производят сами. С годами у воздушных шаров установился обычай — когда кто-то из них серьезно болен или умирает, он изо всех сил старается опуститься рядом с источником тепла в земном поселении, тем самым воспламеняя и уничтожая людей или имущество поселения. Этот обычай имеет черты этики камикадзе.

УИНА СТАРДЖОН:

Если фуксы действительно используют какие-то воздушные шары в качестве ангелов-хранителей, то это будут мигрирующие кочевники, которые следуют за своими опекунами. Молния, поскольку она может уничтожить воздушный шар/ангелов, должна рассматриваться фуксами как придаток высшего "бога". Когда корабль землян приземлится, это может быть воспринято как затвердевшая молния и может заменить воздушные шары в качестве окончательного физического воплощения "Бога" на планете. После этого фуксы начнут массовую миграцию на космический корабль. Это был бы первый случай в их истории, когда фуксы мигрировали бы в общее место. Это привело бы к серьезному нарушению их системы/цикла.

ГЛЕН КВАСНИ

Вест Ковин. Калифорния

Пусть воздушные шары будут меньше фуксов, и пусть фуксы время от времени хватают воздушный шар, чтобы получить "кайф", вдыхая газ. Этой практике могут следовать и люди.

МАЙК ДАЛИЯ

Глендейл. Калифорния

Если ученые узнают (на 3 столетия вперед?) что земля будет уничтожена, то возникнет насущная необходимость колонизировать другой мир.

Однако столетия предупреждений дают время для ограниченных исследований. Исследователи с Земли прибывают на Медею. Хрупкие доброжелательные воздушные шары пытаются помочь им, но у фуксов одна цель — избавиться от человека. Не столько для того, чтобы избавиться от человека, сколько для того, чтобы вернуть себе контроль над воздушными шарами.

Исследователи с Земли побывали на многих других планетах, но ни одна из них не была такой привлекательной, как Медея. Однако борьба за то, чтобы найти там себе место, и попытки помочь воздушным шарам навести хоть какой-то порядок на (также обреченной) планете. Это не просто физическая битва.

Предположения: (1) Цель исследования и причина желания колонизировать землю (2) Воздушные шары хрупки, доброжелательны, уязвимы (см. характеристики: религия). (3) Фуксы умирают, они в отчаянии, им нужны воздушные шары для чего?? (4) "Медея" сошла с ума, и ее нужно починить в первую очередь, несмотря на временные затраты, это ее последний шанс.

Сценарий: Корпорации конкурируют на рынке знаний. Каждая из них рыщет по Вселенной в поисках разумных существ, у которых можно почерпнуть знания в области науки, искусства. философии и т. д. Знания — это общая валюта.

Две конкурирующие компании одновременно открывают для себя Медею, и обе обнаруживают, что у существ из воздушных шаров высокоразвитая культура. Что корпорации могут предложить существам — воздушным шарам за их ценные знания? Как существа отреагируют? Как эффективно взаимодействовать между двумя культурами?

Р. КЛАРК

Каждый писатель рассказывает свою историю, свой опыт жизни на планете. Сделайте книгу сборником историй об одном и том же месте. Медея и человек фукс и знакомство с планетой на воздушном шаре.

БРЮС МЕНСИНГЕР

Лос-Анджелес, Калифорния

Мне нравится идея Баки Фуллера о циркуляции воздуха. Может ли кто-нибудь что-нибудь сделать с еще одной цивилизацией (прилетевшими фуксами, или воздушными шарами, которые привязывались друг к другу, или объединением этих двух), живущей в более умеренных условиях?

Также нравится идея о том, что воздушные шары получают питательные вещества (витамины?) из остатков взорвавшихся воздушных шаров. Хорошая параллель с фуксами, поедающими отброшенные части друг друга.

Парапланеристы: Что, если воздушные шары научатся переживать окончательное религиозное разложение, планируя, пока рана от удара молнии не заживет?

ДУГ ГЕНРИ

Воздушные шары — это личиночная форма высшего разума. Человек появился в конце одного цикла. Способ передвижения еще предстоит определить, но если бы они могли подниматься и опускаться, они могли бы подниматься над потоками ветра. Как еще это делают настоящие воздухоплаватели?

ПОЛ НИКОЛАС БОЙЛАН

Во — первых, сделайте воздушные шары телепатическими — массовая телепатия (что-то вроде марсиан из "Последних и первых людей" Олафа Стэплдона). Это дает им эволюционную причину для обладания интеллектом, поскольку между ними будет постоянное взаимодействие. Если вы откажетесь от идеи телепатии, вы можете наделить воздушные шары тонкой, но сложной мускулатурой, с помощью которой они могли бы делать многое — контролировать свою плотность и, следовательно, движение (таким образом, мускулатура окружает все их тело и фактически может составлять их внешнюю "оболочку"). Они могли бы общаться теми же способами, что и люди, если бы у них было некоторое пространство внутри этой мускулатуры, не заполненное кислородом (который, как я полагаю, полностью закрыт снаружи). Они могли "глотать" воздух и, манипулируя мышцами, могли "разговаривать". Если у вас много-много фуксов. и всего несколько шаров с более высоким интеллектом, у вас есть потенциал для создания популяции порабощенных фуксов, если вы дадите шарам возможность манипулировать ими (одному богу известно, почему шары захотят манипулировать ими). Они могли бы сделать это с помощью своего рода психокинетики, хотя это исключало бы любую причину, по которой фуксы были нужны как рабы.

ДЖЕФФРИ П. БРАУН

Глендейл. Калифорния

Мне неприятно указывать на это, но метод размножения фуксов (в том виде, в каком он был принят на данный момент) приведет к полному вымиранию вида, потому что для рождения одного ребенка требуется один труп. Если какие-либо "самцы" умрут при обстоятельствах, которые сделают их несъедобными.

АЛАН УИНСТОН

Пасифик Палисейдс. Калифорния

Вопрос. Какие чудесные товары можно было бы приобрести на Медее? А. Достижение Ториса (т. е. примерно что-то вроде Сатори) (открытие окна). Вопрос. Какова ситуация на земле? Вопрос. Контркультура (сегодняшняя) взяла верх, но они сохранили технологии и контролируют их, чтобы иметь возможность искать высшую мудрость. Вопрос. Где конфликт на земле? Вопрос. Остатки сознания и менталитета старого большинства — это группа, выступающая против расширения сознания, космических путешествий и т. д.

БЕАТРИС КЕППЕЛ

Бербанк. Калифорния

(I) Концепция "женского" пола, эволюционирующего в "мужской". хотя она и нова, в ней игнорируется вопрос о том, как развивалась эта биологическая система, т. е. что появилось первым, курица или яйцо. Кто был рядом, чтобы оплодотворить первую самку? Самооплодотворение? Однако в эволюционной биологии это имеет довольно низкую ценность для успеха. Все ваши потомки в конечном итоге будут больны гемофилией. Увеличение генофонда — ключ к успеху.

(2) Ваша идея о потреблении других организмов или каннибализации настолько ненаучна, настолько неправдоподобна и недоказуема, что я поражен, что вы все так серьезно подшучиваете над ней. Этот эксперимент с планариями — такое избитое клише, такая банальность и он показывает результаты, чаще отрицательные, чем подтверждающие факт обучения-при-кормлении. Прочитайте Скиннера, Тинбергена и Лоренца: обучение и знания, хотя и являются химическими по своей сути, не заложены в генетическом материале. Химические вещества сами по себе не являются знанием, знание заключается в том, как они удерживаются и высвобождаются физиологией существ.

(3) Если воздушные шары получают свой H_2 в результате электролиза воды, то в них может быть создан электрический потенциал более 10 КВ. Хотя они полностью электрически нейтральны, они все равно будут сильно притягивать электрические разряды. И если вы считаете, что сильные горячие ветры, дующие над сушей, не создают статических зарядов, вам лучше заняться физикой.

(4) Не забывайте о силе Кориолиса, влияющей на направление ветра. Планета действительно вращается, иначе она не была бы обращена одной стороной к Юпитеру во время своего вращения.

(5) Перестаньте прибегать к утомительным земным аналогиям, возьмите их (например, акул и моллюсков) и по-настоящему измените их.

(6) Вторжение человека всегда должно быть разрушительным — но всегда ли оно должно быть разрушительным?

(7) Почему Человек шел туда так неохотно? Как насчет этого? Земля эволюционировала в управляемое состояние. Дзен — это состояние просветления. Оно не стремится к чему-то внешнему, но стремится к внутреннему росту. Но к нам поступает неоспоримое сообщение из космоса, от этой двойной звезды. Сообщение не зашифровано, и небольшая группа заинтересованных людей вызвалась посмотреть. Общество стремится снабдить их прикладными теориями, разработанными за столетия медитации. Таким образом, вместо широко распространенной идеи исследования, колонизации или стремления к завоеваниям, люди остаются здесь неохотно, обеспокоенные другими силами, прерывающими нашу медитацию в пространстве-времени.

МИК АПТЕД

Санта-Моника. Калифорния

Если религия и/или мораль (этика?) теория потоков основана на концепции округлости, вполне естественно появление множества интересных идей. Было бы логично предположить, что идеальным состоянием было бы состояние самого большого и совершенного круга или сферы, что соответствовало бы поклонению воздухоплавающим.

Приземляющийся земной космический корабль мог выглядеть как эллипсоид. Выходящие из него люди могли быть либо существами, приближающимися к совершенству, либо падшими ангелами (в зависимости от ваших предпочтений). Это также относится к космическому кораблю, уничтожающему воздушные шары на пути вниз.

Фуксы. наличие такой сложной религии, вероятно, включало бы в себя какой-то обряд посвящения. В ходе испытания фуксы должны были покинуть Круглую океанскую зону и отправиться в один из полярных регионов на некоторое расстояние (по мнению Силверберга). Поступая так, она находилась бы на расстоянии, физическом и психологическом, от кругового совершенства и, таким образом, подвергалась бы испытаниям. (У фуксов есть парапланы — возможно, только для путешествий? Полететь в одну сторону, вернуться пешком?)

В описании фуксы очень быстрые. Люди рядом с ними представляются почти неподвижными. Как это происходит? тогда происходит первый контакт? Одной из идей было бы, чтобы раненый фукс (совершающий паломничество) столкнулся с людьми. Его травмы были бы такого рода, что замедлили бы процесс.

Водород. Свободного водорода практически нет (смотрите первую страницу спецификации). У воздушных шаров есть какая-то защита. Предлагаю подзарядку: это было бы естественно, учитывая все разнообразие полей вокруг Медеи. Возможный сюжет: заряженные воздушные шары продолжают натыкаться на земную технику. Люди убивают воздушные шары. Конфликт с фуксами (и воздушными шарами) из-за религии и т. д. Что касается зарядки: на иллюстрациях воздушные шары изображены путешествующими стаями. Возможно, различные электростатические заряды помогают удерживать воздушные шары в определенном стадном состоянии в социальных или эстетических целях. Возможно, стаи — это школы для философских дискуссий (что-то вроде собраний талмудистов?).

Идея сюжета была выдвинута в связи с "окном" и разрушением мидийской культуры в результате подъема Земли. У нас есть персонаж, который предвидит это — для Медеи. Почему это должен быть землянин, а не воздушный шар — суперфилософ? Воздушный шар для самоанализа и прозорливости?

МАЙЕР БРЕННЕР

Беверли-Хиллз, Калифорния

ЧАСТЬ IV: ДРУГИЕ СООБРАЖЕНИЯ

Пол Андерсон, 13 августа 1977 г.

Итак, если мы хотим, чтобы эти истории соответствовали друг другу, очевидно, что мы все должны согласиться с некоторыми параметрами. Например, путешествуют ли люди, отправляющиеся на эту планету, быстрее света (и если они это делают, то взмах волшебной палочки для этой цели называется "гиперпространством" или как-то еще?), или их корабли летают десятилетиями при эйнштейновских скоростях? По крайней мере, в общих чертах, какова ситуация на Земле — существует ли еще западная цивилизация, насколько велика свобода, если она вообще существует, каковы доминирующие страны или есть ли мировое правительство и т. д. и т. п.?

Хм-м-м. С таким же успехом я могу развлечь себя, набросав возможную предысторию. Если вы или другие предпочитаете что-то другое, я не против; в любом случае, потребуется больше деталей.

Земля переживала тяжелые времена — Советская империя рухнула, унося с собой множество людей и недвижимости, — но технологическая цивилизация выжила и даже быстро восстановилась. Во многом это было связано с ее позицией в космосе: земными орбитальными и лунными колониями, добычей полезных ископаемых на астероидах и т. д. Ресурсы, которые таким образом стали доступны, могли бы полностью ликвидировать бедность во всем мире. Конечно, все было не так просто, особенно с учетом того, что многие страны по-прежнему были обременены более или менее коллективистскими правительствами. Соединенные Штаты больше не была ведущей державой, а Европа была в значительной степени ослаблена. Лидерство, а также наибольший доход на душу населения достались некоторым странам, которые воспользовались расположением в тропиках для привлечения инвестиций, как внутренних, так и иностранных, в космические предприятия. Среди них выделялась бы Бразилия, Колумбия, Индонезия и Кения.

Несмотря на достаточно либеральное отношение к бизнесу, все они, под тем или иным названием, были скорее тимократическими, чем демократическими.

Все они были заинтересованы в предотвращении новых войн и имели возможность что-то с этим сделать. Номинально, Всемирная федерация была свободным союзом всех наций. На практике, хотя коалиция "Большой четверки" редко вмешивалась во внутренние дела других государств, она в значительной степени управляла ситуацией по своему усмотрению. Эта ситуация не была непопулярной; большинство людей во всем мире были рады обменять суверенитет на мир, повышение уровня жизни и относительно небольшое вмешательство в их частную жизнь, если, конечно, их местные органы власти не обеспечивали последнее.

На самом деле все было несколько сложнее. Мир не только восстановился и стал процветать благодаря обширным и сложным технологиям; теперь он полностью зависел от них. Управление промышленностью, сельским хозяйством и экологией должно было быть правильным, иначе последовала бы катастрофа. Лишь очень небольшая часть людей обладала способностью поддерживать систему в рабочем состоянии и принимать решения. Нельзя было допустить, чтобы политические вопросы влияли на них. Таким образом, настоящие правители управленческого общества становились его менеджерами, какими бы титулами они ни обладали. Теоретически Технический орган был всего лишь еще одним подразделением Профсоюза, таким же, как Управление по охране мира или Всемирная дорожная комиссия; на практике он всегда добивался своего.

Бурно развивались исследования космоса. За исследовательскими полетами автоматов к ближайшим звездам последовали пилотируемые экспедиции — хотя и не со сверхсветовой скоростью. Реактивный прямоточный двигатель Бассарда позволял совершать перелеты за несколько лет по корабельному времени (обычно дольше, до нескольких десятилетий, по земному времени, конечно). Хотя о широкомасштабной эмиграции за пределы Солнечной системы не могло быть и речи, на планетах, представляющих научный интерес, таких как Медея, были созданы постоянные колонии. Очевидно, что было гораздо эффективнее, чтобы там жили люди, которые обеспечивали бы себя сами и передавали информацию по радио, чем держать корабли на орбите. Это означало, что требовались все виды персонала, а не только ученые. Те, кто уезжал, зная, что никогда не вернется, делали это по разным мотивам — ради знаний, приключений, личных возможностей, недовольства положением дел дома и так далее. Правительства часто были рады избавиться от недовольных, предоставляя им рабочие места; иногда преступникам смягчали наказание, если они соглашались уехать и обладали желаемыми навыками.

Изолированные, если не считать сообщений при помощи лазерных лучей, которые шли много лет, в необычных условиях, к которым им приходилось приспосабливаться, различные колонии вскоре начали развиваться разными путями, в конечном итоге превратившись в общества, радикально отличающиеся от любого другого на Земле.

Что касается социальных условий на Земле, то в рамках системы управления они, естественно, сильно варьировались от места к месту и от времени ко времени, но было несколько основных моментов. Почти везде равенство полов считалось само собой разумеющимся; брак сохранился как институт, хотя многие браки так или иначе были "открытыми"; безопасная и эффективная химическая контрацепция была доступна всем, как мужчинам, так и женщинам. Маленькие семьи были нормой, а население земли довольно стабильно составляло пять миллиардов человек. Высокая производительность труда обеспечивала почти каждому разумный комфорт и изобилие досуга — фактически, проблема заключалась в безработице, поскольку для управления основными отраслями экономики требовалась такая небольшая часть рабочей силы, которая, как следствие, пользовалась огромным престижем. Среди большинства возникали всевозможные мелкие предприятия, некоторые из них были довольно странными; основывались религиозные или утопические общины, более или менее изолированные от мейнстрима; усердно культивировалась этническая идентичность; даже в повседневной жизни было много церемоний и ритуалов; профессиональные гильдии и союзы тоже придерживались этого и развивали у своих членов чувства "братства по ложе", которые часто становились сильнее любых других привязанностей.

Томас М. Диш — 16 сентября 1977 года

Просматривая стенограмму и фотографию. Я обнаружил, что не слишком отклонился от установленных возможностей. Я думаю, мне следует просто отметить некоторые существенные и несущественные постулаты на случай, если кто-то еще захочет обратить на них внимание.

Для моей истории абсолютно необходимо, чтобы космические путешествия были ограничены скоростью света (в то время как связь может быть мгновенной при наличии подходящего оборудования). Кстати, Медея находится в 50 световых годах от Земли: я сам проверил это в Королевском астрономическом обществе.

Также немаловажным является возраст и природа медейской колонии. Действие моей истории разворачивается в 2481 году. Прошло много времени после первого контакта. Я принял предположение Пола о том, что люди отправились туда ради знаний. Когда этот ресурс был достаточно хорошо освоен, границы расширились, а оставшиеся на Медее к моему времени люди по своей природе являются обитателями трущоб. Рост городов в масштабах галактики. Где границы прошлого? Погребенные под трущобами сегодняшнего дня.

Большая часть человеческих поселений к этому времени живет на флотилиях, расположенных в безопасных саргассовых районах океана. Поэтому мои герои не вступают в контакт с фуксами. Однако есть воздухоплаватель, которого я предпочитаю называть газовым шаром. В моем рассказе шары начинают свой жизненный цикл как полипы на разновидности водорослей, растущих в саргассовых водах: во время солнечных вспышек они наполняются газом и поднимаются в воздух. Они могут общаться либо с помощью скрипа своих клапанов, либо (предпочтительно) с помощью цветового потока. Все эти возможности были обсуждены во время дискуссии, так что я думаю, что не нарушу общую тему. На континенте темная сторона также есть поселение под названием Порт-Бэксайд.

Что касается общего фона: Вселенная — это многоспецифичная и (насколько можно судить) относительно миролюбивая цивилизация. Человечество простирается от обычных людей (рожденных или клонированных) до высокоразвитых и "модифицированных" киборгов (хотя я избегаю этого слова); существуют также банки данных с органическими компонентами и некоторыми человеческими склонностями. Более развитые типы, по-видимому, являются главными, хотя в моей истории на самом деле не показано, как они управляют делами.

Это все, что я могу придумать, что может иметь отношение к кому-то еще. Я надеюсь, что все это не является препятствием в чьих-либо работах.

Пол Андерсон, 27 сентября 1977 г.

Я решил разобраться в деталях моей собственной истории. Наконец-то я несколько раз повторил первоначальные расчеты и кое-что дополнил. Привожу результаты… и я был бы очень признателен, если бы Хэл, Ларри или Фред проверили меня на этот раз.

(1) Если Арго, раскаленный суперюпитер, имеет примерно в 1,5 раза больше визуального диаметра Юпитера, как я предполагал, тогда его угловой диаметр на небе Медеи намного больше, чем я сказал — на самом деле 7,86 угловых градуса или примерно в 15,7 раза больше размера Солнца или Луны, если смотреть с Земли.

Келли, изучаю вашу фотографию. Я не думаю, что вам нужно переделывать ее из-за этого. Благодаря интуиции художника, вы заставили планету-гигант выглядеть на небе достаточно гигантской.

(2) Я считал само собой разумеющимся, что приливное воздействие "Арго" на "Медею" будет незначительным, потому что он движется по такому маленькому участку неба. Что ж, по своей величине они (теоретически) примерно в 5710 раз превышают то, что Луна поднимает на Земле, или примерно в 3800 раз больше, чем Луна и Солнце вместе взятые поднимают на Земле.

Так что теперь я полагаю, что в океане и в любых морях, да и вообще в любых озерах приличных размеров, вы получите потрясающий эффект прилива. В основном, это не будут чудовищные волны, подобные цунами, но они будут очень значительными: поскольку они движутся не на запад, как наши приливы, а на север и юг, в полярных регионах они будут создавать особенно бурные волны. (В движении будет присутствовать некоторая составляющая, направленная на запад). В местах, где рельеф как раз подходит для создания резонанса, вы можете сделать отверстия и насесты, по сравнению с которыми все, что есть у нас на Земле, будет выглядеть безмятежно.

Кроме того, вы получаете различные приливные эффекты от других лун — они не могут быть незначительными, если только вы не предполагаете, что массы всех лун очень малы. что кажется маловероятным.

На самом деле. Холуточнил, что "Медея" является третьим крупным спутником "Арго", что подразумевает, по крайней мере, два более крупных спутника, обращающихся на более близкой орбите. Мне нужно было кое-что узнать о них для моих собственных целей. Я сделал следующие построения. Если кто-то будет возражать, пожалуйста, дайте мне знать.

Предполагается, что такая система будет в большей или меньшей степени соответствовать закону Боде-Тициуса о разнесении орбит. Несколько спутников будут иметь размер, который мы считаем планетарным, хотя Медея — самый крупный и (я полагаю) единственный, на котором есть жизнь. Чем ближе к Арго, тем они более плотные. более или менее плотные, потому что тепло планеты — гиганта вытеснило более легкие элементы во время их формирования.

Ближе всего (за исключением, возможно, некоторых второстепенных тел) находится Ясон. Среднее расстояние от Арго: 0,39 миллиона километров. Период — 18.21. Диаметр — 4322 км. Средняя плотность — 5,5. Максимальное приливное воздействие на Медею — 0,7 весеннего прилива на Земле. Максимальный угловой диаметр, наблюдаемый с Медеи, составляет около 23 минут, или 0,77 Луны, наблюдаемой с Земли. Минимальный угловой диаметр, около 10 минут, или 0,33 Луны.

Второй — Геракл. Среднее расстояние от Арго составляет 0,732 миллиона километров. Период — 46,68 часов. Диаметр — 4800 км. Средняя плотность — 5,3. Максимальный прилив на Медее — 7,36 весеннего прилива на Земле. Максимальный угловой диаметр Медеи — 57 минут или 1,9 Луны, минимальный — 9 минут или 0,3 Луны.

Эти приливы от спутников направлены на восток и запад, но, в конце концов, они не такие сильные, как следует из рисунков. При наибольшем сближении спутники расположены почти под прямым углом к Кольцевому океану и большая часть Ближней стороны довольно сухая. Тем не менее, они должны оказывать определенное влияние. Ясон находится на минимальном расстоянии от Медеи примерно каждые 24 часа. Геракл — примерно каждые 122 часа.

Спутники за пределами Медеи гораздо менее важны, как из-за их больших расстояний, так и из-за того, что Дальняя сторона в основном покрыта льдом.

Таким образом, в целом океан и малые моря Медеи более бурные, с большим количеством течений, чем я первоначально предполагал. Поднимая минералы со дна, это должно, во всяком случае, способствовать распространению и быстрой эволюции жизни; значительные приливы также могут ускорить завоевание суши жизнью.

Мне кажется разумным, что Джейсон вызывает электрическую активность в атмосфере Арго, поскольку Ио соответствует Юпитеру, и что это оказывает незначительное, но значительное влияние на жизненные циклы некоторых видов Макдана (не разумных видов, по крайней мере, в моей истории). Поскольку орбиты Ясона и Медеи несколько наклонены относительно друг друга, этот эффект проявляется примерно каждые 200 земных дней.

ХолКлемент, 1 октября 1977 г.

Я планирую поработать над периодом вскоре после того, как человек высадится на Медее и до сих пор мало что знаю об этом. Сомневаюсь, что я займусь фуксами (большинство из вас написали бы об этом книгу), но, вероятно, займусь воздушными шарами. Однако мои герои, вероятно, придут к каким-то очень ошибочным выводам о себе, которые, без сомнения, будут исправлены в других историях. Географически я планирую работать в северном полярном регионе, где высоко в небе находится яркая белая пара касторов А и В. первичный сигнал, колеблющийся вверх и вниз по горизонту, и различные грязные трюки, которые можно проделать с фазовыми диаграммами H_20-CO_2, если я смогу получить или рассчитать необходимую подробную информацию.

Уточняю, я сделаю это, если смогу. Пользуясь цитатой Рассела Ховарда из "письменных предложений" — в которой он совершенно правильно говорит о том, что приливная выпуклость не видна с поверхности. Кольцевой океан, с чем я согласен, можно объяснить некоторой изостазией, возникающей в результате выпадения большей части воды, которая, находясь чуть ниже горизонта, от первичного полушария, стекает в виде ледников обратно к горячей стороне и тает по мере приближения к этому полушарию. Все кольцо должно быть сейсмически достаточно активным, поскольку оно было вдавлено весом ледников и отложений. Возможно, мантийные течения Медеи вызваны внешними факторами, в любом случае, апвеллингом (вызванное ветром движение плотной, более холодной и обычно богатой питательными веществами воды из глубоководья к поверхности океана — прим. переводчика) по обе стороны кольцевого океана. Я предполагаю, что это океан и несколько довольно высоких и молодых гор, по крайней мере, в северной полярной области.

Точка зрения Винсента Г. Вайберга кажется обоснованной, за исключением того, что я, вероятно, заставлю их столкнуться с высокими температурами C0_2, а не с песчаными бурями, хотя я не исключаю и другого.

Джим Карнес и еще несколько человек, которые, похоже, ожидали, что в атмосфере Медеи будет много бесплатного H_2, — ни за что. Допуская, что кислород может вырабатываться с высокой биологической скоростью воздушными шарами, используя, предположительно, солнечную энергию в какой-то побочной версии нашего фотосинтеза, он не может сохраняться долго, если его выпустить из воздушного шара. При заданном парциальном давлении кислорода он будет окисляться обратно в воду довольно быстро — да. Я знаю, что в резервуарах на Земле этого не происходит, если не допускать попадания искр, но это другой временной масштаб; а касторы типа А и В светятся, обеспечивая достаточный поток ультрафиолетового излучения. Кроме того, когда воздушный шар поджигается молнией или другими способами, он не взрывается — посмотрите фильмы о Гинденберге. Или попробуйте выдувать пузыри с помощью генератора на основе цинковой кислоты и поджигать их после того, как выйдет воздух. Быстрое горение — да, детонация — нет.

Я рассказал Полу и Ларри на Worldcon о причине малого возраста системы; извините, что я не смог сделать этого изначально. Два ярких члена системы Кастор относятся к звездам типа А, более яркая из которых является хорошей имитацией Сириуса. Система не может быть намного старше, чем я упоминал, если все они сформировались примерно в одно и то же время и наши современные теории звездной эволюции вообще верны.

Я соглашусь с тем, что у Тома нет сверхсветовой скорости. несколько неохотно, но это, безусловно, не будет иметь большого значения для моего рассказа — мне просто нужно быть осторожным с мимолетными замечаниями. Доступные мне данные о параллаксе приближаются к 45 световым годам, а не к 50, но придираться к этому не стоит, поскольку тригонометрические параллаксы таковы, каковы они есть.

Только что увидел еще один пункт на первой странице письменных предложений; не понимаю, почему я не отметил его при первом просмотре. Воздушные шары не используют водород для получения энергии, окисляя его до воды, если только какой-либо другой организм не использует более простой источник энергии, такой как солнце, для высвобождения водорода в первую очередь. Это добавило бы проблемы к тому, как воздушные шары получают водород от производителей — если только последние символически не живут в их телах. В таком случае, вы могли бы с таким же успехом сказать, что воздушные шары производят свой собственный водород, как предполагалось ранее; вы просто добавили к картине инженерную деталь. Некоторые из наших самых неистовых "защитников окружающей среды", несмотря на это, утверждают обратное — водород никогда не будет химически основным источником энергии ни на одной планете с богатой кислородом атмосферой — точно так же, как, несмотря на недавнее письмо в местной газете, чудовищное давление океанских глубин не поможет нам запустить турбины.

Ларри Нивен — 10 октября 1977 г.

от набросков до "Flare Time"

Заметки о Медее слишком полные. Явные несоответствия. Я делаю определенные предположения.

В моих заметках описаны области локальных потоков. Женская фаза — восьмилапая и шестилапая; вторая кладка потомства раскрывает мужские органы для двуногой фазы: постмужчины являются хранилищами мудрости. Контрацепция проста; новые самцы полубезумны, и с ними можно обращаться как с сумасшедшими, то есть сдерживать их. В зависимости от потребностей племени, им разрешается размножаться несколько раз или много. Они не летают.

На Медее не используются дирижабли. Штормы здесь слишком частые и жестокие. Поэтому мы можем без обиняков называть этих чудовищ-аэростатов "воздушными шарами". Размер варьируется от баскетбольного мяча до большого. В конце концов, в Холодном климате они огромные. Они получают от вспышек столько же ультрафиолетового излучения, сколько и все остальные, а масса сохраняет тепло.

Воздушные шары неразумны: они не могут содержать мозг (не смогут его поднять, за исключением крупных), а вскрытие показывает, что его там нет. Но воздушные шары собираются в группы, связанные самогенерирующейся паутиной. Есть предположение, что скопление может представлять собой один большой мозг.

Полеты в космос осуществляются с помощью прямоточного реактивного двигателя Бассарда.

Еще несколько предположений, которые я забыл записать—

1. Я не могу купить воздушные шары, потому что они умные. Но я не хочу портить ваши коллективные парады, а вы (по крайней мере, участники дискуссии), похоже, хотите сделать это предположение. Так;

Я беру Медею через семьдесят лет после основания колонии/исследовательского центра. На данный момент связи с воздушными шарами не было. Они были препарированы, и (как и ожидалось) у них нет ничего похожего на человеческий мозг (и они не смогли бы его поднять, даже если бы он у них был). Но они связаны чем — то вроде паутины в большие сгустки. Если сеть передает сигналы, они могли бы сформировать единый разум. Чисто умозрительно. Но фуксы говорят, что получают данные о погоде с воздушных шаров, и они могут это доказать. Это результат наблюдений или общения? Они не понимают вопроса.

Подводя итог: медейцы не знают, есть ли у воздушных шаров разум.

2. Фуксы не летают. Летающие звери устроены совсем по-другому. (Жаль, что Харлан не дал вам, участникам дискуссии, больше времени, чтобы прочитать эти чертовы заметки. Но ведь он дал мне всего десять часов на написание моей статьи.)

3. Экология Медеи может быть разнообразной. Крупнейшая взаимосвязанная экологическая система может быть размером с Калифорнию; в среднем — с Долину Смерти (что является уникальной экологической системой). Воздействие других экологических факторов, таких как сильные ветры, приливные волны и миграция, приводит к тому, что уникальная экология Медеи разрушается примерно каждые пять лет. Причины очевидны. В дополнение к факторам, которые разделяют экологию на Земле — расстояниям, горным хребтам, разнице температур, океанам и рекам, — у нас есть разница температур на Медее, одностороннее течение Кольцевого океана к Горячему концу, всевозможные особые условия.

4. Горячий конец. Холодный конец. Северный полюс. Южный полюс. Местный экватор и Дальний экватор. Если вы предпочитаете разные термины для обозначения сторон света, прекрасно; вы будете относиться к разным эпохам. Языки меняются.

5. Кольцевой океан всегда течет в сторону Горячего конца — и он более пресный, чем Земной. Причины:

(а) Планета моложе. Солям требуется меньше времени для растворения.

(б) Но тектонические процессы более интенсивны. Соли растворяются быстрее.

(c) Но приливные волны постоянно выбрасывают морскую воду в пограничные районы с Горячей частью. Моря отступают, оставляя приливные бассейны для высыхания, и они высыхают быстро. Испарения переносятся в Холодную часть. Отложения в ледниках и (пресноводные) ледники мигрируют.

(d) Результат: несколько пресный океан, из которого можно извлекать почву и стерилизовать для использования земными растениями. (УЛЬТРАФИОЛЕТОВОЕ излучение и земные экскременты для стерилизации). И кольцо соляных гор в Горячем поясе, граничащее с Кольцевой границей океана, которая очень соленая. Здесь мы имеем еще один критерий разделения экологий: какую степень солености может переносить данное животное или растение?

6. Воздушные шары действительно переносятся на Горячую сторону, в основном, они размножаются в океане. Но некоторые из них могут переносить низкое давление и большую высоту, их можно переносить на Холодную сторону, где они погибают и размножаются. (Если бы у них было только одно место размножения, они могли бы быть уничтожены в любой момент какой-нибудь мигрирующей угрозой!)

PS: До прихода людей фуксы жили в бронзовом веке. Экспансия была быстрой.

Например, команды фуксов и людей возводили здания на обеих территориях.

Пол Андерсон — 15 октября 1977 года

1. Я предполагаю, что воздушные шары, так же как и фуксы. являются индивидуально разумными существами, Ларри, позволь мне отметить, что, в то время как воздушные шары, обладая небольшой массой, они обладают большим объемом, а значит, достаточной плавучестью, особенно в атмосфере, более плотной, чем земная. У них не должно возникнуть проблем с подъемом килограмма или около того мозговой ткани, а это все, что нужно нам, людям… Однако в других районах Медеи есть родственные виды, которые не обладают интеллектом или обладают групповым интеллектом, как предполагает Ларри. (Все это могло бы сосуществовать, если бы у нас дома существовал целый мир, просто представьте себе людей и человекообразных обезьян, приматов и мартышек, лемуров и лори, не говоря уже о вымерших формах, таких как австралопитеки.)

2. Я согласен, что "фукс" и "воздушный шар" — это глупо, и поэтому мои герои-люди называют их "дромиды" и "ураниды" соответственно — от греческого "бегущий" и "обитатель небес". Ты знаешь, на самом деле, один из моих сотрудников пренебрежительно отзывается о "фуксе" и "воздушном шаре" в выражениях, которые могут использовать только невежды… Однако его дело может оказаться проигрышным; глупые слова могут возобладать, если вы твердо намерены их использовать. (Обратите внимание: в наши дни даже в научных журналах "данные" и "медиа" обычно используются в единственном числе. Даме, которая преподавала мне латынь, не так уж и много лет назад, было бы что сказать по этому поводу!)

3. Для своих целей я снабжаю ксенологов маленькими приемопередатчиками, которые они заставляют носить нескольких местных жителей; они передают нервные импульсы туда и обратно по компьютерной связи. Это представляет собой ОЧЕНЬ грубую форму телепатии. Попадается лишь несколько восприятий, довольно искаженных, ничего утонченного — разве что на совершенно подсознательном уровне.

4. Люди на Медее не планируют захватывать ее, как европейцы захватили Америку или (тем более) Австралию. На самом деле, они думают, что было бы не целесообразно даже пытаться это сделать. Слишком многие регионы мира настроены к ним слишком враждебно, у них есть законы, ограничивающие численность населения… Конечно, это тоже может измениться, в более поздних поколениях, чем то, о котором я пишу.

5. Чтобы преодолеть расстояние примерно в 50 световых лет между Солнцем и Кастором С. Космическому кораблю, движущемуся с постоянным ускорением в один G, с промежуточным оборотом, потребуется около 51 года по внешнему времени. Реактивный корабль типа Бассарда может, теоретически, это сделать. Из-за эффекта относительности время внутри корабля было бы намного короче; по моим расчетам, оно составило бы чуть меньше восьми лет. Это все еще довольно долгое путешествие — и я сомневаюсь, что физиология позволит вам значительно сократить его, увеличив ускорение, — поэтому я предполагаю, что в пути будет анабиоз и… в этом случае также предполагается, что космические корабли не совершают путешествие так быстро. Я не предполагаю, что может быть какой-либо вид связи быстрее света.

Конечно, со временем это тоже может измениться; космические корабли могут быть значительно усовершенствованы, тахионы могут быть использованы для передачи сообщений или что угодно еще, что пожелает предположить автор.

ХолКлемент, 23 октября 1977 г.

Если кого-то это интересует, то при атмосферном давлении на уровне Медейского моря и температуре, близкой к замерзанию воды, в кубометре водорода его может содержаться 2,9 килограмм (сделайте поправку на гравитацию на Медее сами); воздушный шар диаметром два метра может нести около двенадцати килограммов массы, включая его собственную. Если кто-то не согласен с этой цифрой, помните, что молярный объем газа на Медее составляет немногим более девяти литров.

Фредерик Поль — 23 октября 1977 года

Медея не вращалась по своей орбите, как обычная планета. Она просто сидела на корточках, вращаясь по своему эллипсу и одним глазом наблюдая за главной звездой через плечо.

Следовательно, у нее были не только северный и южный полюса. У нее также были прямой и западный полюса. хотя эти два полюса случайно оказались на экваторе Медеи. Астроном сказал бы: во первых — Медея действительно вращается; во вторых — нет такого понятия, как восточный полюс; в третьих — только идиот мог вообразить, что он стоит на нем.

На что идиот, стоящий на нем, ответил бы: 1 — чепуха; 2 — чепуха и 3 — иди ты к черту. Она не вращается, потому что я вижу, что это так. Основная точка поднимается над горизонтом и опускается ниже него. На это уходит по паре месяцев в каждую сторону. Вот и все. Она не вращается. Для него. восточный полюс был там, где воображаемая линия экватора пересекала широкую полосу терминатора, и именно там они находится.

Повернувшись лицом к северу, он мог увидеть слева жаркую сторону Медеи, душную и пропитанную паром, как Бедфорд-Стайвесант в августе, с запахом гниющего мусора. Повернувшись направо, он увидел темную сторону. как в Дулуте в новогоднюю полночь.

(Темная сторона. Что за жизнь обитает на радиоактивных осадках с солнечной стороны. Мелкие крупинки и хлопья органического вещества разносятся ветром по терминатору, и жизнь (если она вообще есть) выживает благодаря редкому дождю манны небесной, подобно иглокожим на дне Марианской впадины.) (Здесь нет света, следовательно, нет фотохимии, следовательно, нет растений. За исключением того, что могло бы быть, возможно, что-то вроде водорослей (питаемых теплом, а не видимым светом) в непосредственной близости от гейзеров или горячих источников — если это абсолютно необходимо для определенных целей.)

Вокруг Восточного полюса воды были бы неподвижны. И не только потому, что обычно они были заморожены. "Медея" поскользнулась и споткнулась, когда проходила вокруг основного полюса — не сильно: всего на один — два градуса — и небольшая либрация вызвала несколько мощных приливов вблизи полюса тепла. Градус — это не так уж много, но над выпуклостью Медеи он достигал пары сотен миль, а это означало, что каждая молекула H_20 пыталась бы сначала выплеснуться таким образом. Затем это, по двести миль за раз, и приливы, которые возникали из-за всего этого, достигали высоты 900 футов. Но не на Восточном полюсе. Там они были всего в дюймах и слишком медленными, чтобы их можно было измерить.

(На Темной стороне приливы были бы такими же сильными, как на полюсе тепла, за исключением того, что вся вода замерзла. В результате вы получили бы огромные таяния льда, как будто ледники врезаются в айсберги.)

"Харлан, я не помню, какая величина либрации указана — я предполагаю, что около 1°. Если больше, скорректируйте цифры соответственно: 1° — 200 миль, больше или меньше.

ЧАСТЬ V: Рассказы

Станция Фарсайд

Джек Уильямсон

1

В офисе зазвонил интерком.

— Олаф? — Это был Сакума. Глава компании Northcape Engineers. — К тебе клиенты. Пара выходцев с материнского мира, новички на Медее. Хотят построить исследовательскую станцию. Я сказал им, что ты сможешь это сделать.

— Где?

Секунда молчания.

— Послушай их, в любом случае, — сказал Сакума. — Они настроены серьезно. Хорошо финансируются. Я им говорил, что это большой риск, но они по-прежнему настроены решительно. Они хотят увидеть Обратную сторону…

— Я видел ее. Слишком много.

— Это не та часть, которую они хотели бы исследовать. Бассейн Банда. Куда отправляются умирать огненные мешки.

— Нет! — Он покачал головой, глядя на переговорное устройство. — Отправь меня куда-нибудь в другое место.

— Пытался. Пытался объяснить им, почему это безумие. Но я не могу их переубедить. Они понимают, каковы шансы, и им нужен инженер.

— Отдай им Макбента.

— Он не бросит свою жену. Говорит, что это может занять год.

— Скажи им…

— Я им уже говорил. Они сейчас поднимутся к тебе.

Его офис находился высоко в зеркальной башне, которую инженеры Норткейпа возвели, чтобы обозревать проложенные ими улицы, спроектированные ими мельницы, плавильни и круги гидропонных хозяйств, огромный комплекс приливных турбин. Все объекты, где они были главными подрядчиками.

Маленькая пустая ячейка — он был очень скромным сотрудником фирмы, который предпочитал работать под открытым небом. Ему нравился вид из окна. Крыши Чонга, лес серебристых конусов, взлетно-посадочные полосы и пирсы за изгибом реки и самое лучшее — Высокие Каскады.

Хотя они находились в двадцати километрах, в те моменты, когда в городе было тихо, ему часто казалось, что он ощущает вибрацию и слышит непрекращающийся рев всех этих кубических километров приливной воды, стекающей с черных утесов, которые наполовину закрывали горизонт — взрывающиеся столбы, пенящиеся дорожки и высокие стены потоков воды, коричневатой в лучах двух солнц, которые погружались в кипящие облака расплавленного золота.

Это был уже Темный День, двойное солнце скрылось за планетой. На юге, низко над горизонтом, пылал красный Арго отражаясь от зеркальных крыш и превращая водопады в кровавые потоки. Ярче, чем Арго, тускло-красное и бледно-зеленое полярное сияние струилось по безлунному небу.

Оторвавшись от этого знакомого великолепия, он повернулся и стал ждать у двери.

Ему было около сорока, он был плотным и мускулистым, с коротко подстриженными волосами песочного цвета и загорелой кожей. Его бледно-голубые глаза настороженно щурились, словно он был готов к неожиданностям. Он был одет для Темного Дня. На нем была его полевая форма: высокие термоботинки и комбинезон с капюшоном, на голове — светоотражающая маска. Выпуклые рубиновые очки придавали ему немного зловещий вид, как у какого-нибудь большеглазого чудовища из Хотлендса.

Клиенты выходили из лифта в сопровождении або из офиса Сакумы, с непроизносимым именем, которое позволяло людям называть его Чарли. От або с купированным хвостом сильно пахло самцом в пост-сексуальной стадии. Норлунд возмущался або в Норткейпе. Вонючие шестиногие фуксы, которые распадались на части, как уродливые насекомые, оставляя двуногие матки, пока не превращались в сексуально озабоченных самцов и, наконец, в выжженных кастратов. Они не были коренными жителями этого полярного побережья, но теперь их было не удержать. Они учились слишком быстро и работали слишком дешево. На самом деле, сейчас Чарли готовился к получению диплома инженера.

Норлунд пожал плечами, решив, что не стоит его беспокоить. Фуксы, чувствительные к северному климату, были вынуждены сидеть взаперти. Безусловно, Чарли не присоединился бы ни к какой дальней экспедиции.

"Инженер Олаф Норлунд!" — Голос Чарли был очаровательно точной копией голоса девушки, которая записала эту обучающую кассету. — "Приведите уважаемых клиентов Northcape Engineers. Доктор философии Аум Падхай. Доктор философии Леда Ловато. Доктора философии прибыли с Земли пять лет назад и добиваются строительства станции "Фарсайд"."

Он пожал им руки, в то время как существо откинулось назад, опираясь на свой хирургически укороченный хвост, высунув красный язык и ухмыляясь ему. Его обнаженные атрофированные мужские органы висели вялые и черные. В продолговатых ярких глазах был злобный блеск. Возможно, его забавляло затруднительное положение Олафа. Норлунд никогда не мог догадаться, о чем думает фукс, но подозревал, что тот понимает слишком многое.

— Спасибо, Чарли, мистер Сакума хочет, чтобы ты вернулся прямо сейчас.

Он провел посетителей в комнату, стараясь казаться более вежливым, чем на самом деле, и закрыл дверь. Они подошли к окну, прежде чем вернуться к креслам за его столом, и девушка тихо вскрикнула, удивляясь водопаду. Ему понравился ее голос.

Доктор Падхай был высок и худощав. Возможно, он был красив, но в то же время изможден и вызывал беспокойство. Багровый шрам от какой-то старой раны пересекал его смуглую щеку и лоб, из-за чего правое веко было опущено, а пристальный взгляд черных глаз вызывал странное замешательство. От него исходил пронзительный запах чего-то похожего на камфару.

Девушка задержала Норлунда в объятиях. Она была достаточно стройной, но в то же время соблазнительной, ее оливковая кожа сияла от холода северного пейзажа, волосы были длинными, гладкими и темными. При таком освещении ее глаза казались фиалковыми, теплыми и доверчивыми. В уголке левой ноздри у нее красовалась яркая платиновая бусина. Она была моложе и привлекательнее всех докторов наук, которых он знал за несколько семестров в университете Медеи, расположенном в жарком поясе, и казалась слишком свежей и нежной для бассейна Банда.

— Мистер Сакума сказал мне, что вы пытаетесь организовать дальнюю поездку.

Сев обратно за стол, он попытался быть дипломатичным.

— Северный пейзаж — это проекция континента Фарсайд, но здесь мы защищены береговым хребтом и морем Мушанга. И мы получаем тепло от Арго. Даже здесь холод может быть достаточно сильным, но это не дает вам представления о климате за пределами ледников…

— Нам объяснили, в чем заключаются трудности. — Голос Падхая был резким и хрипловатым, как будто от чрезмерного крика, его акцент было трудно понять. — Мы принимаем на себя все возможные риски.

Он повернулся к девушке за подтверждением.

— Мы согласны, мистер Норлунд. — Ее мягкий земной акцент был приятнее, а тембр голоса твердым и чистым, таким мелодичным, что он подумал, что фуксу следовало бы взять ее в качестве модели. — Пожалуйста, не пытайтесь нас задержать. Просто помните, от чего мы отказались ради этого — от нашего мира и нашего времени. Шестьдесят земных лет, чтобы добраться сюда. Еще шестьдесят, чтобы вернуться. Если мы когда-нибудь это сделаем, мы вернемся в мир, который мы не знаем. Но мы знаем, чего хотим.

Она прикоснулась к платиновому шарику в своей ноздре.

— Вы должны понимать, что мы Искатели.

Он кивнул, даже не пытаясь понять. Его народ покинул Землю на шесть поколений раньше, и ему не нравились даже жаркие земли Медеи, кишащие расами фуксов и воздушных шаров, кишащие хищниками и почти такими же странными колонистами-людьми. Северный пейзаж был его домом. Земля была слишком далеко, чтобы иметь какое-то значение. В университете он бросил скучный курс земной истории после первого же идиотского теста.

— Искатели истины. — Глухой голос Падхая был громким и безличным, как будто он слишком часто проповедовал неверующим толпам. — Искатели жизни. Искатели Бога.

Он поднял свою худую левую руку, демонстрируя символическое кольцо — блестящий металлический шар, закрепленный на черном овальном основании.

— Полагаю, вы бы назвали нас мистиками.

Норлунд снова кивнул. Кампус в Хотленде был полон странных фраз и еще более странных идей, на которые он обычно не обращал внимания, хотя там была одна рыжеволосая девушка с горячей кровью, почти такая же привлекательная, как Леда Ловато, которая привела его на грань крещения в мутном Кольцевом море.

— Попытайтесь понять… — Это была скорее просьба, чем приказ. — На протяжении многих поколений мои предки стремились к единству со всей вселенной. Я не могу сказать, что они были не правы, но цели более поздних исследователей изменились, когда огромные радиотелескопы начали обнаруживать свидетельства существования других разумов в нашей галактике.

Внимательно слушая, Норлунд сдерживал свой скептицизм.

— Я интересовался историей и много читал, — согласился он. — Жители материнского мира обнаружили радиоволны, которые они приняли за сигналы. Они начали посылать корабли навстречу отправителям. Так мы, люди, попали на Медею.

— Поворотный момент в эволюции человеческого духа. — Темные глаза Падхая заблестели, а в его глухом голосе зазвучали нотки благоговения. — Прежние поиски нирваны были трудной абстракцией. Для многих это было слишком сложно. Внезапно, когда эти сигналы были получены, мы смогли начать искать космическую истину, общение со вселенским разумом по эту сторону смерти.

— Вы не нашли этого на Медее.

— Возможно, и нет. Возможно, потому, что мы забыли посмотреть.

— Так вот почему, — он повернулся к девушке, — вы пришли в поисках космической истины в бассейн Банда?

— Да, — в ее прозрачных глазах читался немой призыв. — Не смейтесь.

— Помните, мы Искатели, — сказал смуглый человек. — Выход с Земли в космос — самое благородное, что сделала наша раса, по крайней мере, вначале. Позже, к сожалению, эта высшая цель была почти забыта. Предназначенный нам всеобщий союз еще не достигнут, но он должен быть достигнут.

— Если бы те древние первопроходцы космоса отправились на поиски вселенской гармонии, — Норлунд сделал паузу, чтобы смягчить свой язвительный тон, — предполагаемый сигнал оказался естественным радиоизлучением водородной оболочки Арго, странным образом модулированным магнитными полями пылающих солнц и других движущихся лун Медеи и Арго. Потоки и космическая истина! — Он рассмеялся. — Что касается общения с огненными мешками…

Обиженное лицо девушки остановило его.

— Вы должны понять наше разочарование. — Падхай все еще проповедовал. — Вспомните о времени полета до Земли. Лазерному лучу требуется пятьдесят лет, чтобы доставить новости туда. Кораблю потребовалось шестьдесят, чтобы доставить нас сюда. Мы начали с сообщений столетней давности. Мы прибыли сюда, рассчитывая ускорить столетний прогресс…

— И вы нашли горячие земли! — Норлунд усмехнулся такому контрасту. — Культура племени або была разрушена контактом с человеком — если у або вообще когда-либо была культура. Люди пытаются выжить в мире, для которого они не созданы. Большая часть их собственной культуры утрачена. Пытаются жить за счет местных жителей, добиваясь своего, как могут. Ждут следующего корабля с Земли. — Он скорчил гримасу. — Я жил там, внизу, и мне это не понравилось.

— Мы надеялись на большее. — Падхай торжественно кивнул. — Хотя первые исследователи не обнаружили высоких технологий, некоторые из них сообщали о свидетельствах передовых достижений среди воздушных шаров. Лингвистические, эстетические, интеллектуальные…

— Воздушные шарики! — Девушка вздрогнула, но Норлунд продолжал говорить своим презрительным тоном. — В университете я прослушал курс биологии Медеи. Мы провели неделю на лабораторном корабле, изучая воздушные шары. Полурастения. Они вылупляются из плавучих водорослей в тропическом океане. Когда вырастают, они наполняются водородом. Дрейфуют по ветру или качаются вместе со своими сифонами. Питаются насекомыми или болотными паразитами или цепляются щупальцами за любой мусор. Они такие же умные, как пластиковый пакет на рынке!

— Возможно, некоторые. — Девушка не выказала недовольства, но ее пыл удивил его. — Не все. Мы здесь уже пять лет ищем умные шары, если их можно так назвать. Копаемся в официальных документах. Путешествуем по тропикам. Просматриваем записи в университетских архивах. Мы искали признаки разума везде, где только могли. Мы верим, что они действительно существуют. — Она вся вспыхнула от волнения. — Существовали и существуют — сотни различных видов воздушных шаров и существ, которых они называют фуксами. Эволюционировали, чтобы приспособиться к огромному диапазону условий жизни между горячим и холодным полюсами. Большинство из них довольно примитивны. Многие, как вы сказали, сейчас вырождаются. Некоторые уже вымерли. Но, по крайней мере, некоторые из них были высокоразвитыми, даже с минимальными материальными технологиями. Она указала на электростанции под водопадом, на светящиеся голубым светом гидропонные круги и подсвеченные красным крыши Чонга, как будто ее равнодушное презрение могло смести их все. — Мы ищем контакт с видом, который никогда не был хорошо изучен. Ахья — вид, который вы называете огненными шарами. Большая часть их жизненного цикла — это то, что вы только что описали. Особи вырастают из растительной матрицы, плавающей в тропических морях. Они раздуваются, летают, питаются, растут, размножаются, выбрасывают молоко обратно в море. Разница, как мы знаем, в том, как они умирают.

— На обратной стороне — на Фарсайде?

В словах было больше насмешки, чем он хотел показать, и он увидел, как она вспыхнула от негодования.

— Особи, достигшие половой зрелости, покидают свои стаи. Ее голос стал холодным и бесстрастным, она хорошо контролировала эмоции. — Они добираются до верхних широт и подхватывают реактивное течение, которое переносит их через Кольцевой океан и дальше, на Фарсайд.

— В знаменитый бассейн Банда?

— Мы надеемся последовать за ними туда.

— Рискованное дело. Теперь осторожнее, — он постарался не улыбнуться ее невинной настойчивости. — По моему, Бассейн — прекрасное место, для того, чтобы старые "мешки с огнем" сдохли. Но ни для чего другого оно не годится. И уж точно не для людей. Углекислый газ на самом деле не вымерзает из воздуха, пока вы не достигнете больших горных хребтов за его пределами, ближе к полюсу холода, но в бассейне достаточно холодно.

— Мы знаем о трудностях. — Она безмятежно кивнула. — На самом деле, мы благодарны за них. Именно поэтому священные места никогда не нарушались. Ваши насмешки нас не удивляют. потому что Ахья научились не путаться под ногами, но мы обнаружили свидетельства того, что когда-то у них была высокая культура. Мы надеемся, что она все еще сохранилась там, в Бассейне. Это наш последний шанс установить настоящий контакт, прежде чем он будет уничтожен.

Наклонившись к нему. С широко раскрытыми глазами и затаенным дыханием, с дрожащими губами, наполненными чувством, она вызвала болезненный приступ желания. Три женщины бросили его. Страстная рыжеволосая девушка, которая пыталась его окрестить. Остроумная маленькая художница из жаркого пояса, которая обнаружила, что не выносит холода Северных пейзажей. Гибкая танцовщица, которой здесь так понравилось, что она променяла его на лыжного инструктора.

Внезапная близость Леды Ловато наполнила его внезапным чувством горького одиночества. На мгновение ему захотелось каким-то образом поднять ее на руки. но он решил больше не позволять причинять себе боль. Высокие Каскады и прибрежные заросли всегда таили в себе больше тайн и незыблемой красоты, чем у любой женщины, и они никогда не обманывали его. Он быстро, почти виновато отвел взгляд от Леды и посмотрел на суровое лицо Падхая, покрытое красными шрамами. Без сомнения, она принадлежала ему.

— Ахья действительно, пытались приветствовать первых исследователей. — Продолжала она скороговоркой. — Этот инцидент упоминается в первых отчетах, которые поступили на Землю за сто лет до нашего отлета. Они обратились к нескольким десантным группам, пытаясь связаться с ними по различным каналам. Модулированный звук, исходящий из их сифонов. Модулированный свет — помните, они светятся. Даже модулированные радиочастоты. Но они не продемонстрировали никаких материальных технологий, никакого видимого оружия или инструментов, ничего, что могло бы заинтересовать этих мыслящих как машины землян, — за исключением, конечно, их радиосигналов. Некоторые из них были убиты и препарированы в безуспешных попытках выяснить, как они устроены — на одной из записей в архивах эти существа сравниваются с земными электрическими угрями. Вскоре им это надоело. С тех пор они избегали нас, и мы почти забыли о них. Нас просто не волновали возможности нематериального. Мы искали то, что есть у вас здесь. — Она махнула рукой в сторону окна, словно хотела смахнуть серебристые конусы Чонга и зеркальные купола турбин под залитым красным светом чудом водопада. — Инструменты, чтобы покорять природу, а не мудрость, чтобы слиться с ней.

— Послушайте! — Норлунд вскочил на ноги, уязвленный ее презрением. — Позвольте мне рассказать вам, что у нас есть на самом деле.

Она почти насмешливо пожала плечами.

— Во-первых, вы должны понять, что такое приливы. Он осторожно замедлил шаг, пытаясь достучаться до ее разума. — Хотя Медея всегда повернута горячей стороной к Арго, ее ось немного наклонена, так что Арго колеблется в небе то на север, то на юг. Всего шесть градусов, но это массивный объект. Приливные силы огромны.

— И что? — Падхай нахмурился. — Я ни чего не заметил.

— В тропиках вы этого и не могли заметить. Сильные приливы ощущаются на полярных побережьях. Многое зависит от формы суши. В воронкообразном заливе Зарет к востоку от Норткейпа каждый день уровень воды поднимается на пять километров. Вода попадает в море Мушанга, которое на самом деле является огромным приливным озером.

— Интересно — Сказал Падхай без всякого интереса, нетерпеливо взмахнув рукой, одетой в темную мантию, отчего над столом распространилась волна его загадочного запаха камфары. — Но какое отношение к нам имеют эти приливы?

— Огромное. — Норлунд ухмыльнулся. — Без них вас бы здесь сейчас не было. И вы, конечно, даже не могли бы надеяться добраться до бассейна Банда. Мы пробурили туннели под водопадами, чтобы получить доступ к морю Мушанга для гидроэлектростанций. Это жизнь Норткейпа. Они обогревают это помещение. Они приводят в действие нашу промышленность. Они выращивают продукты питания.

Он повернулся к девушке, надеясь, что она поймет.

— До нашего прибытия здесь была лишь голая тундра. На мысе было слишком холодно для фуксов, шаров и первых колонистов. Используя энергию приливов, мы создали экологическую нишу для человечества на Медее. Новое чистое место, наше собственное — по крайней мере, до тех пор, пока сюда не начали пробираться несколько особо умных фуксов.

— Спасибо, мистер Норлунд. — Ее тон стал лишь чуть теплее. — Вы помогли мне понять, почему первые колонисты так быстро забыли о своей великой первоначальной миссии. Сражаясь исключительно за физическое выживание. Я полагаю, у них просто не было сил ни на что другое.

— Я не мистик. — Он снова попытался объясниться, чтобы заслужить ее расположение. — Я действительно понимаю физическую энергию — силу этих приливов, жары на Арго, солнечных вспышек. Я могу рассматривать жизнь как проявление потока энергии. Я испытываю симпатию к Высоким Каскадам. Он махнул рукой в сторону их красного великолепия за окном. — Я думаю, такое же чувство вы испытываете к Богу. Турбинный комплекс под водопадом для меня почти храм. Место больших и красивых машин, которые подчиняются известным законам и работают на благо людей. — Он усмехнулся в ответ на ее немой протест. — Чего я не понимаю, так это универсальной истины, которую, по вашим словам, вы надеетесь открыть, наблюдая за падением с неба нескольких затухающих огненных мешков.

— Возможно, вы узнаете, — сказала она, — когда мы приедем в бассейн Банда.

— Я не соглашался туда идти.

— Мистер Сакума сказал, что с вами может быть трудно. — Она безмятежно улыбнулась. — Я сказала ему, что у нас есть способ убедить вас.

2

Ясным весенним воскресеньем они вышли из доков Чонга, чтобы прокатиться на отливе по Черному каньону к морю. Когда двойное солнце только-только выглянуло из-за нависающих восточных скал, образованных Высокими Каскадами в течение геологических эпох, подул свежий ветер.

Норлунд стоял среди пяти своих спутников рядом с тремя допотопными ледоходами, прикованными цепями к палубе небольшого исследовательского судна. Падхай и Леда Ловато все еще чувствовали себя неловко в своих новых жестких термокостюмах. И трое крепких парней, которых он наконец нашел и которые присоединились к ним Суровые ветераны Северных рубежей, обладавшие достаточным мастерством и выдержкой, чтобы рискнуть отправиться в дальний путь.

Наннук, луноликий инженер-ядерщик, который продолжал бодро настаивать на том, что бассейн Банда ничем не хуже тундр и полярных морей, которые знали его предки-инупики на родной планете. Флореаль, крепкий гид по ледникам, который любил лед, но утверждал, что ненавидит его. Он всегда откладывал деньги на покупку маленького безопасного бара в Норткейпе, но всегда растрачивал или раздавал свои сбережения и подписывался на еще одно, последнее, путешествие. Йорк, худощавый чернобородый геолог, молчаливый, но взрывной человек, движимый неугомонными внутренними побуждениями, которые заставляли его подвергать сомнению каждую вещь. Он бросал камешки в небо, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мишеням, или пытался обыграть программу master chess в своем карманном компьютере.

Норлунд испытал кратковременный прилив радости. После нескольких месяцев усилий и напряжения они действительно были в пути. Хотя напряжение, ожидающее их впереди, несомненно, будет более серьезным, а усилия — гораздо более отчаянными, они отправятся туда, где люди никогда не бывали. Он не думал, что умирающие огненные мешки объединят их с каким-то мистическим галактическим сверхразумом, но внезапно он с удивившим его самого рвением устремился вперед, навстречу всем испытаниям, связанным с достижением бассейна Банда и выживанием там.

Чонг был построен на излучине реки, в безопасном месте над самыми высокими приливами. Вода у доков была мелкой и вялой, но вскоре они оказались в глубоком течении, которое устремлялось вниз от водопада. Серебристые крыши скрылись из виду. Глядя поверх них на бесконечные стены приливной воды, с грохотом уходящие вниз, в желтый туман, он с легкой тоской подумал, увидит ли он когда-нибудь Норткейп снова.

— Великолепно! — Леда стояла рядом с ним и смотрела на него тепло и дружелюбно, поскольку все шло своим чередом. — Ничто на Барте и вполовину не сравнится с этой красотой. Я понимаю, почему вам здесь нравится.

В первых стычках с ней и Падхаем он потерпел несколько сокрушительных поражений и одержал одну маленькую победу. Первой капитуляцией было его согласие идти. Его твердая решимость поколебалась перед ее проницательным взглядом. В архивах Медеи она нашла результаты ранней орбитальной съемки, в которых сообщалось о радиоактивных отложениях на высоком плато, которое поднималось за ледниками к изношенному горному хребту, окаймлявшему котловину. Когда это не произвело на него впечатления, она обратилась к Сакуме.

— Наша энергия приливов велика, но постоянна. — Напомнил ему Сакума. — Мы все еще зависим от ядерного топлива для кораблей и самолетов. Если на этом плато действительно есть уран или торий, они нам нужны. Я знаю, что климат там довольно суровый, но такие люди, как ты, могут найти способы справиться с этим.

— Мне не нравится приближать ваши технологии к Айя, — призналась Леда, когда он наконец сдался. — Но если руда действительно там есть и вы найдете ее, несмотря ни на что, тогда, когда мы доберемся до Ахья, мы постараемся предупредить их, чтобы защитить их, насколько сможем.

— Когда? — Он улыбался, удивленный тем, что за очарованием ее широко раскрытых глаз скрывается воля. — Лучше скажите "если"!

Следующая неудача случилась, когда он захотел оставить ее.

— Мы будем там одни много месяцев, — предупредил он Падхая. — Если… на самом деле, мы вернемся. Это далеко от любых властей и в условиях, которые могут стать испытанием для цивилизованного человека. Мы не можем взять с собой женщину…

— Ловато должна поехать.

— Только не с нами, она слишком молода. Слишком… ну, привлекательна. Я боюсь того, что может случиться. Я ищу достойных людей, энергичных, сильных и вооруженных. Вы сами можете оказаться в опасности, сэр.

— Я? — взгляд Падхая из-под опущенных век был полон ледяного негодования. — Вы слишком много на себя берете. Мы с Ловато не любовники. Немного погодя он добавил, уже не так сурово: — Правда, мы могли бы ими быть, но мы пожертвовали физическими отношениями — по крайней мере, до тех пор, пока не закончим нашу работу.

Они сумасшедшие, подумал Норлунд. Но это было несправедливо, по крайней мере, по отношению к Леде.

— Она лингвист. — Объяснял он. — Она изучила все старые записи о контактах с Ахья и все известные языки их более примитивных родственников. Она провела месяцы на зафрахтованном судне, отслеживая их миграции с помощью радара и записывая их собственные радиосигналы. Теперь она запрограммировала все полезное на очень дорогом компьютере-переводчике. Я не смог запустить его. Когда мы достигнем священных мест, она станет жизненно важным звеном, связывающим нас с высшим разумом, который мы ищем.

Они победили его еще раз, когда он захотел проделать хотя бы большую часть пути по воздуху.

— Мы можем долететь до края котловины, — предложил он. — Или, во всяком случае, до нижнего плато, за ледниками. Это сэкономит месяцы времени и избавит от многих опасностей…

— Опасность? Опасность в том, что мы можем всполошить Ахья. — Хрипло и яростно прервал его Падхай. — Мы не будем использовать самолеты. Ничего быстрого или мощного. Мы доберемся морем до подножия ледника. Затем будем двигаться на наземном транспортном средстве.

— Что, возможно, будет безопаснее для нас, в конце концов. — Леда одарила его быстрой извиняющейся улыбкой. — Мы обнаружили достаточно доказательств того, что Ахья не любят, когда машины находятся рядом с Бассейном. Есть достоверные сообщения о том, что они взрывали себя, когда самолеты подходили слишком близко.

Его единственная маленькая победа была одержана, когда они попытались разоружить экспедицию.

— Ахья боятся оружия, — заявил Падхай. — И на то были веские причины. Мы не будем использовать его.

— Вы не знаете Медею. — Сказал ему Норлунд.

— Мы здесь уже пять лет.

— В колониях хотлэнда. Они довольно хорошо защищены. Даже здесь, в Чонге, жизнь кажется достаточно безопасной. Но есть люди-отступники и местные хищники…

— Там, на Хотлэнде — Падхай нахмурился из-за своего шрама — Я считаю, что в Бассейне Банда слишком холодно для большинства видов жизни.

— Возможно. — Норлунд пожал плечами. — Но мы возьмем оружие. — Он кивнул на кобуру, которая висела рядом с его светошумовой маской у двери офиса. — Я не думаю, что ты найдешь кого-нибудь, кто возьмет тебя с собой в Бассейн без оружия.

— Вы боитесь? — Темные глаза Леды сузились при виде его пистолета. — Боитесь Ахья?

— Я не знаком с Ахья. Он проигнорировал ее резкий тон. — Я знаю Медею. Попытки внедрить в жарких землях социализм земного типа никогда не увенчались успехом. Свободные люди продолжают уходить, а некоторые и вовсе сходят с ума. Поэтому у меня всегда с собой оружие.

Изгиб каньона скрыл великолепие Высоких Каскадов, прежде чем они встретились с пенящимся гребнем прилива. Спуск по бурлящей воде к морю был приключением в навигации, которое всегда нравилось Норлунду, но Падхай не проявлял тяги к приключениям.

— Пойдем. — Высокий мистик резко повернулся спиной к бурлящим водам, облитым брызгами камням и стремительным утесам. — У нас есть дело.

Внизу, в его каюте, стоял стойкий запах камфары. Среди карт, на которых он хотел наметить их маршрут к ледниковому побережью, по льду и через высокогорье к бассейну Банда. Норлунд увидел странную маленькую закопченную лампу и узнал секрет этого запаха. Он сжигал крошечные палочки из ценного дерева, которое он называл камфорно-лавровым, привезенные с самой Земли.

— Для медитации, — он нетерпеливо отодвинул лампу в сторону. — Священный фимиам. Он питает дух.

Когда Норлунд вернулся на палубу, они уже вышли из устья реки. Солнце уже село, а высокие скалы Норткейпа казались лишь смутной красной линией в сиянии "Арго". В ту ночь капитан попал в огромный приливный водоворот в Кольцевом океане, который унес их на юг, пока огромный угрюмый диск с темными прожилками не стал заметно выше, на восток, через маслянистые моря, заросшие пахнущими уксусом малиновыми водорослями, и снова на север, к Дальнему побережью и дальше, к полосе штормов.

Там на них обрушился поздний полярный фронт. В течение трех долгих медеанских дней — каждый из которых длился по три дня по человеческому времени — свирепая погода не позволяла им выходить на палубу. Норлунд боялся, что краулеры может смыть, но когда шторм закончился, он нашел их целыми и невредимыми, под полуметровым слоем льда.

Они выбрались из приливного водоворота.

— Это сложная штука, — Сказал ему капитан. — Это дурацкое побережье, даже здесь, ниже ледниковых заливов, но мы должны держаться достаточно близко, чтобы войти во фьорд Чикамацу. Пропустим его и окажемся в проливе Зарет. Все, что плавает, можно найти в море Мушанга, вернувшимся через через водопад.

Старый моряк ловко справился с этим. Поймав гребень поднимающегося, заросшего водорослями потока, он подвел их поближе к покрытому льдом гранитному мысу и ввел во фьорд. Набирающий силу прилив понес их вверх по прорезанному льдом руслу и через испещренные белыми прожилками протоки в длинное спокойное озеро, где в глубокой воде, зеленой от каменной муки, дрейфовали высокие ледяные глыбы.

— Ледниковое озеро, — сказал капитан. — Насколько мы сможем зайти, — Он понизил голос, чтобы слышал только Норлунд. — Вы понимаете, что мы сможем обследовать побережье только летом. Нам придется уехать до первых зимних морозов. Если мы не вернемся к тому времени, боюсь, мы уже никогда не вернемся.

Он пришвартовался к выступающей скале, откуда можно было вытащить на берег тяжелые машины на стальных гусеницах, модели, разработанные сто лет назад первыми исследователями Северного Пейзажа. Наннук с любовью и мастерством восстановил эти три машины из дюжины, ржавеющих на свалке, взяв от них целые детали.

Поднявшись после этой опасной высадки на ледник, они проследовали по U-образной долине, прорезанной потоком в более влажную эпоху, преодолевая камнепады и барахтаясь в болотах, все еще покрытых зимним льдом. Норлунд и Флореаль сначала шли впереди, Падхай и Леда — во второй машине, геолог и механик-ядерщик — позади. Искатели застряли на своем краулере в первом же ледяном болоте, однако Падхай отказался снова садиться за руль, когда узнал, что двигатель был ядерным. Флореаль сел за руль, а Леда предпочла ехать с Норлундом.

— Я полагаю, вы считаете нас довольно глупыми, — она пристально посмотрела на него. — Ненавидящими машины, которыми нам приходится пользоваться.

Он пожал плечами.

— В любом случае. Я рад, что вы со мной.

Здесь, в нижней части ледника, все еще ниже линии снегопадов, управлять автомобилем было трудно, даже когда три машины были связаны друг с другом из-за опасностей, вызванных скалами и расселинами. Они кренились и скользили по скользким ледяным торосам, с плеском преодолевали потоки талой воды, с хрустом переваливались через обнажившиеся валуны. И все же, он почти не думал о Леде, он наслаждался ее детским восторгом от каждой новой открывающейся панорамы и ее возбуждения и ощущения того, что они участвуют в невероятном приключении. Осознавая, что он занимается трудным делом, она хранила молчание во время опасных моментов. Когда "гладкий лед" позволил ему расслабиться, она с удивившей его откровенностью начала рассказывать о себе.

Ее прадед был брухо из горной страны под названием Чиуауа, человеком, который слишком поздно обрел первобытную мудрость. Когда наступил голод, его сын ушел на север через пустыни в более богатые земли, где стал бедным работником на ферме. Ее отец был шахтером, а мать — сторонницей движений, этого великого нового дела и тому подобного, постоянно встречалась, писала и выступала, не имея времени на обустройство дома. Она сама была студенткой колледжа в местечке под названием Талса, когда впервые встретила доктора Аума.

По ее словам, она была бедной студенткой, не понимала смысла жизни и не знала, чего от нее хотят. После печального романа, в результате которого она осталась девственницей, она пыталась покончить с собой. Ее соседка по комнате, девушка из Общества Искателей, остановила кровь и спасла ей жизнь, отвезла ее к доктору. А когда она узнала о будущем, о котором рассказывал Аум, приехавший читать лекцию в кампус, о мистическом союзе со вселенским разумом, все изменилось.

После лекции она собралась с духом и заговорила с ним. Он улыбнулся и подбодрил ее. Теперь, когда в ее жизни появился смысл, она получила стипендию для изучения лингвистики и компьютерных наук. Она получила должность научного сотрудника в Обществе Искателей, с правом носить его символ. И, наконец, доктор Аум выбрал ее, чтобы она отправилась с ним на Медею.

— Великий человек! — В ее голосе дрожала благоговейная преданность. — Поистине великий. Его цель — самое благородное, о чем только может мечтать человек. Если он добьется успеха — а я знаю, что так и будет, — его признают величайшим представителем нашей расы.

— Вы влюблены в него, не так ли?

Влюблена? — Это слово, казалось, поразило ее. — Мы едины.

Пристально посмотрев на него. она добавила с детской непосредственностью.

— У нас никогда не было секса. Позже. Я надеюсь. Сейчас он говорит, что это может поставить под угрозу нашу миссию. Она посмотрела на него серьезно и изучающе. — Возможно, вы считаете нас глупцами?

Радуясь, что есть повод не отвечать, он схватился за руль и развернул краулер, чтобы объехать полускрытую трещину. Помимо его воли Леда начала занимать его воображение. Если бы она не была Искательницей…

Она вернулась в краулер Падхая, когда поздняя весенняя метель остановила их, настолько ослепив, что они не осмеливались двинуться с места. Метель завывала весь долгий медейский день. Краулеры были в безопасности, но он обнаружил, что слишком часто видит ее во сне и ему пришлось извиниться за свою резкость по отношению к Флореалю, за его грубые рассуждения о ее отношениях с Падхаем.

Когда ветер утих, они выбрались из сугробов. Флореаль вернулся к Падхаю, а Леда вернулась к нему и они осторожно двинулись дальше. Было темно, опасности трудно было предвидеть. Но ледяной мир сиял небесной красотой. Арго, над которым выстроились в ряд три луны, выглядел как тускло-малиновый купол наполовину скрытый за снежным горизонтом. Более яркое, чем Арго, почти ровное зеленое сияние окутало северное небо, в нем горели две большие белые звезды — главные солнца Кастора.

— Прекрасно! — прошептала Леда. — Я рада, что вижу это. Даже если мы никогда не достигнем Ахья, я рада, что мы здесь.

Когда они добрались до открытого льда за границей свежевыпавшего снега, где вести машину было легче, она начала расспрашивать Норлунда о его собственной жизни. Хотя ее невинная прямота поначалу поразила его, он обрадовался и обнаружил, что свободно рассказывает о художнике, танцовщице и рыжеволосой студентке, которая пыталась окрестить его.

— Олаф, у тебя была непростая жизнь. — В ее голосе было больше сочувствия, чем он, по его мнению, заслуживал. — Я думаю, вы слишком много жили для себя. Если бы вы следовали какому-нибудь великому делу, как доктор Аум, вы были бы счастливее.

— Вы говорите, как та рыжая. — На мгновение он усмехнулся, но ее искренняя озабоченность снова заставила его посерьезнеть. — Я должен следовать тому, во что верю. Я сомневаюсь во всех чудесах, в том числе и в том, что вы ожидаете от этих умирающих огненных мешков. Но я верю в человечество и в будущее людей здесь, на Медее. Я верю, что смогу сделать что-нибудь полезное для Норткейпа, что-то, что расширит и закрепит нашу новую нишу здесь. Я преследую величайшую цель, которую я знаю.

— Это изменится. — Ее глаза снова стали фиолетовыми в этом странном свете, и она торжественно улыбнулась ему. — Когда вы встретите Ахья.

— Возможно. — В такой момент он не мог с ней поссориться. — Возможно, так и будет.

Неделя за неделей они карабкались по льду. Темный День. Тусклый день. Воскресенье. Темный День. Тусклый день. Воскресенье. Холодный воздух становился все разреженнее, и им пришлось поднять давление в краулерах. Однажды в Темный День, когда они остановились передохнуть, Падхай увидел первые воздушные шары. Обрадованный, он передал свой бинокль Леде, а затем Норлунду.

Неподвижный воздух был пронизывающе холоден. Хотя солнца уже зашли, Хелле пылал, его скрытый огонь странно переливался на фоне серебристого облака. Он увидел воздушные шары высоко над облаком — освещенные солнцем точки, сгруппированные в дрейфующий шар.

— Не зажигайте огней. — Хотя воздушные шары были, должно быть, в сотне километров от них. Падхай заговорил своим скрипучим голосом. — Не используйте радио или радар. Мы не должны их встревожить.

— Мы не будем их тревожить. — Йорк потянулся за биноклем, в его голосе слышалось напряжение. — Не будем, пока не подойдем ближе.

На следующий Темный День, когда они сползли с последней тонкой полоски льда и поднялись по длинному склону, чтобы добраться до высокого плато, где дул слабый и резкий ветер, настолько сухой, что не выпадал снег, напряжение достигло предела. Йорк хотел провести разведку в поисках радиоактивных веществ, но Падхай не хотел медлить.

Норлунд нашел непростой компромисс. Йорк мог спать в заднем кузове краулера, пока Наннук вел машину. Он мог отсоединить машину, пока остальные разбивали лагерь для отдыха, для коротких обходов, чтобы проверить показания своих датчиков и взять образцы. Падхай продолжал беспокоиться, что он может напугать Ахья. Но Йорк обнаружил богатую руду.

Эта старая моноклиналь пропитана радиоактивными веществами, — доложил он Норлунду. — Смоляная обманка, камотит, торит! — Он понизил голос, прищурившись сквозь бороду на краулер Падхая. — Наша задача сейчас — вернуться в Норткейп с хорошими новостями, пока старый фукс не убил нас всех.

3

Они разбили лагерь на усеянном валунами пляже на краю бассейна реки Банда. Здесь Арго так и не взошел, хотя в Темный День он освещал юго-западное небо тусклым малиновым ложным рассветом. Даже по воскресеньям небо всегда было ясным и фиолетово-черным, а воздух спокойным, но ужасно холодным. Работая вне краулеров, они нуждались в силовых ранцах, чтобы обогревать термокостюмы и подавать свежий кислород в маски.

Падхай для маскировки попытался расположить краулеры и герметичные палатки так, чтобы они не выделялись среди валунов. Йорку, по крайней мере, его осторожность показалась чрезмерной. Когда они разворачивали большую тарелку радиостанции, чтобы принять сигналы для компьютера Леды, геолог попросил разрешения воспользоваться ею, чтобы сообщить о своих открытиях в министерство внутренних дел. Коротко. Падхай отказал ему.

— Доктор Аум работает в ужасном напряжении. — Леда попыталась извинить его. — У Ахья есть достаточно причин быть застенчивыми. Если мы их спугнем, это может все испортить.

Как было показано на орбитальных картах, Бассейн представлял собой длинный неглубокий овал диаметром в триста километров. Склон от лагеря был пологим, и дно, насколько хватало взгляда, казалось плоским. Голые камни и гравий, покрытые инеем, были разбросаны там и сям.

— Углекислый газ. — Йорк указал на дальнюю линию зубчатых пиков, которые вонзались в черный горизонт, розовея в бледном холодном солнечном свете. — Если подняться достаточно высоко, он вымерзает из воздуха. — Он повернулся к Леде, словно надеясь заинтересовать ее. — Видите ли, Медея имеет форму небольшого яйца. Деформирована гравитацией Арго. Полюс холода на обратной стороне, на Фарсайде находится высоко. Это выше предела для любого вида жизни. Выше мы не поднимемся.

Она быстро повернулась к Падхаю, который высматривал воздушные шары. При дневном свете, даже в бинокль, их было трудно разглядеть. Она была взволнована, когда заметила первый оседающий рой, она показала их Норлунду. Крошечное колесо из освещенных солнцем пылинок, очень медленно вращающееся на фоне фиолетовой тьмы.

— Сначала, — сказала она, — мы просто послушаем. Понаблюдаем за всем, что сможем. Попытаемся устранить пробелы в программе-переводчике. Если мы будем слишком нетерпеливы, то можем упустить свой шанс.

При наблюдении в телескоп длиной в четверть метра после двойного захода солнца казались тонкими мыльными пузырями, плавающими в бархатной черноте, розовыми и золотистыми, меняющими оттенок в унисон, совершающими узорчатые движения, которые казались странно точными и явно целенаправленными. Наблюдая за ними, Норлунд начал испытывать тревожный трепет. Впервые его воображение открыло странную пугающую возможность того, что огненные мешки пришли сюда не просто умереть, а сделать что-то большее.

Внезапно ему стало любопытно, и он попросил разрешения проехать на своем краулере несколько километров вниз по склону котловины, чтобы поискать мертвые шары. Падхай отказывался, пока не вмешалась Леда. Все их усилия были направлены на установление интеллектуального или духовного контакта, и, казалось, их мало интересовала анатомия Ахья. Ничего об их физических процессах.

— Продолжайте, — пробормотал наконец Падхай. — Но не дальше, чем на десять километров. Езжайте медленно. Потребляйте минимум энергии. Соблюдайте радиомолчание. Не включайте фары.

Йорк вызвался сопровождать его для проведения любых геологических исследований, которые он мог провести в темноте. Мужчинам на Медее всегда советовали не слишком часто мыться, чтобы нормальная микрофлора человеческого организма не была замещена медейскими паразитами, но Норлунду показалось, что волосатый геолог перестарался с этим. В отапливаемом краулере от него воняло.

В девяти километрах ниже по склону, почти на дне котловины, они подобрали то, что осталось от полудюжины огненных мешков. Свернутые пергаментные пакеты, сухие и крошечные, хрупкие от мороза. Поверхность нескольких фрагментов была странно блестящей, как у полированного алюминия. Ничто в них не говорило ему о том, как Ахья могут так хорошо двигаться против ветра, или процветать в этом убийственном холоде, или излучать радиосигналы. Когда он принес их, Леда даже не захотела на них посмотреть.

— Старые исследователи достаточно изучили мертвые воздушные шары, — сказала она ему. — По-своему грубо, они изучили все, что не имеет значения. Они пришли к выводу, что все виды воздушных шаров в основном зависят от ультрафиолетовой энергии, вырабатываемой солнечными вспышками, для выработки водорода, который они могут снова окислять для получения жизненной энергии. Я думаю, что они отправляются в долгий полет, запасаясь таким количеством "мяса и воды", которые могут унести. В пути вспышки подпитывают их. Меня не волнует химия. Что действительно важно, так это то, что они приходят сюда, и у них еще остается достаточно сил для грандиозного танца, которому мы пришли учиться.

Это обучение для Йорка заняло слишком много времени.

— Посмотри, в каком мы положении! — Испугавшись Падхая, раздраженно сказал он Норлунду. — Запасов продовольствия нам не хватит на всю зиму — по крайней мере, не всем из нас. В любом случае, Наннук не уверен, как долго он сможет поддерживать в рабочем состоянии эти дряхлые реакторы. Нам нужно вернуться на корабль до наступления холодов. Что может стать проблемой даже сейчас. Из-за таяния нижних ледников, долины, по которым мы шли, могут превратиться в реки. Пора выбираться отсюда.

— Падхая трудно торопить, и это его поездка.

— Ненадолго. — Йорк нахмурился под своей маской. — Ненадолго.

Падхай и Леда, казалось, и в самом деле не теряли времени даром. Погруженные в свою работу, они день и ночь по очереди дежурили на своем посту прослушивания и у компьютера. Норлунд предложил свою помощь, но Падхай резко отказал ему.

— Мы пытаемся выучить язык. — Объяснила Леда. — Лингвистические исследования, проведенные первыми исследователями, слишком фрагментарны, чтобы быть полезными. Конечно, в последнее время контактов не было. Большая часть того, что нам нужно изучить, — это известные диалекты родственных видов, как правило, очень отдаленных. Есть сходства, которые, по-видимому, указывают на некоторый контакт с Ахья, но все же нам приходится в значительной степени полагаться на лингвистическую интуицию и, конечно, на компьютер-переводчик, — она одарила его загадочной улыбкой. — Одну машину я все-таки понимаю!

Для остальных время тянулось мучительно долго. Наннук обслуживал ядерные установки и чинил поврежденную ходовую часть. Флореаль славно напился, прежде чем Падхай обнаружил и разломал перегонный куб, который он установил в палатке-кухне. Йорк продолжал выпрашивать разрешения одолжить один краулер для более тщательного обследования плато позади них, пока резкие отказы Падхаи не довели его почти до взрыва. Он заковылял прочь, дрожа от гнева, хлопая себя по выпуклости на груди, где термобелье прикрывало его пистолет.

— Самонадеянный идиот! — пробормотал он Норлунду. — Возомнил себя кем-то вроде бога!

Леда оторвалась от компьютера и с тревогой последовала за ним.

— Пожалуйста, наберись терпения! — умоляла она его. — Ахья застенчивы. Мы не смеем их пугать. Пожалуйста, поймите.

— Я мог бы тебя понять. — Должно быть, он хитро посмотрел на нее сквозь защитные очки, потому что Норлунд заметил, как она покраснела. — Но я не слишком много общался с ним.

Норлунд изо всех сил старался сохранить спокойствие, но по мере того, как короткое лето подходило к концу, ему самому становилось не по себе. По его собственным расчетам, было уже слишком поздно, чтобы быть уверенным, что они вернуться по льду вовремя, чтобы успеть на корабль.

— Я знаю, что мы все в опасности, — призналась Леда, когда он заговорил с ней об этом. — Я сказала доктору Ауму, но должна согласиться с ним, что наша цель стоит любого риска. — Ее тихий голос умолял. — Это наш последний шанс, Олаф. Эта поездка обошлась недешево. Если что-то пойдет не так, у нас не будет средств, чтобы попытаться еще раз. В наших руках может оказаться нечто столь грандиозное, что мы не можем сдаться. У человечества, возможно, никогда не будет другого шанса.

Внезапно Йорк перестал ворчать. Норлунд заметил, что он проводит много времени наедине с Флореалем в палатке повара или с Наннук в его палатке. Они оба отрицали, что даже помышляли о чем-то нелояльном, когда он разговаривал с ними, но он осторожно предупредил их, что обратный путь будет очень опасным для одного или даже для двоих. Чтобы благополучно перебраться через ледник, нужно было связать всех троих.

— Не волнуйся. Широкое лицо Наннука ничего не выражало. — Мы доберемся домой целыми и невредимыми.

Позже в тот же день Падхаи объявил, что они с Ловато наконец-то готовы к контакту. По его угловатому, изрезанному шрамами лицу было так же трудно что-либо прочесть, как и по лицу Наннука. Норлунд не мог понять, было ли его решение продиктовано надеждой или паническим отчаянием.

Компьютер-переводчик и средства связи были погружены на два краулера для спуска на священную землю. Норлунд и Йорк сели за руль, оставив Флореаля и механика-ядерщика присматривать за станцией и готовиться к обратному переходу через лед.

Они отправились в путь в Сумеречный День. Лето подходило к концу, двойное солнце уже опустилось низко, но Хелле снова засияла, в три раза ярче своего близнеца — красного карлика. Леда в защитных очках казалась далекой, странной, какой-то эльфийской, почти зловещей.

И все же он был счастлив снова быть с ней. Поездка по склонам древнего ледника и покрытым инеем равнинам была легкой. Он попытался заговорить, надеясь вернуть доверие, которое она проявляла раньше, но обнаружил, что ее дружеская искренность исчезла.

— Прости, Олаф. — Она коротко и рассеянно улыбнулась ему. — Но это и есть кризис, конечно, только для доктора Аум и меня. Кульминационный момент нашей жизни. Я думаю, для тебя это не имеет большого значения, но мы верим, что это поворотный момент для всего человечества — момент, когда наша раса может достичь своего предназначения через союз со вселенским разумом, а может и отступить, чтобы умереть в неизвестности. Простите, я помолчу. Мне слишком о многом нужно подумать.

Сидя рядом с ним в пилотском отсеке, где пахло на удивление лучше, чем с Йорком, она смотрела на темнеющее небо и на составленную ею карту, которая вела их через сотню километров по дну Котловины к ржавому участку сглаженного льдом песчаника, который, по ее словам, был священным местом.

По ее словам, воздушные шары были высоко подняты и разбросаны, когда они прибыли, все еще питаясь сигнальной ракетой. Поставив краулеры бок о бок, она установила между ними компьютерную консоль, подключенную к антеннам, телескопам, направленным микрофонам, отражательным лампам и батареям динамиков, вмонтированных в ощетинившиеся аппаратные заросли на самих краулерах.

Прежде чем все было готово, ослепительное солнце село. Бассейн был слабо освещен далекими белыми солнцами-спутниками и пронзительными копьями багрового полярного сияния. В этих жутких сумерках воздушные шары начали собираться в плотный рой высоко над головой. Норлунд оставил попытки сосчитать их — их было много сотен, а может быть, и тысяч.

Светящиеся, они были похожи на звездочки, пока Леда не разрешила ему воспользоваться телескопом. Тогда он увидел их в виде ярких маленьких шаров, за которыми тянулись похожие на веревки конечности, переливающиеся оттенками золотого, розового и зеленого. Медленно опускаясь все ниже, они начали выстраиваться в линии, круги и еще более обширные сферы, меняя цвета, перетекая от одного к другому и от группы к группе в ускоряющейся гармонии. Внезапно он услышал их, звук их сифонов улавливался микрофонами и усиливался через динамики.

Они пели!

Как ни странно, их совместное пение напомнило ему детский хор, который он слышал в Хотлендсе давным-давно, когда эта религиозная рыжеволосая девушка заманила его в свою церковь. Там было бесчисленное множество голосов, чистых, звонких и возвышенных, и все они пели в унисон. Интонации и ритмы были совершенно странными, пугающе приятными, но в то же время почему-то тревожащими.

Леда выключила динамики, но он все равно слышал слабые звуки песни. Вскоре, по мере того как рой продолжал снижаться, он смог разглядеть шары и без телескопа. Узорчатые гроздья начали сливаться во все более крупные скопления, кружась, наклоняясь, переплетаясь в замысловатых воздушных танцах, которые следовали ритмам их песни.

Стоя чуть в стороне, он разглядывал их сквозь выпуклые рубиновые очки. Падхай начал размахивать биноклем в такт музыке, словно стал дирижером этой сверхъестественной симфонии. Его хриплое дыхание было поверхностным и быстрым. Норлунд подумал, что приближается к сексуальной кульминации.

Леда, надев наушники поверх капюшона, сосредоточенно склонилась над своей компьютерной консолью. "Переводит и записывает песню", предположил Норлунд. А возможно, анализировала радиосигналы или другие элементы, о которых он даже не подозревал.

— Что-то новое, доктор Аум! — У нее перехватило дыхание от торжествующего возбуждения. — Что-то извне. Я пока не могу разобрать, что именно, но коллективный разум Ахья, должно быть, на связи — о, нет!

Внезапно песня оборвалась. Все шары внезапно потемнели. Когда когда они снова осветились, они были призрачно-голубыми. Еще одно бесконечное мгновение они висели неподвижно. Затем все вместе они устремились вверх, расходясь в разные стороны, и скрылись в темноте.

— Что-то не так? — Бросил хрипло Падхай. — Что их напугало?

— Я боюсь, это наши машины, — сказала Леда. — Мы привезли слишком много машин.

Рассеявшись, Ахья исчезли, словно облачко бледно-голубого дыма. За исключением мерцающих лучей красного полярного сияния и двух алмазных точек далеких солнц-компаньонов, полуночное небо было пустым. Внезапно с северо-востока подул ветер, беззвучный, но резкий, холодный воздух хлынул из зоны, где замерзал углекислый газ.

— Итак, они ушли! — В хриплом голосе Йорка слышалось зверское удовлетворение. — Теперь мы можем выбираться!

4

Леда кричала вслед разлетевшимся воздушным шарам. Ее обнаженные пальцы, розовые в свете обогревателя, танцевали по пульту. В микрофон зазвенел ее голос, взволнованный, напряженный и высокий. Огни маяков на краулерах начали мигать, меняя цвет, посылая ее зов в тихую медейскую полночь. Колонки потрескивали и гудели, а затем внезапно заревели свою песню Ахья — звук, от которого у Норлунда мурашки побежали по коже.

Йорк шагнул к Падхаи.

— Разве вам недостаточно? — пробормотал он. — Может, прекратим эту чепуху? Пока у нас есть шанс выбраться живыми?

Изможденный мистик молча оттолкнул его в сторону и шагнул к переводчику, что-то крикнув Леде.

— Будь ты проклят! — Дрожащая рука Йорка потянулась к рукояти пистолета. — Мы слишком долго играли в твои дурацкие игры. Мой собственный отчет о залежах руды на этом плато стоит миллиарда ваших "мешков с зажигательной смесью". Я требую…

— Уберите этого человека. — Падхай набросился на Норлунда. — У нас нет на него времени.

— Успокойся! — Он схватил Йорка за руку. — Я знаю, нам пора возвращаться. Но это все еще вечеринка Падхая. Если он выиграет в этой своей авантюре, это может стать самым грандиозным событием, которое когда-либо случалось на Медее. Мы должны дать ему еще хотя бы день или два.

Йорк на мгновение потерял дар речи, задыхаясь от гнева.

— Завтра начнется Темный День. Слегка кивнув, он покосился на Падхая сквозь заиндевелую бороду. — Я устрою ему "Темный День". Но на этом все, конец. Когда взойдет солнце, мы запускаем краулеры — с этим старым ворчливым Фуксом или без него.

Он вернулся в краулер, которым управлял, но Норлунд остался снаружи, чтобы понаблюдать за происходящим. Леда все еще обращалась к небу со своим призывом, но долгое время были видны только звезды, трепещущее полярное сияние и ложный рассвет скрытого Арго, слабое красное зарево за юго-западным краем бассейна.

Однако, наконец, в бинокль Леды он увидел, что Ахья возвращаются. Они осторожно возвращались поодиночке или небольшими группами, их цвета были неустойчивыми и блеклыми. Собираясь в большую группу в темном зените, все еще слишком высоко, чтобы их можно было увидеть невооруженным глазом, они неуверенно висели там.

Падхай посовещался с Ледой. Их разговор был быстр и отрывист, и она снова коснулась пульта. Он заметил изменение в ритмичной смене цветов индикаторов на ползунках, услышал изменение в ритме песни, воздействующей на мозг, увидел, как качнулась большая радиоприемная тарелка, чтобы охватить рой.

Шары ответили!

Хотя они все еще были слишком высоко, чтобы он мог расслышать, что они поют, он увидел, как они засияли ярче, а затем начали нарастать и убывать в унисон. Затаив дыхание, сосредоточенная, Леда прервала громкую песню своего переводчика. Когда она коснулась кнопки на пульте, из маленького динамика раздались трели и слабая дрожь голосов Ахья.

— Доктор Аум, они ждут! — В ее голосе послышалось облегчение. — Они все еще обижены нашим вторжением в это последнее святилище, но, по крайней мере, они готовы позволить нам попытаться объясниться.

Объяснение заняло много времени. Разговаривая с помощью переводчика, Леда рассказала свою историю об Искателях и их поисках вселенского разума почти теми словами, которые запомнил Норлунд. Падхаи, в свою очередь, выкрикнул что-то глухим и хриплым голосом, который, как подумал Норлунд, был его родным хинди. Однако большая часть сообщения, должно быть, была получена из памяти самого компьютера, потому что сигналы продолжались, пока двое Искателей стояли молча, просто наблюдая за небом.

Завесы полярного сияния колыхались, становясь то бледнее, то ярче, то краснее, то зеленее, отражая недавние вспышки Хелле. Ярко-красные точки Кастора медленно двигались по кругу вокруг небесного полюса. Северо-восточный ветер становился все холоднее, беззвучный, но смертоносный.

Несмотря на подогрев костюма, Норлунд продрог насквозь. Норлунд забрался в свой краулер, чтобы разогреть еду и заварить дымящийся чай из морских листьев для Леды и Падхаи, однако, когда он вернулся с подносом, у них на это не оказалось времени.

Это первое компактное скопление росло по мере того, как к нему присоединялись все новые и новые разрозненные группы. По мере того, как оно медленно приближалось к священному месту, существа, входящие в него, начали странным и загадочным образом менять положение.

Прямые линии изгибались, образуя крутящиеся кольца. Кольца поменьше соединялись с кольцами побольше, образуя огромный диск. Он медленно вращался, шарики, из которых он состоял, двигались с точностью, которая казалась почти механической. Постепенно увеличиваясь, он превратился в огромное блюдо. Одинокий воздушный шар, светящийся ярко-зеленым, проплыл над ним — и от ошеломляющего осознания у него перехватило дыхание.

Этот странно меняющийся поток очертил форму телескопа-отражателя, в фокусе которого находилась одинокая зеленая особь. Он хотел, чтобы Леда подтвердила или опровергла его ошеломляющую интуицию, но они с Падхаем все еще склонялись над консолью, наблюдая за мельканием и потоком символов на экране, слушая маленький динамик, из которого все еще звучала быстрая, пронизывающая сознание музыка Ахья.

Когда он снова посмотрел на небо, этот очерченный телескоп уже распадался на части, его светящиеся компоненты разделялись на два новых скопления, которые быстро образовали два новых телескопа, оси которых были направлены в новые точки полуночного неба.

Вскоре эти два телескопа снова растворились, яркие шары снова разлетелись, образовав что-то еще. Иногда это были три медленно вращающихся телескопа, иногда снова один. Часто встречались и другие формы, назначение которых он не даже осмеливался угадать.

Однажды, может быть, минуты на три, он увидел величественную фигуру, от красоты формы и изменчивого сияния которой у него перехватило дыхание. Яркие шпили, указывающие на Кастор, напомнили ему о земных соборах, которые он видел в фильмах на Медее, но большая часть этого не соответствовала ни чему в его воображении. После этих нескольких мучительных, ошеломляющих, бесконечных минут все тоже расплылось в разные стороны.

Норлунд был совершенно сбит с толку и немного напуган, пытаясь найти смысл в том, что он увидел. В этом медленном небесном танце была видна цель, но она лежала за пределами его понимания. В нем была сила, которая, насколько он знал, могла быть как благой, так и невообразимо злой.

— Они понимают, зачем мы здесь.

Леда, наконец, отвернулась от консоли. Дрожа от холода, несмотря на свой термокостюм, она с благодарной улыбкой взяла свой контейнер с чаем.

— Теперь, — добавила она, — они рассматривают более сложный вопрос. Что с нами делать. Довольно сложный вопрос. Чтобы вы могли понять, они решают, заслуживает ли человеческая раса допуска ко всемирной цивилизации.

Это ошеломило его, хотя он уже почти начал предчувствовать что-то в этом роде. Содрогаясь от предчувствий, более холодных, чем тихий северо-восточный ветер, он снова уставился на эту странно сверкающую небесную кадриль. Оглянувшись на Леду, он попытался отдышаться.

— Там была… там была пленка, похожая на металл. Он наклонился к ней, пытаясь разглядеть выражение ее лица за темными очками. — На некоторых фрагментах разряженных противопожарных мешков, которые я подобрал. Надутые, они были сферическими. Частичная металлическая облицовка могла бы создать естественное сферическое зеркало — или, я полагаю, внутреннюю мембрану можно было бы растянуть, чтобы управлять фокусировкой. Когда я увидел, как они формируются во что-то вроде радиотелескопа…

У него снова перехватило дыхание.

— Верно. — Она кивнула, сделав паузу, чтобы отхлебнуть горячего чая из сосуда. Хотя он не мог видеть ее лица, она казалась на удивление спокойной. — У них действительно есть радиосвязь.

Потрясение разрушило его благоговейный трепет.

— Если им придется сообщить о нас звездам, мы не сможем ждать ответа. Кроме как от других солнц в системе Кастора, на получение ответа потребуются годы. Возможно, сотни или тысячи лет. У нас нет времени…

— Я верю, что у Ахья другое чувство времени. — Ее маска приподнялась в сторону этого замысловатого танца в небе. — Сначала мне было трудно это понять, потому что отдельные воздушные шары живут не дольше, чем мы. Но здесь, на какое-то время, каждый из них сливается в единый разум, который вечен — или может стать вечным, если мы, люди, сумеем не уничтожить его.

Он с беспокойством взглянул на краулер, где, как он предполагал, спал Йорк.

— Сколько времени им понадобится для решения — что бы они ни пытались решить?

— Мы пока не знаем. Мы пытались донести до них ощущение срочности. Не говоря уже о том, что мы боимся насилия со стороны себе подобных — мы не хотим предвзято относиться к их решению. Но мы пока ни в чем не можем быть уверены.

Недоуменно пожав плечами, она посмотрела на консоль.

— Даже после всего, что мы сделали, проблема перевода по-прежнему остается в значительной степени нерешенной. Возможно, даже неразрешимой. У нас с ними слишком мало общего. Если вдуматься, здешние люди знают Ахья уже несколько столетий, но даже не догадываются, что это такое.

— У Йорка будут неприятности. Он хмуро посмотрел на краулер. — Если только Падхай не будет готов вернуться в воскресенье. Флореаль и Наннук поддержат его, и я не смогу больше удерживать их. Дело в том, что мы и так опасно опаздываем.

— Посмотрим, что они скажут.

— Мы не можем ждать сто лет межзвездного сигнала.

— Не думаю, что они попросят нас об этом. — Он мельком увидел ее лицо, когда она возвращала пустую чашку из-под чая, измученное, напряженное, наполовину испуганное, наполовину ликующее, с блестящей бусинкой у ноздри. — Это правда, что они посылают и принимают межзвездные радиосигналы. Вероятно, это их первая связь с великим галактическим разумом, но я не думаю, что сейчас это для них очень важно. Мы очень мало знаем, чтобы устанавливать какие-либо ограничения на то, что они могут сделать. Они могут помочь нам, если решат, что мы того заслуживаем.

Она вернулась к пульту, в это время Падхай подошел, чтобы выпить свой чай и съесть несколько кусочков с подноса оснащенного подогревом. Вдруг она позвала его. Он сунул поднос Норлунду и бросился к ней. Они молча слушали, переговаривались затаенным шепотом, вводили в компьютер какое-то новое сообщение.

Норлунд долго наблюдал за происходящим, постепенно холодея. В небе продолжался этот бесконечный менуэт. Он был ослепителен во всех своих проявлениях, но все еще сбивал с толку. Он ничего не понял из того, что сообщили Ахья, ничего из того, что сказала Леда в ответ. Наконец он с трудом забрался в свой краулер, намереваясь понаблюдать за происходящим из пилотского отсека. Вместо этого, снова согревшись, он заснул.

Он так и не понял, что именно его разбудило, но внезапно он проснулся, преследуемый смутным предчувствием беды. Ему снилось, что он снова на леднике, похороненный вместе с Ледой на дне глубокой расщелины. Ему показалось, что он слышит вой метели над ними, и ему потребовалось мгновение, чтобы узнать пение Ахья.

Шея у него затекла, во рту пересохло. С трудом приподнявшись на сиденье, он протер слипшиеся глаза и уставился на Ахья, копошащихся внизу, за пределами купола. Вздутые пергаментные пузыри, три-четыре метра в диаметре, свисающие змеиные конечности, сифоны, пульсирующие во время пения. У некоторых были длинные жесткие волосы, но большинство были лысыми и блестящими, с изменяющимся сиянием.

Не зная, что и думать, он, спотыкаясь, выбрался наружу. От резкого порыва ветра у него перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы. На мгновение, неуклюже пытаясь поправить маску, он ничего не смог разглядеть. Когда он смог дышать, то почувствовал резкий запах, сладковатый и странный запах Ахьи.

Падхай уже стоял за пультом — худощавая фигурка в желтом термокостюме, размахивая худыми руками и хриплым голосом выкрикивая что-то на хинди в микрофон. Маячки на краулерах, казалось, мигали и менялись в такт его речи, и те же ритмы эхом отдавались в песне, которая звучала из динамиков.

Когда он нашел Леду, она стояла позади него на капоте краулера, подняв руки к розовому шару, который парил над ней. Наклонив лицо, она пела прямо ему. Ее голос был таким же странным, как и отклик от пульсирующего сифона шара.

Его живые нити как щупальца тянулись к ней. Одно из них задело ее, изогнуло кончик, чтобы коснуться ее рук и поющих губ, скользнуло гладкими кольцами вокруг нее. На мгновение его охватил страх, что шар может унести ее прочь. Но, конечно, это было бы невозможно: у него не хватило бы подъемной силы, чтобы поднять человека. Как бы то ни было, она не испугалась. Ее собственные руки нащупали другую нить и осторожно погладили ее.

— Ле… — От страха у него пересохло в горле, но он должен был знать, что происходит. — Леда?

Она услышала его и прервала свою песню.

— С нами все в порядке. Олаф. Она на мгновение опустила глаза, ее маска была наполовину снята, ее лицо почти светилось в сиянии сферы, символическая бусина сияла белым. Ее голос дрожал от радости. — Они принимают нас! Это чудо…

Она перевела взгляд с него на другой краулер, и он увидел, как она внезапно застыла в неверящем шоке.

Раздался выстрел из пистолета.

Последний крик Падхаи перешел в стон боли.

Пронзительный хор Ахья оборвался. Все их движения прекратились. Их меняющиеся оттенки замерли. В этой ошеломленной и затаившей дыхание тишине он услышал лязг дверцы гусеничного движителя и скрежет ботинок по замерзшему гравию.

Пистолет выстрелил еще и еще.

Резко обернувшись, он увидел Йорка, скорчившегося возле краулера, в одних ботинках и грязном нижнем белье, с красными глазами, щурящимися сквозь черные спутанные волосы и бороду. Он держал пистолет обеими руками, все еще целясь в Падхая.

— Поймал сумасшедшего фукса!

Он сплюнул, и слюна хрустнула на смертельном холоде.

Его пистолет повернулся к Норлунду.

5

Норлунд все еще был в защитном костюме, его собственный пистолет висел под мышкой, но в тяжелом комбинезоне, надетом в такой лютый холод, он стал бы слишком неуклюжим, чтобы стрелять. У него не было времени достать пистолет и он нырнул обратно в краулер.

Пуля Йорка ударилась об открытую дверцу и со свистом улетела в темноту. Отступив к водительскому сиденью, он рванул крышку и нащупал сбалансированную массу своего собственного пистолета.

Яркая металлическая рама дверного проема вырисовывалась в бледном сиянии Ахья. Сначала он был холодно-голубым, но постепенно переходил в зеленый. Заскрежетали камешки. На зелень упала тень. Он уловил исходящий от Йорка неприятный запах.

Их пистолеты выстрелили одновременно, прозвучав оглушающе внутри краулера. Что-то дернуло Норлунда за надвинутую маску, но он все еще был жив. В голове гудело, дрожа, он включил внутреннее освещение.

Йорк лежал, обмякнув, в своем грязном белье, волосатым лицом вниз, в одной руке он все еще сжимал пистолет. У него отсутствовала большая часть затылка.

Снаружи стоял Падхай. Он стоял покачиваясь, рядом с пультом, сквозь маску сочилась кровь, руки в перчатках были прижаты к груди. Леда бросилась к нему. Она обняла его, пытаясь поддержать его обмякшую фигуру. Прежде чем Норлунд успел до них дотянуться, шары ожили.

Их цвета стали алыми. Звук их сифонов превратился в завывающую мелодию, ритм был странным и медленным. Они снова опустились, приближаясь к раненому. Их веревки обвили его. Собравшись вместе, они оттащили его от Леды.

Он был еще жив. Норлунд видел, как двигаются его худые конечности, слышал его сдавленный голос. Он стоял внизу, весь в крови. Леда что-то пела ему вслед — или пыталась петь. Ее дрожащий голос перешел в предсмертное рыдание. Из скопления не последовало ответа, но еще один светящийся красным шар опустился и обвил ее своими веревками, а его сифон тихо отозвался на ее прерывистую песню.

Норлунд стоял и наблюдал, затаив дыхание и сбитый с толку, не зная, что еще можно сделать. По прошествии, как ему показалось, долгого времени, последний воздушный шар отпустил Леду и взмыл вслед за группой, которая несла Падхая.

Все Ахья, которых он мог видеть, теперь снова начали медленно светиться в унисон, становясь то ярче, то темнее, розовыми, розово-алыми, розово-розовыми, розово-алыми. Их вопли затихали по мере того, как они поднимались. Двигались они ошеломленно и автоматически. Леда попыталась разобрать их голоса по направленному микрофону, но в ответ услышала только тишину. Когда к ней присоединился Норлунд, надеясь как-то помочь, они обнаружили, что один из выстрелов Йорка попал в компьютер, изрешетив его внутренности осколками разрывной пули.

С помощью бинокля и, наконец, телескопа они следили за скоплением шаров, которые поднимались вместе с Падхаем все выше и выше в зеленоватое зыбкое сияние. Несколько раз им казалось, что они видят, как он двигается, пока внезапно шары не прекращая менять поток цветов, становились малиновыми. Темная, похожая на палку фигура больше не двигалась, пока живые веревки не размотались и не позволили ей упасть.

Ахья рассеялись, их сияние померкло.

Когда Леда, наконец, увидела в подзорную трубу последнего из них, Нурланд помог ей забраться обратно в краулер. Она дрожала, выбившись из сил. Он заварил для нее горячий чай и разогрел еду. Она не могла есть, поэтому отпила немного чая. Он предложил отправиться на краулере на поиски Падхая.

— Нет. — Ее хриплый голос был медленным и безжизненным, в нем не было ни всхлипываний, ни слез. — Не делай этого. Он лежит там, где и должен лежать. Там, где умирают Ахья.

Он уложил ее на койку и нарушил радиомолчание, чтобы связаться с лагерем. Когда Наннук ответил, он коротко сообщил, что Падхай и Йорк погибли, воздушные шары исчезли и миссия была завершена. Казалось, он испытал облегчение от этой новости. Наннук и Флореаль согласились приехать к ним.

Когда они прибыли, он уже был готов: снял с машин бесполезное теперь оборудование связи Леды и самостоятельно починил герметичный замок в том месте, где его повредила пуля Йорка. Он записал на пленку свой отчет о трагедии для фирмы и Совета Норткейпа. Тело Йорка он оставил лежать на обледенелом гравии, рядом с разбитым компьютером и всем остальным, что, по его мнению, могло замедлить их возвращение.

— Постарайся простить его, — убеждал он Леду.

Даже после того, как она выспалась и поела, она все еще выглядела бледной и измученной, безнадежно подавленной.

— Ради твоего же блага, — сказал он. — То, что он сделал, действительно выглядит абсолютным злом. Преступление против всего человечества — если вы с Падхаем действительно пытались достучаться до некоего высшего разума. Но он боялся Ахья и боялся Падхая. Он, должно быть, запаниковал, когда проснулся и обнаружил, что существа кишат вокруг нас. Возможно, он подумал, что они нападают на тебя. Он не понял.

— Какое это теперь имеет значение? — Она пожала плечами, не глядя на него. Ее голос звучал устало и глухо. — Сейчас уже ничего не имеет значения.

Когда они ехали с ним в головной машине, выбираясь из Котловины и снова пересекали голое плато, следуя новым маршрутом, который казался более прямым, она мрачно молчала. Когда он попытался заговорить, она, казалось, не слышала.

— Что ты собираешься делать? — Он задавал этот вопрос не один раз. — Если мы все-таки выберемся живыми?

Они снова были на льду, трое кроулеров, связанных в цепочку, прежде чем она попыталась дать ему какой-либо ответ.

— Я не знаю. — Она сидела, тупо уставившись на белый горизонт. — Йорк убил не только доктора Аума. Боюсь, он убил будущее человечества. После того, что они увидели там, в Котловине. Я не думаю, что Ахья когда-нибудь даст нам еще один шанс.

Долгое время, пока они, переваливаясь и кренясь, скользили по леднику, она не произносила больше ни слова.

— Но я в долгу перед доктором Аумом. — Она вздохнула и покачала головой. — Я должна отчитаться перед Обществом Искателей, но сейчас мне действительно не о чем сообщить.

— Я думаю, что есть, — сказал он. — То, что я увидел, убедило меня в том, что у Ахья есть, по крайней мере, радиосвязь с разумной жизнью на планетах других звезд. Этот факт должен взволновать любого ученого.

— Может быть, вы и убедились. Она без интереса наблюдала, как он выводит краулер из заноса по краю зияющей расщелины во льду. — Но там больше никого не было. Все наши убедительные доказательства были в компьютере. Все, что мы узнали о языке и истории Ахья с тех пор, как прибыли сюда. Все, что они рассказали нам, там, в Котловине. Все это свидетельствует о том, что они действительно принадлежат к великой галактической культуре. Без компьютера…

Ее голос растворился в безжизненной тишине, когда второй краулер заскользил к ледяной пропасти вслед за первым. Ему потребовалось все его умение, чтобы ослабить натяжение соединительного троса без резкого рывка, который мог бы его оборвать.

— Конечно, я должна вернуться на Землю, — продолжила она, когда увидела, что он снова готов слушать. — Я расскажу эту историю, используя все доказательства, которые смогу собрать воедино. Возможно, некоторые поверят. Возможно, Общество найдет средства для организации еще одной экспедиции.

Она сидела молча, пока он буксировал следующие за ними машины вверх по узкому и опасному гребню, подальше от трещины.

— Это мало что значит, — пробормотала она, когда они снова оказались на ровном льду. — На это уйдет сто лет, а то и больше. К тому времени ваши собственные потомки будут добывать уран и торий на плато — возможно, даже в священном бассейне. Ахья уйдут. Я не знаю, куда, но, думаю, мы им надоели.

Больше она ничего не сказала.

Позже, когда они пересекали очередной участок более гладкого льда, он снова нарушил ее молчание, рассказав о своей жизни в Норткейпе и о своем месте в инженерной фирме. Она слушала, не проявляя особого интереса.

Несколько неуклюже, из-за осознания ее горькой апатии и всей той пропасти, которая, как он чувствовал, лежит между ними, он перешел к своему собственному насущному вопросу:

— Леда, почему бы тебе не остаться? Ты можешь подумать, что с моей стороны грубо просить тебя об этом сейчас, так скоро, но у меня никогда не будет другого шанса. Ты ведь… любишь меня?

Он услышал, как у нее перехватило дыхание. Она повернулась на сиденье и наклонилась, чтобы поцеловать его, сначала очень нежно, но внезапно более решительно, крепко обхватив его руками.

— Ты мне нравишься, Олаф, — прошептала она. — Очень сильно. Я думаю, что, возможно, мы могли бы полюбить друг друга.

— И что? — Его голос дрожал от нетерпения. — Ты согласна?

Долгое время она не произносила больше ни слова. Дрожа, она снова сжала его в объятиях и отпустила. Она медленно отстранилась, с серьезным видом наблюдая, как он уговаривает краулер взобраться на стеклянный холмик.

— Конечно, я не могу. — Ее голос был тусклым и невыразительным. — Я слишком многим обязана доктору Ауму. Я могла бы полюбить тебя, Олаф. Но мне придется лететь на Землю первым же кораблем и попытаться продолжить его работу. Если я подведу его, я никогда не смогу уважать себя.

Не доверяя своему голосу, он промолчал.

На следующий день стемнело. Их настиг ранний северо-восточный ветер, воздушная масса с высокогорья, в которой замерзал углекислый газ. Ветер был слишком сухим для снега, но талая вода замерзла, и размягченный летом лед покрылся предательской коркой. Несмотря ни на что, они упорно продолжали идти вперед, пока буря не утихла и их не ослепил ледяной туман.

Он остановил караван. Они все до смерти устали от почти бессонной зимней гонки, но он пригласил Наннука и Флореаля в свой краулер перекусить. Леда помогла ему накрыть на стол. Она казалась безрадостной и отсутствующей, хотя он видел, как она старается быть любезной. Когда усталые мужчины ушли, она пробормотала извинения и вернулась на свою койку.

Он и сам достаточно устал. Норлунд чувствовал себя слишком напряженным, чтобы заснуть. Он вернулся в кабину водителя и сел там, предаваясь рассеянным и бесцельным размышлениям о своей собственной неустроенной жизни, о Йорке, Падхае и Ахья, о радиотелескопах и вселенском разуме, о бессмертии и бренных останках, лежащих за ними на дне Бассейна, о Леде и о себе самом.

Был слабый туман. Он скрывал лед со всеми его пропастями и опасностями, они не решались ехать, но медейская ночь была ясной. Он наблюдал за рубиновым куполом Арго с темными прожилками, все еще наполовину скрывавшимся за горизонтом, плавающим в розовом море тумана. Он наблюдал за Арго с зеленым флагом полярного сияния и сверкающими близнецами Кастора. Он мрачно размышлял о том, что произойдет с Ахья, когда добытчики урана займут свои священные места.

Наконец, немного подремав, расслабленный кажущимся покоем и нечеловеческой красотой этого смертоносного пейзажа, он встал, потянулся и направился обратно к своей койке. Приглушенный звук остановил его. Голос Падхая?

Потрясенный, он прислушался.

Снова послышалось бормотание, на этот раз с занавешенной койки Леды, расположенной как раз напротив его собственной. Это был голос Падхая, но странно изменившийся: в нем не было напряженной хрипоты, голос звучал чуть выше, а интонации были наполнены ритмами Ахья.

Он постоял немного, сомневаясь в своих чувствах, не намереваясь вторгаться в личную жизнь Леды, но был слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться. Он услышал ее собственный тихий сонный шепот, сначала удивленный, а затем наполненный восторгом. Ему показалось, что он снова слышит Падхая.

Дрожа, словно холод снаружи каким-то образом добрался до его сердца, он молча повернулся к куполу и долго ждал так, наблюдая, как поднимается и сгущается туман, чтобы утопить тусклый купол Арго в облаке крови, пытаясь поверить, что он каким-то образом ему почудилось, из-за долгой усталости и разочарования и тоски, вызванной его собственным воображением.

Он спал, когда что-то резко разбудило его. Тот же изменившийся голос, теперь более громкий, но все еще неразборчивый. Говорящий на хинди, возможно, он узнал только имя Ловато. Звук была такой, словно его пропел сифон Ахья.

— Доктор Аум, вам обязательно уходить? — Голос Леды, теперь более четкий и громкий, как будто они были немного в стороне, сонно протестовал. — Так скоро?

— Мы должны.

— Если вы должны. — Ее протест перешел в дремотное довольство. — Я так рада, что вы смогли вернуться. Доктор Аум. Я теперь очень, очень счастлива.

Вопреки собственному желанию Норлунд подошел к концу узкого прохода между койками. Он стоял, затаив дыхание, дрожа от ужаса, который был холоднее льда. В слабом сиянии купола ему показалось, что он увидел, как затрепетал занавес Леды. Какой-то крошечный металлический предмет звякнул о палубу и покатился к его ногам.

Вот и все. Занавеска больше не колыхалась. Голосов больше не было слышно. Через некоторое время он услышал тихое и ровное дыхание Леды. Она спала. Он перевел дыхание, прикусил губу и встряхнулся, все еще пытаясь поверить, что все это — плод его усталого воображения. Ему тоже надо было спать.

Он направился к своей койке, когда его нога задела что-то, что покатилось и тихо звякнуло по палубе. Наклонившись, он увидел крошечный отблеск — и уловил запах, от которого у него похолодело внутри. Сильный камфорный запах благовоний Падхая.

Какое-то мгновение он не мог пошевелиться. Пошатываясь, поднял сверкающий предмет и поднес его к более яркому свету под куполом. Это было кольцо Искателя Падхая — маленький белый платиновый шар, закрепленный на тусклом черном основании. Он долго сидел, уставившись на него. Наконец он пожал плечами и на негнущихся ногах побрел обратно к своей койке. Что бы все это ни значило, ему нужно было хотя бы немного поспать.

Леда разбудила его, весело окликнув из-за занавески. Свежий южный ветер разогнал туман. Было ясное воскресное утро, два солнца поднимались над алмазным сиянием инея. Наннук и Флореаль уже вышли из своих краулеров, и она ждала их к завтраку.

Перемена в ней поразила его. Она ускорила шаг. К ее осунувшемуся лицу вернулся румянец, а в запавших глазах появился блеск. Пребывая в приподнятом настроении, она болтала с другими мужчинами о погоде и маршруте, когда он присоединился к ним в узком переднем отсеке, и она встретила его улыбкой, от которой у него заколотилось сердце.

Она сидела рядом с ним, пока они ехали дальше. Она казалась расслабленной и счастливой, интересовалась всем на свете. Наклоном оси Медеи, который вызывал небольшие подъемы и опускания Арго на юге. Движением ледника. Искусством вождения по льду. Ее страх перед ядерной энергией как-то рассеялся, она даже вызвалась сменить его за рулем, если он сможет немножко подучить ее.

— Я действительно прощаю Йорка. — Внезапно нарушила молчание Леда. — Жалкий человек. Теперь я его понимаю.

Все еще сбитый с толку произошедшей в ней переменой, он показал ей платиновое кольцо.

— О! — с тихим возгласом удивления и восторга она взяла его из его рук. — Оно потерялось.

— Оно упало на палубу прошлой ночью. — Голос его снова задрожал от тревожного полуночного удивления. — Как… как оно сюда попало?

— Пожалуйста, не спрашивай. — Она серьезно посмотрела на него фиолетовыми глазами. — Боюсь, ты не поверишь. — Она примерила кольцо на свой средний палец. — Это кольцо доктора Аума. Я счастлива, что оно у меня.

— Я не знаю, чему верить, — смущенно пробормотала он.

— Возможно, ты научишься. — Когда он снова смог взглянуть на нее, ее лицо было загадочным, возможно, немного грустным. — Хотя для тебя это будет нелегко.

Неохотно он отказался от своих вопросов.

Словно очнувшись от долгого кошмара, она больше ни словом не обмолвилась ни о Йорке, ни о смерти доктора Аума. Вместо этого она начала вспоминать небольшие эпизоды из своего детства на Земле и расспрашивать о Норткейпе и Чонге, удивив его своей уверенностью в том, что они выиграют гонку к кораблю.

Она попросила разрешения воспользоваться рацией краулера. Хотя помехи от "Авроры" ограничивали радиус радиосвязи, на следующий день после захода солнца она связалась с кораблем. Как сообщил ей капитан, ледниковое озеро начало замерзать. но приливы все еще растапливали лед. Последнее безопасное течение уже схлынуло, и ему нужно было успеть на следующий еженедельный прилив. Она сказала ему, что это будет слишком рано, и в конце концов убедила его подождать еще неделю.

Им пришлось бросить краулер Наннука на леднике, когда из-за оборвавшегося троса тот нырнул в глубокую расщелину. Когда сам Наннук был благополучно спасен, в последний день прошлой недели они с грохотом спустились в эту последнюю ледниковую долину, пробираясь через затвердевшие за зиму ледяные болота и скользя по склонам, покрытым застывшей талой водой.

Вынужденный отойти от скалы, к которой они пришвартовались, исследовательский корабль оказался в узком проливе открытой воды. Бросив обледеневшие краулеры, они вскарабкались на льдину, чтобы успеть на борт до отлива. Отлив нес их вниз по покрытому льдом фьорду. Пересекая небольшую речушку Зарет, они вошли в приливный водоворот, чтобы проследовать на юг и запад вдоль Северного побережья, как раз в преддверии зимы.

Норлунд и Леда провели эти последние погожие осенние дни на палубе, наслаждаясь усиливающейся жарой на Арго, облокотившись на поручни и наблюдая за яркокрылыми водяными существами, которые, словно воздушные змеи, улетали от корабля, и, как дети, с новым удивлением смотрели на красные водородные столбы, которые изгибались дугами над двойными закатами. Хотя их разговор касался несущественных вещей, он подумал, что никогда еще не был так счастлив.

Однако слишком скоро они уже поднимались на очередном приливе вверх по широкому устью реки Блэк-Каньон к городу Чонг. Леда снова пришла в восторг от потрясающих скал, изрезанных Высокими Каскадами, снова пришла в восторг, когда они впервые увидели издалека сам водопад, но Норлунд впал в мрачную депрессию.

— Олаф?

Они стояли у перил, наблюдая за зеркальными конусами Чонга. Ее защитные очки были сдвинуты на лоб, и ее напряженные глаза изучали его, почти черные и очень серьезные.

— Ты не должен быть таким грустным. Только не тогда, когда я так счастлива.

Он хотел сказать, что она уйдет слишком скоро, что Земля слишком далеко, чтобы она могла вернуться, пока он еще жив, но у него слова застряли в горе, и он не доверял своему голосу.

— Я говорила тебе, что возвращаюсь домой. — Ее тихий голос, казалось, доносился откуда-то издалека, и он не был уверен, что понял ее. — Теперь я хочу остаться на Медее.

— С… — От ее быстрого, порывистого поцелуя у него перехватило дыхание, и он, не веря своим ушам, не смог удержаться от вопроса. — Со мной?

— Подожди.

Рядом с ними один из членов экипажа был занят наматыванием троса. Ее теплая рука лежала на его руке. Она повернулась, чтобы посмотреть на Высокие каскады, медно-красный поток, разбивающийся сверкающими брызгами о северный горизонт. Он подумал, что она имела в виду, что собирается обратиться за помощью к Искателям на Земле, чтобы те помогли ей предпринять еще одну попытку достучаться до разума Ахья, но эта перспектива была настолько туманной, что он не стал и пытаться облечь ее в слова. Поскольку воздушные шары были напуганы и рассеяны, их святыни осквернены, ни одна новая экспедиция ничего не смогла бы сделать.

— Мне трудно это говорить. — Член экипажа пошел дальше. Она, придвигаясь к нему ближе, все еще пребывала в странной нерешительности. Он видел ее глаза. Глаза были полны слез. — Потому что я все еще боюсь, что ты не поверишь.

Ожидая, он обнял ее одной рукой. Он чувствовал ее быстрое, неровное дыхание.

— Доктор Аум мертв. — Он наклонился, чтобы расслышать ее тихий, задыхающийся шепот. — Его прежнее тело мертво. Но он… мы достигли Ахья. Через них мы прикоснулись к космическому единству, которое они обрели. Достаточно для того, чтобы все изменить, хотя тогда я этого не знала. Он был принят в их вечное бытие. Теперь я жду, что придет более великий человек, чем он, и продолжит то, что он начал.

— Его ребенок!

Его охватила дрожь, когда он вспомнил этот изменившийся голос, бормочущий в темноте, и стойкий запах камфары, и платиновое кольцо, упавшее с ее кровати.

— Но больше, чем просто его сын… или, возможно, дочь. — Теперь он стал сильнее. — В ее голосе на мгновение зазвучали нотки приятной задумчивости. — Он тоже дитя Ахья. Дитя целой галактики. Только подумайте об этом!

Не зная, что и думать, он стоял молча.

— Олаф, пожалуйста, поверь! — Ее дрожащая рука сжала его руку. — Я хотела бы выразить тебе, что я чувствую, это — уверенность! Наш ребенок вырастет и станет тем связующим звеном, которое мы искали. Мостом, который, как я думала, мы потеряли, между человечеством и разумом Ахья. Он — или она — приведет нас к благородной цели, к которой стремились старые астронавты, когда впервые отправились через космос к Медее.

Ошеломленный, он покачал головой.

— Я боялась, что ты не поверишь. — Она с тревогой посмотрела на него влажными глазами. — Я знала, что ты захочешь узнать все о механизме этого, но великий разум, к которому мы прикоснулись, — это, по крайней мере, механизм другого рода. Это не значит, что мы должны называть это сверхъестественным. Это древнее и величественнее, чем галактика, оно растет, заполняя всю вселенную, и обладает мощью, большей, чем мы когда-либо могли себе представить, но такой же естественной, как мощь ваших турбин. Еще более великолепный элемент природы!

— Теперь ты не можешь поверить?

Снова задрожав, он притянул ее к себе.

— Леда… — Ему пришлось перевести дыхание. — Я действительно верю.

Его собственные глаза были затуманены слезами, но он почувствовал, как она что-то надела ему на палец, что-то ярко-белое. Кольцо, принадлежавшее Падхаю. когда он смог его разглядеть, на нем была полированная платиновая сфера, символизирующая всеобщее единение.

Время Вспышки

Ларри Нивен

Если звездолет и прибыл — это ничего не изменило для Бронзовой Ноги, этого было достаточно: он снова смотрел в небо.

Всю прошлую неделю раммеры бродили по Тачдаун-Сити — колонии, которая за свои пятьдесят лет существования так и не разрослась. Здесь все знали друг друга. К этому было трудно привыкнуть, к этому наплыву незнакомцев со странным акцентом, слоняющихся без дела с бессмысленными улыбками и широко раскрытыми от удивления и удовольствия глазами. Даже жители Медеи уловили эту привычку. За тридцать четыре земных года своей жизни Кэлвин Миллер по прозвищу "Бронзовая нога" исследовал пятнадцать тысяч квадратных миль бесконечного разнообразия, которым была Медея. Странно, что только люди из другого мира заставили его посмотреть вверх и обратить на небо внимание.

Это было прелестное зрелище — закат над дикими землями к северу от колонии. Горные вершины на юге были окрашены в голубовато-белый цвет из-за ламп, которые поддерживали рост земных растений на фермерских угодьях. Все остальное было красным. Бесконечные оттенки красного. Там, откуда веяло теплом, горизонт разрезал пополам огромный диск Арго. Можно было почувствовать его жар на щеке и наблюдать, как угрюмо пылающие штормы полосами движутся по поверхности раскаленного мира Суперджупа. Там, где было холоднее, Фрикс и Хелле плыли двумя ярко-розовыми точками, друг за другом вниз по дуге. Джет Стрим (Воздушная Струя) тянулась прямо по голубому небу — розовато-белая полоса облаков от горизонта до горизонта. Тридцать или сорок разноцветных воздушных шаров, связанные в гроздь, приземлялись на покрытую пеной дождевую лужу в долине под ним.

В долине сгустились синеватые тени, три человеческие фигуры двигались сквозь красно-оранжевую растительность. Бронзовая Нога, даже на таком расстоянии, узнал Лайтнинга Харнета и Грейс Карпентер. Третья фигура слегка горбилась, а на ее голове поблескивал металлический шлем из под которого выбивались прямые черные волосы. Это, должно быть, оборудование для записи Рэйчел Субраманьям. Ее голова постоянно поворачивалась влево-вправо, ей явно не терпелось запечатлеть что-то новое.

Бронзовая Нога ухмыльнулся. Он попытался представить, как это должно было выглядеть для бродяги, пришельца с другого мира. Ему удалось только вспомнить себя ребенком. Вся эта странность: весь этот красный цвет.

Он развернул хаулер и продолжил подниматься в гору.

На гребне хребта его ждала фукс, розовато-белые солнца сияли за ее спиной. Она выделялась на фоне неба черным силуэтом, с четырьмя тонкими ногами и двумя тонкими руками, заостренным лицом и узким туловищем, изогнутым в форме буквы "L"; худощавая, злобная фигура кентавра.

Когда он взобрался на гребень и позволил хаулеру опуститься на воздушную подушку, фукс отступила на несколько метров. Бронзовая Нога удивился, почему, потом догадался, в чем дело. Дело было не в его запахе. Фуксам он нравился. Она старалась отгородиться гребнем от яркого света фермерских фонарей Тачдаун-Сити.

— Я Длинный Нос, Бронзовая нога, я специально с тобой познакомилась. Я специально с тобой познакомилась. Как проходит твоя вылазка в Жаркий Край? — сказала она.

— Мы отправляемся завтра на рассвете.

— Ты уже один раз откладывал выход, — укоризненно сказала она.

Фуксы были помешаны на пунктуальности: странная черта в культуре бронзового века. Как и некоторые черты у людей, это, вероятно, было связано с их сексуальной жизнью. Выбор времени может быть очень важен, когда женщина готовится рожать.

— Прибыл корабль со звезд, — сказал он. — Мы ждали. Мы хотим взять с собой одного из звездных людей, а задержка позволит нам перепроверить транспортные средства.

Длинный Нос была черной с тусклыми темно-красными отметинами. На плече у нее висел длинный лук, а на пояснице — колчан и лопата. Морда у нее была заостренной, но не такой уж ненормальной для фукса. Возможно она носила это имя из-за острого любопытства или из-за острого обоняния.

— Я понимаю, что твоя цель — нечто большее, чем исследование, но даже пост-самцы не могут сказать, что именно.

— Мощь, — сказал Бронзовая Нога. — Управляемая молния, которая приводит в движение наши машины, исходит от Арго в виде света. В Жарких краях облака никогда не скроют Арго от нашего взора. Наши создатели молний будут работать без отдыха.

— Лучше поезжай на север, — посоветовала Длинный Нос. — Там тебе будет и безопаснее и прохладнее. На севере постоянно бушуют грозы: я была там. Бесплатная молния в твоем распоряжении.

Если бы она разговаривала с Лайтнингом Харнессом, ей пришлось бы выслушать часовую лекцию про то, как теплообменники работают на инфракрасном излучении Арго, сфокусированном зеркалами, как Арго всегда остается на одном и том же месте в небе Медеи, поэтому зеркала можно было установить на склоне холма, обращенном в сторону тепла и больше их никогда не перемещать. Но колония росла, а частые штормы Медеи постоянно закрывали зеркала… Бронзовая Нога только усмехнулся в ответ.

— Почему бы нам просто не сделать так как мы решили? Кто все-таки придет?

— Нас всего шестеро. Дети Темного Ветра не появились вовремя. Мертвый Глаз рано покинет нас: через день у нее начнутся роды, и она должна остаться, чтобы охранять… Вы используете слово "гнездо"?

— Правильно. Из всех слов, которые могли бы описать то, как фуксы рожают, "гнездо" имело наименее неприятные коннотации.

— Итак, она будет охранять свое "гнездо", когда мы вернемся. Тогда она уже будет мужчиной. Нюхач намерена забеременеть сегодня ночью: она уедет от нас еще дальше, но когда мы вернемся будет рядом, если нам понадобится помощь.

— Хорошо.

— Вы берете пост-самца Харвестера и еще одну шестиногую самку — Широкое Плечо, которая сможет нести его некоторое время. Джимпи хочет пойти с вами. Она не будет вам мешать?

Бронзовая нога рассмеялся. Он знал Джимпи, четвероногую самку, такую же старую, как некоторые пост-самцы, которая потеряла правую переднюю лапу из-за чудовищно быстрого медейского монстра, которого люди называли В-70. Джимпи была довольно проворной, учитывая все обстоятельства.

— Она может ползти хоть на брюхе, это не имеет значения. Нас будут тормозить гусеничные машины и электростанция. Мы перевозим много оборудования: сборную электростанцию, жилье для техников, датчики, землеройные инструменты…

— Какие инструменты нам брать?

— Оружие. Не берите бурдюки с водой: мы сами приготовим воду. Мы сделали для вас несколько зонтиков из зеркальной ткани. Они помогут вам некоторое время переносить жару. Когда станет по-настоящему жарко, вам придется ехать в краулерах.

— Встретимся на рассвете у ползучих машин.

Длинный Нос повернулась и двинулась вниз по склону в красно-оранжевые джунгли, двигаясь как кошка в последнем броске на птицу: ноги согнуты, живот низко опущен.

Они шли с полудня: двенадцать часов, с большим перерывом на обед. Лайтнинг вздохнул с облегчением, положив фермерскую лампу, которую нес на плечах. Грейс помогла ему установить треногу и удлинить крепление, пока лампа не оказалась на шестиметровой высоте.

Рэйчел Субраманьям села на оранжевую траву и потерла ступни, тяжело отдуваясь.

Грейс Карпентер, медейский ксенобиолог, которой было чуть за сорок, была ширококостной женщиной с плотной фигурой фермерши. Лайтнинг Харнесс, двадцатичетырехлетний инженер электростанции, был высоким и худощавым, с крутой челюстью. Рядом с Рейчел оба были белокожими, как привидения. На Медее загорелыми были только фермеры.

Рэйчел была небольшого роста. Часть оборудования для записи было встроено в подкладку ее костюма на спине, что придавало ей слегка сгорбленный вид. Имплантаты на голове были частью полированного серебряного колпака, это был отличительный знак ее профессии. Последние два года она провела под лучами солнца на борту раммерского корабля-паутинника. Ее кожа была бронзовой. Бледнолицые жители Медеи казались Рэйчел хрупкими и не спортивными. По крайней мере, до сих пор других она не видела и их вид раздражал ее. На борту Морвена было мало возможностей для спортивных занятий, но у нее можно было заметить развитые мускулы и крепкие руки, характерные для обитателей любой молодой колонии.

Лайтнинг указал вверх по склону: “У нас гости”.

Что-то похожее на паука стояло на гребне хребта, черное на фоне солнца.

— Что это? — Спросила Рейчел.

— Фукс. Женщина. Где-то между семью и восемнадцатью годами. Не девственница. Больше я ничего не могу сказать.

Рейчел была поражена.

— Откуда ты все это знаешь?

— Посчитай ноги. Грейс, разве ты не рассказывала ей о фуксах?

Грейс хихикнула.

— Лайтнинг выпендривается. Дорогая, фуксы становятся плодовитыми примерно в семь лет, обычно у них сразу появляется первый помет. У них выпадает первая пара задних конечностей с яйцами внутри, и потом у них уходит полжизни на то, чтобы научиться передвигаться на оставшихся четырех. Затем они ждут, пока им исполнится семнадцать или восемнадцать лет, чтобы завести второй помет, если только племя не малочисленно, что иногда случается. Если отбросить вторую пару задних конечностей, то будут видны мужские органы.

— И у нее четыре ноги. Не девственница. Я думаю, что у тебя, должно быть, чертовски зоркие глаза, Лайтнинг.

— Не так уж и хороши.

— А какие они?

— Ну, — сказала Грейс, — самцы — это мудрые особи. Яркие, разговорчивые и далеко не такие… неистовые, как самки. Самку трудно заставить долго стоять на месте. Самцы… в течение трех лет после второго помета ведут себя как сумасшедшие. Племя держит их взаперти. Самки подходят к ним, только когда хотят забеременеть.

Лайтнинг закончил устанавливать лампу.

— Осмотрись хорошенько, прежде чем я включу. Ты знаешь, что ты сейчас увидишь?

Рейчел послушно огляделась по сторонам, запоминая.

Фермерские фонари стояли повсюду вокруг Тачдаун-Сити; это был скорее не город, а деревня, окруженная сельскохозяйственными угодьями. Больше недели Рейчел видела лишь крошечную часть Медеи, на которую претендовали люди… но ранним вечером этого долгого медейского дня они с Грейс и Лайтнингом покинули фермерские угодья. Красноватый свет какое-то время беспокоил ее. Но здесь было на что посмотреть и, в конце концов, это была настоящая Медея.

Острые тонкие листья оранжевой травы поднимались до колен. Множество разноцветных воздушных шаров, связанных нитями, похожими на паутину, опустились на стоячий пруд. Там была роща почти-деревьев, скорее мохнатых, чем покрытых листвой, разукрашенных всеми цветами осени. Самое большое из них было белым, голым и мертвым.

Тучи насекомых наполняли воздух повсюду, но не вокруг людей. У них был пятиметровый размах крыльев, маленькие туловища, похожие на туловища летучих мышей, и огромные головы, состоящие целиком из ртов, с зияющими, заполненными волосами щелями позади головы, там, где у рыбы должны быть жаберные щели. Их нижняя сторона была небесно-голубой.

Шестиногое существо размером с овцу стояло у мертвого почти-дерева. Оно обхватило его четырьмя конечностями и, казалось, собирается его грызть. Рейчел подумала, что оно, наверное, сгрызет дерево. Затем она увидела мириады черных точек, разбросанных по белому, и длинный липкий язык, слизывающий их.

Грейс похлопала Рэйчел по руке и указала на траву. Рэйчел увидела медный щит воина, разрисованный загадочными геральдическими символами. Это был приплюснутый черепаший панцирь, а желтоглазое лицо с клювом, смотревшее на нее, совсем не походило на черепашье. Что-то маленькое билось у нее в клюве. Внезапно не-черепаха резко развернулась и поползла прочь, перебирая восемью лапками. Панциря, сковывавшего ноги, не было.

Это была настоящая Медея.

— Сейчас, — сказал Лайтнинг. Он включил лампу.

Белый свет внезапно сделал долину менее чужой. Рейчел почувствовала, как что-то внутри нее расслабилось… но вокруг нее все начало меняться.

Плоская черепаха резко остановилась. Она с трудом сглотнула, затем спрятала голову и конечности под панцирь. Летучие насекомые развернулись и устремились к мохнатым деревьям. Тучи насекомых просто исчезли. Длинноязыкий зверь отпустил свое дерево, повернулся, копнул землю и исчез в считанные секунды.

— Вот что происходит, когда бывают вспышки на солнце, — сказал Лайтнинг. — Вспышки бывают на обоих солнцах. Они обычно длятся не более получаса и большинство медейских животных просто зарываются в землю, пока все не закончится. Многие растения прорастают семенами. Как эта трава…

Да, тонкие листочки стали пухлыми, похожими на вату. Но мохнатые деревья отреагировали иначе: они вдруг стали очень тонкими, листва плотно прижалась к стволам. Воздушные шары никак не отреагировали.

Лайтнинг произнес: — Вот почему мы не очень беспокоимся о том, что медеанцы могут напасть на посевы. Лампы отпугивают их. Но не всех…

— На Медее из каждого правила есть исключения, — сказала Грейс.

— Да. Вот, посмотри под травой. — Лайтнинг раздвинул руками листья, покрытые хлопьями, и воздух внезапно наполнился белым пухом. Рейчел увидела миллионы черных пылинок, покрывающих нижние стебли. — Мы называем их саранчой. Они роятся во время вспышки и поедают все, что попадается им на глаза. Конечно, земные растения отравляют их, но сначала они уничтожают урожай. Он отпустил листья. К этому времени повсюду появился белый пушок, похожий на низко стелющийся туман, который ветер гонит на восток. — Что еще я могу вам показать? Не сводите глаз с воздушных шаров. — А в этой штуке есть камеры?

Рейчел рассмеялась и дотронулась до металлического шлема. Иногда она могла забыть, что носит его, но ее шея была толще и мускулистее, чем у обычной женщины. — Камеры? В некотором смысле, Мои глаза — это камеры для записи.

Шары остались там, где были. Искусственная вспышка на них не подействовала… Подождите, но они больше не были вялыми. Они были распухшими. Они были упругими, натягиваясь на корешках, которые удерживали их на дне пруда. Внезапно они поднялись, все сразу, все еще связанные паутиной. Это было очень красиво.

— Они используют ультрафиолетовое излучение в качестве источника энергии для производства водорода, — сказала Грейс. — Ультрафиолет им не мешает, на большой высоте они поглощают его еще больше.

— Мне говорили… они разумны?

— Воздушные шары? Нет! — Грейс даже фыркнула. — Они не умнее водорослей… но они владеют планетой. Знаете, мы посылали зонды в Жаркий Край. Мы видели воздушные шары на всем пути. И мы видели их далеко на Холодном Крае… на западе, вы бы сказали… на западе, вплоть до Ледяного Моря. Мы еще не заходили за край льда.

— Но вы пробыли на Медее пятьдесят лет?

— И это только начало, — сказал Лайтнинг. Он выключил фермерскую лампу.

Мир погрузился в красную тьму.

Пушистая белая трава исчезла, осталась голая почва, сплошь покрытая черными крапинками. Постепенно мохнатые деревья расслабились и распушились. Почва возле мертвого дерева взметнулась и на поверхность вылезло существо, которое слизывало насекомых.

Грейс подобрала несколько "саранчовых". Они были не крупнее термитов. Поднеся их поближе к глазам, можно было увидеть полупрозрачный пузырь на спине у каждой из них.

— Они не могут роиться, — с удовлетворением отметила Грейс. — Вспышка длилась недостаточно долго. Они не смогли произвести достаточно водорода.

— Некоторые успели, — сказал Лайтнинг. — Ветер разносил черные точки, но их было немного.

— Всегда что-нибудь новенькое, — сказала Грейс.

Тракторный зонд Джуниор продвигался в глубину Жаркого Края. Впереди была бескрайняя пустыня, более горячая, чем кипящая вода, где Арго всегда пылал как в полдень. Странные сухие растения исчезли, оставив вместо себя голые скалы и пыль. У последнего берега Кольцевого Моря волны были пенистыми от растворенной соли, а берег сверкал белизной. Горячий, насыщенный паром ветер дул в глубь материка, навстречу жаре, а затем вверх, неся груз воздушных шаров.

Воздух был полон разноцветных точек, и все они поднимались в стратосферу. В верхней части поля зрения зонда некоторые из более хрупких воздушных шаров лопались, но тонкие перепончатые тельца по прежнему устремлялись к небесам.

Рейчел осторожно поерзала на стуле. Она заметила, что Миллер — Бронзовая Нога наблюдает за ней из-за соседнего столика. Она ему печально улыбнулась в ответ.

Она еще не закончила прогулку. Грейс и Лайтнинг разбивали лагерь, когда Бронзовая нога спустился верхом с холма. Рейчел ухватилась за эту прекрасную возможность. Она вернулась в Тачдаун-Сити, сидя в седле хаулера позади Бронзовой ноги. После ночного сна у нее все еще болела каждая мышца.

— Разве это не великолепное зрелище? — Мэйер Керли Джексон ничего не ел. Он жадно наблюдал за происходящим, подперев руками мохнатый подбородок и опершись локтями на огромный дубовый стол — стол для высокопоставленных лиц, которым так гордились мидяне; на то, чтобы вырастить это дерево, ушло сорок лет.

Медея изменила своих обитателей. Даже внутреннее убранство зданий отличалось от других миров. Общий обеденный зал представлял собой огромный купол, освещенный единственной лампой в зените. Свет был очень ярким и предметы отбрасывали резкие тени. Как будто первые колонисты, напуганные постоянным световым шоу — вспышками солнц, голубоватыми фермерскими фонарями, раскаленными штормами, проносящимися по Арго, — устроили себе в помещении единственное солнце. Но это было более широкое и холодное солнце, дающее более желтый свет, чем тот, к которому привыкли раммеры.

Один большой изгиб стены представлял собой голографический проекционный экран. Тракторный зонд исследовал маршрут, по которому должна была пройти экспедиция, и транслировал то, что видел. Теперь он двигался над холмами из белой морской соли. Изображение колебалось вместе с движением зонда и колебалось от восходящих потоков воздуха.

Капитан Дженис Борг, жадно смотревшая на происходящее, не донеся вилку с карри до рта, подпрыгнула, когда Мейер Керли легонько толкнул ее в плечо. У Мейера были голубые глаза и нос с горбинкой, выглядывавшие из-под тщательно ухоженных светлых волос и бороды. Его лицо было загорелым от света фермерских ламп. Он не только присматривал за фермами, но и занимался фермерством.

— Видите это, Капитан? Вот почему в Кольцевом море в основном пресная вода.

Волосы капитана Борг были каштановыми, с проседью. Она была скорее красива, чем миловидна. Ее командный голос был подобен удару кнута, которому подчинялись рефлекторно. В свободное от службы время у нее было мягкое, мечтательное контральто.

— Верно. Морская вода всегда движется к горячей точке. Все начинается с ледников, не так ли? Глыбы льда отрываются от ледника в Ледяном Море и плывут к Жаркому Краю. Любая соль тоже проходит этот путь. В горячей части вода выкипает… И возникают приливы, не так ли? Арго слегка колеблется?

— Ну, это Медея немного колеблется, но…

— Верно, значит, морская вода во время прилива стекает на солончаки и там вскипает. А испарения возвращаются к ледникам вдоль речного течения. — Она внезапно повернулась к Рейчел и рявкнула. — Ты все это снимаешь?

Рейчел кивнула, пряча улыбку. На заселенных мирах прошло более двухсот лет, пока Капитан Борг совершала торговые рейсы. Она не очень разбиралась в мемозаписях. Эта технология была слишком новая.

Рейчел оглядела общий обеденный зал и, как всегда, ощутила присутствие огромной невидимой аудитории, смотрящей ее глазами, слушающей ее ушами, ощущающей, как затекают ноги после пешего перехода, ощущающей во рту вкус обжигающе горячего карри по-медейски. Все это записывалось на пленку без каких-либо усилий с ее стороны.

Керли сказал: — Мы выбрали хорошее место для электростанции еще до того, как сломался первый зонд. Склон холма, обращенный к Жаркому Краю. Мы займемся этим через несколько часов. Ты этого хочешь, или я тебе наскучил?

— Я хочу все это целиком. Ты бы посмотрел эту кассету?

Мэйер покачал головой, его взгляд внезапно стал отсутствующим.

— Почему нет?

— Что ж, — медленно произнес Мэйер. — Я немного сомневаюсь в том, что могу вспомнить. Все это просочилось в ваш мозг, не так ли, Рейчел?

— Конечно.

— Не думаю, что мне понравилось бы вспоминать, как я был девочкой.

Рейчел была слегка удивлена. Смена ролей была частью развлечения. Мужчина или женщина, эпикуреец или любитель физкультуры с великолепной мускулатурой, интеллектуал-мечтатель, снова ребенок или пожилая женщина… Но, некоторым это не нравилось.

— Я могла бы дать тебе мужскую кассету, Керли. Это полет Маколиффа на воздушном шаре к большому газовому гиганту в Солнечной системе.

Его резко прервала Капитан Борг.

— А как насчет записи Чарльза Бейкера Зонтага? Он провел год в туре по системе Мирамон-Ллуагор, Керли. Луагорцы везде используют воздушные шары. Тебе бы это понравилось. -

Керли был в замешательстве. — Просто воздушные шары…

— Не живые существа, Керли. Ткань, наполненная газом. Солнце Ллуагора — красный карлик. Там нет радиационных бурь и почти нет ультрафиолета. Им приходится размещать свои фермы на орбите, и они проводят большую часть своей жизни на орбите, и все это — надувные шары, даже космические корабли. Планета, которую они используют в основном для добычи полезных ископаемых и фабрик, но она тоже красивая. У них есть города, накрытые сотнями газовых баллонов.

Тракторный зонд преодолевал милю за милей по тускло освещенным розовым соляным холмам. Рейчел вспомнила кассету с мемозаписью в библиотеке Морвена: критическое прочтение "Старшей и младшей Эдд" учителем истории и поэзии. Понравилось бы это медейцам? Здесь были Земли Ледяных Великанов и Огненных Великанов, а между ними Мидгард… и Кольцевое море, где обитал Мидгардский змей… и, судя по тому, что она слышала, здесь не было недостатка в эпических монстрах.

Капитан Борг заговорила с раздражением в голосе.

— Никто не собирается заставлять тебя использовать новое и декадентское развлекательное средство со звезд, Керли…"

— О, сейчас. Я не…

— Но есть один момент, который ты мог бы рассмотреть. Расстояние.

— Расстояние?

— Это торговая сеть Земля-Тупан-Ллуагор-Середа-Горвендил-Кощей и снова Земля. Шесть планет вращаются вокруг шести звезд на расстоянии нескольких световых лет друг от друга. Паутинные корабли летают по кругу, и каждый, кто находится на кольце, получает новости, развлечения, семена и яйца, новые изобретения. Есть торговая сеть, а есть Медея, но вы слишком далеки от Горвендайла, Керли.

— Как ни странно, я знаю об этом, Капитан Борг.

— Не стоит обижаться. Я пытаюсь донести свою мысль.

— Зачем вы пришли?

— Разнообразие. Любопытство. Синдром "трава-всегда-зеленее". То же самое, что в первую очередь сделало нас раммерами. — Капитан Борг не добавила альтруизма, желания сохранить цивилизованные манеры. — Но будем ли мы продолжать наступать, Керли? Медея — самое странное место, где когда-либо была пригодная для дыхания атмосфера. У вас здесь потенциальная ловушка для туристов. К нам могли бы прилетать космические корабли каждые двадцать лет!

— Нам это нужно.

— Да, вы этим занимаетесь. Так что помните, что космические корабли строят не грабители. Это налогоплательщики строят космические корабли. Что они с этого получают?

— Мемозаписи?

— Да. Раньше это были голограммы. Времена меняются. Голограммы не так увлекательны, как мемозаписи, кроме того они позволяют увидеть большие промежутки времени.

— Значит ли это, что мы обязаны их использовать?

— Нет, — сказала Капитан Борг.

— Тогда я попробую посмотреть на систему Ллуагор с точки зрения туриста, когда у меня будет время. Керли встал. — И мне лучше поторопиться. До рассвета еще двадцать пять часов.

— Это займет всего десять минут, — сказала Рейчел.

— Сколько нужно времени, чтобы прийти в себя? Сколько нужно времени, чтобы усвоить целый год чужих воспоминаний? Я лучше повременю.

После того, как он ушел Рейчел спросила: — Что было плохого в том, чтобы отдать ему кассету с Юпитером?

— Я вспомнила, что Маколифф был гомосексуалистом.

— Ну и что? Он был совсем один в той капсуле.

— Для кого-то вроде Керли это могло бы иметь значение. Я не утверждаю, что имело бы. Я говорю, что могло бы. У каждого свой внутренний мир — он индивидуален.

— Вы должны знать. Ходили слухи, что Мэйер Керли и Капитан Борг спят в одной постели, хотя он об этом не рассказывал…

— Наверное следовало бы, но я этого не делаю, — что-то слишком легкомысленно сказала Капитан Борг.

— О?

— Он… замкнутый. Это обычная проблема. Я думаю. Он видит, что я вернусь через шестьдесят или семьдесят лет, а я на десять лет старше, и не хочет связываться.

— Дженис?

— Черт возьми, если они так боятся перемен, как же их родители могли надрывать задницы, чтобы обустроить целый новый мир. Перемены — это единственное, что нужно… да? В чем дело?

— Ты предлагала ему или он — тебе?

Капитан Борг нахмурилась. — Он предлагал мне. Интересно почему?

— Мне никто не предлагал, — сказала Рейчел.

— О… Ну, предложи ты кому-нибудь. Для разнообразия.

— Но он предлагал тебе.

— Я поразила его своей сексуальной привлекательностью, а может, и нет. Рэйчел, может, мне предложить Керли? Возможно, мы чего-то не знаем. Может, ты неправильно причесываешься.

Рэйчел покачала головой. — Нет.

— Ну… Ладно. У остальных членов экипажа, похоже, проблем нет.

***

Почти рассвело. Небо было затянуто темными тучами, но горизонт в жаркую погоду был чистым, и Арго почти полностью поднялся. Тусклый красный диск никогда не поднимется полностью, по крайней мере, не здесь, он, должно быть, уже опускается обратно.

Сейчас была земная ночь: фонари на фермах были выключены. Посевы и домашний скот сохранили земные интервалы ночи и дня. Ряды зеленых растений тянулись к югу, и при таком освещении казались почти черными. На границе голой земли между дикой местностью и пахотными угодьями полдюжины фуксов упражнялись в метании копий. Бронзовую Ногу это вполне устраивало. Люди не проводили много времени в этом пограничном регионе. Они выливали туда содержимое своих туалетов, чтобы очистить его от медейских микроорганизмов и удобрить для урожая следующего года. Фуксы, похоже, не возражали против этого запаха.

Бронзовая Нога терпеливо ждал рядом со своим хаулером. Ему хотелось, чтобы Уиндсторм поступила так же.

Два краулера размером с дом были знакомы по многим мирам: длинные, выпуклые корпуса, установленные на платформах, имитирующих землю. Им было несколько десятилетий, но за ними ухаживали с любовью. Их питали водородные топливные элементы. На крыше одного из краулеров теперь был приварен передатчик, способный достичь Морвена на его нынешней экваториальной орбите: еще одна веская причина для ожидания прибытия корабля-паутинника.

Третьим и самым крупным транспортным средством была сама силовая установка, полностью собранная и протестированная, установленная на воздушные подушки двух гусеничных машин и с приваренной спереди кабиной управления. Она тащила за собой плот — еще одну систему на воздушной подушке, прикрытую мягкой платформой с поручнями. Фуксы, должно быть, ехали на нем.

Все машины были загружены и пассажиры рассажены заблаговременно. Уиндсторм Вольхейм ходила среди них, мысленно составляя списки и сверяя их с тем, что попадалось ей на глаза. Высокая, длинноногая рыжеволосая женщина была хронически беспокойной.

Внезапно появился Фрикс (или, может быть, Хелле), ярко-розовая точка неподалеку от Арго. Фуксы подобрали свои копья и побежали на север. Бронзовая Нога поднял хаулер на воздушную подушку и последовал за ними. Позади него три машины побольше с тихим шелестом пришли в движение, и Уиндсторм побежала к своему хаулеру.

Рейчел сидела на пассажирском сиденье головного краулера и смотрела через большое ветровое стекло. В Жарком Крае в краулерах должны были разместиться инженеры электростанций. Сейчас они были забиты оборудованием. Квадратные километры тонкого посеребренного пластика и разборные рамы, удерживающие все это. Они станут солнечными зеркалами. Черный пластик и еще несколько рам станут ребрами радиатора, установленными на обратной стороне холма в Жарком Крае. Там были катушки со сверхпроводящим кабелем и маховики для накопления энергии. Рейчел то и дело ударялась локтем об угол какого-то ящика.

Розоватый дневной свет тускнел, становясь серым, по мере того как распространялся Джет Стрим, заволакивая небо. Фуксы были далеко впереди, не сохраняя явного строя. В этом свете они казались сборищем мифических чудовищ: кентавры, драконы с восемью конечностями, уродливый карлик. Карлик был самым странным из всех. Рейчел видела его вблизи: отвратительная карикатура на человека. С лисьей мордочкой, огромными ягодицами, увеличенными мужскими органами и аномально длинным хвостом, длиннее, чем его рост. И все же Харвестер был серьезным и медлительным, и, казалось, пользовался уважением как у фуксов, так и у людей.

Машины плавно двигались со скоростью три километра в час, поднимаясь в гору по оранжевой траве, огибая мохнатые деревья. Начался мелкий моросящий дождь. Лайтнинг Харнесс включил дворники.

Рейчел спросила: — Это не здесь мы были несколько дней назад?

— Верно. По-медеански это было вчера. — сказала Грейс.

— Я хотела спросить — Мы ведь направляемся на север, не так ли? Почему бы не пойти прямо на восток?

— Отчасти это для нашей же пользы, дорогая, мы дольше пробудем в обитаемых областях. Мы увидим больше разнообразия, мы обе узнаем больше. Когда мы повернем в сторону Жаркого Края, мы будем ближе к северному полюсу. Так жара кончится быстрее.

— Хорошо.

Бронзовая Нога и незнакомая Рейчел женщина сидели рядом с ними на одноместных наземных транспортных средствах типа хаулер. Бронзовая Нога был в шортах, и на самом деле у него были бронзовые ноги. Негр по национальности, он стал таким же, как Рейчел, за годы пребывания под солнцем Медеи. — Рейчел спросила, обращаясь скорее к самой себе. — Почему не просто бронзовый?

Грейс поняла. — Они не имели в виду цвет его кожи.

— Что?

— Фуксы назвали его так в честь того случая, когда его хаулер сломался и он оказался в сорока милях от цивилизации. Он шел домой пешком. Он нес какие-то тяжелые вещи, но к нему присоединилась стая фуксов, и они не смогли за ним угнаться. У них много энергии, но нет выносливости. Поэтому они назвали его Бронзовая Нога. Бронза — самый твердый металл, который они знали, пока не появились мы.

Дождь усилился. Зверь, похожий на вчерашних ловцов насекомых, взмыл в воздух почти под гусеницами. На мгновение он оказался лицом к лицу с Рейчел, его большие глаза и огромная пасть широко раскрылись от восхищения. Когда он уклонялся, крыло задело ветровое стекло.

Лайтнинг выругался и включил фары. Словно по предварительному сговору, на хаулерах и машинах, ехавших сзади, зажглись огни.

— Нам не нравится это делать. — сказал Лайтнинг.

— Что делать?

— Включать фары. Все области разные. Никогда не знаешь, как поведет себя местная жизнь при вспышке, пока не увидишь, как это происходит. Здесь все в порядке, но нет ничего хуже саранчи.

Даже у света фар желтоватый оттенок, — подумала Рейчел.

Серые скалы впереди тянулись на сотни километров, как в жаркую, так и в холодную область. Они были высотой не более ста — ста пятидесяти метров, но были свежими, а молодая Медея немного колебалась на своем пути вокруг Арго, и приливы вызывали сильные землетрясения. Все скалы имели острые углы: ветер и жизнь не успевали их обветрить.

Перевал тоже был новым, как будто Бог разрубил хребет новых гор боевым топором. Его дно было усыпано щебнем. Машины скользили над обломками скал, двигаясь высоко, с вентиляторами на максимальной мощности.

Теперь местность слегка пошла под уклон, и экспедиция последовала за ними. Сквозь моросящий дождь Бронзовая Нога разглядел рощу деревьев, похожих на те, что растут возле Тачдаун-Сити, но отличающихся от них. Они росли как ложки, стоящие дыбом. Чаша ложки была обращена к Арго. Земля была покрыта плотно скрученными черными волокнами — растениями, по цвету и текстуре напоминавшими волосы Бронзовой Ноги.

Они сменили район. Бронзовая Нога не бывал на этой территории, но помнил, что Уиндсторм здесь бывала. Он вызвал ее.

— Здесь было что-нибудь неожиданное?

— Би-70.

— Они ведь ходят повсюду, не так ли? Что-нибудь еще?

— Там пологий спуск к берегу, — крикнула Уиндсторм, — но в океане плавает какой-то паразитический гриб. Он не причинит нам вреда, но он может убить медейское животное за час. Я сказала Харвестеру. Он заставит остальных ждать нас.

— Хорошо.

Некоторое время они ехали молча. Из-за моросящего дождя было плохо видно, но Бронзовая Нога не беспокоился. В-70 старался держаться подальше от света их фар. Это была изученная территория, и кроме того, зонды разведали дальнейший маршрут.

— Та профессиональная туристка, — внезапно раздался голос Уиндсторм. — Ты с ней познакомился?

— Не совсем. А, что с ней? Мэйер Керли просил быть с ней вежливым.

— Когда это я была невежлива? Но мы с ней не росли вместе, Бронзовая нога, никто не рос. Мы знаем о фуксах больше, чем о раммерах, а эта особенная из раммеров! Как могла женщина вот так отказаться от своей личной жизни?

— Ты мне скажи.

— Хотела бы я знать, как бы она поступила бы в трудную минуту.

— По крайней мере, она бы не закрыла бы глаза. Она заядлая туристка. Ты можешь себе это представить? Но, возможно, она тоже не примет в этом участия. — Бронзовая Нога крепко задумался, прежде чем добавить. — Я попробовал одну из этих мемокассет.

— Что? Ты?

— История периода раскола в Евразии. 1945–2010, из библиотеки Морвена "Образование, а не развлечение".

— Чего это, вдруг?

— Каприз.

— Ну, и на что это похоже?

— Это… это похоже на то, что я провел много исследований, сделал выводы и просматривал их и иногда менял свое мнение, и это доставляло мне большое удовлетворение. До сих пор остаются открытыми некоторые вопросы, например, как Советы на самом деле получили ядерную бомбу, и война во Вьетнаме, и арабский переворот. Но я знаю, кто над этим работает, и… Это похоже на то, но это ни с чем не связано. Это застревает у меня в голове. Но это даже забавно. Уиндсторм, и я разобрался со всем этим за десять минут. Ты хочешь услышать клеветническую песню о президенте Арахисе?

— Нет.

Сквозь моросящий дождь они могли видеть беспокойное движение Кольцевого океана. Группа фуксов ждала на песке. Уиндсторм изящно развернула свой хаулер, направляясь к размытому свету фар краулеров, чтобы вести их за собой. Бронзовая Нога погасил свет и заскользил к фуксам.

Они выбрали хорошее место для отдыха, подальше от опасного берега, на широкой полосе "волос черного человека", которую пришлось бы пересечь любому мародеру. Большинство фуксов лежали на земле. Четвероногая самка забеременела шесть медейских дней назад. Должно быть, ее час близок. Она почесывала острыми коготками зудящие задние лапы.

Харвестер вышел навстречу Бронзовой ноге. Двуногие пост-самцы, с возрастом становились медлительными, но не неуклюжими. Этот невероятно длинный черный хвост, помогающий ему сохранять равновесие, был увенчан как будто бронзовым наконечником копья.

— Мы будем следовать вдоль береговой линии? — Спросил Харвестер.

— Если у нас будет выбор, мы будем держать ваши машины между нами и берегом.

— Мы планируем переправиться прямо через реку, — сказал ему Бронзовая Нога. — Вы поплывете на плоту позади более крупного судна.

— В воде есть опасность, — сказал Харвестер. Он посмотрел в сторону берега и добавил. — Что-то маленькое, что-то большое. Вон подходит что-то большое.

Бронзовая Нога бросил на него взгляд и потянулся к переговорному устройству.

— Лайтнинг, Хайри, Джилл! Направьте свои прожектора на эту штуку, быстро!

Фуксы вскочили и потянулись за своими копьями.

— Так это фуксы дали вам прозвища, — сказала Рейчел. — Почему они назвали вас Лайтнинг (Молния)?

— Я управляю машинами, которые создают молнии и перемещают их по металлическим проводам. По крайней мере, так мы объяснили это фуксам. А Уиндсторм (Ураган) — ты видела большую рыжеволосую девушку на другом хаулере? Однажды ночью она стояла на страже, когда отряд фуксов срезал путь через пшеничные поля. Она устроила им настоящий ад. Половина Тачдаун-Сити, должно быть, слышала ее.

— А ты? Грейс (Грация).

— Они дали мне прозвище, когда я была намного моложе.

Грейс сердито посмотрела на Лайтнинга, который был очень занят вождением и явно не слушал, и ни в коем случае не улыбался.

— Но они назвали меня не Грейс. Фуксы считают, что у нас так принято заводить детей.

Рейчел не спрашивала.

— Они называли меня "Сиськи".

Рейчел почувствовала необходимость сменить тему.

— Лайтнинг, ты не устал? Хочешь, я подменю тебя?

— Я в порядке. Ты умеешь водить краулер?

— На самом деле, Я никогда этого не делала. Однако я могу управлять хаулером. На любой местности.

— Может быть, я дам тебе после…

Вдруг из интеркома раздался голос Бронзовой Ноги.

Что-то выплыло из океана: огромное раздутое многоногое моллюскообразное с крошечными суставчатыми лапками, двигающимися вокруг воронкообразного рта. В пищеводе клацнули зубы.

Фуксы побросали свои копья и бросились бежать. Бронзовая Нога подхватил Харвестера под мышку и помчался к берегу; хаулер накренился на левый борт. Мертвый Глаз отстала: двое фуксов повернули назад, схватили ее за руки и потащили за собой.

Чудовище двигалось по пляжу быстрее, чем кто-либо из них, не обращая внимания на воткнутые в его плоть копья.

Один, два, три прожектора вспыхнули на машинах и заиграли на многоножке. Лучи были голубоватыми, в отличие от фар. Яркий солнечный свет.

Многоножка остановилась. Неуклюже развернулась и начала отступать по пляжу. Она уже почти достигла воды, когда потеряла координацию. Ноги отчаянно и безрезультатно задергались. Рейчел с ужасом наблюдала, как из существа рождаются новые существа.

Они ползали по его спине и бокам. Их были сотни. Они были темно-красными и размером с собаку. Они не покидали многоножку, а оставались на ней и кормились ее телом. Теперь его ноги были спокойны.

Трое фуксов бросились вниз по пляжу, подхватили свои упавшие копья и так же быстро ретировались. От многоножки теперь остался лишь скелет, а по песку начали расползаться выкормыши размером с собаку.

Фуксы взобрались на плот на воздушной подушке, который тянулся за передвижной электростанцией. Они разложили свои рюкзаки и устроились поудобнее. Спаренные транспортные средства поднялись и заскользили к воде. Лайтнинг поднял краулер и последовал за ним.

Рэйчел сказала: — Но…

— С нами все будет в порядке. — заверил ее Лайтнинг. — Мы будем держаться на высоте и быстро пересечем реку, к тому же у нас всегда под рукой есть прожектора.

— Грейс, скажи ей! Есть животные, которым нравится свет прожекторов!

Грейс похлопала ее по руке. Экспедиция отправилась по воде.

Колония вокруг Тачдаун-Сити занимала часть большого полуострова, выступающего глубоко в Кольцевое Море. Экспедиции потребовалось двенадцать часов, чтобы пересечь залив, по размерам чуть уступающий Мексиканскому заливу.

Воду покрывали пятна алой пены. Стайки рыб, не принадлежащих ни к одному известному виду, сворачивали в сторону и ныряли при виде фар неправильного цвета. Фуксы остались лежать на своей платформе… но вода была спокойной, поездка была плавной, и никто на них не нападал.

Дождь прекратился, и Фрикс и Хелле остались далеко в утреннем небе. Облачная трасса Джет Стрим виднелась сквозь разорванный слой облаков. Лайтнинг и другие водители оставили фары включенными, поскольку морские обитатели, казалось, избегали их.

Рейчел откинула спинку кресла и заснула.

Она проснулась, когда краулер осел и накренился. В голове у нее был туман… Она спала с включенной аппаратурой записи. Это беспокоило ее. Обычно она выключала ее, когда ложилась спать. Сны были очень личными.

Дверь краулера была опущена, образовав лестничный пролет, а сам краулер был пуст. Рэйчел вышла.

Краулеры, хаулеры, плот и передвижная электростанция были расставлены по кругу, а внутри были установлены палатки. Не было видно ни одного живого человека. Рейчел пожала плечами; она прошла между хаулером и плотом и остановилась.

Это была совсем не та Медея, которую она видела до сих пор.

Пологие холмы были покрыты хромово-желтыми кустами. Они были высотой по пояс и росли так плотно, что нигде не было видно земли. Роились тучи насекомых, а из кустов вылетали липкие нити, которые вонзались в рои.

Фуксы расчистили себе поляну. Они ухаживали за одной из них, которая была беспокойной и дергалась. Миллер Бронзовая Нога окликнул ее из их группы.

Рэйчел продралась сквозь кусты. Они сопротивлялись ей, как густая смола. Насекомые разбегались от нее.

— Время Мертвого Глаза близко, — сказал Бронзовая Нога. — Бедная малышка. Мы не двинемся с места, пока она не откинет свое "гнездышко".

У фукса не было признаков беременности. Рейчел вспомнила, что ей рассказывали о том, как фуксы рожают детей. Внезапно ей расхотелось это видеть. Но как она могла уйти? Она бы упустила большую часть опыта Медеи.

Она пошла на компромисс. Она горячо зашептала Бронзовой Ноге.

— Нам стоит быть здесь? Они не будут возражать?

— Мы здесь потому, что производим хорошие средства от насекомых, — рассмеялся он.

— Нет, мы любим людей. Голос Мертвого Глаза звучал невнятно. Теперь Рейчел увидела, что левый глаз у нее розовый, без зрачка. — Ты та, кто побывал среди звезд?

— Да.

Взволнованная фукс потянулась, чтобы взять Рейчел за руку.

— В мире так много странного. Когда мы узнаем обо всем на свете, возможно, мы тоже отправимся к звездам. У тебя большое мужество.

Ее пальцы были тонкими и твердыми, как кости. Она отпустила ее, чтобы вцепиться когтями в безволосую красную сыпь между передними и задними лапами. Внезапно она взмахнула хвостом. Бронзовая Нога еле увернулся.

Какое-то время фукс молчала. Шестиногий фукс протирал ей спину губкой с водой: губка, похоже, была медейским растением. Мертвый глаз сказала:

— Я узнал от людей, что Мертвый глаз (Dead eye) означает "точный прицел". Я намеревалась стать лучшей копьеметалкой в городе. Она перешла на язык, состоящий из лая и визга. Странного вида двуногое существо заговорило с ней, возможно, успокаивая ее.

Мертвый Глаз взвыла и развалилась на части. Она поползла вперед, упираясь в землю руками и передними лапами, а ее задние конечности остались позади. Задние конечности были красными, с них капало, а между ними торчал хвост: толстый черный хвост длиной более метра, испачканный красным и такой же длинный, как сейчас у Харвестера. Другие фуксы вышли вперед, некоторые из них ухаживали за Мертвым Глазом, некоторые — чтобы осмотреть задние конечности… мышцы на которых все еще подергивались.

Десять минут спустя Мертвый Глаз встал. Он сделал это с видимой легкостью; учитывая его хвост и низкий центр тяжести, возможно, так оно и было. Он заговорил на своем родном языке, и фуксы гуськом скрылись в желтых кустах. На человеческом языке Мертвый Глаз сказал:

— Я должен охранять свое гнездо. Один. Путешествуй безопасно.

— Скоро увидимся, — сказал Бронзовая Нога. Он повел Рейчел за фуксами.

— Теперь ему не нужна компания. Он будет охранять "гнездышко", пока малыши не съедят большую его часть и не вылезут наружу. Тогда он сойдет с ума от желания секса, но к тому времени мы вернемся. Как ты себя чувствуешь?

— Немного не в себе, — сказала Рейчел. — Слишком много крови.

— Возьми меня за руку.

Цвет их рук идеально подходил друг другу.

— Она здесь в безопасности? Я имею в виду его, Мертвого Глаза.

— Он научится ходить быстрее, чем ты думаешь, и у него есть копье. Мы не видели ничего опасного поблизости. Рэйчел, у них нет системы безопасности.

— Я не понимаю.

— Иногда их убивают. Ладно, их убивают. У Мертвого Глаза есть свои причины находиться здесь. Если его дети выживут, это место будет принадлежать им. Кто-нибудь из взрослых останется, чтобы помочь им. Так они осваивают новую территорию.

— Одно беспокойство — Ты хочешь сказать, что они должны родиться здесь?

— Верно. Фуксы навещают их. Они не захватчики. Через некоторое время им приходится вернуться домой. Грейс все еще пытается понять, что это физиология или просто социальная причуда. Но иногда они перемещаются в новые области, чтобы родить, и именно так они получают новые места. Я не думаю, что фуксы когда-нибудь станут космическими путешественниками.

— У нас все проще.

— Так и есть.

— Бронзовая нога, я хочу предложить тебе заняться со мной сексом.

Он сбился с шага и сказал не глядя на нее:

— Нет, извините.

— Тогда, — сказала она с легким отчаянием, — может, ты хотя бы скажешь мне, почему? Я пропустила какой-то ритуал, или слишком часто принимала ванну, или что-то в этом роде?

— Страх сцены, — сказал Бронзовая Нога.

Он вздохнул, когда увидел, что она не понимает.

— Послушай, в обычной ситуации я бы искал для нас уединения… что было бы нелегко, потому что раздеваться в незнакомой обстановке… Неважно. Когда я занимаюсь любовью с женщиной, я не хочу, чтобы миллиард незнакомцев критиковали мою технику.

— Мемозаписи.

— Верно, Рэйчел. Я не знаю, где можно найти мужчин, которым нужна такая реклама. Уиндсторм и я, однажды мы позволили пост-мужчине наблюдать за нами… но, в конце концов они не люди.

— Я могла бы выключить запись.

— Он записывает воспоминания, верно? Если только ты не забудешь обо мне полностью, что я считаю невозможным, ты будешь помнить обо мне и в записи. Не так ли?

Она кивнула и вернулась в краулер спать. Другие, должно быть, спали в палатках: ей не нужна была компания.

Мотор хаулера был наполовину старым. наполовину новым. Новые детали были сделаны вручную: громоздкие, со следами напильника. Один из вентиляторов был новее, грубее и тяжелее другого. Рейчел оставалось только надеяться, что жители Медеи разбираются в технике.

— Ты уверена, что хочешь попробовать? — Спросила рыжеволосая девушка сурового вида.

— Я проехала на хаулере почти по всему Кощею, — сказала ей Рейчел. Она выпрямилась, затем вскочила в седло. Должно быть, его первоначальная мягкая пластиковая обшивка развалилась: то, что ее заменило, выглядело и ощущалось как дубленая кожа.

— Максимальная скорость — сто сорок километров в час. Управление — этот переключатель — увеличивает мощность вентиляторов, чтобы можно было лететь. Десять минут полета, затем аккумуляторы садятся, и приходится снижаться. Шесть прорезей в юбке с эффектом воздушной подушки, так что можно двигаться в любом направлении. Главное — сохранять равновесие. Особенно когда летишь.

Уиндсторм это, похоже, не успокоило.

— Вы не добьетесь высокой эффективности от пятидесятилетней машины. Обращайтесь с ней бережно. И не летайте, если торопитесь, потому что вам придется использовать большую часть мощности, чтобы не упасть. И еще две вещи, — она потянулась, чтобы положить руки Рейчел на выключатель и ручку. Ее собственные руки были большими и сильными, с выступающими венами. — Прожектор. Эта ручка поворачивает его, а эта поднимает и опускает. Это ваше лучшее оружие. Если это не сработает, второе, что нужно сделать, — это надеть защитные очки. Повесьте их на шею.

— Где они?

Уиндсторм достала из седельной сумки хаулера защитные очки: гибкий ремешок и две большие полусферы из красного стекла. Похожий комплект висел у нее на шее.

— Вам не следует больше задавать этот вопрос здесь, на Медее.

Остальные машины были готовы к отправке. Уиндсторм побежала к своему хаулеру, оставив Рэйчел с чувством, что она провалила испытание.

Был уже полдень медейского дня. Харвестер ехал верхом на шестиногой девственнице Джигглс. Остальные фуксы находились на плоту с воздушной подушкой. Машины двигались высоко, над лесом хромово-желтых кустов.

Уиндсторм заговорила по внутренней связи.

— Мы остаемся впереди краулеров и по обе стороны от них. Мы ищем все опасное. Если вы увидите что-то, чего боитесь, подайте сигнал. Не ждите.

Рейчел заняла нужную позицию. К ней вернулось ощущение хаулера. Хоть он и весил полтонны, но им можно было управлять перенося вес.

— Уиндсторм, ты не устала?

— Я немного поспала, пока Мертвый Глаз отбрасывала задние конечности.

Возможно, Уиндсторм не доверила бы никому другому присматривать за раммером. Рейчел испытала настоящее облегчение. Ее поразило, что большинство жителей Медеи утратили слишком много своих "навыков безопасности”.

Кусты резко обрывались у берега быстрой реки, на котором виднелись широкие пятна алой пены. Некоторые участки зацвели поразительно зелеными цветами. Харвестер зашел на плот, чтобы переправиться.

За ними простиралось поле, но желтые растения были высотой в четыре метра. Полусферы из белого камня появлялись с подозрительной регулярностью, когда экспедиция поворачивала на север и в сторону тепла. Арго стоял над вершинами округлой горной цепи. В воздухе над ними парили птицы с множеством конечностей.

Рейчел подняла глаза и увидела, как одна из них опускается прямо на нее.

Она увидела крючковатый клюв и огромные когти, нацеленные ей в глаза. Ее пальцы нащупали кнопки управления прожектором. Она включила прожектор и поводила лучом по сторонам и вверх. Как лазерная пушка: сначала стреляй, потом целься. Теперь спокойно.

Луч нашел птицу и осветил ее голубым пламенем: устрашающее зрелище. Крылья, похожие на промасленную кожу, изогнутый клюв, способный рвать мясо, мускулистые передние лапы с длинными когтями, а задние лапы были длинными, тонкими, и каждая заканчивалась лезвием меча. Они вообще не предназначались для ходьбы и не были ни чем другим, кроме оружия.

Птица взвыла, крепко зажмурила глаза и попыталась перевернуться в воздухе. Ее тело свернулось в клубок, а крылья сложились вокруг нее. Рейчел опустила рычаг, чтобы удержать ее, пока она с силой не ударилась о землю.

Раздался голос по внутренней связи.

— Хорошо.

— Спасибо. — Голос Рейчел звучал обманчиво спокойно.

— Грейс хочет сделать привал, — сказала Уиндсторм. — Вон у того валуна.

— Прекрасно.

Все валуны были примерно одинакового размера: довольно правильные полусферы по полтора метра в поперечнике.

Грейс и Бронзовая Нога вышли из машины, погрузив инструменты на тележку. Они выгрузили коробку с одной стороны валуна, и Грейс принялась за работу. Бронзовая Нога передвинул тележку на другую сторону и развернул серебристый экран. Когда Рейчел попыталась заговорить, Грейс шикнула на нее. Она немного повозилась с различными кнопками, затем включила экран.

На экране возник театр теней: круг теней и более темные фигуры внутри него. Грейс выругалась и легонько коснулась циферблатов. Размытые тени обрели четкость.

Тени костей, более светлые тени плоти. В центре располагались четыре огромные головы, в основном с челюстями, и четыре хвоста по краям. а между ними располагался лабиринт из ног и шипов. Все четыре существа плотно обхватывали друг друга, чтобы заполнить панцирь.

— Я так и знала! — воскликнула Грейс. — Они все слишком одинаковые. Это должно быть яйца, или гнезда, или споры или что-то в этом роде. Уиндсторм, дорогая, если мы сложим этот хлам обратно на тележку, ты сможешь отбуксировать его к следующему камню?

Они сделали это. Следующий камень был очень похож на первый: почти идеальная полусфера с поверхностью, похожей на белую штукатурку. Рейчел постучала по нему костяшками пальцев. Звук был как у камня, но интравизор показал, что три головастых плода только-только заполнили пространство и был еще один, крошечный, который не смог вырасти.

— Хорошо. Все они, кажется, находятся на одной и той же стадии развития, — заметила Грейс. — Интересно, это связано с сезонностью?

Рейчел покачала головой.

— Каждый раз все по-другому. Господи! Приходишь на какое-то место, проходишь пару километров, и приходится начинать все сначала. Грейс, ты когда-нибудь расстраиваешься? Ты не можешь бежать достаточно быстро, чтобы оставаться на одном месте!

— Мне это нравится. И это хуже, чем ты думаешь, дорогая. — Грейс сложила ширму и поставила ее на тележку. — Области не остаются неизменными. У нас есть побочные эффекты от других областей, от сильных ветров, приливных волн и миграции. Я бы сказала, что экология Медеи разрушается каждые десять лет. Тогда мне приходится изучать все заново. Уиндсторм, дорогая, я бы хотела взглянуть еще на одно из этих каменных яиц. Ты не могла бы отбуксировать…

Реакция была бурной внезапной и жестокой.

— Черт возьми, Грейс, мы не этого не планировали! На обратном пути мы проведем биологические исследования! После того, как установим систему электроснабжения, мы сможем дать местным монстрам шанс уничтожить нас.

Голос Грейс похолодел.

— Дорогая, мне кажется, что это небольшое исследование совершенно нам не повредит.

— Оно отнимает время и расходные материалы. Мы займемся этим на обратном пути, когда у нас будет свободное время. Мы уже проходили через это. Собирай интравизор и поехали.

Теперь холмы, поросшие как-бы перистой пшеницей, плавно поднимались к разрушенному горному хребту, вершины которого, казалось, были покрыты розовым хлопком. Трехногая самка. Джимпи шла рядом с Рейчел, рассуждая о межзвездных путешествиях. У нее была странная, переваливающаяся походка, но она не отставала, пока Рейчел держала хаулер на скорости двадцать километров в час.

Она не могла постичь межзвездные расстояния. Рейчел не настаивала. Вместо этого она заговорила о чудесах: о кольцах Сатурна и городах-пузырях Ллуагора и о людях-кузнечиках и о расселении колоний китов и дельфинов в странных океанах. Она говорила о сжатии времени: о том, как подарила Середе проекты примитивных паровых двигателей и мириады компьютерных мозгов размером с вафлю, а вернувшись, обнаружила паровых роботов повсюду: на фермах, городских улицах, в дикой природе, в домашних хозяйствах, диснейлендах; о причудах, которые могут распространиться по всей планете и исчезнуть без следа, как радиолампы на Кощее, одежда в стиле оп-арт на Земле, поднятие тяжестей на Горвендайле с низкой гравитацией.

Прошло много времени, прежде чем ей удалось уговорить Джимпи рассказать о себе.

— Я была из второго помета моих родителей, в группе, которая переехала сюда, чтобы изучать ваш вид. — Сказала Джимпи. — Они научили нас луку и стрелам, лопате лучшей конструкции и другим вещам. Без них мы могли бы погибнуть.

— Ты сказала: второй помет. А что, есть разница?

— Да. Когда появляется возможность, у фукса появляется первый помет. Второй помет появляется у той, кто докажет свои способности, прожив так долго. Третий помет, после которого фукс становится самцом, появляется только с одобрения клана. В противном случае ему не разрешается размножаться.

— Это хорошая генетика. — Рейчел заметила недоумение Джимпи. — Я имею в виду, что ваш отбор делает фуксов лучше.

— Так и есть. Я никогда не увижу своего второго помета. — Сказала Джимпи. — Я была молода, когда совершила свою ошибку, но это было глупо. Порода улучшается. Я не буду одноногим кобелем.

Они въехали в расщелину в разрушенном горном массиве, и невероятное стало очевидным. Вершины гор были покрыты розовой сахарной ватой. Она, должно быть, тоже была липкой, как сахарная вата. Рейчел видела животных, попавших в ловушку. Джимпи не хотела тоже влипнуть. Она отступила и взобралась на плот.

Они пронеслись по сахарной вате, включив вентиляторы на максимум. Большие машины разбрасывали розовую пену во все стороны. Что-то там, внизу, вообще не было поймано в ловушку. Огромная розовая улитка с изящной раковиной на спине, проплыла по сахарной вате, оставляя за собой след слизи, которая пузырилась и расширялась, превращаясь в розовую пену. Она добралась до неподвижного трупа птицы с множеством конечностей и потекла по нему и остановилась, чтобы его переварить.

Чужеродность начала овладевать Рейчел, и это было странно для нее. Она была раммером. Чужеродность была единственной константой в ее жизни. Родилась на борту раммер-корабля, не Морвена, она уже однажды участвовала в торговле. Даже бродяга, вернувшийся в знакомый ему мир, должен был ожидать, что он полностью изменится, и Рейчел это знала. Но чужеродность Медеи проявилась быстрее, чем она успела это проглотить или выплюнуть.

Она повозилась с интеркомом, пока не набрала номер Грейс.

— Да, дорогая. Я за рулем. В чем дело?

— Это непорядок, Грейс, почему не все планеты похожи на Медею? У них у всех есть природные зоны, не так ли? Пустыни, дождевые леса, горы, полюса и экватор… Ты понимаешь, что я имею в виду?

Она услышала смешок ксенобиолога.

— Дорогая, полюс холода покрыт замерзшим углекислым газом. Там, куда мы направляемся, жарче, чем в кипящей воде. Что такого есть на торговой карте миров, что разделяет области? Горные хребты? Океан в качестве теплоотвода? Температура, высота над уровнем моря, количество осадков? В Медее есть все это, плюс односторонние ветры и океанские течения. Соленость воды варьируется от чистой до соленой. Ледники, покрытые жилами замерзшей углекислоты, нагреваются, поэтому парциальное давление углекислого газа резко возрастает. В некоторых местах нет приливов. В других местах Арго сильно колеблется, создавая потрясающий прилив. Но, с другой стороны, все должно приспосабливаться к приливным волнам. У некоторых животных есть раковины. Некоторые морские звери могут глубоко нырять. Некоторые растения реагируют на свет, у других вырастает большой лист как зонтик.

За перевалом горы становились еще круче, спускаясь к рукаву Кольцевого Моря. У Рейчел не было проблем с управлением хаулером, но мобильная электростанция работала с большим трудом: передние вентиляционные отверстия были широко открыты, чтобы удерживать ее, а на рулевое управление оставалось мало давления. Реальной опасности быть не должно. Два зонда нанесли этот курс на карту.

— Все стало совсем по-другому, да?

— Извини, дорогая… Я поняла. Сукин сын, мы могли бы прожить и без этого гребаного попутного ветра. Хорошо. Ты помнишь не-черепаху, которую мы показывали тебе вчера вечером? Мы проследили ее путь на шесть тысяч километров в сторону Холодного Края. В Ледяном Море они могут плавать и намного крупнее. Если двигаться по направлению к Жаркому Краю, они становится меньше и активнее. Мы думаем, что это связано с запасами пищи. Ледники поднимают дно, и морским обитателям нравится, что из-за жары более крупные животные умирают от голода… иногда. Но мы можем ошибаться. Возможно, это необходимо для сохранения тепла в холодном климате. Я бы хотела когда-нибудь провести несколько экспериментов.

Белые валуны, которые оказались гигантскими яйцами, были толще на склонах, обращенных к жаре. И на нижних склонах — но это было странно.

Склоны гор пестрели вымпелами. Тысячи длинных. Развевающихся флагов, оранжевых или хромово-желтых. Рейчел попыталась разобраться в этом. Грейс все еще говорила; Рейчел почувствовала, что открыла ящик Пандоры.

— Чем ближе вы подходите к Жаркому Краю, тем больше конкуренции обнаруживаете среди морских обитателей. С Холодного Края приходят новые явления, постоянно. Мы считаем, что все шестилапые и восьмилапые формы были вытеснены на сушу чем-то более крупным или злобным. Они покинули океан до того, как смогли принять обычную форму рыб, которая состоит из четырех плавников и хвоста.

— Грейс, подожди минутку, сейчас. Ты хочешь сказать… мы…

— Да, дорогая. — Улыбка, которую Рейчел не могла разглядеть, должна была быть ухмылкой. — Четыре конечности и хвост, мы отказались от хвоста, но человеческая форма идеально подходит для рыбы.

Рейчел отключила связь.

У деревьев на склоне холма была обширная корневая система, которая сжимала скалу, как кулак сильного мужчины. Они были не высокими, стволы были почти конической формы. На верхушке каждого дерева рос единственный огромный лист, похожий на развевающийся флаг, оранжевый или хромово-желтый, с зазубренным концом. Только вымпелы и никаких армий. Некоторые флаги были разорваны в клочья, как взрывом, от прикосновения к наземным транспортным средствам. Возможно, именно так они распространяли свои семена. Рейчел подумала, что они похожи на ленточных червей. Спросить Грейс? С нее было достаточно "вежливости", и, вероятно, ей придется начать с извинений…

День прояснился, как будто рассеялись тучи, заслоняющие солнце.

Склоны постепенно переходили в предгорья. Порывы ветра превратили некоторые из развевающихся флагов в облака конфетти. Было легче преодолевать бумажные бури, чем объезжать их. Рейчел прикрывала лицо рукой; день был довольно ясный. Как будто солнце выглянуло из-за тучи. Было бы не плохо одеть темные очки. Конечно же, защитные очки…

Это была вспышка!

Она решительно опустила глаза, пока не натянула на глаза красные очки и не поправила их, затем повернулась, чтобы посмотреть. Солнца были у нее за левым плечом, и одно из них почти терялось в белом сиянии другого.

Бронзовая Нога спал в откидывающемся пассажирском кресле в прицепном краулере. Это было похоже на сон на борту судна, стоящего на якоре… Но внезапный яркий свет мгновенно разбудил его.

При спуске с горы мобильная электростанция для большей безопасности оказалась между двумя краулерами. Уклон не создавал серьезных препятствий для громоздкого самодельного транспортного средства. Но теперь все было в порядке. Вспышка!

Фуксы все еще были на плоту. Они могли пострадать, если бы упали с него на такой скорости, но все их инстинкты, должно быть, подсказывали им держаться. Бронзовая Нога расплющил нос о ветровое стекло. Чарльзу "Волосатому” Макбанди, чтобы замедлить работу силовой установки и плота, не нужно было отвлекаться; и нужно было найти место, где можно остановиться. Где-нибудь поблизости, на ровной местности, в грязи, а не в скалах, и чертовски быстро! Там, слева? Не совсем ровно, и рядом обрыв. Резко. Бронзовая Нога нажал на кнопку внутренней связи и закричал: — Резко налево. Волосатый, и когда будешь останавливаться, останавливайся быстро!

Хайри опередил его. В бортах плота и силовой установки на воздушной подушке уже открылись вентиляционные отверстия. Лишенные тяги через передние вентиляционные отверстия, машины рванулись влево и вперед. Зубы Бронзовой Ноги заскрежетали. На плоту был раскрыт один серебряный зонтик, вероятно это Харвестер его раскрыл, и под ним виднелись пять острых морд фуксов. От волнения они размахивали хвостами.

Грейс развернула краулер, чтобы последовать за ним. Влево и вперед, слишком быстро, как на электростанции. Волосатый уже был на выступе. Он сразу отключил свою воздушную подушку. Силовая установка упала. Его юбка заскрипела по камню, потом по грязи, потом по краю обрыва. Фуксы соскочили с плота, подняли зонтики и начали копать.

Краулер тошнотворно завибрировал, когда Грейс отключила воздушную подушку.

На ней были рубиновые очки. Как и у Бронзовой Ноги; он, должно быть, надел их бессознательно. Он снова взглянул на фуксов и увидел только серебряные диски и туман коричневой грязи. Другой краулер остановился на склоне.

Хаулер Уиндсторм накренился, но не перевернулся. Сама Уиндсторм двигалась вверх по склону. Достаточно хорошо. Она должна укрыться внутри одного из краулеров. Во время вспышки могут произойти странные вещи. Где же пилот другого хаулера?

Очень далеко внизу, потеряв опору для воздушной душки. Слишком далеко, чтобы подняться обратно в разумные сроки. Это была Рейчел, раммер, ведь так? Приложив немного усилий, она могла бы повернуть руль и использовать большие задние вентиляционные отверстия, чтобы вернуться назад, но было заметно, что она не умела этого делать. Казалось, она пыталась отступить. Не хорошо, совсем не хорошо.

— Грейс, мы можем спуститься к ней на краулере?

— Возможно, нам придется попробовать. Сначала попробуй связаться с ней по внутренней связи, дорогой. Посмотрим, сможешь ли ты уговорить ее вернуться.

Бронзовая Нога попытался.

— У нее отключен интерком.

— Выключен? Правда? Маленькая идиотка…

— И она не заметит лампочки вызова. Подождите, вот и она. Хаулер Рейчел поднялся на аварийном режиме, завис в воздухе, а затем начал подниматься в гору.

— У нее могут возникнуть проблемы с приземлением, — сказала Грейс.

Затем Бронзовая Нога увидел, что происходит вокруг них.

Рейчел показалось, что все были в панике. Высоко над ней оба краулера и электростанция с визгом остановились. Сильная, умелая Уиндсторм бросила свое транспортное средство и в ужасе убегала от невидимых коренных жителей Медеи. Фуксов нигде не было видно. Неужели они могли знать что-то, чего не знала Рейчел?

У нее были свои проблемы. Проклятый устаревший хаулер терял управление: он медленно, безостановочно катился вниз, все дальше и дальше от безопасного места. К черту все это. Она щелкнула переключателем.

Рев хаулера усилился. Рейчел откинулась далеко назад, и хаулер зарычал следуя за изгибом местности, поднимающейся вверх. Если бы двигатель отключился, у нее был бы шанс приземлиться. Но хаулер приятно урчал, поднимаясь в гору, теперь быстрее, в то время как Рейчел сосредоточилась на том, чтобы удержать равновесие. Она смутно осознавала, что все яркие оранжевые вымпелы превратились в мертвенно-черный креп и что некоторые круглые белые валуны трескаются и крошатся.

Но когда из-за валунов появились какие-то предметы, она закричала.

В одно мгновение горы заполонили тысячи чудовищ. Их шкуры были ослепительно белыми. Их глаза были похожи на щелочки, головы, казалось, по большей части состояли из зубов. Когда Рэйчел начала подниматься по направлению краулеров, существа выбрали свою цель и собрались вместе. Они бежали, низко пригибая туловища, хвосты были подняты, ноги казались размытым пятном. За считанные секунды это дикое плоское место, где стояли краулеры, покрылось каменными демонами.

Там было небезопасно.

Она пролетела над краулерами, мельком увидела за ветровыми стеклами напряженные лица. Валуны были редкостью вблизи гребня, и скальные демоны еще не появились. Рейчел, конечно, уедет как можно дальше, прежде чем хаулер остановится. И что потом?

Она включила фары и прожектор. Скальные демоны процветают во время вспышек, но даже они могут испугаться слишком яркого солнечного света. Попробовать стоило.

Скалистый склон горы становился все круче и круче. Приземлиться было негде, разве что добраться до вершины. Вентиляторы хаулера взвыли.

Вот и гребень. Рэйчел злобно выругалась. Гребень был устлан розовой липкой сахарной ватой. Ее владельцы улитки спрятались в огромные раковины.

Вой вентиляторов понизился с контральто до басов.

Бледные шестиногие монстры, выискивавшие мясо на голых камнях, повернули большие головы и прищурились, когда Рэйчел опустилась ниже. Они расплылись в движении.

Краулер завис прямо над розовой пеной, создавая эффект воздушной подушки, на самом деле он не летел. В этом море сахарной ваты были разбросаны странные трупы и скелеты. Ветер от вентиляторов разносил розовую пену в стороны.

Затем она пересекла реку и покатилась вниз по склону, и приземляться было уже слишком поздно. Хаулер пролетел в нескольких сантиметрах над скалой, слишком быстро набирая скорость. Здесь склон был пологим, и он все еще находился на перевале, который давным-давно выбрали медейцы, наблюдая за тракторным зондом. Но хаулер двигался слишком низко. Если бы она открыла прорезь для торможения, юбка задела бы камень, и хаулер перевернулся бы. Надо найти ровное место…

Бросив быстрый взгляд назад, она поняла, что не будет останавливаться. Дюжина каменных демонов пересекла сахарную вату. Вероятно, они использовали своих братьев и сестер в качестве трамплинов, когда те застревали в ней! Рейчел изо всех сил старалась сохранить рассудок и сконцентрироваться на том, чтобы держаться на ногах. В гонке все шло своим чередом. Возможно, они даже догоняли друг друга.

Бронзовая Нога протиснулся между ящиками и крышей, чтобы добраться до смотрового люка краулера. Он был достаточно велик для его головы и плеч. Он обнаружил, что один из каменных демонов обхватил передними лапами люк и грыз стекло, закрывая ему часть обзора.

Каменные демоны копошились на земле. Фуксов не было видно, но несколько каменных демонов неестественно тихо лежали там, где были фуксы, и Бронзовая Нога увидел, как в рукопашном бою в очередного демона вонзилось копье. Он крикнул вниз.

— Попробуй включить прожектора.

— Не сработает, — ответила Грейс.

Она все равно попробовала. К ее лучам присоединились другие прожекторы, и бьющиеся каменные демоны засверкали болезненно ярко даже сквозь защитные очки. Они повернулись, прищурились, оценивая ситуацию, а затем бросились врассыпную. Бронзовый наконечник копья на хвосте Харвестера глубоко вонзился в отставшего. Кровь каменного демона хлынула на невероятное расстояние. Он умер почти мгновенно.

Если под несколько потрепанными серебряными зонтиками были живые фуксы, то теперь они были в безопасности. Все демоны толпились вокруг машин с прожекторами. Им нравился свет.

Грейс фыркнула: — Скажи мне, что ты ожидала этого.

— Я бы не посмела. Теперь я чувствую себя намного спокойнее. — Монстры не рвались на свет, они сражались друг с другом за место в ярком свете. — Что по твоему, они делают?

— Мы уже сталкивались с подобной реакцией раньше, — ответила Грейс. — Обитатели Медеи либо любят вспышки, либо ненавидят их. Все формы, любящие вспышки, ведут себя так, словно они запрограммированы держаться подальше от тени во время вспышек. Например, в тени горы они оказались бы в условиях, для которых не предназначены. У большинства из них к тому же высокое кровяное давление и огромный запас энергии. Им приходится многого добиваться за то короткое время, пока длится вспышка. Родилась кошкой, расти, подруга, рожай котят…

— Грейс, подключись к интеркому и узнай, все ли еще живы. И узнай, знает ли кто-нибудь, какое солнце вспыхнуло.

— Зачем? Какое это имеет значение?

— Вспышки Фрикса длятся до трех четвертей часа. Вспышки Хелле длятся не так долго. Нам придется переждать. И узнай, вызывала ли Рейчел кого-нибудь.

— Есть!

Бронзовая Нога вполуха слушал разговор по внутренней связи. На склонах гор, обращенных к Жаркому Краю, в знак триумфа развевались черные флаги, которые становились все длиннее прямо на глазах, пока светило солнце. Каменные демоны, кружащие в лучах прожекторов, теперь были достаточно голодны, чтобы нападать друг на друга всерьез. Значительно большее количество каменных демонов полностью покинуло горные склоны и устремилось прямо к береговой линии. Волны были наводнены морскими чудовищами всех размеров; каменные демоны выплывали за ними вброд.

Грейс окликнула его.

— Рейчел никому не звонила. Лайтнинг говорит, что она преодолела гребень.

— Хорошо.

— Как ты думаешь, что она будет делать?

— Никто не знает ее достаточно хорошо. Хм… Она не упадет в сахарную вату. Хотя, наверное, могла бы, потому что эти улитки, скорее всего, прячутся в своих раковинах. Верно?

— Иначе у них не было бы раковин.

— Но она этого не сделает. Это было бы слишком грязно. Она остановится на холодном склоне или за его пределами, в любом безопасном месте, чтобы переждать. Если здесь есть такое место. Как вы думаете, она найдет безопасное место?

— Она не будет знать, что безопасно. Она не найдет ни одного места, где бы что-нибудь не кишело, по крайней мере, не так далеко от Жаркого Края. Чем дальше вы смотрите в сторону Жаркого Края, тем ожесточеннее становится конкуренция.

— Тогда она будет продолжать двигаться. Если она не разобьется, то отправится прямиком обратно в Тачдаун-Сити. Давайте посмотрим. Морвен сейчас на другом конце планеты. Скажите, что все будет готово через час, и мы дадим им знать, что происходит. Таким образом, мы узнаем о ее бегстве почти сразу же, как только она это сделает. Грейс, ты не думаешь, что она попытается присоединиться к нам?

— Она не может заблудиться, и она не может остановиться, а приземление видно за пятьдесят миль. Она просто отправится домой. Хорошо…

В голосе Грейс послышалось странное сомнение. Она нажала на кнопку внутренней связи.

— Лайтнинг. Ты ведь видел, как Рэйчел переваливала через гребень, верно? У нее были включены фары?

Бронзовая Нога задумался, насколько быстро бы раммеры отвалили бы, если бы Рэйчел была мертва. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять смысл сказанного Грейс.

— И прожектор тоже? Все в порядке, Лайтнинг. Передатчик дальнего действия находится на вашей крыше. Я хочу, чтобы он был готов отправить сообщение на Морвен к восходу солнца, которое произойдет к югу от Холодного Края примерно через час…Нет, пока никуда не выходи. Судя по тому, как эти твари бегают, они должны быстро умереть от теплового удара. Когда они упадут с крыши, ты уйдешь.

Каменные демоны последовали за Рейчел вниз по склону на двенадцать километров, прежде чем что-то отвлекло их.

Хаулер теперь поднимался все выше, но у Рейчел возникли проблемы. Аварийное отключение заблокировало вентиляционные отверстия. Если бы она выключила его, мощность упала бы, а вместе с ней и хаулер. Она управляла только своим весом. Ее скорость сохранялась до тех пор, пока она спускалась. Она почти достигла вершины горы. Склон выровнялся по мере приближения к реке.

Злобные птицы, похожие на пегасов, исчезли. Холмистые склоны гор, покрытые как-бы колосящейся пшеницей, теперь были покрыты стерней, стерней, в которой чувствовался намек на движение. темные пятна, которые то появлялись, то исчезали — может быть, миллионы мышей?

Как бы то ни было, они были мясом. Демоны разбежались в двенадцати направлениях по жнивью, их большие головы щелкали, щелкали… Рейчел наклонилась вперед через лобовое стекло, чтобы увеличить скорость. Позади нее три каменных демона сошлись на золотом римском щите… на не-черепахе, которая была скрыта перьями пшеницы, а теперь стала видна и совершенно беспомощна. Демоны перевернули ее, разорвали на части, съели и двинулись дальше.

Хаулер скользнул по берегу в текущую воду.

На каждом пятнышке алой пены распустились огромные зеленые цветы. Рейчел ловко лавировала между стеблями. Она теряла скорость, но берег был уже далеко позади.

И все двенадцать каменных демонов понеслись вниз по склону, по стерне, прямо в воду. Рейчел затаила дыхание. Они умели плавать? Они были под водой, пили, или отводили тепло, или и то, и другое. Теперь они выгнулись дугой, чтобы дотянуться до воздуха.

Хаулер остановился на середине потока.

Рейчел собралась с духом и отключила управление. Хаулер упал и завис на водной глади, поднимая легкий туман, который быстро промочил Рейчел насквозь. Она ждала. Будь что будет, по крайней мере, аккумуляторы подзарядились. Дайте ей время, и у нее будет хаулер, который сможет летать.

Берег, обращенный к жаре, был черен от миллионов тварей размером с мышь. Они очистили поле от колосьев не-пшеницы, но, что они делали сейчас? Наблюдая за Рэйчел, каменные демоны заметили их. Они неуклюже выбрались из воды и оказавшись на суше пришли в движение. Берег кишел шестиногими белыми мародерами и крошечной черной добычей.

Казалось, судьба подарила Рэйчел передышку. Вода казалась совершенно пустой, если бы не алая пена и огромные цветы. Неизвестно, что могло скрываться на дне, пока не пройдет вспышка. Рэйчел тоже могла подождать. Холодный берег выглядел достаточно безопасным… хотя и изменился. До вспышки это был сплошной ковер из хромово-желтых кустов. Кусты все еще были там, но теперь их покрывал сплошной покров серебристых цветов. Тучи насекомых все еще роились в воздухе, хотя это могли быть и другие насекомые.

Вверх по течению кто-то приближался к ней как бы на ходулях. Он появился внезапно, часто останавливаясь. Рейчел не сводила с него глаз, пока пыталась связаться по внутренней связи.

На всех диапазонах слышались помехи. Горы отрезали ее от экспедиции; другие горы отрезали ее от Тачдаун-Сити. Единственный передатчик, через который можно было связаться через Морвен на орбите, был на краулере. Проклятье. Она так и не заметила светящейся точки, которая означала, что Бронзовая Нога вызывал ее. Было слишком ярко.

На берегу два каменных демона спаривались лежа голова к хвосту.

Существо, плывшее вверх по течению, оказалось, огромным серебристым длинноногим пауком. Рейчел мысленно назвала его длинноногим папочкой. Его ноги были тонкими и достаточно длинными, чтобы перебраться через реку вброд, а туловище — непропорционально крошечным. Время от времени оно останавливалось, чтобы глубоко погрузить в воду передние лапы без пальцев. Лапы были короткими, покрытыми хитиновой броней. Поразительно быстрыми движениями они опускались и тут же поднимались, когда что-то попадалось, и подносили добычу ко рту. Голова была широкой и плоской, как у моллюска с выпученными глазами. Он плавно двигался вниз по течению, располагая всем временем в мире… и он был больше, чем Рейчел показалось в начале и проворнее.

Вот и все, что было нужно для отдыха. Она открыла заднюю вентиляцию. Хаулер перелетел через реку, выехал на берег и остановился, задевая кусты.

Длинноногий папочка следовал за ней. Десять из дюжины каменных демонов переходили реку вброд. Когда глубина увеличилась, шестиногие твари поднялись, балансируя на четырех ногах, затем на двух. Будучи двуногими, они были на удивление устойчивы. Возможно, их хвосты волочились по илистому дну, служа якорями. А мыши все прибывали и прибывали. Их были тысячи, они плавали черным ковром среди пятен мусора.

Рейчел включила управление на пятнадцать секунд. Этого было достаточно, чтобы поднять ее над кустами с серебристыми верхушками. Серебряные соцветия в форме подушечек лилий склонились под ударом воздуха, но земля удержала ее. Она не развивала большой скорости. Вокруг нее роились насекомые. Липкие нити пробивались между широкими серебристыми листочками кувшинок, иногда находили насекомых, а иногда попадали на веера или юбку воздушной подушки.

Она поискала место, расчищенное для лагеря. Там должен был быть Мертвый Глаз, дерзкий двуногий самец, охраняющий свое гнездо, если только он еще жив. Она не смогла найти проход в кустах. Ей пришло в голову, что это было большой удачей для Мертвого Глаза, учитывая, что ее преследовало.

Она была одинока и напугана.

Длинноногий папочка осторожно ступал среди кустов. Кусты зашуршали, показывая, что за ним устремились десять каменных демонов. Он свернул, чтобы перекусить тем, что было под цветами, а затем продолжил путь. От не-мышей, питающихся растениями, не осталось и следа, за исключением того, что то тут, то там позади нее были повалены кусты.

Но они все отставали, поскольку топливные элементы снова подавали энергию в батареи хаулера.

Рейчел сориентировалась по Арго и Джет Стрим и направилась на юг, в сторону Холодного Края. Она очень устала. Земля начала темнеть и краснеть… И до нее дошло, что вспышка гаснет.

Вспышка угасала. Теперь очки позволяли Бронзовой Ноге смотреть прямо на солнца, чтобы увидеть, как красные лучи окружают яркую точку на Хелле. Пузырь адского пламени поднимался, остывая, расширяясь в вакууме над меньшим адом красного карлика.

Шестиногие каменные демоны окружали их со всех сторон, а некоторые сидели на крышах. Все они были мертвы от теплового удара или обезвоживания. Гораздо больше их собралось на берегу Кольцевого Моря. Теперь они поднимались на холм серебристой волной. Они разбивались на пары по мере приближения и останавливались по двое в скалах, чтобы спариваться.

Уменьшившаяся волна прокатилась по экспедиции и схлынула. Теперь горы были покрыты извивающимися фигурами: впечатляющее зрелище.

— Они похожи на зверей с двенадцатью лапами, — сказал Бронзовая Нога. — Посмотрите на размер этих животов! Привет, Грейс, а разве сами звери не стали больше, чем были на самом деле?

— Так и должно быть. Они должны были стать яйцеклетками. Черт возьми, не отвлекай меня.

Включился интерком. Грейс не собиралась замечать ничего настолько обыденного. Пара каменных демонов притихла, но они все еще были связаны голова к хвосту. Бронзовая Нога включил интерком.

Прозвучал голос Лайтнинга: — На связи Морвен, дежурный офицер Тоффлер.

— Привет, Тоффлер, это Миллер. У нас чрезвычайная ситуация.

— Жаль это слышать. — Мужской голос звучал сонно. — Чем мы можем вам помочь?

— Вам придется позвонить в Тачдаун-Сити. Вы можете соединить меня или мне записать сообщение?

— Давайте проверим… — Голос прервался. Бронзовая Нога наблюдал за парой каменных демонов, которые отползали друг от друга. Толстые туловища казались другими. Вздутие живота, которое увеличивало длину туловища, теперь стало заметной припухлостью между средними и задними лапами. Это происходило быстро. Животные казались изможденными, сплошь из костей и кожи, за исключением огромной сферической припухлости. Передними и средними лапами они скребли землю, закапываясь.

— Миллер, вы побьете все рекорды. К тому времени, как мы обратим на них внимание, они уже скроются за горизонтом. Мы доберемся до них через час.

— Хорошо…

— Но я тоже не понимаю, чем они могут вам помочь. Слушай, Миллер, есть ли что-нибудь, что мы можем сделать с помощью лазера для межзвездных сообщений? На таком расстоянии мы можем расплавить гору или вскипятить озеро, и с точностью до…

— Черт возьми, Тоффлер, у нас нет проблем! Тачдаун-Сити в беде, а они еще об этом не знают!

— Ой? Ладно, включаю запись.

— Мэйеру Керли Джексону. Тачдаун Сити. Мы пережили вспышку. Мы не знаем, выжили ли фуксы. Раммер, Рэйчел Субраманиам, направляется к вам на хаулере. У нее нет причин думать, что она в опасности, но это не так. К тому времени, как вы ее заметите, будет уже слишком поздно ее останавливать. Если вы не поторопитесь, человеческая колония на Медее может погибнуть в течение года. Вам понадобятся все транспортные средства, которые у вас есть…

Экспедиция пересекла большой залив Кольцевого Моря за двенадцать часов. Рейчел могла бы пересечь его за три и избавилась бы от преследователей через несколько мгновений после того, как она покинула бы берег. Она слышала, как Лайтнинг упоминал о грибке-паразите, обитающем в этом рукаве Кольцевого Моря, который был смертельно опасен для фуксов и любой медейской жизни, если только вспышка не уничтожила его.

Вспышка давно угасла. Она ехала по привычному ландшафту, залитому красным светом, в круге белого света от фар, задних фонарей и прожектора. Она жаждала света фермерских фонарей, солнечного света корабельных прожекторов — знака того, что она наконец прибыла в Тачдаун-Сити.

Но еще больше она жаждала грибка, который убил бы каменных демонов и длинноногих Папочек. Она ненавидела их за упорство, чудовищные формы и жажду ее плоти. Она ненавидела их за то, что они были самими собой! Пусть гниют, медленно или быстро. Затем три часа на то, чтобы пересечь залив, еще полчаса на то, чтобы найти и пройти по усыпанному камнями проходу, а затем спуститься вниз, к бело-голубому свету.

Впереди показалась береговая линия.

Там толпились зловещие твари кроваво-красного цвета. Один за другим они поворачивались к хаулеру. Рейчел ужасно выругалась, без всякого воображения. Она уже видела таких тварей раньше. Прожектора экспедиции осветили огромного тысяченогого червя, и эти твари были порождены его плотью. Это были бесхвостые четвероногие размером с собаку. Во время вспышки, должно быть, погибло много крупных многоножек, что вызвало к жизни обширные популяции паразитов, если многие из них все еще были активны так долго после вспышки.

Более чем активны. Они прыгали как блохи по направлению к Рейчел. Она развернулась к Жаркому Краю. Она чувствовала себя сейчас такой слабой, что любой удар мог бы выбить ее из седла.

Ее окружение повернулось вслед за ней. Еще два каменных демона выбыли из игры. Еще восемь преследовали ее и кроме них, огромный паук и верная популяция протомышей. Теперь, когда кусты закончились, их стало хорошо видно. И полчища насекомых. Рассудок Рейчел подсказывал ей, что она принимает все это слишком близко к сердцу. Но что они в ней нашли? В ней было не так уж много мяса, а паук не был таким уж голодным. Время от времени он протягивал руку, чтобы схватить протомышь, а однажды с таким же безразличием схватил каменного демона. Демон бесновался, огрызался и умер во рту паука, но при этом выцарапал ему глаз.

А в пищу демонам достались протомыши, но им приходилось время от времени спускаться к воде, чтобы освежиться и пробиваться обратно сквозь кроваво-красных четвероногих, поедая то, что они убили. Мыши обильно полакомились желтыми кустами, и кто знал о крошечных квази-насекомых? Что им всем было нужно от Рэйчел?

Через пару часов берег повернул на юг, и теперь он был белым, с оттенками других цветов: сплошная корка соли. Термокостюм Рейчел работал хорошо, но ее лицу и рукам было жарко. Ветер был горячим от Арго и стояла жара от недавно погасшей вспышки. Длинноногий папочка решил проблему с жарой. Он отошел от берега, подальше от красных паразитов, и принялся расхаживать по ней.

Прошло пять часов, прежде чем берег резко повернул в сторону холода. Рейчел повернула вместе с ним, держась подальше от берега, где все еще бродили кроваво-красные четвероногие. Теперь она беспокоилась о том, сможет ли найти проход. Там был бы черный слой из плотно скрученных черных нитей, деревья, покрытые травянистыми волосками и имеющие ложкообразный силуэт, и молодые горы с острыми краями на юге. Но она чувствовала себя отупевшей от усталости, а к свету так и не привыкла и никогда не привыкнет: тускло-красный — от Арго, розовый — от двух красных карликов, приближающихся к горизонту.

Прошло еще несколько часов. Она видела все меньше красных паразитов. Однажды она застукала длинноногого папочку с другим каменным демоном в его челюстях. Собственные зубы гексапода вонзились в морду паука сбоку… с той стороны, которая уже не было глаза. Любящие вспышку формы быстро исчезали. Эти деревья…

Рейчел повела лучом прожектора по сторонам. Почвопокровный слой, "волосы черного человека”, исчез. Над голой землей роился черный туман из насекомых. Но деревья были мохнатыми, с ложкообразными силуэтами. Как далеко эти деревья раскинулись на Медее? Она могла оказаться не в том месте…

Она повернула налево, вверх по склону.

Впереди были невысокие горы, молодые горы с острыми краями. Не доходя километра до них. Рейчел повернула, чтобы идти параллельно им. Проход был таким узким. Она могла бы проехать мимо него. Она притормозила, затем, потеряв терпение, снова прибавила скорость. Проход был узким, но прямым. Возможно, сквозь него она увидит свет фермерских фонарей. Она заметила, что собираются тучи, и начала ругаться про себя, чтобы отогнать мысли о дожде.

Когда забрезжил свет, то он оказался нечто большим, чем просто проблеск.

Она увидела солнце, белое солнце, настоящее солнце, сияющее на фоне гор. Как будто по волшебству! Но Фрикс и Хелле были розовыми точками, тонущими на западе. Она повернула в сторону сияния. Подъем замедлил ее движение и она вспомнила, как паук терпеливо тащился за ней; она не обернулась, чтобы посмотреть.

Ослепительный свет стал невыносимо ярким. Она замедлила ход, озадаченная и испуганная. Она натянула защитные очки на глаза. Так было лучше, но она по-прежнему не видела ничего, кроме этого ослепительного сияния в конце голого каменистого прохода.

Она въехала на перевал, в ослепительный свет приземлившегося солнца.

Ее глаза постепенно привыкали…

Вдоль каменных стен выстроились транспортные средства: флаеры, тракторные зонды, грузовики, краулеры, переоборудованные для пожаротушения и оказания скорой помощи, все, что могло передвигаться самостоятельно, было здесь, и на каждом из них лежали сельскохозяйственные лампы и батаре к ними, и все эти лампы были включены. Между ними был оставлен проход. Рейчел направилась по проходу. Ей показалось, что она различает тени в форме людей в красной темноте за ними.

Это были люди. По светлой гриве волос она узнала Мэйера Керли Джексона.

Наконец-то, она замедлила ход хаулера, опустила его на землю и сошла. К ней приблизились человеческие фигуры. Одним из них был Мэйер Керли. Он схватил ее за руку с такой силой, что она почувствовала боль даже сквозь туман усталости.

— Ты злобная маленькая идиотка, — прорычал он.

Она моргнула.

Он зарычал, отпустил ее руку и повернулся лицом к проходу. Половина населения Тачдаун-Сити стояла, глядя на освещенный проход, не обращая внимания на Рейчел… демонстративно. Она не пыталась встать между ними плечом к плечу.

Она забралась в седло хаулера и посмотрела вокруг.

Они были там: полдюжины каменных демонов, сгруппировавшихся под длинными лапами паука: черный ковер из протомышей; все они окружены облаком ярких пылинок, насекомых. Монстры прошли по проходу света, и наблюдавшие за ними люди попятились. В этом не было необходимости. Там, куда не попадал свет сопровождающие Рейчел остановились.

Мэйер Керли обернулся.

— А вам не приходило в голову, что кто-то может следовать за вашими огнями? За вашими разноцветными вспышками? Вы побывали в полудюжине районов, и в каждом из них были свои хищники и травоядные и ты привела их всех сюда, ты, безмозглая дура! Сколько видов насекомых в этом рое? Сколько из них съедят наш урожай до основания, прежде чем он отравит их? Эти маленькие черные твари на земле, они травоядные, не так ли? Все они любят вспышки, и ты привела их сюда, чтобы они размножились! Следующий раз, когда произойдет вспышка, это будет последний раз, когда кто-либо из жителей Медеи сможет поесть! Ты, конечно, будешь в безопасности. Все, что тебе нужно будет сделать, это улететь к другой звезде…

Единственный способ, которым человек может отключить свой слух — это отключить свой разум. Рейчел не знала, упала она в обморок или нет. Вероятно, ее скорее увели, чем унесли и ее следующее воспоминание появилось некоторое время спустя, в свете родного очага, среди звуков и запахов родного дома, окружавших ее, пристегнутая ремнями безопасности в свободном полете на борту раммерского корабля-паутинника Морвен.

На изгибе стены передвижная электростанция и один из краулеров наконец-то покинули царство покрытой коркой соли. Теперь они ехали по запекшейся грязи. Хаулер был пришвартован в центре плота на воздушной подушке, в окружении груды ящиков. Им мог воспользоваться только тот, кто был готов надеть скафандр. Четверо оставшихся фуксов находились в краулерах. Арго находился вне зоны действия камеры, почти над головой. Изображение смещалось и опускалось в зависимости от движения краулера.

— Нет, на самом деле звери не причинили никакого вреда. Мы сами себе причинили больше вреда. — Сказал Мэйер Керли.

Он не смотрел на Капитана Борга. Он смотрел на голографическую стену. В его руке остывала чашка кофе.

— Мы вывезли все до единого сельскохозяйственные лампы с пахотных земель и установили их на перевале, верно? И те формы жизни, которые любят свет, просто оставались там, пока не погибли. На самом деле, они не способны выдерживать больше пары часов яркого света, как это было бы, если бы оба солнца горели одновременно, и они также не способны прятаться от света. Возможно, некоторые насекомые размножились. Возможно, крупные формы несли семена и яйца насекомых. Мы знаем, что шестиногие пытались размножаться, как только мы выключили лампы, но к тому времени они были не в форме. Сейчас это не имеет значения. Я полагаю, мне следует…

Он повернулся и посмотрел на нее.

— На самом деле, я искренне благодарю тебя за то, что ты превратила этот проход в поток лавы. Теперь там не может быть ничего живого.

— Значит, вы выбралась из ситуации без потерь.

— Не совсем. Саранча причинила нам вред. Мы в спешке перенесли сельскохозяйственные лампы, но не торопились устанавливать их на место. Это было ошибкой. Какие-то насекомые, ненавидящие вспышку, только и ждали, чтобы отведать нашего хлеба.

— Очень жаль.

— А в дубовой роще из-за нападения Б-70 погибли двое детей.

Мысли Капитана Борг, должно быть, были далеко.

— Ты действительно все-таки вывел Рейчел из себя.

— Да, — сказал Керли без удовольствия и без извиняющегося тона.

— Она была почти в ступоре. Нам пришлось отвезти ее обратно на Морвен, прежде чем она смогла с кем-либо заговорить. Керли, есть ли какой-нибудь способ убедить ее, что она не выставила себя полной идиоткой?

— Думаю, я бы сказал "нет". С чего бы это кому-то понадобилось?

Теперь Капитан Борг говорила командным голосом.

— Мне не нравится такие инфантильные высказывания, особенно от тебя, Керли, но детский лепет, возможно, лучший вариант для меня. Проблема в том, что Рейчел не было весело на Медее.

— Ты разбиваешь мне сердце.

— Она даже не хочет говорить о том, чтобы спуститься. Ей не понравилась Медея. Ей не понравился свет, животные или то, как размножаются фуксы. Слишком кроваво. Она прошла через тридцать с лишним часов ада с вашей экспедицией на электростанцию и вернулась смертельно уставшей, преследуемая тварями из ночных кошмаров, а когда она наконец оказалась в безопасности, вы назвали ее опасной некомпетентной идиоткой и заставили поверить в это. Она даже не… прилегла… ни с кем… на Медее…

— Что?

— Не бери в голову, это тривиально. Или, может быть, это абсолютно необходимо, но пропусти это, Керли, мимо ушей, я прослушала официальную запись воспоминаний о Медее, ту, которую мы попытались бы продать, когда вернулись бы к торговле…

Глаза Керли расширились.

— О-о-о, черт!

— Наконец-то до тебя дошло! Эта запись была отвратительной. Это неприятно, и некомфортно, и унизительно, и изматывает, и пугает, и в ней нет секса. Таково мнение Рейчел о Медее, и другого нет, и никому это не понравится.

Керли побледнел.

— Что нам делать? Надеть снаряжение Рейчел на кого-нибудь другого?

— Я бы не стала его надевать. Ни одна рэммер не помешана на личной жизни, но всему есть предел. А как насчет медианки?

— Кто?

— У вас что, нет маньяков-эксгибиционистов?

Керли покачал головой.

— Я поспрашиваю, но… нет, может, и не буду. Тебе ни о чем не говорит тот факт, что она не поддалась на уговоры? Какой мужчина пойдет с женщиной, зная, что она будет делиться воспоминаниями об этом с миллионами незнакомцев? Фу…

Краулеры остановились. Снаружи показались человеческие фигуры в облегающих скафандрах и с большими прозрачными пузырями на головах. Они подошли к плоту на воздушной подушке и начали открывать ящики.

— Это бесполезно, Керли, не так-то просто найти людей, которые могли бы записать мемокассеты. Для создания кассеты профессионального уровня нужен настоящий эксперт с двадцатилетним или тридцатилетним опытом работы, плюс острое воображение, односторонний ум и полное отсутствие чувства уединения. А Рейчел — туристка. У нее есть все это, и она может мгновенно освоить новые навыки. Она очень реактивна, очень эмоциональна.

— И она чуть не уничтожила нас.

— Она будет снимать ленты до самой смерти. И каждый раз, когда что-то напоминает ей о Медее, вся ее аудитория узнает, что она думает о планете.

— Что с нами будет?

— О… мы могли бы ни о чем не беспокоиться. Я и раньше сталкивалась с причудами. Вся эта история с мемозаписями может стать древней историей к тому времени, как мы вернемся к цивилизации.

— Цивилизация? По сравнению с чем?

Керли знал ответ на этот вопрос. Он вернулся к созерцанию стены.

— И даже если это не так… я вернусь. Я привезу с собой еще одно живое воспоминание, похожее на Рэйчел, но более гибкое. Хорошо?

— Сколько на это потребуется времени?

— Один цикл, затем обратно на Медею.

Шестьдесят-семьдесят земных лет.

— Хорошо. — сказал Керли, потому что уговорить ее на более короткое путешествие было невозможно. Он наблюдал, как люди в серебристых костюмах устанавливают рамы для солнечных зеркал. В Жарком крае не было даже ветра и, по-видимому, там вообще не было жизни. Они беспокоились об этом. Но Керли не видел ничего, что могло бы угрожать энергоснабжению Тачдаун-Сити на сотни лет вперед.

Если Медее суждено было стать оплотом цивилизации, страной крестьян, то хорошо, что сельскохозяйственные угодья были в безопасности. Керли повернулся к Дженис Борг, чтобы сказать об этом. Но глаза раммера ничего не видели на Медее, а ее мысли уже уносились к Горвендейлу.

С Вирджилом Оддамом на Восточном полюсе

Харлан Элиссон

Перевод: М. Вершовский.

Посвящается гению Саботини Родиа

В тот день, когда он выполз из убийственно холодной Ледоландии, ледники, двигавшиеся к морю по огромной скале, были ярко-зелеными: бесконечные реки словно подсвечены изнутри сиянием ограненных изумрудов.

Воспоминания об упущенных шансах просвечивали сквозь лед. То был день, — и я прекрасно это помню — когда пурпурное небо Жароландии было сплошь усеяно скользящими вниз спорами-парашютиками, которые погибали в свете ультрафиолетовых ламп, установленных на полях серебристого полукруга. Да, этот день я помню прекрасно: Арго словно прилип к горизонту Жароландии огромной перевернутой миской рубинового стекла.

Он полз по направлению к нам: ко мне и старому фуксу, которого я назвал Амос Мудрый, полз, в буквальном смысле полз, по Наземному мосту, пролегшему от Западного провала к острову Медитаций. Полз через хлябь и снег, и янтарную грязь самого большого острова Терминатора.

Его термокостюм был заношен, грязен и уже зиял прорехами в нескольких местах. Он резким движением сорвал клапан на липучке, прикрывавший его рот, и полз по направлению к гниющей поляне ядо-сорняков.

Когда я понял, что он собирается это есть, я быстро подошел к нему и присел на корточки, преграждая ему путь к сорнякам.

— Я бы эту гадость в рот не совал, — сказал я. — Эта дрянь тебя убьет.

Он ничего не ответил, но посмотрел на меня снизу, стоя на ладонях и коленях. И его взгляд был красноречивее любых слов. Он умирал от голода, и, если я немедленно не предложу какую-то альтернативу гниющим ядо-сорнякам, он все равно будет их жрать, даже зная, что это его убьет.

Прошло всего сто девятнадцать лет с тех пор, как мы доставили на Медею чудеса человеческой цивилизации, и, хотя я мотал срок за свои грехи здесь, на острове Медитаций, я вовсе не горел желанием подружиться с другим человеком. Мне и так хватало проблем в общении с фуксами. И я уж точно не собирался брать на себя ответственность за его жизнь, даже за то, чтобы эту жизнь спасти.

Странные образы возникают порой в сознании. Я помню, что в тот момент, когда он умоляюще смотрел на меня, я вспомнил комикс, который когда-то видел, классическую картинку умирающего-от-жажды-человека-выползающего-из-пустыни с длинной цепью следов, тянущихся за ним до самого горизонта. Истощенный, заросший бородой путник. И на переднем плане — мужчина на коне, глядящий вниз на этого полудохлого бедолагу, с мольбой протягивающего руку, и тип на коне улыбается и спрашивает умирающего: «Может, сэндвич с арахисовым маслом?» Не думаю, что моего гостя такая картинка позабавила бы.

Я повыдергал ядо-сорняки, чтобы он не добрался до них до того, как я вернусь, быстрым шагом отправился к своему вигваму и принес ему шарик арахисового сыра, баллончик с водой, и помог ему сесть и подкрепиться.

Это заняло не пару минут, и, конечно, когда он завершил трапезу, мы были с ног до головы покрыты розовыми и белыми спорами. Вонь от них была страшная.

Я помог ему встать на ноги. Его шатало. Он держался за меня, пока мы шли к вигваму. Я уложил его на свой надувной матрас. Он закрыл глаза и мгновенно заснул. А может, потерял сознание, не знаю.

Его звали Вирджил Оддам. Но в то время я этого не знал.

Я вообще почти ничего не знал о нем. Ни тогда, ни позже. Ни даже сейчас. Это странно: все знают, что он сделал, но не знают, почему он это сделал, или кто он вообще такой, и так по сей день — ничего. Кроме его имени.

Вообще говоря, меня это всерьез бесит. Люди знают меня только потому, что я знал его, Вирджила Оддама. Но их не заботит ни моя жизнь, ни то, через что я прошел — только он, Вирджил, и то, что он сделал. А меня зовут Пог. Уильям Рональд Пог. И я тоже кое-что значу. Вам следует знать наши имена.

Ясон гнался за Тезеем в предзакатном небе над Терминатором, когда визитер проснулся. Поток летевших сверху дохлых спор уже иссяк, небо снова стало янтарным, и разноцветные полосы играли на поверхности Арго.

Я попытался поговорить с Амосом Мудрым.

Я всегда пытаюсь поговорить с Амосом Мудрым.

Ксеноантропологи на главной станции на Ферме Пердью назвали общение с фуксами экстазисом — в буквальном переводе «стоять вне себя». Это нечто вроде глубокой эмпатии, передающей концепции и эмоциональные состояния, но никогда — ни боже мой! — не словечка. И даже не образы. Я садился и принимался пялиться на какого-нибудь фукса, и он садился на задние лапы и пялился на меня, и каждый из нас наполнялся тем, что думал другой. Вроде как. Переполняясь неясными чувствами, общим эмоциональным состоянием того времени, когда этот фукс был охотником, когда у него была еще одна пара задних ног, которые он сбросил, становясь самкой, ощущение от увиденной им однажды приливной волны высотой с километр возле Семи Столбов на Кольце, погони за самками и бесконечные совокупления. Все это было сохранено, каждый момент того, что для фукса считается долгой жизнью: пятнадцать медейских лет.

Но это все было плоским, выдохшимся. Как пьеса, которую играют с огромным профессионализмом, но без души. Мысли текли в случайном порядке, без связи, без последовательности. Ни цвета, ни интерпретации, ни понимания того, что это значит для дромидов.

Ни искусства, ни грациозности. Просто данные.

Так что пытаться «поговорить» с Амосом было то же самое, что добиться от компьютера написания настоящей высокой поэзии.

Иногда у меня возникало чувство, что его «приставили» ко мне, чтобы чем-то меня занять.

В тот момент, когда гость вылез из вигвама, я пытался добиться от Амоса систематичного изложения религиозного отношения фуксов к Кастору С, двойной звезде, которую Амос и его собратья по расе считали Дедушкой по Матери и Дедушкой по Отцу. Для человеческой расы они были просто Фрикс и Хелле.

Я пытался добиться, чтобы Амос понял игру и эмоциональную значимость цветов и оттенков. Но в этот момент между нами легла двойная тень, я поднял голову и увидел, что этот тип стоит позади меня. В то же самое мгновение я почувствовал, как резко упал уровень экстазиса между фуксом и мной. Словно какая-то другая принимающая станция отсасывала энергию на себя.

Визитер мой стоял, пошатываясь и стараясь сохранять равновесие. Он пялился на Амоса. В свою очередь фукс не отрываясь смотрел на него. Они явно общались, но чем они обменивались, я не знал. Потом Амос встал и удалился раскачивающейся походкой, типичной для фуксов-самцов после того, как они сбросили задние ноги. Я поднялся не без труда. После прибытия на Медею у меня развился артрит, и сидеть со скрещенными ногами мне стало тяжеловато.

Едва я встал, мужчина начал падать. Он был еще слишком слаб после ползания по ледникам Ледоландии. Я успел поймать его, но признаюсь, моей первой мыслью было то, что у меня завелся еще один подопечный, о котором придется заботиться.

— Эй, эй, — сказал я. — Полегче, парень.

Я помог ему дойти до вигвама и снова уложил на надувной матрас.

— Слушай, дружище, — сказал я. — Не хочу показаться бездушным типом, но я здесь живу один, отсиживая свой срок. Следующая доставка продовольствия будет не раньше, чем месяца через четыре, так что я не могу оставить тебя здесь.

Он ничего не ответил. Просто молча пялился на меня.

— Кто ты, черт тебя возьми? Откуда ты взялся?

Он по-прежнему молчал. И смотрел на меня, не отводя взгляда.

Я неплохой физиономист. Он смотрел на меня с ненавистью.

Я его знать не знал. А он понятия не имел, что есть что, почему я здесь, на острове Медитаций. У него не было ни малейшего повода меня ненавидеть.

— Как ты сюда попал?

Он просто смотрел. И не издал ни звука.

— В общем, так, мистер. Сейчас я все объясню. Без каких-либо недомолвок. Нет ни малейшей возможности связаться с кем бы то ни было, чтобы тебя отсюда забрали. А я не могу оставить тебя здесь, потому что продовольствия нам не хватит. И я не собираюсь позволить тебе остаться здесь и умереть с голоду. Какое-то время спустя ты наверняка протянешь лапы к моей еде, и мы сцепимся всерьез. Кто-то из нас двоих будет убит. И я не допущу, чтобы такая ситуация возникла, ты понял? Знаю, сейчас холода, но тебе придется уйти. Поживи здесь несколько дней, наберись сил. Если пойдешь прямо через Восточный Провал и дальше, через Жароландию, тебя могут заметить люди, опрыскивающие поля. Сомнительно, но может, и заметят.

Ни звука. Он просто впился в меня ненавидящим взглядом.

— Откуда ты пришел? Явно же не из Ледоландии. Там никому не выжить. Минус тридцать по Цельсию. Там. — Молчание. — Только ледники. Там.

Молчание. Я почувствовал, как во мне поднимается волна ярости.

— Слушай, ты, придурок, я с тобой не шутки шучу. Ты понял? Я никаких проблем не потерплю. Ты должен уйти. Мне наплевать, будь ты хоть графом Монте-Креспо или наследным принцем Трекса, но ты уберешься отсюда как только снова сможешь ползать.

Он пялился на меня, и я хотел влепить этому уроду изо всех сил. Но мне надо было контролировать себя. Из-за таких вот «влепить» я и оказался на острове Медитаций.

Вместо этого я сел на корточки и смотрел на него. Долго. Он ни разу не моргнул, не сводя с меня взгляда. Наконец я очень мягко произнес:

— А что ты сказал фуксу?

Со стороны входа на пол упала двойная тень. Я поднял голову. Это был Амос Мудрый. Он отбросил полог вигвама хвостом, потому что руки у него были заняты. На его длинных мощных пальцах были нанизаны шесть свежепойманных скорорыб — по три на каждую руку. Он стоял в проеме, и кроваво-красный свет, лившийся с неба, создавал необычную ауру вокруг его голубой мохнатой фигуры. Он протягивал нам рыбу.

Я провел шесть месяцев на острове Медитаций. И каждый божий день я пытался попасть дротиком в скорорыбу. Вся мороженная хрень, арахисовый сыр, сухпаек осточертевали очень быстро. Блевать хотелось при одном виде упаковочной фольги. Я хотел свежей пищи. Каждый день из этих шести месяцев я пытался добыть что-нибудь живое. Но они были слишком быстрыми. Потому их и не называют медленнорыбы. А фуксы за мной наблюдали. И ни разу ни один из них не пошевелился, чтобы показать мне, как они это делают. А теперь этот старый кастрат Амос предлагал мне целых полдюжины. И я понял, что мой гость ему сказал.

— Кто ты такой, черт тебя дери?

Я был взбешен. О, как я хотел врезать ему разок, стереть с его физиономии этот ненавидящий взгляд, отправить его хоть к чертовой бабушке, лишь бы не нужно было возиться с ним. Но опять не сказал ни слова, сжигая меня ненавидящим взглядом. Но тут фукс вошел в вигвам — в первый раз за все время, чтоб им сдохнуть, тварям косоглазым — и встал между нами, протягивая мне все шесть рыб.

Каким-то образом этому типу удается управлять аборигенами! Он не сказал ни единого слова, но фукс понял достаточно для того, чтобы встать между нами и настаивать, чтобы я взял рыбу. Что я и сделал, про себя проклиная их обоих.

А когда я снял рыб с его пальцев, то почувствовал, как старый фукс тащит меня в наше с ним «Как», тащит сильнее, чем когда бы то ни было, сильнее, чем тогда, когда мы входили в экстазис. Амос Мудрый дал мне знать, что это было очень святое создание, это нечто, приползшее из Ледоландии, и мне стоит обращаться с ним помягче, а не то… Не было ни поясняющей картинки, ни чем это «не то» может обернуться, но это было мощное «Как», очень мощное «Как».

Я взял рыб и положил их в кладовку, и дал фуксу понять, что я очень благодарен, но он обращал на меня не больше внимания, чем на блоху. Он уже вошел в экстазис с моим гостем, разлегшимся на матрасе, а потом Амос выскользнул из вигвама и был таков.

Я просидел почти всю ночь, наблюдая за ним. В одно мгновение он смотрел на меня, а в следующее уже спал, и я провел эту первую ночь сидя и наблюдая, как он падал в сон и вываливался из него, и мечтая о том, где я спал бы сейчас, если бы этот негодяй не появился. Он ненавидел меня даже во сне.

Но он был слишком слаб для того, чтобы бодрствовать и наслаждаться ненавистью.

Я смотрел на него всю ночь, гадая, кто он, к чертовой матери, такой — до тех пор, пока уже не мог все это выносить. И к утру я отметелил его по полной.

Фуксы продолжали тащить еду. Не только рыбу, но и растения, которых я никогда не видел, потому что они росли в Жароландии к востоку от нас. Оттуда всегда несло кислятиной, как от перегнившего мусора.

Некоторые из растений надо было варить, другие и сырыми были превосходны на вкус. Но я знал, что они никогда бы не показали мне ничего подобного, если бы не этот тип.

Он ни разу не заговорил со мной, и ни словом не обмолвился фуксам о том, что я избил его во время первого его ночлега в лагере. Поведение его ни на йоту не изменилось. О, я знал, что говорить он умеет, потому что во сне он то и дело ворочался и выкрикивал всякую чушь. Я не смог понять ничего из его бреда — это был какой-то инопланетный язык. Но что бы оно ни было, ему становилось плохо при одном воспоминании о делах минувших. Он мучился даже во сне.

Он настроился на то, чтобы остаться. Я это понял уже на второй день, когда прихватил его на краже продуктов.

Нет, это будет не вполне точно. Он делал это, нимало не прячась и не скрываясь. И я его не прихватывал. Он рылся в запасах, хранившихся в транспортных ангарах, вытаскивая всякое добро, которое мне на данный момент было не нужно, и забирая вещи, чьи функции уже не соответствовали моим нуждам. Он уже вытащил некоторые из этих предметов, когда я заметил его активность на складе, и среди прочего кожаную палатку, которой я пользовался до того, как сделал себе вигвам из поваленных ураганом елей, запасной надувной матрас, голографический проектор, на котором развлечения ради прокручивал лазерные записи, в основном спектакли театра но и пьесы с головоломками. Однако довольно скоро они мне надоели: они не казались мне достойной частью моей жизни в период покаяния. Он сграбастал проектор, но не взял лазерные записи. Все отобранные вещи он вытащил наружу и сложил в кучу.

— И что ты, по-твоему, делаешь? — Я стоял у него за спиной, сжав кулаки и надеясь, что он ответит какой-нибудь грубостью.

Он не без труда выпрямился, держась за ребра, по которым я отпинал его прошлой ночью. Потом он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я удивился: похоже, он уже не пылал ненавистью, как за день до того. Он меня явно не боялся, хотя я был тяжелее и выше, чем он, и я уже доказал, что могу избить его, если захочу избить, или оставить в покое — если решу оставить его в покое. А он просто пялился на меня, выжидая, когда до меня дойдет смысл всего, что он делает.

И смысл был в том, что он здесь не на день-другой.

Нравится оно мне или нет.

— Главное, держись от меня подальше, — сказал я. — Ты мне неприятен, и в этом плане перемен не предвидится. Я уже совершил ошибку, когда повыдергал ядо-сорняки, но таких ошибок больше не будет. И не смей лезть в мои склады продовольствия. И не встревай между мной и дромидами. У меня работы до черта, а тут еще ты под ногами путаешься… Смотри, не то я тебя пристукну, швырну в речку, а то, что с тебя не догрызут рыбы, выбросит на лед Холодильника. Врубаешься, нет? — Понятное дело, я просто трепал языком. Хуже всего было даже не то, что я настраивался на агрессивность, которая однажды уже испортила мне жизнь. Хуже всего было то, что он знал, что я просто треплю языком. Он смотрел на меня достаточно долго для того, чтобы я уже не мог разыгрывать оскорбленное достоинство — и снова принялся ковыряться в мусоре. Я отошел, чтобы поискать фуксов для беседы, но они в этот день нас избегали.

А ночью он уже обустроил собственное жилище.

На следующий день Амос привел с собой двух самок, которые устроились на своих восьми ногах почти как на стульях. И старый кастрат объяснил мне, что эти две самки — в экстазисе он спроецировал образ «готовые для случки» — соединятся со мной в «Как», чтобы попробовать объяснить их отношение к Дедушке по Матери. Это был первый случай, когда племя само вызвалось в чем-то помочь мне, за последние шесть месяцев.

И я понял, что мой незваный гость платит мне за гостеприимство.

Позднее, в этот же день, я обнаружил, что между опорами моего вигвама всунута колючая ветка изумрудоягодного кустарника. На ней была целая гирлянда плодов.

Где аборигены нашли ее посреди совершенно пустой равнины, я не знаю. Ягоды уже начинали портиться, но я торопливо рвал их, царапая руки о шипы, и выдавливал зеленый сладкий сок прямо в рот.

Так мы и сосуществовали. Он рыскал повсюду, сидел, беседуя с Амосом и его племенем целыми часами, а я ковылял вокруг вигвама, играя роль Хозяина Поместья и постоянно заходя в тупик, пытаясь понять расу существ, которые внимательно меня слушали, а потом явно намекали на то, что я слабоумный, потому что никак не мог понять, в чем заключается неутолимая жажда Дедушки по Матери.

А в один прекрасный день он исчез. Было начало переходного сезона, и яростные ветра дули с Жароландии. Я вылез из вигвама и понял, что остался один.

Все-таки я пошел к его палатке и заглянул внутрь. Пусто — как я и предполагал. На склоне холма неподалеку два фукса-самца и старый кастрат были заняты тем, что утаптывали землю. Я подошел к ним и спросил, куда делся этот тип. Охотники отказались входить со мной в контакт и продолжали топтаться на склоне, словно совершая какой-то ритуал. Старый фукс почесался и объяснил мне, что святой ушел в Ледоландию. Снова.

Я прошел к краю Западного Провала и принялся напряженно вглядываться в безжизненное пространство ледников. У нас стало теплее, но там, на льду, было абсолютное запустение. Я видел следы, оставленные его лыжами, но идти за ним я не собирался. Если ему приспичило покончить с собой, это его личное дело.

Но меня охватило необъяснимое чувство потери.

Оно длилось с полминуты, а потом я улыбнулся и вернулся к старому фуксу, с которым попытался затеять беседу.

Восемь дней спустя он вернулся.

Теперь он меня пугал не на шутку.

Он заштопал свой термокостюм. На нем по-прежнему было множество трещин, и он выглядел, как отработанный товар, но гость мой приближался бодрым шагом, а лыжи проворно несли его вперед до тех пор, пока он не добрался до покрытой мхом тундры. Тогда он наклонился и, почти не сбавляя скорости, сбросил лыжи, продолжая идти. Прямо к базовому лагерю, поднимаясь по краю Западного Провала. Капюшон он сбросил, дышал глубоко и ровно, словно подъем не стоил ему никаких усилий, а его длинное лошадиное лицо покраснело от ходьбы. Оно было покрыто двухнедельной щетиной, и будь я проклят, но он выглядел точь-в-точь как те солдаты удачи, что, покуривая трубки и прихлебывая выдохшееся пиво, ошиваются в барах вокруг порта Медеи. Герой.

Искатель приключений.

Он прошлепал по грязи, через ямы, наполненные водорослями, и прошел мимо меня к своей палатке, куда и залез. Я не видел его до конца дня. Но в эту ночь, когда я сидел у вигвама, вдыхая теплый ветер, который запахами рассказывал мне о Жароландии ближе к Арго, на вершине мира, я увидел, как Амос Мудрый и два столь же старым дромида появились из-за холма и скользнули к его палатке. Я наблюдал за ними до тех пор, пока героический искатель приключений не вышел и не сел с ними в круг.

Они не двигались, не жестикулировали, да вообще не делали ни черта, они просто включились в общую беседу, передавая друг другу образы, словно курильщики опиума, передающие по кругу дымящуюся трубку сновидений.

А на следующее утро я проснулся от лязганья и грохота. Откинув полог вигвама, я вышел наружу и увидел, как он соединяет сегменты сляпанного кое-как подобия саней. Он раздербанил полки в транспортных ангарах и повытаскивал все до единого кожаные хомуты, которыми погрузчики стягивали доставляемые грузы.

У него получилась уродливая хлипкая конструкция, но похоже было, что по льду она как-нибудь прокатит, как только он минует тундровый мох.

И тут до меня дошло, что он собирается утащить все это добро вглубь Ледоландии.

— А ну-ка стоп, мистер, — сказал я. Он ни на секунду не прервал свою работу. Я подошел к нему и пнул его ногой в бедро.

— Я сказал: стоп!

Он вытянул правую руку, схватил меня за левую лодыжку и поднял. Внезапно я оказался на земле, а когда поднял голову, то увидел, что лежу на спине в двух метрах от него, жадно хватая ртом воздух. А он продолжал работать.

Я встал на ноги и бросился к нему. Не помню, чтобы он поднял голову, но иначе как он мог прикинуть траекторию моей атаки? Когда я уже не задыхался и выплюнул всю грязь изо рта, то попытался повернуться и сесть, но чья-то нога придавливала меня к земле. Я подумал, что это был он, но когда давление на спину ослабло и я смог повернуть голову, то увидел покрытую синей шерстью фигуру охотника-фукса, державшего в левой руке копье. Оно не было нацелено на меня, но направить его на меня было бы делом секунды. Смысл послания был прост: не смей мешать святому человеку.

Часом позже он, впрягшись в кожаные ремни от хомутов, потянул на себя сани, и потом потащил их за собой, вниз к Наземному Мосту и дальше, в тундровую грязь. Он наклонялся вперед, стараясь не дать саням утонуть в этой каше, и пытаясь успеть вытащить их на твердый лед. Как персонаж старых голофильмов, где иной раз показывали кули, влезавших в упряжь и тащивших плуг, вспахивая землю.

Он исчез вдали, а у меня хватило ума, чтобы не спрашивать, убрался ли он насовсем и так далее. Он тащил за собой пустые сани.

А что будет на них, когда он вернется?

На них была толстая, сегментированная труба в полтора метра длинной.

Он сколол с нее лед, в котором она пролежала двадцать лет — и я знал, что это такое, и откуда оно взялось. О нем самом я такого сказать не могу.

Это была сердцевина лазера упавшего энергетического спутника «Дедал», орбита которого необъяснимым образом схлопнулась через два года после того, как энергетическая региональная служба Северного Мыса этот спутник запустила. Спутник был разработан для того, чтобы раскалывать на части ледники, которые слишком близко подползали к прибрежным поселениям, и потом растапливать эти части.

Спутник упал в Ледоландии, где-то между Восточным полюсом и Холодильником, двадцать лет назад. Я пролетал над обломками когда меня повязали в Энрике, и летчик, доставлявший меня на Остров Медитаций, решил показать мне местные красоты. Мы смотрели вниз на обломки, ставшие ледяной скульптурой, изваянной ветрами.

И этот безымянный говнюк, бесцеремонно влезший в мою жизнь, ходил туда, и каким-то чудом выковырял изо льда лазерную пушку, да еще и ее энергетический блок, если я верно предположил, что было в здоровенной коробке у конца трубы, выковырял — и тащил черт знает сколько километров — но для чего? Два часа спустя я обнаружил, что он залез в один из люков, в шлюз, ведший к энергостанции базового лагеря, к реактору, к запасам дейтерия — к контейнеру, который надо было наполнять каждые шестнадцать месяцев. Своей установки для получения дейтерия у меня не было.

Он изучал энергоизлучатели, подававшие тепло и электричество в лагерь. Я никак не мог понять, что он пытается сделать, и на всякий случай заглянул в шлюз и заорал, приказывая ему утаскивать свои мощи оттуда, пока мы оба не замерзли насмерть из-за его тупости.

Вскоре он выбрался наружу, задраил люк и принялся возиться со своим лазером, которому место было на свалке.

В последующие недели я старался держаться подальше от него.

Он усердно работал над лазером, воруя всякие железки, которые ему удавалось найти на границе лагеря, хотя было очевидно, что экраны солнечных батарей, даже замедлив скорость падения «Дедала», не предохранили лазерную пушку от практически полного разрушения. Я понятия не имел о том, чего он хочет добиться, но надеялся, что если он эту железяку подлечит, то может быть, уберется к чертям — и не вернется.

В таком раскладе я оставался бы там же, где начинал: наедине с существами, которые не рисовали на скалах, не пели песен, не водили хороводы, не делали идолов. Представление об искусстве было им чуждо. Они реагировали на мои попытки общаться с ними на эстетическом уровне с безразличием детишек, вынужденных развлекать спятившую старую тетушку.

Для меня это было серьезным наказанием.

И вот в один прекрасный день он закончил. Он погрузил на сани лазер, какой-то самопальный приемник энергии, который он примотал к трубе, мой голопроектор, кожаную упряжь и какую-то подставку на треножнике. Потом он снова залез в шлюз, где проторчал около часа. Когда он вылез, то затеял беседу с Амосом, который явился словно по немому приказу. Когда он закончил свою беседу, то снова влез в упряжь и медленно потащил сани. Я было пошел за ним, чтобы понять, куда он нацелился, но Амос остановил меня. Он встал передо мной, вошел со мной в экстазис и посоветовал не тревожить святого человека и не трогать новые сети, которые он наладил в энергоблоке лагеря.

Все это, ясное дело, было выражено не вербально. Были просто смутные чувства и не слишком четкие образы. Намеки, впечатления, проблески интуиции. Но я понял послание. Я был один одинешенек на Острове Медитаций с молчаливого согласия дромидов. И так оно будет, если я не буду мешать святому страннику, пришедшему ниоткуда и накачавшему меня яростью по самые уши.

Так что я отвернулся от Ледоландии, скатертью дорожка всем странникам, и попытался найти какой-то смысл в тотальной бесполезности моей жизни здесь.

Но кем бы он ни был, я был уверен, что он не вернется. И я ненавидел его за то, что он заставил меня понять, что я до сих пор лишь попусту тратил время.

Вечером у меня был малоприятный разговор с бирюзового цвета фуксом. На следующий день я сбрил бороду и стал подумывать о том, чтобы удрать отсюда.

В последующие два года мой гость приходил и исчезал одиннадцать раз.

Где и как он жил там, во льдах, я так и не узнал. Каждый раз, когда он возвращался, он казался все более и более худым и измученным, но и более исступленным и вдохновленным. Словно там, во льдах, он обрел Бога. В течение первого года фуксы затеяли настоящее паломничество, идя по его следам. Они исчезали на несколько дней, потом возвращались и садились, устраивая толковище. Я спросил Амоса: что они делали во время своей хиджры, и он — мы общались в экстазисе — ответил:

— Ему ведь надо жить, разве нет?

На что я ответил:

— Наверное.

При том, что мне хотелось сказать: «Необязательно».

Однажды он вернулся, чтобы забрать термокостюм. За это время у нас побывал корабль с припасами, и мне прислали термокостюм последней модели. Так что я не возражал, когда он сграбастал мой старый костюм.

Еще один раз он появился на похоронах Амоса Мудрого. Похоже, он даже руководил всей церемонией. Я стоял в общем круге и не произнес ни слова, потому что никто меня об этом и не просил.

И еще один раз он появился, чтобы проверить схему подключений термоядерного реактора.

Но по прошествии двух лет он не появился ни разу.

Теперь дромиды стекались отовсюду. Они приходили из самого далекого далека, пересекая Остров Медитаций, переходя Наземный Мост и двигаясь вглубь Ледоландии. Они появлялись сотнями, а потом и тысячами, минуя меня и исчезая в области вечной зимы. Пока не наступил день, в который они подошли ко мне, и их вожак, Бен Древний, вступил со мной в беседу, сказав:

— Пойдем с нами к святому человеку.

Раньше, когда я пытался это сделать, они останавливали меня.

— Почему? Почему вы сейчас хотите, чтобы я шел? Раньше вы мне это запрещали!

Я чувствовал, как во мне закипает гнев, все мои мышцы напряглись, я сжал кулаки. Раньше вы, негодяи, сгорите в Арго, чем я пойду проведать этого говнюка! И тогда старый фукс сделал нечто, что меня поразило. За три года они не делали ничего необычного, разве что приносили мне еду по просьбе моего гостя. Но сейчас абориген протянул руку вправо, и один из самцов, крупный охотник с ярко-синей шерстью, передал ему свое копье. Бен Древний направил копье вниз и несколькими движениями нарисовал на засохшей грязи у моих ног две фигуры.

Это были фигуры людей, стоявших бок о бок и взявшихся за руки. У одного из них из головы шли какие-то лучи, а над фигурами дромид нарисовал круг, от которого тоже расходились лучи вовне.

Это был первый образчик сознательного искусства, когда-либо созданного медейскими аборигенами. И это произошло у меня на глазах. Сердце мое бешено колотилось. Я добился этого! Я все-таки внушил понятие об искусстве хоть одному из этих созданий!

— Я пойду с вами повидать его, — сказал я.

Может быть, мой срок в чистилище подходил к концу. Может быть, мне это зачтется как искупление вины.

Я проверил реактор, посылавший энергию в мой термокостюм, надел снегоступы и ледяные кошки, забросил за спину рюкзак с продовольствием, и побрел за дромидами.

Туда, куда мне запрещалось ходить, чтобы я не потревожил святого странника. Ну что ж, посмотрим, кто из нас двоих значит больше — безымянный бродяга, который приходил и уходил без единого слова благодарности, или Уильям Рональд Пог, человек, давший обитателям Медеи искусство! Впервые за много лет я чувствовал свою значимость. Я побрызгал фиксатором на рисунок, сделанный на засохшей грязи. Он может стать самым ценным экспонатом в музее искусства аборигенов имени Пога. Я хмыкнул, потешаясь над собственной глупостью, и побрел за небольшой группой фуксов вглубь Ледоландии.

Наступал переходный сезон, и ветры дули все ожесточеннее. Не настолько яростно, как ожидалось месяцем позже, но весьма и весьма неприятно.

Мы пересекли первый ледник, который был виден с Острова Медитаций, ледяной хребет, названный картографами Сера. Теперь мы ползли вверх по Безымянной Расщелине, фуксы двигались резво, вгрызаясь в лед когтями и копьями. На расщелину опускались зеленые тени. В одно мгновение мы еще были в зоне заката, а в следующее уже не могли различить ничего вокруг.

Целый час мы лежали, вжимаясь в лед, а истеричный ветер пытался оторвать нас от поверхности и сбросить вниз на зубья льда. Странные двойные тени плясали вокруг нас. И потом вдруг все залило красным светом, ветер стих, и мы достигли вершины гряды по другую сторону Сера.

Перед нами открывался длинный склон, развертывавшийся в равнину льда и луж подтаявшего снега, совсем непохожий на сухой лед, лежавший к западу от нас, на безжизненных просторах Дальней Стороны. Светлый день быстро сменялся темным.

По ту сторону равнины мы не могли ничего рассмотреть из-за огромной стены тумана, поднимавшегося над тундрой. Мне удалось увидеть через плотные клубы огромную сияющую поверхность Рио де Лус, гигантскую многокилометровую гору льда, служившую последним барьером между землями Терминатора и замерзшим небытием Дальней Стороны. Рио де Лус — Река Света.

Мы двинулись вниз по склону. Некоторые фуксы подгибали под себя две, четыре или шесть ног и просто скользили вниз. Я дважды падал, шлепаясь на задницу, пытался подняться и падал снова, пока не решил воспользоваться рюкзаком как тобогганом. К тому времени, когда мы пересекли, наконец, равнину, уже наступала Ночь, и туман не давал рассмотреть хоть что-то впереди. Мы решили стать лагерем до Рассвета, вырубили во мху тундры углубления для сна и зарылись по самые уши.

Северное сияние в небе играло красным, зеленым и багровым. Я закрыл глаза и, расслабившись в тепле моего термокостюма, настроился на то, чтобы уплыть на волне сна. Чего может «святой человек» хотеть от меня в этот раз? Мы прошли через завесу тумана, через Рио де Лус, искрившуюся под покровом серо-зеленых испарений. Я прикинул: мы удалились на более чем тридцатикилометровое расстояние от Острова Медитаций. Стало значительно холоднее, и кристаллы льда поблескивали как рубины и изумруды на синей шерсти фуксов. Аборигенов охватило какое-то непонятное предвкушение. Они шли гораздо быстрее, не обращая внимания на лютый ветер и озерца подтаявшего снега под ногами.

Фуксы подталкивали друг друга, стремясь добраться до Реки Света и до того, что приготовил мой бродяга, потребовавший моей помощи. Это был долгий путь, и все это время я видел только стену льда, возвышавшуюся на пол километра над тундрой. Но когда туман начал постепенно рассеиваться, а мы все ближе подходили к основанию ледяной горы, мне пришлось отводить глаза, чтобы не видеть того, что ждало нас впереди: непрекращающееся сияние в глубине льда, величественная игра света, на которую страшно было смотреть.

Потом фуксы рванули вперед, и я остался один, шлепая по тундре по направлению к Рио де Лус.

Я вышел из тумана.

Я задирал голову выше и выше, глядя на то, что вздымалось надо мной, касалось гневного неба и протягивалось, как мне казалось, на сотни километров — но ведь это было невозможно.

Я услышал собственный стон.

Но я не мог отвести взгляд, хотя это зрелище буквально выжигало мне глаза.

Подсвеченные постоянно меняющимся занавесом неба Медеи разломы и потеки играли тысячью цветов, заливая лед все новыми и новыми узорами. С ними менялась и Рио де Лус. Этот человек провел три года, плавя, обтесывая и превращая километры живого льда — сколько их было, сказать невозможно — в произведение высокого искусства.

Багряно-красные лошади мчались вдоль долин, залитых серебряным светом.

Звезды рождались, дышали и умирали в единой кружевной спирали. Осколки янтарного света разбивались о граненую стену льда, расцвечивая ее через тысячи отверстий, пробуренных в гигантской фронтальной колонне. Сказочные башенки — слишком изящные, чтобы устоять на лютом ветру, поднимались из теней у основания колонны и метр за метром меняли цвет. Легионы радуг плясали, перескакивая с пика на пик, словно водопады драгоценных камней. Фигуры, формы и пространства между ними сливались, росли и исчезали, а взгляд уже притягивала все новая и новая игра света. В трещине стены он создал гемму, черную и зловещую, как призрак смерти. Но когда свет внезапно падал на нее, стекая в чашу под ней, гемма превращалась в золотую птицу, обещавшую море возможностей. Небо тоже было здесь. Всё оно, без конца и края. Черное и новое, едва родившееся, пойманное и заключенное в лед. Арго и далекие солнца, Фрикс и Гелла, Ясон и Тесей, и память о солнцах, некогда сиявших в черных пустотах, солнцах, от которых не осталось даже воспоминаний. Мне виделись давно прошедшие времена, когда я смотрел на озеро меняющихся красок, которое росло и пело. Сердце мое наполнилось чувствами, оставленными в далеком детстве. Языки голубого пламени скользили по волнистым стенам украшенного барельефами льда, чтобы исчезнуть в зеленом забвении. Я услышал собственный стон и отвернулся, глядя на гряду, прорезавшую туман и тундру — и я не видел ничего, ничего! Нет, не смотреть на то, что он сделал, было невозможно. У меня сдавило горло от страха, что я пропущу хоть единый момент этого невероятного зрелища, разворачивавшегося на ледяном занавесе. Я снова повернулся к стене, и на ней все было абсолютно новым, и я видел все как в первый раз, но и так же, как несколько минут назад… Минут ли? Как долго я стоял и, не отрываясь, смотрел в озеро снов?.. Сколько лет прошло?.. И выпадет ли мне счастье провести остаток моей жизни, просто стоя здесь и всем существом впитывая эту сумасшедшую, немыслимую красоту?.. Не знаю. Я не мог думать ни о чем, и сделал глубокий вдох лишь тогда, когда понял, что забыл о необходимости дышать.

Но тут меня потащили, и я закричал, не желая согласиться с тем, что меня лишат хоть единой секунды погружения в этот невероятный наркотик.

Но меня оттаскивали — и притащили к основанию Реки Света, и оказалось, что тащил меня Бен Древний. Он заставил меня сесть спиной к горе и лишь спустя долгое время — в течение которого я рыдал и пытался сделать вдох — я осознал, что едва не пропал, захваченный в плен чарами бесконечного сна. Но я не был благодарен фуксу. Моя душа рвалась назад, туда, где я мог бы стоять и вечно смотреть на буйство невероятной красоты.

Фукс вошел со мной в экстазис, и я почувствовал, что уже не погружен в тот немыслимый спектакль. Цвета гасли в гротах прямо на моих глазах. Фукс крепко держал меня в экстазисе до тех пор, пока я снова не стал Уильямом Погом. Уже не инструмент, на котором ледяная гора играла свою симфонию, а Пог, снова Пог.

А потом я поднял голову и увидел фуксов, сгрудившихся у тела их «святого». И они что-то чертили на льду своими когтями. И я понял, что не я, нет, не я познакомил их с миром прекрасного.

Он лежал на льду вниз лицом, одной рукой продолжая сжимать лазерную пушку. К ее голопроектору был присобачен компьютер. И вся система продолжала проецировать трехмерную скульптуру. Она почти вся была в красных линиях. Она почти исчезала и появлялась вновь, когда на проектор поступала энергия из базового лагеря. Красная — вся целиком — скульптура, лишь одна малая часть ее на самом верху, представлявшая висячий мост и нечто вроде минарета, была синего цвета.

Какое-то время я пялился на нее. Потом Бен сказал, что ради этого меня привели сюда. Святой человек умер до того, как успел закончить свою феерию снов и мечтаний. В мощном экстазисе фукс показал мне, где — в скульптуре — они впервые поняли, что такое красота, что такое искусство, и как они воссоединились с Предками в небесах. Потом Бен создал ясный и четкий образ: человека, летящего, чтобы слиться в единое целое с Арго. Эта была фигура, нацарапанная в грязи, из головы которой исходили лучи света.

В экстазисе фукса была мольба. Сделай это для нас. Сделай то, на что ему не хватило времени. Заверши его дело.

Я уставился на лазер, лежавший на льду, с незавершенной голограммой, на которой поблескивали красные и белые сполохи. Это была тяжелая, здоровенная штуковина, метра полтора длиной. И аппарат все еще был включен. Мой гость умер за работой.

Я смотрел, как они трудятся над своими первыми рисунками — все они, даже совсем молодые — и беззвучно плакал, оплакивая Пога, который дошел так далеко, насколько у него хватило сил, но лишь для того, чтобы понять, что дошел он недостаточно далеко.

И я ненавидел его за то, чего я не мог сделать. И я знал, что, закончив работу, он удалился бы в пустоту Дальней Стороны, чтобы умереть во тьме, завершив свое покаяние… и сделав даже больше того.

Они прекратили царапать лед, словно по сигналу Бена, который приказал им обратить внимание на меня. Сейчас они пялили на меня свои раскосые лисьи глаза, в которых читались и хитрость, и ожидание чуда. Я, не моргая, смотрел на них. Почему я? Какого черта вдруг я? И ради чего? Не ради меня самого, уж это точно. Мы долгое время сидели, то вместе, то порознь, пока Вселенная не зажгла свои огни, отдавая дань уважения фантазии снов и мечты.

Тело грешника, искупившего свой грех, лежало у моих ног.

Время от времени я брался за упряжь, которая позволяла удерживать лазер для работы с ледяной стеной. Наплечные ремни были в крови.

Через какое-то время я встал и поднял аппарат. Он был гораздо тяжелее, чем я думал.

Теперь любопытные слетаются отовсюду, чтобы увидеть это. Теперь это называется Гобеленом Оддама, а не Рио де Лус. Теперь все говорят о магии. Когда-то в далеком прошлом Оддам стал причиной гибели тысяч живых существ на другой планете, однако, как утверждают, он сделал это ненамеренно. Но то, что он подарил обитателям Медеи, было сознательным актом. Поэтому справедливо, что все знают имя Вирджила Оддама, и знают то, что он создал на Восточном Полюсе.

Но стоило бы знать и меня. Я был там! И я тоже проделал кое-какую работу.

Меня зовут Уильям Рональд Пог, и я кое-что значу. Я стар, но я сыграл свою роль. Вам следует знать наши имена.

Песнь Сванильды

Фредерик Пол

1.

Меня зовут Сванильда Гатри, и это история о том, как я спасла цивилизацию. Она осталась такой, какой мы ее знаем. Попридержите аплодисменты, ребята. Это было не так уж и сложно, не говоря уже о том, что цивилизация, какой мы ее знаем, на самом деле может и не стоить того, чтобы ее спасали. Но я это сделала. Ценой немалых усилий и с угрозой моей безопасности и моей шкуры.

Вы, наверное, удивитесь, как женщина с таким прекрасным сопрано, попала в подобную ситуацию. На самом деле, все очень просто. Мне нужно было придать актерскому мастерству изюминку, потому что у меня все шло не так, как надо. Это состояние значило для меня очень много, начиная с того момента, когда я дебютировала. А это случилось в возрасте двенадцати с половиной лет, в монастырской школе Святой Розы Лимской в Гранд-Рапидсе, Мичиган, что, по совпадению, было точно в том возрасте и даже точно в тот самый день, когда я достигла возвышенного состояния фертильной женщины. Неприятная сцена. За час до выхода на сцену я лежала, завернувшись в одеяло, в кабинете директора, с ее настольным калькулятором на животе, и плакала навзрыд. Я не знала, принесет ли этот груз на животе какую-нибудь пользу. Ничего хорошего из этого не вышло. Мне было больно, и я продолжала страдать на протяжении всей рождественской постановки "Гензеля и Гретель". У этой истории счастливый конец, потому что, по правде говоря, я была потрясающей. Но, на самом деле, у меня было такое чувство, будто кто-то ковыряется во мне паяльником. Мне было все равно.

Так что в двенадцать с половиной лет я была сенсацией, о моем появлении писали даже в газетах Детройта и Чикаго. В тридцать лет я уже не была такой сенсацией. Парень, за которым я в то время была замужем, сказал, что иногда ему казалось, что мое имя на букву "И", потому что так говорилось во всех рецензиях. "В актерском составе участвует такой-то, такой-то И Сванильда Гатри. А еще позже, в… ну, давайте не будем слишком предаваться математическому анализу. В определенный период, несколько лет спустя, а также после около полумиллиона выкуренных сигарет, может быть, тысячи литров выпивки и двух или трех мужей, когда мой агент Стэн сказал мне, что я должна была что-то предпринять, что мои самые яркие моменты были связаны с концертами песен на студенческих вечерах в таких местах как Государственный колледж, Пенсильвания и Пермский бассейн, Техас.

Это несправедливо, знаете ли. Голос не изменился. Изменилась только я сама. Думаю, у меня была бы отличная карьера, если бы я могла продолжать петь "Гензеля" вечно, потому что я была сногсшибательна в партиях с брюками. Однажды я чуть было не спела "Летучую мышь" в "Ла Скала". Я бы тоже это сделала, но как раз в это время мне стало нравиться играть в кошки-мышки. Сопрано, которая сногсшибательна, когда весит пятьдесят килограммов, перестает выглядеть милой в костюме мальчика, когда ей исполняется семьдесят. Я даже не могла больше петь Мими. В "Богеме" есть такой эпизод во втором акте, где Родольфо должен подхватить меня на руки и унести со сцены. В последний раз я пыталась это сделать. в Денвере он дважды ронял меня на репетиции. Так что мы решили, что я буду как бы опираться на него, и мы, пошатываясь, пройдемся по сцене вместе, как будто налогоплательщик, тащит домой свою пьяную орущую жену в два часа ночи. Но зрители, черт бы их побрал, они смеялись.

Что ж, вот что происходит. Были еще партии, которые я могла спеть. Но у меня никогда не было такого глубокого, грубоватого голоса, как в "Королеве ночи" или в чем-то подобном, не говоря уже о том, что прошло много времени с тех пор, как я могла прятаться за декорациями в течение сорока пяти минут, а затем разразиться таким громким криком. И если уж на то пошло, Сванильда, взгляни фактам в лицо, у тебя никогда не было такого как у Беверли Сайлс или Монтсеррат Кабалье. Маленький зал, который я могла бы заполнить, был бы очень даже ничего. Даже по-настоящему. Но будить ребят из колледжа на верхнем балконе Метрополитен… нет, только не я, без визга.

Поэтому Стэнеаждые три месяца объяснял мне, что мой следующий сезон не обещает быть триумфальным. Я не удивлялась. Но потом он сказал: — Сванильда, рыбка, я хочу, чтобы ты кое-что услышала.

— Не хочешь ли ты сказать, что хочешь мне что-то показать? Стэн? Например, в твоей гримерке?

— Нет, Сванильда, это серьезно. Я получил телеграмму из колледжа Стейл, они не хотят, чтобы ты возвращалась в этом году.

— И что? Таких еще много!

— Ну, нет, Сванильда, их нет. Ты когда-нибудь слышала о Медее?

— Конечно, но это выше моего понимания, Стэн.

— Нет, не роль — планета.

— О, конечно. Недавно по телевизору показывали специальный выпуск об этом.

— Там есть существа, которые поют. Давай я поставлю несколько кассет.

И он поставил. и пока я слушала, я пыталась вспомнить, что это за Медея. На ней обитали необычные существа. Один вид был немного похож на спаниелей, другой — на медуз. За исключением того, что они были наполнены водородом и плавали в воздухе.

И — да, они пели. На самом деле я понятия не имела, как много они пели, пока не прослушала записи Стэна. Казалось, их было больше дюжины, и все они пели одновременно, не совсем по частям, но дублируя друг друга, а иногда создавая очень необычные гармонии и контрапункты, немного похожие на Альбана Берга или раннего Стравинского. По мере того, как вы слушали, впечатление нарастало.

Стэн выключил кассету и сказал: — Что думаешь?

— Это очень по-воццковски, Стэн, я не уверена, что смогла бы это спеть.

— Я не хочу, чтобы ты это пела, радость моя. Я хочу, чтобы ты стала музыковедом, специализирующимся в этой области. Есть правительственный грант, чтобы отправить туда кого-нибудь, и я рекомендую тебя.

— Музыковед! Это для тех, кто был в прошлом, Стэн, но не для тех, кто находится в середине карьеры исполнителя.

Он потянулся и взял меня за руку, и впервые с тех пор, как я его узнала, Стэн посмотрел на меня не как на процентщицу или проститутку в подсобке, а как на живого человека.

— Милая, — сказал он, — именно это я и пытался тебе сказать. У тебя больше нет карьеры.

Так что я все тщательно обдумала и согласилась. Это было нетрудно. Стэн говорил правду.

Шестьдесят один год назад! К этому было труднее всего привыкнуть. Конечно, я бы не постарела на сто с четвертью лет. Я бы вообще не постарела, по крайней мере, так мне обещали. (Они не сказали мне, что жидкий азот сделает с моей кожей.) И они дали мне контракт, официально подписанный от имени Государственного департамента Соединенных Штатов Америки. Хорош ли контракт, если человек, который его подписывает, уже сто лет как мертв? Я не знала. Но я была готова рискнуть и все выяснить, потому что там было обещано турне с моими песнями о Медее и упоминались такие места, как Опера, Альберт-холл и Большой театр. Да, я бывала в этих местах и раньше, но никогда, дорогие друзья, я не покупала билетов.

И вот я там оказалась, на пути к Медее, и Стэн наверняка умер за тридцать лет до того, как я туда добралась.

Родилась заново, чтобы начать новую жизнь!

Как же захватывающе это звучит и как же отвратительна реальность. Когда меня засунули в мою маленькую морозильную камеру "десять дней вдали от Земли", последнее, что я запомнила, это как пообещала себе, что запомню все до последней мелочи, каково это — снова оживать в новом мире. Ну, ощущение было паршивым. Там, где мои волосы не отвалились у корней, они превратились в вонючий клубок. У меня шелушилась кожа. Мои глаза не могли сфокусироваться: собери меня всю вместе, и я оказалась бы самым отвратительно выглядящим сопрано, которое когда-либо пробивалось на роль после сна.

Но для Сванильды этого оказалось мало. Было еще кое-что. Я почувствовала запах, весь корабль и я вместе с ним провоняли, как будто в нем норки размножались годами.

Мы все проснулись одновременно, шатаясь, плохо пахнущие и жалующиеся. Команда корабля выглядела ещё хуже. Маленькое мидийское существо, которое они называли фуксом, было похоже на вытянувшегося спаниеля который только что получил диплом в Оксфорде — миленький песик. Я потрепала его за уши, или за то место, где у него должны быть уши, перед криосном — в любом случае, теперь он забыл, как ходить в туалет. Он лежал, уткнувшись носом в лапы, и жалобно скулил. О, мы были весёлой компанией. Но я не обращала на всё это особого внимания, потому что было кое-что похуже.

Видите ли, чего вам не говорят о криосне, так это то, насколько это больно.

Полет от Земли до Медеи занимает шестьдесят один год. Вы не замечаете, как летит время, потому что вы — безмолвный трупик, замороженный и безразличный. Что ж, это круто, это прекрасно. Но некоторые части тебя застывают быстрее, в отличие от других. Ничего серьезного. Ничего опасного для жизни. Но если вы ленились чистить зубы, из-за чего Зубная фея на вас разозлилась и вы выросли с полным ртом пломб, то проснетесь с самой большой зубной болью на свете. О, Господи, да. Металл в пломбах сжимается от холода чуть быстрее, чем сам зуб. Немного. Ровно настолько, чтобы оторваться от дентина. Итак, вы прилетаете туда, куда направлялись, и снова разогреваетесь, и что происходит? Природа не терпит пустоты. Газ просочился внутрь, заполнив эти маленькие промежутки, и теперь газовые пузырьки находятся под давлением, поскольку промежутки закрываются. На что они давят? Конечно на самое нежное, вот на что они давят, на самые оголенные нервы в твоей челюсти. Итак, я проснулась. Я проснулась, крича от боли.

Зубная боль была не у меня одной. Но старушка Сванильда — профессионал по части крика, и она может выйти на задний двор, когда ей не нужно беспокоиться о чистоте тона. Я была той, кому сделали первую инъекцию новокаина и кто первым оказался в кресле дантиста Билла Гармера, ортопеда, нанявшегося по контракту в одну из колоний, который у нас больше всего подходил на роль корабельноого медика. Он пришел в себя настолько, что попытался мне помочь. Несмотря на то, что он вкатил мне полный шприц новокаина, было так больно, что он почти закончил, прежде чем я заметила, кто это. "Э-э-э, О-о-о, Ы-ы-ы" — сказала я. Моя речь всегда была сильной стороной. Но только не с полным ртом пальцев и отсосов.

Старина Билл даже не ударил меня.

Успокоенная, я встала со стула. Теперь, когда у меня перестала отвисать челюсть, я могла подумать о своей коже и волосах, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь поесть и покурить. Космический корабль не очень-то подходит для всего этого. Здесь нет места для шикарных ванн из оникса и мраморных полок с кремом для кожи. Лучшее, что я могла себе позволить — это три минуты в цилиндрическом жестяном душе.

Полкило омертвевшей кожи вылетело в канализацию, но я все еще была далека от того совершенства, к которому стремилась. По крайней мере, я избавилась от комбинезона, который носила в морозилке шестьдесят один год подряд, но взамен мне дали идентичный комплект, с клапаном сзади, пинетки и все такое. Капитан-пилот Бахманн не позволил мне достать мою одежду из багажного отделения. Он нес какую-то чушь о космическом вакууме. И через пять минут после выхода из душа мне снова захотелось помыться. Маслянистая, потная атмосфера корабля, более плотная и жаркая, чем я привыкла, проникала прямо в мои поры.

Ситуация требовала осмысления. С восьмьюдесятью вонючими мужчинами и страдающей морской болезнью дворняжкой, слоняющейся без дела, я хотела побыть одна. Местом с наименьшим количеством машин был навигационный отсек и я спряталась в нем, чтобы по-быстрому выкурить сигарету, но Гарри Бахманн нашел меня и вытащил оттуда.

— Господи, Сванильда, — прорычал он, — ты же знаешь, что здесь нельзя курить. Выйди и помоги нам прибраться.

— Конечно, Гарри, — бодро ответила я. Он был одним из двух самых красивых мужчин на корабле, а до высадки оставалось еще десять дней.

Так что я была идеальным помощником для Гарри. Я прибрала за щенком и спрятала его комбинезон. Я сыграла ангела-хранителя для бедолаги-агронома, у которого в морозилке прошла подагра. Я помогла Гарри разобраться с сигналами о посадке и посочувствовала ему, когда он не смог четко определить направление. Тогда я и сама начала чувствовать себя не в своей тарелке. И вдруг я почувствовала, что старый водопровод, который не работал шестьдесят один год, пытается наверстать упущенное. У меня начались месячные.

Некоторые вещи никогда не меняются.

В общем и целом, возрождение к новой жизни, рассматриваемое как чувственный опыт, было полным провалом. Это было примерно так же вонюче, грязно и травмирующе, как и первое рождение.

Я с тоской подумала о Секси Стэне, моем агенте, который втянул меня в это. Если бы только он был со мной на корабле в тот момент! Сначала я бы похвалила его за креативность, а затем я бы поблагодарила бы его за заботу о моем благополучии.

Затем я бы его убила.

К тому времени, когда мы были готовы к проникновению в атмосферу, все начало проясняться. Медея, толстая и жирная на вид, стояла под нами, как большая яичница-глазунья с ярким желтком, которое Гарри назвал "полюсом тепла". Он по-прежнему не получал отчетливых сигналов: неоднозначные показания радиопеленгатора и полное отсутствие голосового контакта. Но он зафиксировал связь и велел нам пристегнуть ремни перед посадкой.

Не могу сказать, что я выглядела наилучшим образом. Месячные прошли своим чередом и Гарри смягчился настолько, что позволил мне достать из багажного отделения одну маленькую сумку — опасность того, что это вызовет потерю герметичности во время долгого перелета, оказалась ложной тревогой. На корабле было жарко и мы питались отвратительной пищей. В результате я сбросила по меньшей мере четыре или пять килограммов вместе с потом. Это было даже к лучшему. Но одежда мне больше не подходила. Я даже не могла получить удовольствия, подсчитывая каждый грамм потерянного веса, потому что Гарри постоянно менял скорость торможения. В один момент весы показывали, что я толще, чем когда-либо, а в следующий — что меня вообще не было на месте. Гарри постоянно ругался, пока делал это, а остальные перешептывались и гадали, что же это такое происходит. Если бы мы лучше понимали, что происходит, мы бы перепугались до смерти. Что бы ни должен был делать наземный диспетчерский пункт, он этого не делал. Гарри выглядел так, как будто у него было полно работы, чтобы доставить нас в целости и сохранности.

Но он справился. Не считая последних нескольких секунд торможения, когда мне казалось, что я вешу целую тонну, а страховочная сетка врезалась в мои лучшие части тела, это оказалось проще простого. Мы опустились на поверхность Медеи.

— Останьтесь на месте на минуту. — Крикнул Гарри, перекрывая скрип горячего металла и плеск топлива в трубах. Он что-то сделал с пультом управления, и внезапный пронзительный свист сообщил нам, что давление внутри и снаружи выравнивается. Это заняло некоторое время. Остальные пытались выглянуть в несколько крошечных иллюминаторов, чтобы увидеть, как выглядит наш новый дом. На первый взгляд, ничего особенного. Предполагалось, что здесь и поблизости будет колония из трех тысяч человек, с солнечными станциями, фермами и даже парой работающих заводов. Ничего этого не было видно. Там был океан или, может быть, очень большое озеро. Там было много скучного плоского пейзажа, а вдалеке, возможно, виднелись деревья или что-то похожее на деревья. И это было все.

— Я не думаю, что это подходящее место, — сказал Билл Гармер и старина фукс жалобно заскулил. Но Гарри, стиснув зубы, открыл люк и приказал нам выходить, и один за другим мы ступили на поверхность Медеи.

Что за место! Теперь я поняла, почему на корабле было так жарко. Если бы мы сразу отправились на Медею, миновав морозильную камеру, мы бы все умерли от теплового удара, но даже не смотря на это мы были близки к смерти. В этом месте было не просто жарко. Казалось, нас поджаривают. Это мерзкое солнце или что бы это ни было, оно было красным, как уголь в камине, и все, на что мы смотрели, приобретало этот оттенок, оттенки алого, оттенки ржавчины, и все это становилось влажным, к чему бы вы ни прикоснулись.

Мы столпились возле посадочного модуля, выглядя подавленными, удивленными или взбешенными, в зависимости от нашего настроения. Гарри разозлился больше всех: — …чертовы паршивые процедуры посадки, — бормотал он. — …и где, черт возьми, все?

Казалось, что мы оказались в самом конце из ниоткуда в никуда, на плоском каменистом пляже, который тянулся на километры вдоль грязного на вид озера. Старый фукс распластался у меня под рукой.

— Они приближаются, Гарри, — заскулил он, дрожа от ужаса. Так оно и было. К нам приближалась стая из дюжины или больше фуксов, они переговаривались друг с другом и с нами. За ними, приближаясь медленнее, но тоже бегом, с полдюжины мужчин и женщин. Они выглядели особенно вульгарно, даже для этого места, даже на расстоянии. Чем ближе они подходили, тем хуже выглядели. Никто из них не следил за своим внешним видом: волосы торчали во все стороны, у мужчин лохматые бороды, одежда на них рваная.

Чего я ожидала? Парад с факелами, таможенный пост. Не знаю, но только не этого. Где же были эти огромные толпы поющих психов, на которых я могла бы строить карьеру? Где послушные стаи фуксов ухаживающих за обширными плантациями, в то время как люди пьют джулеп и отдыхают в тени? О, Стэн, если бы ты только не был уже мертв, с какой радостью я бы убила тебя за то, что ты втянул меня в это!

Стая фуксов окружила нас, как гончие, загоняющие енота, рыча друг на друга. Мой фукс как бы извиняясь потерся об меня, а затем ускользнул, чтобы присоединиться к остальным, поворачиваясь и показывая нам свой длинный темно-бордовый язык. — Предатель, — огрызнулась я, но он даже не взглянул на меня.

Гарри Бахманн взял инициативу в свои руки. Обращаясь к подбежавшим людям, он решительно заявил:

— Я хочу знать, кто несет ответственность за это недоразумение, и я хочу, чтобы были приняты меры для предотвращения повторения этого! Ваш радиомаяк все время находился в режиме ожидания. Я так и не получил ответа на свой запрос о допуске. Мне пришлось вручную переходить с низкой орбиты, чтобы…

— Заткнись, — выдохнул самый уродливый из мужчин, отпихнув фукса со своего пути. Он уставился на нас и даже за клочковатой бородой я увидела, как вытянулось его лицо. — Черт, только одна женщина, — пробормотал он.

— Это мисс Сванильда Гатри, — сказал Гарри. — А я Гарри Бахманн. командир. Это мой штурман…

— Я сказал, заткнись, — прорычал мужчина. — Все вы заткнитесь. Соблюдайте тишину, встаньте в очередь и разденьтесь.

— А теперь посмотри сюда!.. — Начал Гарри.

— Сейчас же! — рявкнул командир, протягивая руку к ближайшему человеку, чтобы поставить его в очередь. Самым близким к нему человеком оказалась я.

Что ж, это было все, что я могла сделать. Говорили, что старушка Сванильда никогда не пела как примадонна, но темперамент у нее определенно был подходящий для этого. Я наклонилась вперед и ударила его сумочкой по лицу.

— Я — Сванильда Гатри! — сказала я ему. — У меня было больше концертов, чем волос на твоей голове! Я звезда и хочу, чтобы ко мне относились как к звезде!

Ближайший фукс бросился ко мне, похожий на тех, что продаются в банках в ветеринарных школах. — Может, мне ее укусить? Джимсон? — проскулил он

Волосатый мужчина стоял неподвижно, прижав руку к подбородку в том месте, где я огрела его сумкой. — Подожди, фукс, — хрипло произнес он, пару раз дернув челюстью. — Когда он придет, он решит. Я, может быть, сам ее приручу.

Пилот пристально смотрел на него, а потом воскликнул: — Ты Джимми Каргл!

Волосатый мужчина посмотрел на него. и пилот взволнованно продолжил: — Конечно, Джимми! Мы вместе занимались звездной навигацией. Ты пилотировал корабль три года назад!

— Неужели прошло три года? — Удивленно спросил Каргл. — Да. Может, так оно и есть. Но не морочь мне голову сейчас, Гарри, раздевайся. Вы все! Он выхватил хлыст, который был у него в руках. — Я понимаю, что вы чувствуете, хорошо? Но у меня нет времени говорить об этом сейчас. Слушайте! Они идут, и если они появится здесь раньше, чем ты будешь готов, мне тоже не поздоровится!

Гарри вздохнул, — Делайте, что он говорит, — посоветовал он, начиная раздеваться. В этом не было ничего сложного. Если несколько раз сыграть "Саломею" в одном из кинотеатров Ист-Бэй, то перестаешь беспокоиться о том, что появляешься голым на публике, но это было как-то странно. Они даже не смотрели на меня! Сквозь скулеж фуксов я услышала какой-то другой звук, который усиливался, пока мы раздевались. Он стал намного громче к тому времени, когда мы были обнажены. Мы все они стояли на коленях, во всяком случае, люди, в то время как фуксы сидели на корточках, зажав головы между передними лапами.

А звуки становились все громче, и я узнала их, почти. Их было много, но звучали они не совсем так, как на кассетах, которые Сэм проигрывал для меня.

А над верхней частью посадочного модуля появилось с полдюжины воздушных шаров, похожих на шары повешенные в честь Хэллоуина, которые выпрыгнули из облака. Они были почти двухметровой длины, а первый из них был еще больше. Но они оказались не совсем такими, как я ожидала, — игрушечные воздушные шарики, выглядевшие ничуть не хуже среднестатистической португальской медузы в форме военного человека. Они были другими. Самым ужасным в них было то, что на нижней части каждого из них, на самом воздушном шаре, как на носу корабля, были изображены очертания какого-то схематичного барельефа Пикассо, изображающего человеческое тело, и у тел были лица, и все они смотрели на нас, и пели.

2.

Я Марк Джей — десятый и самый успешный в своем роду. Я отдаю должное трудолюбию и мудрости моих предков и их слуг, когда я пою песни о славе моего правления, вся паства радостно присоединяется ко мне и румяные небеса сотрясаются от нашего хора, и даже леса отзываются на мое величие. Но есть одна песня, которую я пою только наедине с собой.

Это песня о том времени, когда я только родился. Моя няня взяла меня с собой, чтобы предсказать мое будущее. Произошла любопытная вещь. Предсказатель был пожилым мужчиной пост-самцом, у которого уже не было половых органов, с тем необычным оттенком седины в глазах, который появляется у слуг незадолго до их смерти. Поется, что в это время их чувства обостряются, и то, что они воспринимают, вдвойне достоверно, потому что, будучи сами так близки к вечности, они способны видеть сквозь завесу времени. Что ж, если вы верите в это, вы поверите во что угодно. Тем не менее, как я уже сказал, это любопытно, и о доказательствах, так или иначе, вы можете судить сами.

Прорицатель очень тщательно обнюхал меня с ног до головы. Затем он очень осторожно откусил крошечный кусочек ткани от того, что осталось от моего родового мешка.

— Осторожно, осторожно, — захныкала моя няня, зная, что с ней случится, если я пострадаю. Прорицатель даже не ответил. Он перекатывал крошку во рту, а затем заговорил чистым, высоким голосом::

— Ингредиенты Земли и ингредиенты Воздуха. Этот человек рожден для власти.

Моя няня фыркнула. — Не будь старым дурнем, — сказала она. Она имела в виду, что все было ясно с самого начала. Даже если прорицатель не знал, кто она такая и кем был ребенок, которого она принесла и то, и другое маловероятно, не было бы никаких сомнений в том, что я — гибрид человека. В определенных участках моей генетической структуры я сохраняю явные следы предка мужского пола, родившегося в Клируотер-Бич, Форида.

— Тебе не хватает уважения, — холодно произнес прорицатель, его глаза остекленели, когда он перекатывал кусочек на языке. — Да, да. — пробормотал он. — Цитидин, уридин, аденозин — да, тимидин. А еще есть гуанозин. А теперь давайте прочитаем код. О сообразительности прислуги в этом отношении ходят легенды, но они любят не торопиться.

— Боже мой, — захныкала няня, испуганно оглядываясь по сторонам. — Если он найдет нас здесь…

Прорицатель встрепенулся. — Ты нарушаешь концентрацию, пожаловался он. — Тем не менее, это ясно. Он будет жить ради добродетели и умрет ради порока, и он будет править небесами. Но он должен остерегаться страсти.

— Вы имеете в виду секс? — огрызнулась моя медсестра. — Все вы, старики, постоянно думаете о сексе.

— Я имею в виду похоть, — сказал он уныло, прерывисто дыша. — Заплатите мне сейчас. Я не доживу до того, чтобы насладиться этим завтра.

И тогда она сделала ему укол "создателя снов", и он заснул и больше не проснулся.

Сейчас вы сомневаетесь во всем этом, не так ли? И все же я удивлю вас; я спою о том, о чем вы думаете, даже если вы этого не выразили. Это так: — Как Джей-Марк может знать все это, если он только родился, когда это произошло? Почему он поет о деталях, которые он никак не мог помнить? Ну вот, я так и знал! Ведь я уже говорил, не так ли, что произошла любопытная вещь. Когда мы выходили из хижины прорицателя, на нас налетели слуги-полицейские моего отца. Мою няню арестовали за то, что она заразила меня старым фуксом. Она была уничтожена и скормлена собственным щенкам, но моя новая няня, ее сестра, сохранила записи. Все, что произошло, было записано на пленку, и она прокрутила ее мне, когда я стал достаточно взрослым, чтобы понимать.

Любопытно то, что предсказание сбылось. У моего отца было много тысяч потомков, и по крайней мере сорок из них были полностью рекомбинантными, как и я. Но именно я правлю небесами, и то, что я живу ради добродетели, известно всем, кто слышит мою песню.

Это, конечно, не предназначалось для нас, но в соответствии с моими инструкциями земные слуги передали сигнал наведения на судно пополнения запасов. В то же время некоторые из моих собратьев направились к главным лагерям двуногих на Земле, неся с собой приспособления для использования в таких случаях. Они были изобретены мудрейшими из моих фуксов и сконструированы с большим трудом земными слугами, опытными в таких делах, когда лагеря двуногих пели для прибывающего судна с пополнением запасов, устройства распознавали сигнал и ретранслировали его не в той фазе, так что на судне слышали не приветственную песню, а только нестройный визг. Часто это устройство не срабатывало. Затем в земные лагеря прибывал новый корабль с колонистами, и мои слуги получали достаточное наказание, чтобы не любить неудачи. Но когда это получалось, число моих последователей увеличивалось..

Все это делалось наизусть, как только обнаруживалось судно. Я был с роем на высоте полета и прекрасно пел. Но у меня всегда было в обычае проверять слуг пополнения лично и сразу, поэтому я с шестью ближайшими родственниками покинул рой, чтобы выполнить эту функцию.

Как обычно, новые слуги прибыли в плачевном состоянии. От них все еще исходил запах морозильной камеры. Мой личный наземный слуга выбежал мне навстречу вместе с другими членами своей стаи. Он был шокирован и испытывал отвращение, но ведь он только что перенес операцию по удалению половых желез и никогда раньше не видел прибывающую партию.

— Господин, — сказал он, — посмотри, какие они слабые! Неужели мы не можем получить образцы получше?

Мой личный слуга воспринял это как оскорбление.

— Глупый фукс! — воскликнул он. — Мы не можем указывать им, что посылать! В любом случае, мы их откормим, Господин.

— Но, что бы они не были слишком жирные, — предупредил я. Я не рассердился. И не пытался указывать ему, что к чему: когда у тебя хороший управляющий, ты позволяешь ему делать то, что он знает лучше всего. Но ты должен показать ему, что ты наблюдательный.

Он съежился. — Нет, нет, Господин! Конечно, не слишком жирные!

У меня была почти нулевая плавучесть, и я держал своего наземного слугу за хвост, чтобы его не унесло ветром. — Ближе, — пробормотал я и позволил ему подвести меня поближе к новым слугам. Там было восемь самцов и только одна самка. Жалость. Я хотел, чтобы у меня было больше самок для разведения. Всегда полезно добавлять новые родословные, когда есть возможность их получить. Неприрученные самцы пытались общаться со мной на нескольких языках, большинство из которых я знал. Однако, я не вслушивался в их слова. Возможно, они представляли угрозу. За то, что вы не слышите, не нужно наказывать, да и нет смысла наказывать диких животных. Это может повредить им, а если их приручить, это все равно ни на что не повлияет.

— Они не очень большие, пропел я. К моему слуге вернулось мужество, и он ухмыльнулся.

— Не такие, как мы. Нет, Господин, согласился он.

Я ущипнул его за хвост, чтобы успокоить. Он взвизгнул и замолчал, снова по-настоящему испуганный. Новые самцы, конечно, еще не изменились. Несмотря на это, размер их гениталий не произвел бы впечатления на наземного слугу. Пенис самца фукса составляет почти восьмую часть длины его тела. Однако длина тела фукса составляет всего метр или около того. Я выдохнул и опустился на землю перед ними, вцепившись в шерсть моего фукса, чтобы не упасть. — Это возвращает тебя в старые времена, да? — добродушно заметил я ему.

Он послушно рассмеялся, но с легкой тоской. Его жизнь самца закончилась всего несколько сезонов назад и я видел, что он все еще сожалеет об этом.

— Нужны ли нам мужчины для размножения? — спросил я слугу.

— Нет, Господин. Он задыхался. Он все еще не мог отдышаться после того, как бежал мне навстречу. Он сам был пополнением запасов и не приспособился к душной жаре Медеи: к тому же он начал толстеть.

— Тем не менее, — пропел я. — Я думаю, что мы пока оставим их целыми. Никогда не знаешь, когда нам может понадобиться новый заводчик.

— Да, Господин, — дрожа сказал он.

— Но пока не разводи их.

— Даже самку? Он все еще был напуган, но не настолько, чтобы не испытывать разочарования. Я понял, кого он выбрал для скрещивания с самкой.

Я не ответил, просто повернулся и внимательно посмотрел на него.

— Да, Господин, — жалобно произнес он. — Нет, Господин. Как ты пел, их нельзя разводить. Я немедленно их приручу.

Но я еще не закончил с ним. — Нет, даже не приручай, пропел я. У меня не было для этого особых причин, кроме желания держать его в страхе.

Если только то, что предсказатель сказал моей няне, не было причиной. В этих добавках было что-то такое, что наводило на мысль об интересном виде порока. Я, конечно, буду осторожен, чтобы не умереть от этого. Но было бы интересно узнать поближе. Мои славные предки, до того как произошло скрещивание, в результате которого я появился на свет, обычно играли с фуксами в игру, низко подпрыгивая рядом с ними, заставляя их подпрыгивать достаточно высоко, чтобы поймать их, в то время как фуксы сходили с ума от разочарования и аппетита. Конечно, они всегда выигрывали в этой игре, иначе меня бы здесь не было.

Сейчас самое подходящее время для того, чтобы рассказать о своем имени, титулах и происхождении. Я — Фосфодиэстераз Оливер Стронг, вокалист двух групп Shackleton, Марк Джей, у меня смешанная земная и медейская кровь, полностью рекомбинантная и чистокровная, как и у обоих моих родителей до меня. Конечно, я — вожак стаи. Моя стая — не примитивные аборигены-воздухоплаватели: в рое еще двадцать рекомбинантов, плюс самки и детеныши.

Мы поем на земном английском, и с тех пор, как я впервые стал флокмейстером, наши песни завоевывали популярность на всех хорах поколения. Небо моей стаи включает в себя все трансгорные течения, окружающие Пурпурное море и у нас есть шесть стад фуксов и два стада землян, одно из которых используется только в качестве тягловой силы и пищи, которое, как утверждается, является остатком китайского поселения, а основное стадо постоянно пополняется за счет вливаний новой крови с Земли. Это мое хобби. Они доставляют мне больше удовольствия, чем любые другие мои вещи, хотя и не поют. О, некоторые поют и есть легенда, что на Земле есть те, кто поет так же прекрасно, как, даже, возможно, кто-то из моей паствы. И к каждому новому пополнению я внимательно прислушиваюсь, нет ли среди них певца и всегда разочаровываюсь

Поется, что когда Медею впервые посетили пришельцы с Земли, между организмами двух планет существовала биологическая вражда. Ни одно земное существо не могло съесть медейский организм или даже выжить в комфортных условиях рядом с ним. Ни один медеец не мог вынести присутствия существ с Земли. Это хорошо спето и, следовательно, верно, но в это трудно поверить.

Далее поется, что земляне, мои рекомбинантные предки, были искусны в манипулировании генетическими материалами. Таким образом, вскоре им удалось найти методы, которые подавляли негативную реакцию между двумя видами существ, и вскоре после этого им удалось заставить их скрещиваться. Поначалу пелось о скрещивании растений и низших форм жизни, но вскоре их искусство достигло более высокого уровня. В этом есть доля правды, разве я не здесь?

Также поется о том, что предки Земли хотели использовать существ Медеи и продукты планеты, чтобы обогатить Землю, не придавая этому особого значения. чтобы разграбить мою планету. Этого больше не поют ни в моем рое, ни в соседних роях або, которые признают мое лидерство. Это было бы неуважением к моим предкам. Время от времени штормовые ветры приносят к нам обрывки роя, который придерживается старых песен. Иногда они поют об этом. Но если они не научатся останавливаться сами, мы их останавливаем.

В своих личных воспоминаниях я признаю, что песня может быть правдивой. Это не имеет значения. То, что мои предки, возможно, искали, — это одно. То, что они нашли, — это совсем другое. То, что они нашли, — это я и мои братья и сестры, и все поколения, начиная со времен рекомбинантного размножения и до конца света.

Они приступили к созданию существа, которое обладало бы всем величием Земли, а также всей свободно парящей красотой и духом Медеи. И вот теперь, в десятом поколении, я здесь.

Доказательством всего этого является мое правление.

Кем я правлю? Я правлю шестью стадами фуксов. Когда-то они питались моими воздушными предками, когда могли их поймать. Теперь они приходят ко мне и моему рою за снадобьями. Они скорее съедят друг друга, чем причинят вред одному из нас. (Я, конечно, не имею в виду або. Когда им удается поймать одного из них, они его ловят, все в порядке. Я не вмешиваюсь.)

Я правлю людьми с Земли. Они моей крови, а фуксы — нет. Но они тоже приходят ко мне за своими мечтами.

Я правлю аборигенами, неизменный примитивный род воздухоплавателей, который составил половину моего наследия. Я правлю ими с помощью страха, потому что они знают, что мой вид может уничтожить их, если захочет, потому что оружие, которое может это сделать, — мой дар от предков с Земли.

И, наконец, я правлю другими рекомбинантами. Я правлю, потому что я больше, сильнее и мудрее, и потому что у меня есть песни, которые могут превзойти их. Прорицатель был прав.

Итак, я вложил эту историю в один из предметов, которые мне привозят с Земли. Это машина, но во мне слишком много Земного, чтобы я мог безоговорочно ненавидеть машины. Это хорошая машина. На ней записана моя песня. Когда я проигрываю ее, я слышу величие, с которым пою, и поэтому красота моей песни и величие моего присутствия еще раз убеждают меня в том, что я действительно тот, кто должен править.

И, возможно, не только в одном маленьком уголке Медеи. Возможно, однажды, вся Медея, даже стойбища двуногих и разбросанные поселения, вплоть до замерзших земель, везде, где дуют ветры и поются песни.

А, возможно, однажды, не только на Медее.

3.

Ко мне приближался большой газовый пузырь размером с теленка, в розовый и зеленый горошкек.

За тридцать лет до того, как огни рампы пришли мне на помощь. Я стояла перед ним во весь рост так бесстрашно, как никогда не противостояла грабителю или убийце или английским солдатам с факелами, которые хотели меня поджечь. Я была хороша. Самое трудное было не рассмеяться. Он действительно выглядел очень странно, с этим тощим телом, приклеенным к нижней части большого воздушного шара и сминающим его — я знаю, с чем его сравнить, сзади он был похож на пижамные штаны моего бывшего мужа, когда он сидел на краю кровати и нашаривал свои тапочки. Но, о боже, в нем не было ни чего смешного, вот такое дело. Он протянул свою длинную, хрупкую руку и ущипнул меня за грудь.

— Эй, прекрати! — закричала я.

Он отскочил назад, схватив парня по имени Джимми Каргл за волосы. Сонные глаза на бледном, осунувшемся лице широко раскрылись и уставились на меня и он что-то пропел тем раздражающим высоким йодлем, который они использовали.

— Говори громче, парень, — сказала я ему. — Я не понимаю тебя.

Глаза больше не казались сонными. Они смотрели на меня очень внимательно и с некоторым испугом. Людей из "ракеты" увели, я была почти вне пределов слышимости и мне стало очень одиноко.

Воздушный шар попытался снова, и на этот раз я его поняла.

— Спой для меня, Сванильда-землянин, — пронзительно прокричал он, переходя на высокий колоратурный тон.

— Почему бы и нет?

Я на минуту задумалась и спела ему несколько тактов из моей любимой арии:

Caro nome, un bel di,

Una voce poco fa.

Mi, mi chiamano Mimi,

Una furtiva lagrima.

Я хорошенько встряхнула его в третьей и четвертой строчках настоящим бурлескным бэль-канто. Но никто не смеялся, и меньше всего он сам.

— Ты поешь странными словами, — как бы пожаловался он. — И когда ты произносишь слова, которые я знаю, ты не поешь. Почему так?

Я начала привыкать к его тембру — это не его вина. Я знала это потому, что он пел с помощью водорода, а это повышает голос. Когда-то я знала одну увядшую примадонну, которая приходила в студию звукозаписи с воздушным шариком, наполненным гелием, и набирала полные легкие этого газа перед выступлением в "Лакме". Я спросила, тщательно подбирая тон.

— Кто вы? И что здесь происходит?

— Я Джей-Марк, — пропел он своим пронзительным, противным голосом. И это было все. Он еще некоторое время изучал меня, а затем скомандовал: — Попробуй ее на вкус, фукс!

Один из маленьких красных зверьков подполз ко мне, прижавшись животом к земле и не сводя глаз с Джей-Марка. Он бросил на меня быстрый взгляд и заскулил.

— Господин! Она может причинить мне вред.

— Попробуй ее!

Фукс заскулил, а затем молниеносно бросился мне на бедро. Я завопила и пнула его, он покатился по земле, молотя хвостом, перебирая лапами, складки кожи растянулись, как паруса, помогая ему устоять на ногах. Я провела рукой по бедру — рука была в крови.

— Что, черт возьми, происходит? — крикнула я.

— Не двигайся, — скомандовал большой шар. — Ну и что?

Фукс секунду пожевал, не сводя с меня маленьких желтых глазок.

— Повелитель, — наконец сказал он. — У этого блюда отвратительный вкус! В ней есть боль и смерть.

— Меня не интересует твое мнение, только анализ.

— Да, Господин, генетической несовместимости не существует, — неохотно согласился фукс. — Но, Господин. Я умоляю тебя…

— Остановись, пока не причинил себе вреда, — пропела фигура под мешком, отпустив волосы Джимми Каргла. Он поднялся и поплыл прочь, а остальные шары последовали за ним. Джей-Марк что-то запел. Остальные подхватили это как ораторию, коверкая слова, но то, что он, казалось, хотел сказать, было: — Подготовь ее к спариванию.

Было время, когда, если бы кто-нибудь сказал мне это, я бы почувствовала себя довольно бодро. Если бы кто-нибудь сказал это. Это было до того, как я провела шесть месяцев в Швейцарии.…

Это несправедливо, потому что с практической точки зрения у вас по-прежнему есть все, что вам нужно. С телом все в порядке; мое, если можно так выразиться, лучше, чем у большинства, соки все еще текут, ягодицы даже не обвисли, во всяком случае, не больше, чем тогда, когда мне было тридцать пять. Но под глазами были эти ужасные черные мешки. И не имеет значения, сколько маленьких букетиков цветов вы прикрепите к корсажу, морщинки на шее все равно будут заметны, а волосы, Боже, даже волосы становятся редкими. Стареющие дамы выглядят не хуже стареющих мужчин. Просто на них смотрят пристальнее.

Что делать?

Швейцария, вот что нужно было делать. Я просмотрела все свои сбережения до последнего цента и оплатила прием в клинике в Лозанне. Они подтягивали мою кожу, эмульгировали коллаген и даже имплантировали фолликулы — все это входит в программу лечения. Для людей, у которых есть деньги, нет ничего невозможного. Особенно коллаген. Это та часть гортани, которая становится жесткой и ломкой. От этого голос ломается, а певица с ломающимся голосом — это уже не певица. Та, кем она была, мертва. Мы используем для этого слово "пантомима", и ты можешь долго играть мимические роли, но ты знаешь, и зрители знают, что лучшая часть тебя ушла. Но после пребывания в Швейцарии голос вернулся. Как и многое другое во мне. К тому времени, когда я вышла из палаты для выздоравливающих, я могла смотреть в глаза туркам-санитарам, и их взгляды уже не говорили: "Ну и дела, когда-то она, должно быть, была чем-то особенным." Их глаза говорили вот что: "А давайте познакомимся поближе…".

Конечно, это были турки. Даже швейцарцы не смогли бы убрать лишних тридцать килограммов. Мне пришлось бы сделать это самой, но я этого не сделала. Еда была слишком вкусной, и, кроме того, я уже видела, как это бывало раньше: кто-то тратил кучу денег на пластическую операцию, а потом в довершение всего садился на жесткую диету и… бац… дряблая кожа обвисала вокруг того места, где раньше был жир, и человек становился таким же, как и раньше, только тощим. И разорялся. Так что для меня это не принесло особой пользы. Швейцария не принесла ничего, кроме того, что можно назвать социальным восстановлением. Должно быть, во многих любителях оперы, особенно в лысых стариках, много турецкой крови. Я не так уж много выступала на сцене, но, о-о-о, в гримерках!..

— Ты можешь снова одеться, — сказал Джимми Каргл. Он держал меня за свисающие концы моих косичек, но не смотрел на меня. То, на что он смотрел, было, на самом деле, довольно странным зрелищем. Воздушные шары остановились в нескольких метрах над землей и недалеко от нас, и люди, пришедшие нас встретить, протащили под ними всех людей с корабля. Все местные мужчины были в предвкушении, а те, кто поднялся на корабль вместе со мной, — в опасении, но тут из подпрыгивающих шаров брызнули блестящие капли влаги, которые упали на них всех одинаково. И выражение их лиц стало одинаковым. Новичок или старожил, на всех лицах внезапно появилось выражение такой сладкозвучной радости, какой я не видела с тех пор, как позволила миланскому импресарио понюхать мою ногу.

— Что они делают? — Спросила я.

Он отвел от них тоскующий взгляд и сказал:

— Они получают удовольствие, Сванильда. Это то, что удерживает нас здесь. Только сейчас ты ничего не получаешь. потому что он сказал, что ты не получаешь, а я тоже ничего не получаю, потому что должен следить за тобой. С другой стороны, — задумчиво продолжал он, поглаживая мою поясницу, — рано или поздно ты, вероятно, все это мне компенсируешь.

Я сглотнула и стерпела его руку.

— Джимми, — смиренно попросила я. — Пожалуйста, скажи мне, что все это значит. Я не понимаю. Где колония? Это совсем не то, чего я ожидала! Я думала, что меня встретят… черт возьми. Не знаю, может, и не духовой оркестр, но только не это.

Он посмотрел на меня затравленным взглядом.

— Я тоже так думал, — сказал он. — Но потом он сказал. — Возвращайся в загон, Сванильда. Я расскажу тебе об этом, пока мы будем тебя готовить.

— Готовить к чему?

Он пристально посмотрел на меня.

— Держу пари, ты знаешь, к чему, — сказал он и ухмыльнулся.

Он говорил, пока мы шли. Я пыталась слушать, но это было нелегко: я продолжала думать о том, каким будет мое следующее большое выступление, и оно не казалось мне веселым. В любом случае, большая часть того, что он говорил, было тем, что мы все знали о Медее. На ней было три доминирующие расы: воздушные шары, фуксы и люди. Когда на Медею впервые прилетели земляне, их было всего две. Затем только одна, но изменяющаяся, по мере того, как земные колонисты, используя свое мощное оружие, раздробляли и уничтожали культуры автохтонов.

Эту часть мы все знали еще до того, как я покинула Землю. Мы, люди, назначенные Богом, принесли бедным дикарям Медеи душевное здоровье и чудеса науки. Но потом что-то произошло…

Я стала слушать внимательнее, потому что эта часть была для меня незнакомой. Были предприняты первые попытки выращивать Медее старые добрые земные продукты — артишоки и авокадо, а также мясные породы скота. Безрезультатно. Каждая биологическая группа запускала иммунные реакции других, и они убивали друг друга. Затем кто-то занялся рекомбинантной ДНК. Скрещиванием медейских и земных генов. Это сработало для растений. Это сработало и для домашнего скота.

В конце концов, это сработало и для людей, и для фуксов, и для воздушных шаров. С фуксами ничего особенного не произошло. Джимми не сказал почему. Но с воздушными шарами…

— Что ж, вы его видели, — сказал Джимми и быстро оглянулся через плечо.

— Он просто ужасен. Жутко смотреть на него.

— Следите за своим языком, леди!

Я попыталась поставить себя на его место. Он явно был напуган, и, возможно, он знал причину, о которой я не знала. И я сказала,

— Джимми, он всего лишь пузырь из газообразного водорода, к которому прикреплен тощий человек. Почему ты его так боишься?

Он выдавил из себя смешок.

— Боюсь? Это забавно, Сванильда. Мне нечего бояться. Просто… — Он вздохнул. — Ну, в некотором смысле, они на нас давят, — сказал он. — Когда они приходят, это похоже на лучшую дурь, которую ты когда-либо пробовал в своей жизни. Ты не поверишь, какой кайф! Первые поселенцы обычно держали при себе парочку, просто для того, чтобы получать кайф. Субботним вечером ты идешь куда-нибудь и щекочешь парочку воздухоплавателей, а потом заводишь еще одного. Теперь… ну, теперь именно они держат нас рядом. Мы зависимы. Или, по крайней мере, так оно и есть, — сказал он, презрительно глядя на других людей, шедших в том же направлении слегка покачиваясь, в эйфории. — Они такие. Я мог бы лично пнуть его в любой момент.

— Тогда почему…

— О, заткнись, Сванильда. — раздраженно сказал он. — Я начальник, неужели ты этого не видишь? Я могу принимать любые решения. Так что желание что-то менять не в моих интересах.

Он с минуту потирал подбородок, а затем решительно кивнул: — Да. это хороший способ жить. Сванильда, — сказал он. — Он видит, что мы ловим кайф, когда нам это нужно. В свою очередь, мы заставляем фуксов подчиняться ему. Фуксы выполняют тяжелую работу, добывают еду и все такое. И мы все живем счастливо вместе, а где еще можно найти лучшую жизнь для кого-нибудь?

Хорошо, я могла бы назвать пятьдесят вариантов, не задумываясь, начиная с должности личного камердинера тенора, но я видела, что он не захочет этого слышать.

— А теперь марш в загон, — приказал он. — Один из фуксов приведет тебя в порядок и скажет, что делать.

— Ты не можешь остаться, Джимми? — попыталась подольститься я. Его компания была не такой уж и приятной, но она превосходила все, что я встречала на Медее.

— Ни за что, леди. Мне нужно… э — э-э… Мне нужно кое-что сделать. Увидимся позже.

И он повернулся и бросился бежать туда, где один из воздушных шаров все еще нетерпеливо подпрыгивал, готовый подарить ему его личную порцию радости, к которой он на самом деле не испытывал пристрастия.

Фукс, отвечавший за мою подготовку, был тем же самым, кто укусил меня за задницу. Было видно, что он был напуган, но я попытался успокоить его.

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказала я.

— Спасибо, человек! Давай-ка я помогу тебе, — и он дочиста вылизал ранку. Как ни странно, это, похоже, помогло. Кровотечение прекратилось, а неприятный цвет на месте укуса исчез еще до того, как он закончил.

— Стало лучше? — спросил он, присаживаясь на корточки и показывая мне язык.

— Сойдет. И что теперь?

— Ты моешься.

И он попятился, потянул зубами за рычаг, и на меня обрушился поток воды. Я вышла оттуда рычащей и задыхающийся, но немного более чистой.

— А теперь сними одежду, — сказал фукс, ловко расправляя складку прозрачного материала. Когда я оказалась достаточно голой, он накинул его мне на плечи.

— Ты не выглядишь испуганной, Сванильда-человек, — заметил он. — Без сомнения, вы благодарны за оказанную честь?

Что ж, я не была благодарна, но и не была особенно напугана. Джей-Марк тоже, в целом, я была поражена. Он был намного хуже, чем некоторые концертные менеджеры, с которыми я имела дело. Но я также и не была счастлива. Слово "тошнотворный" хорошо описывает это. Я сказала: — Я никогда раньше не делала ничего подобного. Я имею в виду, с другими видами.

Фукс присел на корточки, разглядывая меня.

— Не думаю, что у меня достаточно ткани, — задумчиво произнес он.

— Это… э-э-э… так здесь принято? Я имею в виду, спариваются ли представители разных видов?

Он расхохотался.

— Постоянно. Сванильда-человек, постоянно.

— И этим объясняются такие полукровки, как толстопузые?

— Ну, нет. Внутривидовой секс не способствует зачатию. Вам нужен специалист по подготовке протопластов. Вы можете работать с плазмидами, но, как правило, не с обычными гаметами.

— И…, - услужливо подсказала я, но он уже закончил. Я спросила.

— Это касается только людей и шаров?

— О, нет, человек! Между людьми и фуксами тоже. Даже трехстороннее скрещивание….как, — добавил он, усмехнувшись, — вы, без сомнения, узнаете. Наш господь тоже выбрал нас по определенным характеристикам. Какое-то время он был занят тем, что теребил ткань, а затем сказал:

— Я восхищаюсь тем, что ты не боишься.

— А как насчет тебя? Ты, кажется, тоже не боишься.

Он снова залаял, и трудно было понять, смеется он или сердится.

— А почему я должен бояться? Два сезона назад я был еще в расцвете сил. Тогда я бы испугался. Тогда я не хотел умирать. Но сейчас…

Он вздохнул и снова накинул на меня ткань.

— Мне говорят, — сказал он, поворачивая ее то в одну, то в другую сторону, — что через сезон-другой я смирюсь с переменами в жизни. Тогда мне будет казаться ужасным, что когда-то я был так одержим сексом. Сейчас-сейчас, Сванильда-человек, это совсем не кажется ужасным.

Я могла слышать своих дорогих спутников по полету, но они были в другом загоне и, судя по их крикам, они были еще менее счастливы, чем я. Если такое вообще можно себе представить.

По крайней мере, меня ненадолго оставили в покое, вероятно, чтобы я поспала. Постоянный охряной свет не давал никаких указаний на это, да и спать мне все равно не хотелось. Чего я хотела, так это бутылку вина, пачку сигарет и мужчину. Первого не существовало. Второго была очень мало — в пачке оставалось всего две сигареты. А третья была не совсем тем, что я имела в виду. Я начала складывать все воедино в своем сознании. Очевидно, старина Джей-Марк занимался каким-то шанхайским рэкетом, переправляя грузы с Земли для своего личного удовольствия, а это означало, что где-то на Медее должно быть место, куда нам следовало отправиться. Где, возможно, кто-то был бы заинтересован в моем спасении. если бы только я могла найти способ связаться с ними.

Но это было нелегко.

Если бы я только смогла добраться до корабля…

Но даже если бы я это сделала. На самом деле я не обращала особого внимания на радио. Или на что-либо еще, кроме мужчин и того, как чувствовал себя мой зуб. Хани Бахманн, вероятно, смог бы справиться со всем этим, стоя на голове, если бы я могла поговорить с ним и если мы сможем добраться до корабля, и если… и, самое главное, если он проявит к этому хоть какой-то интерес. Судя по тому, как вел себя Джимми Каргл, я не была уверена, что так оно и будет. Что бы ни выделяли психи из своих половых органов, это, похоже, вызывало сильное привыкание. Теперь, когда я подумала об этом, я вспомнила, что кое-что слышал об этом на Земле. В то время это казалось довольно забавным — надувать воздушный шарик, чтобы… э-э-э… как бы это сказать? — поиздеваться над собой, чтобы получить кайф от спермы. Я действительно не понимала, как это работает у фуксов, но, возможно, это было как-то связано с тем, что старина Джей-Марк был наполовину человек. Галлюциногенный эффект был как-то связан с несовместимостью биохимии Земли и Медеи, и, без сомнения, это могло сработать в обоих направлениях.

Несмотря на все это, Джимми Каргл не выказывал особого желания освободиться от тирании воздухоплавателей. А, у меня было такое желание. Но я не видела никакого хорошего способа добиться этого.

Случалось ли когда-нибудь, чтобы сопрано так страдало от потенциальных убийц и боли?

Постоянно, друзья. Но, по моему предыдущему опыту, только на сцене.

4.

Одна из священных обязанностей моего высокого положения — разрешать споры и проступки низших существ. Как и большинство священных обязанностей, это скучно. Я выслушал одного двуногого, жалующегося на кражу одежды другим, и женщин из моей стаи, желающих родить детенышей. Хорошо вершить правосудие беспристрастной рукой, и поэтому у меня есть строгие правила, которых я придерживаюсь в отношении такого судейства. Когда один слуга жалуется на другого, я наказываю обоих. Когда слуга просит об одолжении, я отказываю в нем. Это повышает уверенность в моей честности, а также сокращает количество дел, рассматриваемых мной.

Единственным интересным случаем был случай стареющего фукса. Но это было очень интересно. Он был доверенным слугой, которому я доверил управление теми биологическими установками, которые делают возможным существование наших гибридов. Он не оправдал моего доверия. Бедняга настолько возомнил о себе, что попытался с помощью средств своей лаборатории восстановить потенцию своих бедных половых желез. Это было не просто опрометчиво, это попахивало пороком, а я всегда уделял особое внимание искоренению порока среди моих слуг, памятуя о словах прорицателя.

Он съежился, услышав мою песню, потому что услышал в ней мой гнев.

— Ты злоупотребил моей собственностью, — запел я, и паства хором поддержала меня. — Что ты споешь, прежде чем я вынесу тебе приговор?

— Господин, — захныкало несчастное создание. — У меня нет оправдания. Я знаю, что поступил неправильно. Только…

Он заколебался, испуганно глядя на меня снизу вверх. Как будто все, что он мог сказать, могло ухудшить его положение!

— Пой дальше, — справедливо приказал я. — Я послушаю.

Он шмыгнул носом, а затем продолжил.

— Только в старые времена все было по-другому. Господин. Нам оказали честь, когда мы пережили тяжелые времена. Нас почтили за мудрость нашего времени и над нашими словами много размышляли. Теперь это прошло. Наши люди — рабы ваших. Мы живем только ради молока мечты, и ничто в нашей жизни больше не пахнет так приятно, как воспоминания о породистой самке.

Мой слуга в ярости замахал хвостом, пытаясь клюнуть меня в качестве подсказки.

— Какая мерзость. Господин! — воскликнул он. Он пытался выслужиться, но поступил правильно. Я дал ему возможность повысить свое уважение в моих глазах.

— Назови наказание для этого дурака, — предложил я ему.

— Пусть он будет убит! Все мужчины одинаковы. Они не преданы друг другу.

— Продолжай, — повелительно пропел я.

— Я сделаю это, Господин! От него исходит самый отвратительный запах из тех, о которых он говорит. О, это точно, продолжал он, сердито глядя на обвиняемого.

— Возможно, в некотором смысле, старые времена были более наполнены… э-э… пустыми удовольствиями. Без всякого неуважения, возможно, так оно и есть. Когда наши расы были равны… — Он сделал паузу, чтобы посмотреть, не сержусь ли я, но я промолчал. Фуксы никогда ничего не могут понять по выражению наших лиц. — Да, когда наши расы были равны, а двуногие еще не прилетели со звезд, тогда была своего рода свобода, которой больше нет. Мы хорошо питались друг другом, Господин. Когда наши предки ловили одного из ваших, а, каков он на вкус! Значит, ваши предки были всего лишь воздушными шарами, еще не содержащими… не обогащенными, — поправил он себя, настороженно глядя на меня, — другими генетическими материалами двуногих. Это, конечно, было по-другому. Господин. Не лучше. Нет. конечно, не лучше! Это ни в коей мере не было лучше, и даже это было не хорошо…

Он с несчастным видом умолк, поняв, наконец, что сказал слишком много.

Через мгновение я запел.

— Должен ли я наказать одного, а не другого? — Он ничего не ответил. По цвету его глаз и дрожанию лап было ясно, что он знает, что его ждет. Фуксы не дураки, по крайней мере, в постфертильном периоде. — Тогда пусть они оба будут убиты.

Я пел справедливо и рой хором выразил согласие с моим мудрым решением.

Слуги Земли отступили и окружили этих двоих кольцом и я забросал их ракетами. Остальные фуксы выглядели мрачными, но не сделали ничего, чтобы вмешаться.

Когда они перестали дрожать в предсмертной судороге, я спросил.

— Есть ли еще какие-нибудь причины, по которым их нужно судить в данный момент?

Мои слуги переглянулись, и затем один из двуногих смиренно произнес: — Нет, Господин. Мы благодарны вам за вашу мудрость.

— Конечно, — запел я, и мой рой возвысил голоса, радуясь справедливости моего суждения. Наземные слуги изучали выражения лиц друг друга, чтобы убедиться, что все они выражают согласие. Конечно, так оно и было: мы отпустили руки и взмыли в небо.

Судить — это всегда неприятно, но когда мы воспарили духом, я воспрянул духом. Я пел. Хотя я всегда хорошо пою. Я уверен, что в тот день я пел еще прекраснее, чем обычно.

Я воспевал свои достоинства, потому что это всегда было популярной темой среди членов моего роя. А теперь вы спрашиваете себя, откуда Джей-Марку знать, что популярно, а что нет? Ведь никто не посмеет возразить против красоты его голоса? Это мудрый вопрос. Я часто наказывал слуг за то, что они спрашивали об этом, но никто не может наказать меня, и я сам задавал себе этот вопрос, и вот ответ: поскольку я хозяин стада, именно я устанавливаю правила для всех. И мне это нравится. Следовательно и все остальные должны быть довольны.

Именно с помощью этого процесса силлогистической логики я избавился от других мучительных сомнений в себе, которые в противном случае могли бы меня беспокоить. Я привожу вам пример. Двуногие слуги с Земли и наземные слуги подчиняются моим постоянным приказам. Но как понять, делают ли они это из преданности и любви или просто из-за пристрастия к галлюциногенам, содержащимся в моем молоке, и, возможно, из-за ужаса при мысли о наказании?

Когда я только начал набираться сил, чтобы править, эти мысли приходили мне в голову, но вот аргумент, которым я их опроверг: известно, что существуют поселения двуногих, которые не признают моего господства, а также множество стад фуксов в других частях света. В чем разница между ними? Они и мои верноподданные? Просто у этих других не было шанса узнать меня как следует, а значит, полюбить и повиноваться мне. Было бы добродетелью дать им такой шанс. И как предсказал мой прорицатель. Мне суждено жить ради добродетели.

И я пел об этом, пока мы парили. Я пел о гордом наследии моего рода, а затем, поскольку мои мысли были заняты моей новой сильной певицей с Земли. Я пел о ней. Ее тело, конечно, было отталкивающим, и моя песня отражала это. Но это было пустяком, ее гены могли оказаться очень ценными. Я был уверен, что настанет день, когда я буду править всей Медеей, но почему только Медеей? С новой матерью с Земли мои потомки могли бы править обеими планетами?

И именно об этом я пел, о двуногой женщине с Земли и о потомках, которые будут у меня от ее тела. Некоторые из женщин на краю моей стаи были в ярости. Одна из них даже осмелилась спеть контрапункт о достоинствах чистой наследственной линии, но я не стал ее отчитывать. Она была ниже всех мужчин в моей стае, и мы все знали, как оценить ее “чистоту”.

Моя песня стала более резкой, когда я воспел достоинства двуногой самки. Ее тело было слишком плотным. По нашим меркам, ее пение было очень плохим. И мне было плевать на ее вонь. Даже когда она вымылась она вся состояла из соли и вони, и в ней было мало полезного для здоровья метана. Я мог бы продезинфицировать ее, но попытки, которые я предпринимал в отношении двуногих, заканчивались неудачей для двуногих. Худшим. Что у нее на уме? Могла ли она передать нашим потомкам тот ум и проницательность, которыми славимся я и весь мой род? Казалось, она понимала не все из того, что я ей пел, хотя я старался подкреплять свою песню образами речи и фактическим материалом, почерпнутым из моих обширных знаний о Земле. И я вернулся к песне о ней.

— Она никогда не сможет петь вместе со стаей, — подумал я, и моя песня зазвучала на унылой ноте, заставив младших членов стаи запнуться и подлететь поближе к взрослым.

Но о чем я только думал? Она все равно никогда не сможет летать. Только не с таким массивным телом, в котором полностью отсутствовали газовые полости. Привязанная к Земле, уродливая, дурно пахнущая и, как и все двуногие, склонная к порочным поступкам. Тугодум с грубым голосом — о чем я, в самом деле, думал?

Тем не менее, у меня не было реальной необходимости беспокоиться. Мое тело не должно было соприкасаться с ее телом так близко, как с любым другим земным слугой. Было бы уместно один раз совершить с ней совокупление ради соблюдения традиции, но как долго это могло продолжаться? Тогда мне нужна была только ее химия, а не плоть. Без плоти можно было бы полностью обойтись, как только будет сформирована яйцеклетка надлежащего состава. Созрела ли яйцеклетка в ее организме или в каком-то другом, не имело значения.

Когда я это понял, моя песня стала громче, и вся стая присоединилась к радостному хору. Все, кроме нескольких самок.

Это была отдельная проблема, нарушавшая мое спокойствие. В былые времена, в то время как наши самки откладывали яйца, куда бы их ни занесло ветром, ни одна самка никогда не беспокоилась о судьбе потомства. Теперь, когда у некоторых из них появились живородящие органы, начали возникать новые проблемы. “Их” потомки должны наследовать. “Их” потомкам отдавалось предпочтение перед другими. Включение их в рекомбинантные штаммы было ошибкой, но это не та ошибка, которую нельзя исправить, если они не исправятся.

Со спокойной душой я разыскал свою двуногую невесту и вошел в ее загон для разведения. Я уцепился за обитую войлоком стену без крыши и посмотрел вниз, чтобы увидеть ее.

По крайней мере, у нее вернулось чувство юмора.

— Проваливай, урод, — пошутила она.

Я всегда мог совершенно открыто подшучивать над подчиненными и я вернул ей веселое настроение.

— Забавно, не правда ли? — пропел я. — Это величайшее событие в твоей жизни может оказаться и последним?

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — не удержался я. Я отшатнулся от хриплого звука ее голоса. Она действительно пела не очень хорошо! Ее голос был на целую октаву ниже, чем положено даже взрослому самцу, хотя в определенные моменты она могла достигать приемлемой высоты. Даже тогда ее песня была едва ли более гармоничной, чем брачный визг рыжего самца.

Но чему быть, того не миновать. Я был полон решимости успокоить ее, поэтому наклонился, чтобы поймать ее за волосы и оказаться на одном уровне с ней.

— Прекрати, щекастое личико, — сказала она с юмором, когда я стал спускаться по ее боку, пока наши лица не оказались совсем близко друг к другу.

Затем она совершила поступок, который трудно простить. Она сделала движение, как будто хотела меня ударить.

Мой маленький слуга оказался рядом и вовремя схватил ее за руку, чтобы остановить — к счастью для них обоих. Самка взвизгнула, возможно, из-за остроты его зубов, а фукс пробормотал, не выпуская изо рта ее руку. — Может, мне ее убить, Господин?

Я ответил не сразу. Этот вопрос требовал обдумывания.

Шутка шуткой, но шутки не должны заходить слишком далеко. На мгновение я подумал о том, чтобы оставить тему совокупления, но, как подтвердят все, кто меня знает, доводить до конца любой проект, за который я берусь — это часть моей натуры. И все же я не мог позволить ей применить ко мне физическое насилие! Я мог бы связать ее. Или заглушить. Или приручить, как были приручены другие земные слуги. Это произошло бы в любом случае после совокупления, поскольку экстаз от моего божественного семени завладел бы ею и укротил навсегда. Но само символическое совокупление было совсем другим делом. Я не хотел невесту-зомби. Я хотел, чтобы она захотела меня. Для этого я решил положиться не на наркотическую силу своего семени, а на свою золотую песню. Я бы подпевал ей.

И вот я запел.

— Отпусти ее. Фукс ускользнул, его охватили разочарование и недоумение. Он знал, что случилось бы, если бы любой другой слуга осмелился на подобную шутку. — Не уходи слишком далеко, — предупредил я, и он проворчал:

— Да, Повелитель.

— Сейчас я соблазню эту женщину, — объяснил я. — Тебе поручаю вмешаться, если тебе покажется, что она собирается причинить мне вред. Ты не потерпишь неудачу в этом?

— Нет, Господин.

Я обратил свое внимание на земную женщину.

— Сванильда, — пропел я. — Я решил зачать от тебя ребенка. Твои образцы ДНК не проявляют существенной летальности или тератогенности и они хорошо согласуются с моими. Так что ты будешь воспитывать следующего правителя нашей паствы, и, возможно, даже большего, чем наша паства.

Она казалась взволнованной.

— Что?

Я вздрогнул.

— Я понимаю, что это огромная честь для тебя. Но, пожалуйста, говори тише. Позволь мне объяснить, как это делается. Совокупление будет, но оплодотворение произойдет не там. Это всего лишь дань традиции и, конечно, я галантно добавил: — Потому что жажду твоей плоти. В этом не было ни капли правды, но я хотел доставить ей удовольствие. Быть внимательным, когда это возможно, ничего не стоит. — Само зачатие произойдет в нашей лаборатории молекулярной биологии. Из вашей матки будет извлечена яйцеклетка. В него будут внедрены определенные химические вещества из твоих и моих генов. Затем он будет возвращен. Конечно, он будет довольно большим, и по мере его развития будет возникать некоторый дискомфорт, но вы сможете выносить его до срока. Мои фуксы никогда не подводят в этом. Они не посмеют.

Женщина дрожала, очевидно, от удивления и радости. Из предосторожности я переоделся в шкуру служанки.

— С тобой все в порядке? — заботливо спросил я.

Она рассмеялась своим ужасным, ненастроенным смехом.

— Думаю, можно сказать и так. Что-то вроде того. Я была застигнута твоими словами врасплох. Я никогда раньше не была матерью.

— Чем больше добродетель, тем лучше, — одобрительно пропел я.

— И, по правде сказать, Джей-Марк, боюсь, это не сработает. Я имею в виду то, что мне давно сделали лапароскопию. У меня детей быть не может.

— Фукс!

Маленькое существо спрятало голову в лапы и в отчаянии подняло голову.

— Господин, — заскулило оно, — это правда, ей сделали хирургическое вмешательство, подобное тому, которое двуногие практикуют, чтобы предотвратить беременность. Но мы можем легко обойти это. В ней все еще формируются яйцеклетки. Они будут жизненно необходимы. Не много. Она не в лучшем репродуктивном возрасте. Но она забеременеет, да, Господин.

— Ты уверен? — спросила она. — Этот сукин сын доктор обещал, что у меня не будет детей!

Ко мне вернулось хорошее настроение.

— Если мой друг говорит, что это так, тебе не о чем беспокоиться.

Я благожелательно пропел: — Итак, моя дорогая, все в порядке. Мне начать совокупление прямо сейчас?

Она казалась очень расстроенной, и я помог ей справиться с волнением.

— Подождите, — любезно пропел я. — Я позову нашу паству понаблюдать за церемонией. Им будет очень интересно

Я спел, подзывая стадо к загону для спаривания. Они настороженно взгромоздились на обитые войлоком стены, поглядывая вниз и ворчливо переговариваясь друг с другом. Я был недоволен и смущен.

— Подойдите ближе! — Скомандовал я. — И радостно пойте о том, что должно произойти, если вы хотите доставить удовольствие своему Господину.

Понимая, что для них это хорошо, они опустились на колени, окружили нас и начали петь более слаженно. Двуногая отпрыгнула, когда один из них схватил ее за волосы.

— Нет. нет, — весело пропел я. — Не будь слишком нетерпеливой, Сванильда должна быть свободна для спаривания.

— Да, сейчас, подождите минутку, — сказала она, с благоговением оглядывая участников моего роя. — Обычно я не участвую в секс-шоу. Только не на публике. И даже организаторы концертов обычно устраивают небольшую прелюдию.

Этот термин был мне незнаком. Я решил разобраться с фуксами, которые не смогли научить меня должным образом, и был вынуждена спеть. — Я не думаю, что у меня есть какая-то прелюдия.

— Я в этом и не сомневалась, толстая мордочка, — сказала она, и ее природная беззаботность снова проявилась. — Разве приговоренная женщина не может хотя бы выкурить последнюю сигарету?

Еще одно слово, которого я не знал! — Не думаю, что у меня есть сигареты.

— По крайней мере, их я могу себе позволить, — сказала она, роясь в своей сброшенной земной одежде. И из них она извлекла то, что выглядело как изогнутый бумажный цилиндр, а также то, что выглядело и чем являлось. запрещенная вещь. Устройство для создания пламени.

Я пропел свою команду во весь голос, долгим фортиссимо "Не-е-е-е-т…” Но она уже создала пламя, и, к моему полному и окончательному ужасу, сам мой голос, божественное дыхание водорода, подарившее мне песню, превратился в длинный шлейф фиолетового пламени. Так закончилась последняя из величайших песен, которые когда-либо видела Медея.

5.

Итак, дорогие друзья. Я спасла наш мир. А может, и все наши миры. Казалось бы, люди должны были бы больше ценить это.

Когда Каргл и Бахманн, наконец, достаточно очистились от токсинов, чтобы связаться с другими сообществами на Медее, я действительно ожидала немного большего чем "Мы обязаны тебе всем", Сванильда и какой же ты замечательный человек, Сванильда.

Я ожидала гораздо большего, чем получила. Однако они помогли мне снова собраться с силами, что само по себе было немалой работой.

Отчасти со мной было не так из-за задниц. Когда я зажгла зажигалку, этот идиот смотрел прямо на меня. И то, что осталось от моих волос, превратилось в вонючий дым. Я имею в виду все волосы. Или, по крайней мере, все, что было выше шеи, включая ресницы и брови. Так что я на самом деле не заметила, когда он вспыхнул фиолетовым пламенем и взорвался, и даже когда остальная банда его психов загорелась от горящего мусора и последовала его примеру.

Его предсмертный крик превратился в длинный столб пламени, как от паяльной лампы, направленной прямо на меня. Затем они все исчезли, вниз падали огненные капли, которые были липкими расплавленными частями их тел, а вверх поднимались струйки горящего газа. Внутри у этих тварей был водород. Они были не более чем тонкой оболочкой, готовой взорваться от любой искры. Я просто помогла им. Крики были ужасными. Жара была невыносимой, а запах — это было хуже всего.

К счастью, когда он поднимался, то держался не за меня. Это был фукс. Бедняжка лишился большей части своей шерсти, прежде чем смог освободиться, а потом закричал — не столько от боли, сколько от страха.

Сванильда-человек! — взвизгнул он. — Что ты натворила?

Что ж, поговорим о разочарованиях! Что же это натворила я, конечно.

Вот тогда годы тренировок в Байройте показали свое качество. Признаюсь, я не была в актерском составе, но Вагнер научил меня тому, каким должно быть сопрано, а именно — героическим. Я не уступала ему.

— Что я сделала? — Провозгласила я. — Я расскажу тебе, что я сделала. Я освободила тебя. Я освободила тебя от ужасной тирании. Я рисковала своей жизнью и внешностью, служа вам, и теперь вы можете жить своей собственной жизнью, без того, чтобы этот монстр командовал вами. Вот что я сделала.

Фукс поднялся на задние лапы, уставившись на меня своими почти незрячими выжженными глазами. — Освободила нас, о, глупая Сванильда. Я умер из-за тебя! Другие слуги позаботятся об этом, и вот они идут!

И он был прав, во всем прав: они прибыли, и когда увидели, что произошло, я получила остальные травмы, которые пришлось залатывать. В этом мне повезло, потому что фукс умер своей смертью. В моей жизни было много плохих слушателей, но никогда не было таких плохих, как пара десятков людей и почти сотня фуксов, которые внезапно и навсегда оказались отрезанными от источника величайшего кайфа в двух мирах.

Острая приправа

Хел Клемент

Ветер с берега ослаб, но все еще был достаточно сильным, чтобы заставить самые крепкие кусты склониться к берегу. Маленький шлюп должен был справиться с ним, но Файвонен не мог не наблюдать за происходящим. Фахаму был его единственной связью с остальным человечеством Медеи — небольшой популяцией, но единственной, которая могла что-то значить для него сейчас. Миллиарды людей на Земле больше не были частью его жизни.

Салливан обещал вернуться к середине лета, то есть через тридцать медейских дней. Файвонен, конечно, доверял ему, поскольку из руководства колонии ненадежные люди были тщательно вычищены, но любые обязательства здесь сопровождались невысказанной оговоркой: "Если я еще буду жив". Несмотря на многочисленность детей, людей на планете было ненамного больше, чем за два десятилетия до высадки. Было признано, что для колонии необходимо как можно больше и как можно скорее узнать о новом мире, но это было тяжело для отдельных членов.

Файвонен, хотя его радость от общения с Риитой умерла вместе с ней, не стал мизантропом и пока не мог заставить себя отвернуться от своих исчезающих вдали друзей. В течение следующих двух тысяч часов будет много одиночества, а не просто уединения, даже если Биди будет рядом.

Судно удалялось, становилось все труднее различать отдельные фигуры его команды, пока они совсем стали неразличимы, но он смог разглядеть, что судно ложится на правый галс, перед тем, как оно почти совсем скрылось из виду. Освещение было тусклым, настолько тусклым, что заставило его отказаться от часов тридцать лет назад; но человеческий глаз легко приспосабливается, а человеческий мозг постоянно корректирует то, что воспринимают глаза. Хотя основные солнца еще не взошли, их местоположение за горизонтом можно было определить по вкраплениям темно-красного водорода в обширном ореоле протуберанцев. Кастор А и В были почти над головой. Вместе они давали меньше света, чем полная луна на Земле, но этого было достаточно, чтобы не было полной темноты.

— Они выйдут из бухты на следующем галсе.

Голос был лишь слегка искажен динамиком на левой руке человека. Для любого, кто не был знаком с говорившим, он прозвучал бы вполне по-человечески, а это вряд ли могло быть так. Файвонен кивнул, даже не взглянув на свою руку.

— Это было мое предположение. Ты проводишь линейную экстраполяцию или учитываешь изменения ветра?

— Ветер будет слабеть еще несколько часов. Конечно, я это учел. — В голосе, возможно, слышалось негодование. — Конечно, у меня нет достоверной информации о течениях, но, поскольку в эту бухту не впадает река, они должны быть простыми. Ты собираешься следить за кораблем, до тех пор пока он не скроется из виду? Это приведет к потере драгоценного времени.

— Я понаблюдаю некоторое время. Нет смысла начинать, пока не взойдут настоящие солнца, и нам нечего проверять перед выходом. Ты не позволишь мне забыть ничего важного, а даже если бы и позволил, сейчас с этим ничего нельзя было бы поделать.

Голос не ответил: его обладатель знал, что он в какой-то степени отвлек внимание человека от его исчезающих товарищей. Однако Файвонену в тот момент было не о чем больше думать. Предстоящая работа была уже спланирована настолько детально, насколько это было возможно: она состояла в том, чтобы остаться в живых и узнать все, что возможно, о как можно большей части территории, которую он мог охватить — желательно, но не обязательно, в соответствии с разработанным планом. Даже если ему на самом деле не удастся остаться в живых, то то, что он узнал, все равно не пропадет, так как его тело и Биди будут найдены. Именно этот факт на мгновение завладел его мыслями — факт и воспоминания, которые он всегда вызывал. Он сам нашел Биди на скелете Рииты: он искал ее, вопреки всем советам. Успех на какое-то время сделал его практически бесполезным для себя, своих детей и колонии. На этот раз он добился от Салливана твердого обещания: если сам Файвонен не появится, чтобы встретить корабль и кто-то должен будет отправиться за Биди и информацией, то это будут не дети его и Рииты. Ничего страшного, если они, повзрослев, станут исследователями — а они почти стали ими, внезапно напомнил он себе, — но такого рода картина была невыносима для человека более близкого, чем случайный друг. Не дети…

— Наблюдай за кораблем, если хочешь, но отвлекись от этой темы, — прервал его мысли голос Биди. — Если у тебя нет других более конструктивных или менее разрушительных занятий, кроме размышлений, я настаиваю на том, чтобы начать. Солнце практически взошло.

На этот раз Файвонен все-таки взглянул на предмет, пристегнутый к его левому запястью. Он знал, что Биди на самом деле не умеет читать мысли. Однако он — или она, или оно: мужчина колебался, как правильно подобрать местоимение, почти все двадцать четыре года, прошедшие с тех пор, как он впервые встретил Рииту и ее странную собственность — мог очень хорошо прочитать выражение лица любого человека, которого он знал. За двадцать лет их брака и за год, прошедший с тех пор, как он нашел и унаследовал "черный бриалмаз", у нее было множество возможностей познакомиться с ним поближе.

— Ты не в том положении, чтобы на чем-то настаивать, — заметил он, как обычно, когда один из их разговоров доходил до этого момента, Биди обычно возражал.

— Совершенно верно, но ты знаешь, что я прав. Освещение достаточно для проведения исследований. Надевай остальное снаряжение и давай начнем.

— Я есть хочу.

— Что ж, пока ты не отправишься в путь, ты не будешь есть ничего, кроме сыра. Тебе удалось перекусить здесь, на берегу, через час после того, как мы высадились, но больше ничего не…

— Ладно, идти легче, чем спорить, — Файвонен одел рюкзак и прикрепил к различным частям своего тела нож, лопату, флягу, инкубатор для сыра, ранец, лук и колчан. Затем он бросил последний взгляд на силуэт Фахаму, вырисовывавшийся на фоне тускло-красного пятна на горизонте, где несколько часов назад заходил Арго, повернулся спиной к заливу и направился вверх по долине.

Со стороны моря это выглядело как результат оледенения. Никто не удивился, поскольку русло вело в сторону холодного полушария. Однако, несмотря на густую растительность, которую можно было увидеть с борта корабля, не было никаких признаков впадения какого-либо ручья или реки в залив. Сама растительная жизнь была немного поразительной для восьмидесяти шести градусов северной широты, где Кастор С очень мало помогал Арго в обогреве планеты. Когда тщательная проверка не выявила даже бухты, в которую мог попасть сезонный поток, было решено, что необходима информация. Элиша Кент Кейн Файвонен взял на себя работу по ее получению.

До того, как корабль поднял паруса, было установлено несколько фактов. Там были животные, которые могли послужить пищей, и множество растений, сок которых мог послужить питательной средой для "сыра". Это была смесь генетически модифицированных бактерий, которые производили полдюжины аминокислот, необходимых людям и отсутствующих у медейских форм жизни, — один из немногих продуктов передовой земной технологии, сохранившихся у колонистов. Они не хотели зависеть от чего-либо, что приходилось бы заменять на Земле, но в этом вопросе у них не было особого выбора. Земные растения все еще пытались приспособиться к жизни на спутнике, и до тех пор, пока не удалось вырастить настоящие урожаи, люди питались местной пищей и сыром.

Удаляясь от залива, Файвонен держался "левой стены" — своей собственной левой стены — долины. Так было лучше — видимость улучшалась, когда солнце поднималось немного выше. Нужно было изучить все: растения, животных, почву, камни, ветер, погоду. Ветер дул с берега и вверх по долине в течение нескольких дней, прежде чем Фахаму достиг залива: еще одной особенностью, требующей объяснения, был поверхностный ветер, дувший в сторону Холодного Края Медеи, хотя объяснение могло быть столь же тривиальным, как и объяснение местной погоды. Однако Биди проявлял к этому особый интерес и постоянно просил поднять человека как можно выше, чтобы его чувствительные датчики давления могли регистрировать воздушные потоки при минимальном влиянии поверхности.

Обычно Файвонен не возражал. "Черный Алмаз Биди" (Биди (BD) — аббревиатура слов Black Diamond — черный алмазю — прим. переводчика.) весил всего около трех четвертей килограмма — ничтожно малая часть того снаряжения, которое он нес. Как назвать эту штуку — оборудованием или существом — оставалось загадкой, конечно, он знал, что оно искусственного происхождения, но не мог заставить себя относиться к этому просто как к компьютеру. В нем было слишком много всего, что отдавало индивидуальностью. Где — то в решетке атомов углерода, из которой состояла структура тела, была заложена запрограммированная, выращенная или приобретенная способность имитировать человеческую речь и даже голос определенного человека. Когда он нашел его в теле Рииты, оно заговорило с ним ее голосом…

Они сразу же пришли к взаимопониманию по этому поводу: Биди пообещал не повторять этого. Вежливость? Сочувствие? Файвонен не мог знать, но также не мог думать об устройстве или существе как о человеке, как это всегда делала его жена.

Конечно, человек живой, а живые существа работают не от таких простых источников энергии, как поток тепла от предплечья человека в условиях, близких к температуре замерзания, или разность потенциалов между двумя металлическими браслетами, в которых электролитом служит человеческий пот. Живые существа, когда их источники энергии исчезают, перестают функционировать и не запускаются снова через бесконечно долгие периоды времени.

Биди был "мертв" более двух лет с момента смерти Рииты и до того, как Файвонен обнаружил ее тело. Он(?) был "мертв" более двух миллиардов лет с того момента, как он(?) затонул вместе с надводным кораблем в мире своих создателей, похожем на Землю, и до того момента, когда он(?) был обнаружен бабушкой Рииты на безвоздушной планете, покрывшейся пузырями под красным гигантом, в куче оксида кальция, который когда-то был залежью морского известняка.

Выключать и включать можно только машины, так что Биди — это не он и не она. Так подсказывал Файвонену весь его жизненный опыт.

— Элиша! Там, за кустами, довольно крупное животное — метрах в тридцати, на два часа. Ты голоден, приготовься!

Они были в двух километрах от бухты, и мужчина был еще голоднее, чем в начале пути: его лук был натянут, а стрела наложена на тетиву еще до того, как алмаз закончил говорить. Бесшумно, избегая комков высотой по щиколотку, хруст которых мог бы послужить сигналом о его приближении, Файвонен направился к кустарнику. Он был еще в дюжине метров от него, когда с противоположной стороны в поле зрения появилось существо размером с теленка и на шести ногах, явно намеревавшееся удрать. Он всадил стрелу высоко в туловище, между первой и второй парами ног. Если оно похож на животных, которых он знал ближе к экватору, то у него не было централизованного сердца, но основная аорта проходила вдоль его тела чуть ниже позвоночника и перерезание кровеносного сосуда или главного нервного пучка было бы одинаково эффективным. Это было так: существо упало на следующем прыжке.

Файвонен провел анатомическое вскрытие и разделку туши, а Биди записал данные. Затем он собрал топливо, развел костер с помощью пирита и стали и приготовил еду. Ему не очень нравилось есть это блюдо: ни мясо животного ни сыр не были особенно вкусными, но чувство голода было еще менее приятным.

Он нарезал пару килограммов мяса тонкими полосками про запас, извлек оставшиеся кусочки зрелого сыра из емкости инкубатора и поместил их в камеру хранения, снова наполнил емкость соком растений, которые он уже определил для чеддера, и продолжил свой поход, предварительно спросив Биди, если его(?) собственный аккумулятор нуждался в зарядке.

— О, нет, я в порядке, о, ты такой забавный, прошу прощения.

Такое случалось и раньше. Вычислительные процессы алмаза, или рассуждения, если это действительно можно было так назвать, работали с электронной скоростью: он понял, что это шутка, задолго до того, как было произнесено первое слово. Тем не менее, он имитировал двойную реакцию человека: он подыгрывал его шуткам. Почувствовал ли он что-то похожее на странную ретрансляционную реакцию, с помощью которой нервная система человека реагирует на несоответствие, Файвонен не знал. Чувствовалось ли это вообще, было то же открытым вопросом.

К тому времени близнецы Кастор C были на полпути к своему полуденному положению на несколько градусов выше южного горизонта. Файвонен устал, несмотря на частые остановки для изучения биологических или геологических данных, они находились более чем в тридцати километрах от моря. Он отдохнул и поел еще раз, а затем забрался в свой спальный мешок. Он знал, что его биологические часы никогда не установятся на семидесятипятичасовой цикл Медеи, но сон был так же необходим, как и еда; он одел на глаза повязку и расслабился. Биди был на страже, и вряд ли кто-то мог приблизиться к нему не замеченным сверхчувствительными датчиками давления. Охрана была необходима: медейские хищники могли получать из человеческих тканей не больше питательных веществ, чем наоборот, но никто из них, похоже, об этом не знал.

На этот раз мужчине повезло, и он не проснулся до тех пор, пока голос Биди не начал долбить ему в ухо: “Восемь часов, бездельник.” Он сел, снял с глаз повязку и огляделся. Солнца теперь были почти на юге, как раз над тем местом, где давным-давно исчез Арго. В сотне метров над головой проплыли два воздушных шара: Биди, возможно, и не почувствовал их, поскольку они, казалось, всегда летели по ветру, но это не имело значения. Никто толком ни чего не знал об этих организмах — Файвонен даже не был уверен, действительно ли они несъедобны или просто у них слишком мало тканей, чтобы на них стоило охотиться, но они, безусловно, были безвредны. В тот момент они, казалось, вообще не двигались, что было интересно.

— Салливан думал, что ветер с каждым циклом становится немного слабее, — заметил Файвонен. Похоже, он был прав.

— Так оно и есть, — согласился алмаз. — Когда он что-то утверждал, вероятность этого была довольно высока, но было слишком много неизвестных переменных для реального расчета. Знаете, я начинаю подозревать, что некоторые из переменных связаны с формой этой долины. Нам придется пройти долгий путь вглубь материка, чтобы убедиться в этом.

— Если мы зайдем слишком далеко вглубь, то Арго вообще не поднимется над горизонтом. Я не хочу стать частью Холодного Края, — Заметил Файвонен. — Тебе бы это тоже не понравилось бы. Возможно, тебе было бы что изучить, но без электричества ты бы ни чего не изучил.

— Ты мог бы снабдить меня аккумулятором. Я могу придумать, как настроить его так, чтобы он работал даже при температуре сухого льда.

— Становится еще холоднее… а тебе не нравится, когда тебя выключают, так же, как мне не нравится умирать, даже если ты можешь снова включиться.

— Конечно. Я ненавижу упускать поступающую информацию. Тем не менее, я считаю, что прямо сейчас я хотел бы воспользоваться шансом: и я слышал, как ты, и Салливан, и многие другие люди говорили, что опасность придает остроту ощущению существованию.

— По-моему, мы говорили о жизни, а не о существовании. И я знаю, что мы говорили об опасности, а не о самоубийстве. Забудь это, Биди. Ты останешься со мной, и я буду держаться подальше от зоны сухого льда, даже если эта долина зайдет так далеко. Ты извлекаешь все, что можешь, из камней, погоды и жизни; этого тебе должно быть достаточно.

— Я никогда не могу подсчитать сразу все до конца, потом я должен проверить, был ли я прав. Тебе следует это знать — твоя жена всегда так делала.

Файвонена подчеркнуто замолк. Обычный человек был бы смущен такой оплошностью, но Биди таких ошибок не совершал. У него, должно быть, была причина сказать бестактность, и, должно быть, веская. Человек знал, что, скорее всего, не сможет догадаться об этой причине.

Множество "черных алмазов", привезенных экспедицией на Таммуз, не скрывали своего устройства, хотя это знание не принесло пользы инженерам — людям — технологии, необходимые для изготовления одного из этих предметов, были далеко за пределами возможностей современного человека.

Они были именно тем, чем их называли, — алмазами, структурами из углерода с замещенными атомами и кристаллическими дефектами, намеренно встроенными в их решетки примерно так же, как делал человек с кремниевыми чипами в течение последнего столетия или двух — но похожи они были так же, как микросхема были похожа на кремневый нож. Около тысячи двухсот элементарных ячеек алмазной решетки составляли единую базовую структурную единицу устройства. Эти ячейки обладали примерно такой же способностью к записи и принятию решений, как одна клетка человеческого мозга, которых, по очень приблизительной оценке, было около пяти тысяч.

Сам Биди был стандартным изделием, хотя двух одинаковых не было. Они выглядели так, как будто кто-то сделал цилиндр из черного стекла радиусом чуть больше шести сантиметров и длиной не более десяти, прикрепил к концам полусферы из того же материала и разделил их вдоль на две части. При таком объеме — чуть более двухсот миллилитров — их теоретическая емкость была эквивалентна двумстам миллионам человеческих мозгов, состоящих из четырех миллиардов клеток. Некоторые люди боялись их, и некоторые наиболее параноидальные обитатели этой планеты громко требовали уничтожить их или убрать с Земли. По этому, не только высокое уважение к правам частной собственности, характерное для культуры того времени, позволило Биди приехать на Кастор.

Сам Файвонен боялся этой штуки не больше, чем его жена, но он считал само собой разумеющимся, что она способна мыслить во много раз быстрее и с гораздо более точным учетом мириадов переменных, чем любой человек. Это был один из коллег Биди — машин или существ, который (которое?) доказал, что шахматы — такая же тривиальная игра, как крестики-нолики.

Некоторые люди не простили им этого.

Файвонен сознательно не возвращался ко всему этому. Он просто удивился, почему Биди упомянул Рииту, зная, что этому человеку будет больно. Предполагая, что он не сможет угадать ответ, он вернулся к повседневной работе. Он приготовил и съел еще один обед, загрузил свое снаряжение и только когда они тронулись в путь, снова заговорил со своим записывающим устройством, сменив тему разговора на более насущную.

— В этой долине по-прежнему нет реки…

— Вряд ли здесь вообще могло быть что-то подобное, если ни одно из них не достигало моря? — заметил Биди.

— Также не было никаких лужиц, хотя здесь много растительности. Я уже наполовину опустошил двухлитровую флягу. У тебя есть какие-нибудь практические предложения?

— С моря на вершинах скал был виден снег. Температура здесь явно выше нуля. Через край должно переливаться немного воды, хотя бы изредка. Давай осмотрим основание скалы более внимательно, геологическая информация будет полезна в любом случае.

Файвонен воздержался от комментариев и направился к ближнему краю долины. Они уже знали, что долина была прорезана в осадочной породе — мелком песчанике, нынешняя высота которого над уровнем моря во многом говорит о тектонических силах, действующих на Медее. У подножия скал, как и следовало ожидать, лежал щебень. Вблизи залива он располагался таким образом, что придавал долине U-образный контур, что заставило исследователей предположить о бывшем оледенении; при ближайшем рассмотрении был обнаружен только очень мелкий материал, который, по-видимому, был перенесен ветром. На таком удалении от бухты округлость сохранялась и была даже преувеличена; скала, по крайней мере, с этой стороны, казалась слегка подрезанной.

Вдали от стен почва представляла собой мелкозернистый лесс. Ближе к берегу были камни, размер которых увеличивался по мере удаления от скалы. Обнажившиеся участки скал были закруглены в результате той или иной формы эрозии.

Сама почва была очень сухой, несмотря на обильную растительность. Человек выкопал несколько небольших растений и обнаружил, что их корневая система не уходит особенно глубоко. Биди согласился с его выводом о том, что поверхностная или приповерхностная вода должна поступать туда довольно часто, поскольку сами растения не показали ничего необычного в плане способности накапливать жидкость.

Алмаз, как обычно, оказался прав: возле обрыва почва была заметно более влажной, и, поднимаясь по склону, они время от времени находили неглубокие лужицы там, где скалы образовали запруды. С большим облегчением Файвонен сделал первый большой глоток, который он позволил себе с момента приземления, и снова наполнил свою флягу.

Теперь он был в лучшем расположении духа и готов был идти дальше, навстречу холоду. Его одежда была еще одним продуктом земной технологии, который приберегался для особых случаев: комбинезон из тонкого полимера с чрезвычайно низкой теплопроводностью, при этом он был достаточно прозрачен для ближнего инфракрасного излучения — он мог ощущать тепло костра или близнецов Кастор С, не снимая ничего чтобы "впустить тепло в дом". С головным убором, похожим на старинную лыжную маску, он мог бы выдерживать температуру воздуха значительно ниже точки замерзания воды, даже при довольно сильном ветре. Температура сухого льда — это совсем другое дело, но ему потребуется много дней пешего путешествия, чтобы приблизиться к местности с такими условиями.

Он добродушно болтал с Биди, пока они продолжали свой путь вверх по долине, придерживаясь ее более ровного дна, где идти было легче. Беседа почти полностью касалась того, что они видели вокруг. Алмаз редко проявлял человечность до такой степени, чтобы предаваться сплетням или пустой болтовне, но в его словах было много предположений. Что подняло весь этот район осадочных пород практически как единое целое более чем на пятьсот метров? Биди провел несколько измерений глубины погружения там, где позволяла экспозиция, и нигде не обнаружил более двух градусов. Что прорезало этот каньон, если не река или ледник, и если это была река или ледник, то почему от них сейчас не осталось и следа? Долины без центральных потоков — самое необычное явление, за исключением тех, что встречаются в пустынях, но даже там обычно есть пустые русла, по которым когда-то текла вода.

Два воздушных шара отнесло вниз по долине — ветер, наконец, переменился, вместо того чтобы просто замедлиться. Могло ли это быть приливным явлением, как предположил Салливан, когда мы приближались к этому району на Фахаму? Биди согласился, что это возможно, но отказался рисковать давать прогнозы.

— Если это действительно приливное течение в атмосфере, и оно направляется в эту долину с обоих концов, то ширина самой долины, высота стен и размер зон питания — все это имеет значение. Со стороны моря количество воды практически бесконечно, но у нас нет данных о других факторах. Предполагать, что каньон сохраняет свою нынешнюю ширину и высоту на всем протяжении, бессмысленно, пока я не знаю длину или другие переменные. Я могу математически представить это как органную трубу довольно необычного поперечного сечения с принудительным вводом в течение одного медейского дня, но…

— Забудь об этом, — Файвонен был отличным математиком по меркам людей, но понимал тщетность попыток следовать "расчетам” Биди с помощью грубой цифровой силы. — держи свои идеи при себе, а мы проверим их правильность, когда продвинемся дальше по органной трубе. Разве это не новое растение?

— Не совсем. Это довольно распространенное растение на некоторых островах вблизи экватора. Я впервые вижу его так далеко на севере. Конечно, широта здесь значит гораздо меньше, чем долгота, если говорить о климате.

Последнее предложение было произнесено после небольшой паузы, как будто после раздумья.

— Да, я все время забываю. С твоей стороны было очень тактично говорить так, как будто ты тоже забыл, но на самом деле я не нуждаюсь в такой заботе. Я знаю, на что похож твой мозг.

— Тебя это не задевает? Я заметил, что большинство людей чувствуют себя более непринужденно, когда я использую такие средства общения.

— Ну, нет, не совсем. Просто никогда не теряй времени даром, если у нас проблемы.

— Конечно, больше не буду.

Что бы Файвонен ни думал о Биди, его чувства к нему были, по сути, обычной дружбой. Это была личность. Это был даже человек. Их разговор за обеденным столом во время научной конференции можно было бы записать на пленку, и в течение первых двух медейских дней это было немногим интереснее, чем беседа за обеденным столом. Единственные сложности возникали из-за бесконечных проблем с фазами между двадцатичетырехчасовым циклом Файвонена и семидесятипятичасовым оборотом планеты. Ему приходилось терять часы бодрствования “ночью". Белые солнца и непрерывное полярное сияние давали достаточно света, чтобы можно было передвигаться, когда оранжевые солнца были за горизонтом, но ни человек, ни машина не хотели этого делать. Видно было настолько плохо, что существовал риск пропустить важные данные и это беспокоило Биди даже больше, чем человека. Сбор и хранение информации были главной мотивацией алмаза — эквивалентом голода, жажды и либидо, вместе взятых.

На третий день рано утром Файвонен проснулся от голоса Биди, раздавшегося у него над ухом.

— Элиша! Кто-то пытается очень тихо подкрасться к нам! Приготовь оружие.

Человек выбрался из своего спального мешка так быстро и бесшумно, как только мог.

— Как далеко? — спросил он, задаваясь вопросом, стоит ли стрелять или топор и нож были бы более подходящими.

— Я не могу определить линейное расстояние, так как не знаю, сколько звуковой энергии он производит. Если он будет приближаться с той же скоростью, с какой приближался в последнее время, он достигнет цели примерно через сто секунд.

К этому времени Файвонен уже был на ногах. Он кивнул, схватил лук и наложил стрелу.

— Направление? — спросил он.

— На четыре часа от того, куда ты смотришь сейчас.

Человек повернулся направо. Пока ничего не было видно, но было много кустов высотой до трех метров, которые загораживали обзор. Он пока ничего не слышал: плотно утрамбованная почва была почти полностью покрыта пузырчатыми, похожими на мох наростами, которые заполняли экологическую нишу травы на большей части поверхности Медеи, и даже очень тяжелое животное не произвело бы особого шума.

Арго только что взошел, и его тускло-красный диск, обрамленный в левом верхнем углу более ярким полумесяцем в том месте, где близнецы освещали его дальнее полушарие, создавал кроваво-красный фон, на котором в любой момент мог появиться силуэт пришельца. Файвонен задался вопросом, шло ли существо по его следу или просто наткнулось на него — если это действительно было так, то течение воздуха за последние пару циклов стало гораздо более сильным, и сильный ветер дул вниз по долине в сторону моря. За последние несколько часов, когда взошла огненная планета, он уменьшился, но все еще мог донести человеческий запах до любого места в долине, до того, кто мог его учуять.

— Он не двигается. Сейчас он только дышит… — внезапно сказал Биди. Файвонен поднял лук и наполовину оттянул стрелу назад. Некоторые из медейских хищников могли прыгать на много метров… А этот — нет. Существо внезапно появилось в поле зрения из-за большого куста и приближалось к нему на большой скорости. Оно двигалось слишком быстро, а освещение было слишком слабым, чтобы он мог сосчитать ноги или разглядеть другие детали; но в любом случае, рассмотреть это пришло ему в голову позже. Он оттянул древко на оставшуюся длину, прицелился, насколько мог, за одну-две секунды и спустил стрелу. Существо слегка вильнуло в сторону, сбив его с ног, когда оно задело его. Оно, должно быть, было вдвое тяжелее его самого. Он поднялся на ноги так быстро, как только позволяли его мышцы, бросил лук и вытащил мачете.

— Расслабься. Оно убегает. Твоя стрела примерно на половину длины древка застряла в левом плече спереди; ты сильно ранил его, возможно, убил.

— Есть еще какие-нибудь подробности?

— Это была разновидность лансера, самый крупный из всех, что я видел. У него была радула (Радула (от лат. radula — скребок, скребница) — аппарат, служащий для соскребания и измельчения пищи у моллюсков.) — зубастый язык, который есть у всех них, — и он бежал, высунув его. Если бы ты промахнулся, язык попал бы тебе в горло, и от шеи осталось бы совсем немного. Я хотел посоветовать тебе увернуться, но было очевидно, что твоя реакция была бы слишком медленной.

— И он удаляется от нас?

— Да. Я не вижу никакой возможности вернуть твою стрелу.

— Это было не совсем то, о чем я думал.

По крайней мере, этот инцидент на время избавил от скуки. Даймонд утверждал, что не понимает этого, указывая на то, что если бы Файвонен был убит, он бы впал в предельную скуку. Файвонен не увидел в этом ничего смешного, но не мог не задаться вопросом, действительно ли Биди пытался проявить какие-то человеческие эмоции. Он задал наводящий вопрос.

— Ты действительно хочешь, чтобы все ваши предсказания сбылись, а расчеты оказались правильными? Я слышал, ты говорил, что для тебя удовольствие — сверять свои расчеты с результатами наблюдений. Не кажется ли тебе, что это как — то… ну, в общем, утомительно, если ты все время оказываешься прав? В жизни нужны иногда какие-нибудь острые ощущения, так сказать, острая приправа.

— Я полагаю, ты выражаешься фигурально, если слово, которое ты только что употребил, на самом деле относится к тем вкусным продуктам, которые ты оставил на Земле. Я осознаю, что ни одно исследование не может быть проведено без небольшого риска, но не понимаю, как увеличение опасности улучшает вкус, если это соответствует вашей метафоре исследования или открытия.

— Ты просто пытаешься говорить как машина, — парировал Файвонен.

— Очевидно, что азартные игры следует отложить до тех пор, когда у тебя будут шансы выиграть. Мои знания об игроках-людях ограничены, но манипулирование шансами в их пользу всегда было одной из стандартных процедур.

— Они не были игроками. Послушай, ты только что выиграл пари, поскольку твое существование неразрывно связано с моим. Если ты не получаешь удовольствия, думая об этом, значит, ты просто не живой.

— Я никогда не утверждал, что я живой, — таков был ошеломляющий ответ алмаза. — Спасибо, что забыли.

Файвонен не нашелся, что сказать.

Больше не было ночи, даже яркой ночи полярного сияния и белых солнц Кастора. Путешествие началось в день равноденствия: четыре медейских дня спустя точки восхода и захода солнца встретились перед путешественниками. Близнецы Кастора С находились в небе до конца путешествия; они не заходили за пределы тридцати оборотов Медеи вокруг Арго. Это, по крайней мере, решило вопрос о том, стоит ли путешествовать ночью.

В последующие несколько дней нападений больше не было и скука снова начала угрожать моральному состоянию человека из исследовательской команды. На седьмой день он почувствовал необходимость что-то предпринять.

Биди, обладающий точным зрением, измерил пройденное расстояние и нанес долину на карту настолько точно, насколько это было возможно. Теперь, когда воздушные шары пролетели, они находились чуть более чем в пятистах пятидесяти километрах от залива — как и многие из них. Скорость ветра усиливалась в обе стороны, и все больше и больше организмов, по-видимому, попадало в долину. Ветры, дувшие вниз по долине, обратно к заливу, были менее сильными и менее продолжительными, чем те, что дули в спину путешественников, но с течением времени становилось очевидным их изменение.

— Биди, — заметил Файвонен, заканчивая завтрак на седьмой день. — Я немного устал ждать, когда что-нибудь произойдет. Пару дней назад я был склонен оживить обстановку — приправить это блюдо — знания, которое ты находишь таким вкусным, — заключив с тобой пари. Тогда я не мог придумать, чем бы мы могли расплатиться, но теперь придумал. Единственная проблема в том, что я не уверен, что какая-либо ставка может быть действительно честной, поскольку ты можешь рассчитать все намного лучше, чем я. И все же, стоит попробовать, если ты скажешь мне правду.

— Попробовать, что?.. Почему я должен говорить тебе что-то, кроме правды?

— Что касается последнего. Я не думаю, что ты бы это сделал; для этого потребовались бы человеческие качества, которых, как ты утверждаешь, у тебя нет. Что я хочу попробовать, как я уже сказал, это пари. Например. Мне было бы интересно узнать об этих воздушных шарах — пока что видно, что ветер относит их скорее дальше к Холодному Краю, чем обратно. Если они доберутся туда, трудно представить, как они могут что-то сделать, кроме как замерзнуть. Мы могли бы поспорить на то, сколько замороженных шаров содержится в ледниках, которые, по нашему мнению, имеют длину в несколько сотен километров, при этом неопределенность заключается в таких вещах, как естественные способы спасения, которые я не могу предугадать.

— Или мы могли бы поспорить о ветрах, на которые, по нашему мнению, влияет как время года, так и приливы. Насколько сильными они станут, скажем, к третьему полудню после сегодняшнего? Я могу только приблизительно экстраполировать, а ты говоришь, что ваши расчеты ничего не значили бы без данных о форме и длине долины, а также о местности, за пределами которой в нее дует ветер.

— Верно. Мой набор возможных решений на данный момент настолько широк, что любое из них можно рассматривать только как предположение. Да, мы могли бы сделать ставку на это, но какую валюту мы могли бы использовать?

— Если я проиграю, мы пройдем на пятьдесят километров дальше того места, где, по плану, нам следует повернуть обратно. Ты получишь гораздо больше информации.

— Очень заманчивое предложение. Не мог бы ты заранее изложить критерии, на которых ты бы основывал это решение?

— Ты мне не доверяешь? На самом деле, я могу назвать несколько вариантов, но не могу угадать, какой из них будет первым или будет более весомым. Например, если бы мы шли двадцать часов или около того и не нашли ни одного животного, пригодного в пищу. Я бы, конечно, подумал о возвращении. Если температура воздуха слишком приблизится к нижнему пределу, при котором этот костюм сможет сохранить мне жизнь…

— Но если мы перейдем эти границы, ты можешь погибнуть. Это те же факторы, которые заставили бы меня рекомендовать повернуть назад.

— Ну, это была бы просто еще одна ставка. Если бы я не выжил, тебя бы все равно когда-нибудь нашли, и ты снова стал бы победителем.

— Я не хочу, чтобы меня отключали, даже временно. Я бы не стал считать это победой.

— А ты не будешь делать ставки?

— Нет. Что ты затеваешь? Ты не указал, сколько я должен заплатить тебе в случае выигрыша. Я никогда не слышал об игроке, который не уделял бы этому фактору первостепенного внимания.

— Я же говорил тебе, что ты никогда не встречал настоящего игрока. Я был бы рад оказаться правым в споре с тобой. Разве Риита никогда не вызывала тебя на что — нибудь подобное — вместе делать прогнозы и смотреть, кто прав?

— Я думал, ты не хочешь обсуждать ее со мной. Похоже, это был для тебя серьезный эмоциональный стресс.

— Это не обсуждение. Я просто задал вопрос.

— Да, иногда она пыталась предугадать, что должно произойти, но никогда не бросала мне официального вызова.

— Хорошо, а я — хочу.

— У меня складывается впечатление, что ты пытаешься сбить меня с толку. Количество возможных объяснений твоего поступка, или, скорее, количество объяснений, которые я могу придумать — больше, чем множество возможных решений проблемы "долинного ветра".

— Я подумал о том, чем ты мог бы мне заплатить. Просто прекрати эти артефакты. Запинки и исправления в выборе слов, которые делаются намеренно, которые спланированы задолго до того, как из динамика донеслась первая звуковая волна.

— Ты сказал, что тебя это не беспокоит и не раздражает.

— Это только с начала. Это напоминает мне каждый раз, когда ты это делаешь, насколько быстрее работает твой мозг, чем мой.

— Тогда я перестану. Никаких ставок не требуется.

— Спасибо. Хорошо. Я все равно делаю прогноз. Я говорю, что ветер, который будет дуть в этой долине в полдень третьего дня, будет развивать скорость более семидесяти пяти километров в час. Ты согласен?

— Это очень близко к среднему показателю из моего набора предположений.

— Каков средний показатель?

— Семьдесят семь целых, четырнадцать сотых.

— Хорошо. Я говорю, что ставка будет выше, чем эта, или ты хочешь выбрать более выгодный вариант?

— Я не вижу оснований для выбора. Пусть будет так, как ты говоришь. Я не буду, однако, если окажется, что ты не прав, я обязуюсь держаться от тебя подальше.

— Ты не можешь помешать мне расплатиться, если этого требует моя совесть, — подчеркнул человек.

— Ты хочешь сказать, что делаешь все это, чтобы напомнить нам обоим, что ты контролируешь все наши действия? Это кажется глупым.

— Я об этом не подумал. Спасибо.

— Интересно, правда ли это.

Файвонен ничего не ответил, хотя замечание алмаза сильно удивило его. Он замолчал и собрал снаряжение, готовясь к следующему "дневному" походу. Солнца опустились за горизонт, скрывшись сначала за одной грядой скал, а затем за другой.

Примерно через девяносто часов путешествие снова стало интересным без посторонней помощи и ставок. На протяжении примерно двух километров твердая почва долины сначала стала слегка влажной, затем совсем мокрой и, наконец, покрылась инеем. Первой мыслью человека было охлаждение через атмосферу в космос, хотя настоящей ночи и не было. Затем он заметил, что мороз распространился примерно на равное расстояние по обе стороны долины и частично поднялся по ее стенам, как будто что-то опустилось до этого места, чтобы охладить все вокруг, а затем отступило. Тот факт, что кристаллы инея росли так глубоко на нижней стороне ветвей и нависающих скалах, означал то же самое: предметы охлаждались каким-то иным способом, а не излучением тепла в небо.

— Это хороший пример, — вслух заметил Файвонен. — Есть идеи?

— Конечно, — ответил Биди. — Этот факт сузил мой набор возможных решений более чем на девяносто пять процентов.

— Что же остается делать с моей ставкой?

— Ты выиграл. Кроме того, твоя личная опасность примерно в пятьдесят раз выше, чем я предполагал.

— Насколько это серьезно? Ты имеешь в виду, что нам следует немедленно возвращаться?

— Я должен быть в состоянии предупредить тебя. На самом деле, оценка остается крайне ненадежной, учитывая неизвестные физико-географические данные, которые нам предстоит изучить. Если ты готов пойти на риск и узнать больше относящихся к делу фактов. Я, безусловно, готов.

— Но что вызвало этот мороз? И почему он так долго не тает, несмотря на то, что на него светит солнце?

— Прежде чем я отвечу на этот вопрос. Я должен задать тебе один вопрос, который касается твоей жены. Ты не возражаешь?

Файвонен поколебался, затем сказал. — Продолжай.

— Это было ее очень четко выраженное желание, чтобы я не решал за нее проблему, которую, как я полагал, она могла бы решить самостоятельно. Возможно, она никогда не говорила тебе об этом так откровенно, но она не хотела зависеть от меня: она чувствовала некоторую вину за то, что вообще привезла меня на Медею. Она полностью поддерживала политику, согласно которой вы, колонисты, не должны зависеть от того, что они не могут производить здесь. Если ты разделяешь ее взгляды на политику, я не смогу ответить на ваш вопрос. Я знаю, что у тебя достаточно данных, и я думаю, что у тебя достаточно здравого смысла, чтобы самому принять решение.

Файвонен несколько секунд молча размышлял. Он был готов взяться за решение проблемы самостоятельно — это помогло бы справиться со скукой от простого сбора фактов. Однако он был менее уверен в предложенной общей политике. Биди, несмотря на стремление к независимости, был очень важен для колонии; в его памяти хранилась большая часть данных, накопленных к настоящему времени о Медее. Некоторые члены группы возражали против того, чтобы устройство отправлялось в исследовательские поездки, уступая только потому, что с помощью его органов чувств можно было получить гораздо лучшую количественную информацию. Некоторые члены экипажа Фахаму, явно больше беспокоились о машине, чем о Файвонене.

Если, как только что сказал Биди, опасность сейчас возросла, возможно, было бы лучше повернуть назад и передать собранную информацию в колонию.

С другой стороны, как он был совершенно уверен в утверждении алмаза, ценность того, что они уже узнали, значительно возросла бы, если бы в этой области было изучено больше: местная метеорология, в частности, дала бы ключ к пониманию условий в Холодном Крае, которые могли бы занять годы, чтобы собрать их любым другим способом в любом другом месте. Дело было не только в жгучей жажде информации Биди: погода на Медее и, тем более, ее климат могли в буквальном смысле слова стать вопросом жизни и смерти для медейцев. Не было способа получить знания без риска, а знание само по себе было жизнью.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я разберусь с этим сам. Давай продолжим. — коротко одобрил Биди.

Солнечные лучи медленно растапливали иней на ветвях и листьях кустарников, но с почвой и камнями дела обстояли гораздо хуже. Видимо потому, что последние были охлаждены на значительную глубину, что, в свою очередь, указывало на теплопроводность, а не на рассеивание тепла: на данный момент это не так. Файвонен не смог ответить. Единственным изменением, произошедшим за десять километров пути, был более сильный мороз, а также некоторые признаки выпадения снега — груды пушистых кристалликов, которые, по-видимому, были занесены в защищенные места ветром, дующим из долины, а затем, как ни странно, на них выросли кристаллы инея. По словам Биди, разница между материалом, который был принесен откуда-то извне, и тем, который вырос на месте, была вполне определенной, и сам Файвонен мог это видеть.

Он не мог представить себе физическую ситуацию, которая могла бы привести к такому явлению. Облаков не было даже в нескольких километрах ниже по долине: трудно было представить, как без них может идти снег. С другой стороны, было трудно понять, как тепло могло улетучится в космос, при наличии облаков, до такой степени, что вызвало заморозки. Возможно, кратковременный снегопад, за которым последовало бы быстрое прояснение, в какой-то мере объяснил бы ситуацию. Однако это не объясняло, почему они с Биди ничего не видели. Такое явление должно было быть частью движущейся системы — погодного фронта, и было трудно понять, почему такое явление должно было остановиться, отступить или прекратиться после того, как оно приблизилось на несколько километров к его последней стоянки. На небе не было ни облачка: все, что они видели с тех пор, как солнце перестало садиться, — это воздушные шары.

Их становилось все больше, иногда они возвращались к заливу, иногда проплывали мимо исследователей, направляясь в Холодный Край. Приливы, если ветры долины действительно были приливными явлениями, по-прежнему, казалось, способствовали удалению от Арго.

Казалось, что эти существа с каждым днем опускаются все ниже. Сто часов назад некоторые из них были на высоте всего нескольких десятков метров; теперь же многие практически скользили по инею. Файвонену пришло в голову, что он действительно мог бы ухватить одно из существ за его свисающие корни, или щупальца, или что бы это ни было. Затем ему пришло в голову, что верно и обратное. Однако он, как обычно, не стал беспокоиться.

— Я предлагаю, — прервал его мысль Биди, — обследовать некоторые трещины или расщелины в скале. Возможно, мы получим больше сведений о природе этого странного теплоотвода.

— Хорошо, — согласился человек. — Пока я буду карабкаться, ты можешь полюбоваться на долину в поисках животных. У нас не хватает мяса, а я не могу бесконечно питаться сыром. Я не перестаю задаваться вопросом, не могли ли эти заморозки прогнать местных животных прочь, или они впали в зимнюю спячку, или что-то в этом роде.

— Хорошая мысль, — согласился алмаз. — Было бы жаль, если бы пришлось повернуть назад как раз в тот момент, когда данные начинают сводить возможные варианты к действительно приемлемому набору. Я предсказываю, что в ближайшие десять километров ширина долины как минимум удвоится.

— Я могу обойтись и без еды, если ты так близок к разгадке. Но сначала давай проверим эту расщелину.

Расщелиной, о которой идет речь, была довольно типичная трещина шириной от одного до двух метров в стене утеса. По-видимому, она начиналась в том месте, где скала становилась почти вертикальной; возможно, она опускалась ниже, но была скрыта обломками, которые образовывали округлое основание стены. Для проведения исследования, которое они хотели провести, потребовалось подняться почти на сто метров.

Подъем занял всего несколько минут. Многочисленные выступающие камни, служившие ступенями, были очень гладкими, вероятно, из-за пыли или песка, но они были так плотно укрыты лессом, что были абсолютно безопасны. Под ногами хрустели кристаллы инея. Файвонен направился по зигзагообразному пути к голой скале; оттуда он смог пройти вдоль уступа, где более грубый и, очевидно, более мягкий песчаник был разрушен эрозией, прямо к расселине.

Осмотр был коротким; трещина была почти намертво забита инеем.

— Это не рассеивание тепла, — категорично заметил Файвонен.

— Я согласен, — ответил Биди.

— Ты знаешь, как это случилось, — слова этого человека были заявлением, а не вопросом.

— Я считаю, что у меня есть уникальное решение для этого аспекта проблемы.

— И я должен быть в состоянии найти такое же.

— Да. Все необходимые данные вам доступны.

Файвонен глубоко задумался, спускаясь на дно долины и снова поднимаясь по ней, но так и не смог прийти ни к какому уникальному или хотя бы правдоподобному решению. Усиливающийся голод, наконец, отвлек его внимание от проблемы.

— Ты видел каких-нибудь животных, пока мы были там? — спросил он алмаз.

— Нет, ничего движущегося ни в одной части долины, которую я мог бы осмотреть. Я не упомянул об этом, потому что ты сказал, что все равно пройдешь еще как минимум десять километров.

— Спасибо. Как ты думаешь, каковы шансы найти их в этом замерзшем районе?

— У меня недостаточно информации для достоверной оценки.

— Могли ли эти животные выжить в условиях, которые, по вашему мнению, вызвали заморозки?

— Мы не обнаружили у них каких-либо особых физиологических механизмов. Такие методы, как зимняя спячка, включают биохимические факторы, которые, конечно, можно обнаружить только при тщательном изучении.

— Смогу ли я выжить в таких условиях?

— Нет.

— Но ты можешь вовремя предупредить меня, чтобы я мог избежать их.

— Я верю в это. Есть варианты…

— Я знаю, что есть варианты, черт бы тебя побрал. Ты втягиваешь меня во что-то, из-за чего мне придется ловить пару дюжин воздушных шариков, чтобы выбраться?

— Этого количества будет недостаточно, и у тебя могут возникнуть проблемы с их сотрудничеством.

— Прекрати! Ты прекрасно знаешь, когда я выражаюсь фигурально!

— Я никогда не могу быть в этом уверен. О вашей жене было гораздо легче судить в таком…

— Заткнись!

Два или три километра Файвонен шагал молча. После первых пяти минут или около того он понял, что Биди действовал эффективно, сменив тему разговора и он все еще не знал, насколько сильно рискует, но не видел смысла возвращаться к этому вопросу и был вполне уверен, что алмаз не подвергнется по-настоящему серьезному риску при самостоятельной транспортировке. Постепенно он остыл до такой степени, что смог снова уделить внимание своей работе.

Иней медленно исчезал с ближней стороны долины под довольно невыразительным сиянием двух солнц — близнецов, сияние которых в настоящее время уменьшалось из-за того, что одно из них затмевало другое. Арго, настоящий источник тепла для своего спутника, находился слишком низко, чтобы помочь, даже если бы небольшой поворот в каньоне, в нескольких десятках километров позади, все равно не блокировал его излучение на дне долины.

Когда он, наконец, снова поговорил с Биди, речь шла не о личных рисках.

— Как ты думаешь, сколько полезной информации мы действительно сможем получить, пройдя, скажем, на сто километров дальше, если это возможно? — спросил он. — У нас есть хорошее представление о местной геологии — по крайней мере, настолько хорошее, насколько мы можем получить без бурения, — и еще лучшее о биологии и экологии. Конечно, любая дополнительная информация всегда полезна — в этом я с тобой согласен, даже если я не обладаю такими глубокими знаниями, как у тебя, — но, может быть, мы подходим к тому моменту, когда следует вернуть обратно?

— В этих областях, возможно, да, — был ответ. — Однако метеорология по-прежнему ставит меня в тупик. Нам действительно нужно больше узнать об атмосферных течениях, которые, как я полагаю, влияют на многое из того, что происходит в этой долине. Если я смогу проработать их в деталях. Я считаю, что мы можем сделать больше выводов о физиографии холодной стороны Медеи, чем можно было бы узнать за многие сотни человеко-дней картографирования поверхности, даже если бы люди отважились туда отправиться. Я считаю жизненно важным, чтобы мы продолжали работать еще какое-то время.

— Невзирая на риск. — Это был не вопрос.

— Не совсем, конечно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты был достаточно хорошо информирован, чтобы благополучно доставить нас обратно, хотя, как и ты, я признаю тот факт, что исследования сопряжены с риском. В конце концов, в то время как я был совершенно уверен, что ты придешь искать свою жену и, следовательно, найдешь меня. Я совсем не уверен, что кто — то стал бы — или мог бы, или должен был бы — искать тебя в этой части света.

— Они, несомненно, пришли бы за тобой.

— Сомневаюсь. Салливан испытал бы сильнейшее искушение, но, конечно, не покинул бы свой корабль. Я бы не стал рисковать своим сознанием, полагаясь на то, что на Фахаму может прибыть кто-то еще, даже если бы Салливан согласился включить такую поездку в расписание корабля. Я так же сильно беспокоюсь о твоей безопасности, как и о… Голос автоответчика прервался.

Файвонен знал, какое слово было пропущено, так же как и то, что прерванное предложение на самом деле не было ошибкой: это было еще одно преднамеренное действие алмаза. Он решил не подыгрывать, в этот раз.

— Хорошо. Мы будем продолжать по крайней мере двенадцать часов, если ты не предупредишь меня о возвращении. Пожалуйста, следи за животными. Ситуация с продовольствием становится немного напряженной.

Биди откликнулся на просьбу, и они преодолели еще несколько десятков километров, не отметив ничего примечательного, кроме того, что большая часть инея растаяла и исполнилось предсказание Биди относительно ширины долины. Наконец они остановились передохнуть. Из еды у них не было ничего, кроме сыра, так как они не видели никакой живности, но он все равно развел костер и не без труда вырыл неглубокую яму для ночлега в еще не совсем промерзшей земле. Из-за ветра комбинезон и спальный мешок становились все более неудобными, воздушные шары теперь проносились мимо них сзади со скоростью бегущего человека, время от времени ударяясь о кусты.

— Как ты думаешь, это из-за мороза они так низко опускаются? — вслух удивился человек.

— Не по простым физическим причинам. Данная масса водорода или другого легкого газа будет обладать одинаковой подъемной силой в данной атмосфере при любой температуре. Воздушные шары, по-видимому, не уменьшились в размерах, и падение температуры в данном объеме, если оно разделяется с окружающей атмосферой, увеличит подъемную силу. Конечно, если эти существа могут изменять внутреннее давление, сокращая мышцы своих мешков, или делать что-то, что повышает внутреннюю температуру, набор возможных реакций значительно расширяется. Было бы интересно и полезно детально изучить один из них.

— Неужели никто этого еще не сделал?

— Мне об этом не сообщали. Похоже, что этим существам был придан очень низкий исследовательский приоритет после того, как они были признаны несъедобными. Лично я бы не одобрил такую оценку.

— Естественно, нет. Что ж, мы постараемся учесть это, если сможем. Оставайся начеку, я собираюсь поспать несколько часов. Файвонен надел защитные очки.

Он проснулся пять или шесть часов спустя, неприятно продрогший. Прячась как можно ниже за невысокой кучей земли, которую он выкопал, — ветер был несильным, но очень ощутимым, — он положил большую часть топлива, которое сложил рядом со своей ямой для ночлега, чтобы помочь ветру разогнать остатки давно погасшего костра, и разжег его. Когда он вспыхнул, он принял сидячее положение, чтобы излучение костра достигло большей части его тела; и как только он это сделал, внезапно раздался голос Биди — нет, это был голос Рииты!..

— Элиша! Поднимайся на скалу и лези наверх, немедленно! Не теряй времени!

Будучи человеком, Файвонен действительно потратил немного времени впустую. Он потянулся за снаряжением, которое сбросил, когда ложился, что стоило ему секунды или двух; когда он побежал к ближайшему склону долины, все еще застегивая снаряжение на себе, он посмотрел вверх по долине и чуть не потерял еще несколько секунд.

В нескольких километрах от них — точнее он сказать не мог — на них надвигалось белое облако. Оно низко стелилось по долине от стены до стены. Его верхний край был четко очерчен, но он мог видеть нижнюю часть на некотором расстоянии. Его высота была чуть меньше половины высоты стен каньона.

С высоты он не мог судить о его скорости, но у него было такое впечатление, что оно быстро приближается. Очевидно, мнению Биди о том, что это опасно, вероятно, можно было доверять, и Файвонен побежал изо всех сил.

Оставалось совсем немного, когда поднятые ветром обломки начали замедлять его движение. Очень скоро он поднялся на высоту, где мог самостоятельно оценить расстояние и скорость приближения угрозы. Ни то, ни другое не вселяло оптимизма. Он видел, что мало шансов справиться с этим до того, как оно дойдет до него, но у него и в мыслях не было сдаваться и тратить время до того, как оно дойдет, на придумывание причин, по которым это, может быть безвредно.

Детали становились все отчетливее по мере того, как объект приближался, а человек поднимался все выше. Он вспомнил, что видел нечто подобное в музее на Земле, в демонстрационном резервуаре, где плескались две несмешивающиеся жидкости. Он вспомнил, как более плотная жидкость ползла по дну резервуара, когда контейнер медленно наклонялся, и как более легкое вещество выталкивалось вверх и уходило в сторону.

Он вспомнил фотографии похожей ситуации, которые он видел позже, когда изучал метеорологию — поперечное сечение холодного фронта.

И вдруг он понял, что это, должно быть, такое и удвоил усилия по подъему. Проклятия в адрес собственной близорукости можно было произнести позже, когда можно будет перевести дух.

— Биди! — выдохнул он. — Полагаю, это было твоим решением. Я так понимаю, ты не совсем правильно назвал время.

— Так и есть. Я не смог. Область, находящаяся за пределами нашего поля зрения, в общих чертах должна расширяться в чашу, но у меня нет данных о размерах чаши. Следовательно, растекание плотного газа под действием приливов имеет естественный период, который я не смог рассчитать, хотя наблюдаемые изменения ветра в долине исключали многие возможности. В разных местах долины должны были быть воронкообразные эффекты, которые было совершенно невозможно рассчитать. С наступлением весны должен наступить какой-то критический момент, когда содержимое чаши не только разольется на некоторое расстояние вниз по долине, но и начнет действовать как сифон. Я надеюсь, что сейчас не время. Когда это произойдет, до самого моря будет дуть сильный, непрекращающийся поток углекислого газа, что, несомненно, является причиной необычных эрозионных явлений, которые мы наблюдали с самого начала.

— Я догадался о наличии CO_2, когда увидел, насколько резкой была верхняя поверхность газовой реки. Это самый холодный фронт, который кто-либо когда-либо видел…

— Не трать зря время на разговоры. Ты, кажется, правильно проанализировал ситуацию, но тебе придется подняться над поверхностью газа или утонуть. Теперь ты, вероятно, не хуже меня понимаешь, как все это возникло, но сейчас не время это обсуждать. Лезь!

— Хорошо. Только не говори больше голосом Рииты, как бы сильно тебе ни хотелось привлечь мое внимание.

Биди ничего не ответил на это, и Файвонен продолжил подниматься по крутому склону, все еще время от времени бросая взгляды на приближающуюся реку ледяного газа. Ее граница была четко обозначена водой, которая замерзала из воздуха, с которым сталкивалась. Сквозь него падали крошечные снежинки, придавая массе туманный вид на расстоянии. Верхняя поверхность выглядела четкой в основном потому, что линия обзора человека была почти параллельна ей.

Когда она приблизилась, он увидел, что она также была отмечена более крупными пятнышками, которые, как он наконец понял, были воздушными шарами. Их плавучесть, как видели он и Биди, была по какой-то причине достаточно низкой, чтобы позволить им достичь земли в обычном воздухе, но они плавали поверх углекислого газа, подчеркивая очертания, создаваемые снегом.

Оглянувшись назад и вниз, в те краткие мгновения, когда он осмелился это сделать, он увидел, как передние ряды подхватили существ. Они выглядели такими же беспомощными, каким он начинал чувствовать себя. У него болели руки и ноги, дыхание перехватывало, а сердце бешено колотилось. Он испытывал искушение сбросить что-нибудь из своего снаряжения, но и без того было мало шансов, что оно поможет ему выжить, если он выберется из этой передряги.

Фронт на уровне дна долины находился в километре от его лагеря — слава богу, дальше, на его теперешней высоте — там был пологий склон; каждый метр, который он преодолевал, давал ему больше времени — это было бы хорошим упражнением в математике — нет, пустая трата времени, Биди должно быть уже подсчитал, за исключением нескольких переменных, связанных с местностью, по которой он пытался подняться, — было забавно, что может делать разум человека, когда он не занят важной работой.

Теперь передний край фронта, расположенный на уровне земли, проходил под ним. Долина справа от него была покрыта туманной белизной, которая становилась все более отчетливой и непрозрачной по мере того, как взгляд устремлялся к горизонту. Вершина снежной бури поднималась к его ногам, а место, где находился его лагерь, исчезало за густеющими осадками. Огонь исчез в два счета; его единственным следом было смутное пятно дыма, которое поднималось, как воздушные шары, и становилось невидимым, поднимаясь к нему.

— Элиша! Справа от тебя — в десяти метрах — расщелина. Залезай туда!

— Почему? — Файвонен двинулся в указанном направлении, хотя причина была ему еще не ясна. — Она наполнится газом так же быстро, как и остальная часть долины, и нет никаких оснований полагать, что я смогу подняться там быстрее.

— Ты, наверное, не видишь, но я чувствую турбулентность по краям. Там газ смешивается с воздухом и должен дольше оставаться пригодным для дыхания. Попробуй. Судя по тому, что я вижу потоки там, где фронт достиг дна, внизу, внутри трещины, должно быть, есть хороший приток воздуха.

Файвонен не видел, что он может потерять, и там, где опоры для рук и ног позволяли выбирать, он предпочитал путь вверх. К этому времени он был уже значительно выше осыпи и карабкался по голой, но сильно выветренной скале. Как и в случае дальше по долине, отдельные слои более мягких отложений размывались быстрее, образуя полки и ступени; восхождение не представляло особой сложности, но подъем восьмидесяти килограммов его тела и снаряжения даже с хорошей опорой на скорость, которая казалась необходимой, требовал больших затрат энергии.

Но забираться в расщелину было бы слишком медленно, хотя он достаточно хорошо знал технику. Биди заметил это, как только они смогли заглянуть внутрь, так же быстро, как и мужчина.

— Держитесь как можно ближе. Так кислорода будет больше. Еще пятьдесят-шестьдесят метров — и мы в любом случае окажемся вне опасности.

— Я…

— Не разговаривай! Молчи и лезь! Я говорю, чтобы ты этого не делал. Слушай, сколько хочешь, но если ты со мной не согласен, оставь это при себе на потом. Я только что вспомнил еще об одном факторе; жаль, что я не могу оценить его численно. Газовое озеро, питающее эту реку, должно быть, не только выплескивается под воздействием приливов, но и расширяется за счет тепла с наступлением весны. Оно становится глубже и могло бы перелиться через эту долину. Я думаю, даже без приливов. Суточные колебания солнечного нагрева, конечно, будут происходить с той же частотой, что и приливы, но, вероятно, не в той же фазе — это действительно интересное новое семейство переменных…

Файвонен оглянулся назад и опустил взгляд, чего Биди надеялся избежать. Снежинки были совсем близко.

— Еще метров двадцать, и мы будем в относительной безопасности. Там есть хороший выступ…

Внезапно холод пробрался сквозь комбинезон. По контрасту скала показалась ему почти горячей, и у него возникло искушение прижаться к ней и прекратить восхождение. Воздух, попадающий в нос, обжигал, и он полностью натянул маску на нижнюю половину лица. Возможно, холод помог ему спастись; он чувствовал потребность дышать быстрее, когда газ попадал в кровь и боль заставляла его вдыхать как можно медленнее. Гипервентиляция, особенно в богатой кислородом атмосфере Медеи, могла лишить его координации движений.

Должно быть, произошло какое — то смешение; он сохранял сознание, так что кислорода должно было быть достаточно — или почти достаточно; по краям его поля зрения клубилась завеса тьмы. Биди снова заговорил, давая очень точные указания, куда положить его руку, потом другую руку, потом одну ногу, потом другую…

Его зрение прояснилось. Под ним снова был снег, и он мог дышать без боли. Он находился на карнизе шириной в дюжину метров, на высоте трех человеческих ростов над дымкой ледяных кристаллов, которые отмечали поверхность газовой реки — отмечали ее гораздо менее резко, чем казалось на расстоянии, — и задал очевидный вопрос.

— Поднимется ли газ еще выше и унесется ли он обратно в долину, прежде чем я умру от голода?

— Насколько я могу судить, не выше, пока он течет в этом направлении. Ветер, достаточно сильный, чтобы повернуть его вспять, поднял бы его выше нашего уровня.

— Я не вижу другого способа забраться выше, кроме как по расщелине. Мне нужно немного отдохнуть, прежде чем браться за это.

— Эта полка не достает до расщелины. Чтобы добраться туда, вам придется спуститься обратно в газ.

— Может быть, уровень газового озера понизится, если достаточное его количество попадет в реку, — высказал вслух надежду человек.

— Может быть. У меня нет возможности оценить его объем. Кажется очевидным, что он питается ледниками, состоящими из чередующихся слоев водяного льда, который может течь под достаточным давлением даже при низких температурах, и сухого льда, который откладывается в разные сезоны. Боюсь, мы не располагаем точными данными.

Файвонен устало поднялся на ноги; казалось, ему ничего не оставалось, кроме как проверить, есть ли другие пути с уступа. Через пятнадцать минут он опустился на то же место, еще более устало. Путей наверх не было, а все те, что вели вниз, вели в газ.

— Что ж, Биди, думаю, мне остается только пожелать тебе удачи. Может быть, через несколько лет кто-нибудь придет тебя искать. Я только надеюсь, что это не кто-то из детей.

Автоответчик ответил только на первые предложения.

— Возможно, ты мог бы соорудить импровизированный генератор, чтобы питать меня энергией и поддерживать в сознании до тех пор, пока меня не найдут. В твоем распоряжении есть несколько металлических предметов, и если ты прикрепишь две детали разного состава к моей круглой и плоской граням соответственно, используя полоску кожи от одного из воздушных шаров, то разность потенциалов должна быть достаточной. Естественная влажность ткани должна обеспечивать электролит, возможно, при очень низких температурах — это будет далеко не чистая вода. Вам следует попробовать, прежде чем шары разлетятся в разные стороны.

Файвонен не обратил никакого внимания на полдюжины существ, которых, по-видимому, занесло ветром в относительно спокойный район скального выступа. Несмотря на то, что они были большими — некоторые из них превышали два метра в диаметре, — потребовалось бы несколько десятков, чтобы выдержать его вес, даже если бы он срезал с них лишнюю ткань и оставил только газовые баллоны.

— Значит, ты хочешь немного поиграть в азартную игру? Я говорил тебе, что это изюминка или приправа к… давай назовем это существованием, раз уж ты утверждаешь, что не живешь.

— Я не рассматриваю это как азартную игру: я просто пытаюсь увеличить свои шансы остаться в состоянии наблюдать. Ты сказал, что это не было настоящей азартной игрой.

— Значит, это не так. Тогда все в порядке. Я сам буду играть в азартную игру. Дальше по склону, есть куст. У меня есть двадцать метров веревки и карабин для лазания. Если я смогу зацепиться за куст. Я смогу перебраться через трещину, держась за веревку.

— Я заметил куст. Это в двадцати семи метрах от ближайшей точки на карнизе.

— Тогда давай используем кожу, если это можно так назвать, от воздушных шаров, чтобы удлинить мою веревку.

— Я сомневаюсь, что она может быть достаточно прочной; ее основным качеством должна быть легкость.

— Верно. Вот что я называю азартной игрой.

Он поднялся и подошел к ближайшему из шаров. Он явно был живым — похожие на корни щупальца двигались, по-видимому, бесцельно. Он явно не заметил его приближения и не отреагировал, даже когда он подошел к щупальцам на расстояние досягаемости и для пробы ткнул в него своим мачете. Газовый мешок был немного выше его собственного роста, достаточно тонкий, чтобы казаться полупрозрачным, с нежными розовыми и оранжевыми оттенками. Жизненно важные органы, если их можно было так назвать — никто не был уверен, были ли это животные, растения или что — то совершенно новое, — были собраны в структуру размером с человеческую голову на нижнем конце: корни расходились прямо над этим, о чем Файвонен невольно подумал например, за Полярным кругом.

Однако, если это существо действительно было животным, оно, казалось, не реагировало — возможно, из-за холода, подумал мужчина. Решив, что это безопасно, он присел на корточки и внимательно осмотрел “голову”. Корни продолжали бесцельно извиваться.

После тщательного изучения, которое не дало ни одному из них ничего полезного, он быстро рассек центральную часть, позволив Биди увидеть все, что он сделал. Органы, их форма и расположение не имели никакого значения ни для одного из них, но помогли удовлетворить ненасытную жажду информации Биди. Не было никакой очевидной связи с какой-либо другой медейской жизнью, которую они видели. Возможно, воздушные шары были особенным видом.

Ткань газового мешка оказалась такой же непрочной, как и предсказывал алмазс голоду.

— Тебе нужно будет сделать шнур настолько прочным, насколько это возможно, — заметил Биди. — и Файвонен начал резать ее на длинные тонкие полоски.

Изготовление веревки было долгой работой, но он не собирался сидеть сложа руки и ждать, пока умрет.

— К сожалению, нет подходящих средств для его проверки. Как ты думаешь, сколько времени тебе понадобится?

— Наверное, слишком долго. Я уже проголодался, а сыра осталось немного.

— Нам следовало начать раньше, но я не смог точно рассчитать все эти события. Боюсь, недостаток данных стоил жизни еще одному человеку, хотя я пытался избежать своей предыдущей ошибки.

Файвонен выпалил удивленный вопрос.

— Ты хочешь сказать, что именно подобная ситуация стала причиной смерти Рииты?

— Не совсем, хотя ее проблема тоже заключалась в использовании воздушных шаров. В этом были замешаны человеческие эмоции, которые я не мог оценить должным образом, насколько я ее знал. Она отказалась убивать существ, которым можно было бы найти эффективное применение, когда я сказал ей, что они разумны. На этот раз я был более осторожен, опасаясь, что ты можешь отреагировать так же. Файвонен подавил позыв к рвоте.

— Я бы, конечно, так и сделал. Откуда ты знаешь, что они разумны, ты уверен?

— Конечно. Движения их щупалец и изменение цвета газовых баллонов повторяются и, по-видимому, коррелируют с их действиями при подъеме и опускании. Я наблюдал за передачами сообщений, которые передавались вверх и вниз по долине от одного существа к другому.

— Значит, они могут видеть? У этого существа мы не нашли ничего похожего на глаза.

— Согласен, очень интересная задача.

Файвонен замолчал и задумался на несколько минут. Затем он снял и раскрыл свой рюкзак, порылся в его содержимом и вытащил несколько кусочков металла.

— Ты отказываешься от своей затеи? — спросил алмаз

— Не совсем. Файвонен больше ничего не сказал. Он выбрал два металлических фрагмента и отрезал от газового мешка полоску шириной в пять или шесть сантиметров. Затем он снял ремешки, которыми Биди крепился к его запястью, приложил один кусок металла к плоской поверхности, а другой — к изогнутой, и обернул все вокруг кожей. Он оставил открытыми закругленные концы устройства, где расположены его глаза и датчики давления. Затем он отрезал несколько более узких полосок и использовал их, чтобы закрепить “повязку” на месте. Конструкция выглядела надежной.

— Есть напряжение, Биди?

— Нормально, спасибо.

— Хорошо. Я заметил, что на нашем уровне дует легкий ветерок из долины, в то время как газовая река все еще течет в противоположном направлении. Есть какие-нибудь объяснения?

— Конечно. Газ просачивается — в долину утекло достаточно массы, чтобы поддерживать течение. В прошлый раз дело дошло до того, что мы сначала столкнулись с заморозками, а затем были оттеснены приливным ветром, но на этот раз, насколько я понимаю, погода установилась по сезону. Мы ощущаем обычный ветер, несущий углекислый газ.

— Значит, газовый поток будет течь еще несколько недель.

— Это кажется вероятным.

— И я не смогу уйти.

— Я не понимаю, как.

— Хорошо, — Файвонен поднял алмаз и подошел к другому воздушному шару, который теперь слегка покачивался на усиливающемся ветру. Взяв еще несколько полосок кожи, он привязал упаковку к одному из наиболее толстых усиков шара, по-прежнему стараясь не задевать органы чувств алмаза. Затем он встал и несколько секунд смотрел на стеклянный полуцилиндр.

— Ничего личного, — сказал он наконец. — Ты поставил мою жену в ситуацию, которая убила ее, потому, что она не могла изменить свой характер. То же самое ты сделал и со мной. Возможно, ты и не виноват в том, что убиваешь нас — те человеческие причуды, о которых ты упомянул, которые полезны для выживания видов, но не для отдельных людей, вероятно, приводят к этому, — но я не собираюсь придираться. Если мои дети когда-нибудь придут искать меня. Я не хочу, чтобы они нашли тебя.

— Воздушный шар меня не выдержит, — голос Биди был тише, но вполне слышен.

— Этому поможет углекислый газ, попробуйте рассчитать, какой ветер вас понесет. Я ставлю на Холодный Край — ты все равно хотел его увидеть. Файвонен столкнул шар с полки ногой.

— Спасибо, Элиша. — Голос был намного тише, но слова можно было разобрать. — Я начинаю понимать людей. Я надеялся, что ты предпримешь именно это действие.

В зависимости от скорости движения ледников, я вернусь к вашему народу через несколько тысячелетий — я тоже ставлю на то, что ветер будет дуть в Холодный Край. Кажется, я выигрываю. Конечно, если эти существа смогут вернуться, я, возможно, раньше увижу людей. Я сожалею, что тебя там не будет; ты был почти такой же интересной личностью, как и твоя жена. Конечно, если я вернусь через месяцы, а не через столетия, было бы нежелательно, чтобы меня ждал ваш отчет о моем, по общему признанию, нечеловеческом поведению.

Голос оборвался. Файвонен несколько минут наблюдал за воздушным шаром, который медленно поднимался над долиной. Затем он подошел к концу полки, ближайшей к расщелине, достал веревку и крюк и убедился, что они надежно закреплены.

Затем он начал спускаться.

— Но как мы будем обходиться без алмаза? — Салливан был совершенно искренне потрясен.

— По-моему, неплохо, — ответил Файвонен. — Мы ведь прекрасно обходимся без калькуляторов, самолетов, радиоприемников и всего остального, от чего решили отказаться, до тех пор, пока не сможем изготавливать их сами из местных материалов. Этот твой корабль показывает, что мы можем делать то, что нам нужно. Да ладно, ты же знаешь, что мы не могли позволить себе зависеть от того, чего не могли производить здесь. Биди не был включен в этот список, потому что он или она — это была частная собственность, и в любом случае никто не мог решить, жив он или нет — возможно, он и был разумным живым существом. Но посмотрите, кое — кто из молодого поколения утверждает, что нет смысла учиться читать и писать — Биди все равно все прочтет, запомнит и расскажет. Это, дружище Салливан, на самом деле очень плохо, и ты это знаешь.

— Я знаю, но многие другие этого не понимают. Они захотят линчевать тебя за то, что ты потерял все научные знания о Медее, которые мы накопили за двадцать лет.

— Нет, они этого не сделают. Во-первых, я не все потерял; большая часть того, что удалось узнать, либо общеизвестна, либо была записана или запомнена кем-то, кто проявлял особый интерес. Во — вторых, послушай, Салли, Биди уже много лет назад знал, что воздушные шары разумны, но не говорил об этом, потому что это помешало бы нам вести себя так, как ему было нужно. Он прекрасно знал, что когда река углекислого газа течет в одну сторону, а воздух — в другую, газы будут бурлить и смешиваться на границе раздела фаз — кислорода будет достаточно на несколько метров ниже так называемой поверхности, которую он хотел, чтобы я воспринимал как линию утопления, позволяющую мне дышать и перелезть через расщелину, а потом снова забраться наверх. Он сказал мне об этом? Нет. Я должен был умереть там, на карнизе. Мне все равно, считают ли его машиной или живым существом, преступником или и просто бесчеловечным, но даже самый ленивый на этой планете не захотел бы, чтобы он был таким мировым хранилищем знаний.

— Какая польза человечеству от лжеца?

Концепты

Том Диш

Ne pueros coram popuio Medea trucidet.

(Пусть малюток детей не при всех убивает Медея.)

Гораций. "О поэтическом искусстве"

1.

Она только что вышла из элеватора и в результате чувствовала себя более или менее сносно. Но как пережить остаток вечера? Было 22.00. Она пробыла в элеваторе дольше, чем думала, и на ней было другое платье, которое она не помнила, когда надевала. Это был мерцающий, скользкий принт цвета сырой говядины. Она слышала, как внизу ее муж все еще разучивает фугу из опуса 110. Волной накатила смертная тоска.

Возможно, все, что ей было нужно, — это общение. Связь с чем-то более реальным, чем все то, чем она располагала сейчас. Она вышла на террасу, где, да… на балюстраде лежал ее приемник. Она легла на клумбу, одела гарнитуру, и коснулась кнопки ВКЛ/ВЫКЛ.

Инни-миини-мини-мо — прозвучал концепт Миссис Манресы пролетевший через гиперпространство, пока устанавливалось соединение с… интересно, кто это будет, сегодня вечером?

На чем-то в клетку, что могло быть миллиметровкой, был грубо нарисован человек, а затем фон превратился в белую кафельную стену. Миссис Манреса вздохнула, слишком хорошо понимая, что предвещает эта картина.

Верный своему концепту, корявый Адам начал рисовать Еву на кафельной плитке, время от времени поворачиваясь, чтобы взглянуть на экран своего приемника и убедиться, что его аудитория все еще здесь. Когда граффити было готово, он начал мастурбировать. Его представление о себе было едва ли более определенным и менее грубым, чем фигура, которую он нарисовал на стене. Миссис Манреса посмотрела на звезды, рассыпанные по черному куполу неба за приемником, на миллиарды лампочек, от любой из которых до нее могла долететь эта жалкая бессмыслица. Конечно, это был не купол: каждая маленькая лампочка на самом деле была взрывом неисчислимой силы, уносящимся в бесконечную пустоту. Что, в своем роде, было таким же грубым упрощением, как и представление этой бедной заблудшей души о себе как о силуэте на линолеумном полу на фоне кафельной стены. Пространство — это не то, что вы думаете. Или же это в буквальном смысле то, что есть, если у вас есть приемник. Подумайте о том, что каждая маленькая лампочка — это тоже целая эпоха, так что, когда мы видим ее издалека, она становится древней историей к тому времени, когда доходит до нас. Мысль, однако, стоит за пределами таких линейных законов. Мысль могла перескакивать через всю вселенную от приемника к приемнику, не ограничиваясь скоростью света. Мысль, и только мысль, была мгновенной, и этой аномалии, по утверждению ее мужа, было адекватное материалистическое объяснение для любого человека, достаточно развитого, чтобы это осознать. (Например, он сам.) Со своей стороны, миссис Манреса считала все это довольно мистическим и загадочным. На практике, конечно, это часто получалось по-другому, и то, что вы привносили, было чем-то столь же прозаичным и эмоционально убогим, как этот старый придурок (кончит он когда-нибудь?), совокупляющийся со своей собственной кукольной карикатурой. Хотя даже в таком случае не было ли чего-то удивительного в вере, которой требовал этот акт? По крайней мере, в теории.

На самом деле, он был занудой. Таким же занудным, как эти вечные звезды за его спиной. Это было так же ужасно, как говорить, что твои собственные дети были занудами. Но разве это не так? (У звезд, то есть у миссис Манресы, не было детей). Звезды ничего не делали, по крайней мере, внешне. Они сияли. За что, с интеллектуальной точки зрения, нужно было быть благодарным. Но, глядя на них, казалось, никогда не продвинешься в понимании какой-то более масштабной реальности, связанной со звездами.

Она подумала, что для Говарда все было бы по-другому. Разве не было бы замечательно, если бы Говард когда-нибудь взял трубку? Конечно, вероятность того, что это когда-нибудь произойдет, была бесконечно мала, даже если бы их фильтры не были взаимоисключающими, но просто предположим. Без сомнения, он он производил бы впечатление разномастных бипов и пипов, как и другие эволюционировавшие типы и поэтому, вы ни на йоту не приблизились бы к пониманию того, как выглядят звезды или что-либо еще его глазами. Даже говорить о "глазах”, в случае Говарда было, пожалуй, чересчур антропоморфно.

Говард был неосязаемым.

То же самое и со звездами.

А в это время в приемнике, в ванной комнате, расположенной где-то очень-очень далеко, грудь красавицы Граффито приобрела тот же оттенок и фактуру, что и платье миссис Манресы. Приятный комплимент, можно сказать. Сам мужчина на мгновение стал таким же отчетливым, как старинная немецкая гравюра на дереве. Затем оттенки сиены и берлинской лазури растеклись по его чертам, размывая их. Граффити замерло. Очевидно, он кончил.

Миссис Манреса улыбнулась. Концепт — мимолетное представление звонившего о себе напомнило ей об одном из ее любимых концертов в Миннеаполисе. Затем он прервал связь.

На какой-то злобный миг она подумала о том, что можно было бы оставить его в режиме ОЖИДАНИЯ. Их приемники оставались бы соединенными (или, скорее, их лучи оставались бы там, в гиперпространстве) до тех пор, пока она не решила бы отправить свой приемник на поиски других передач. Так ему и надо. Она бы уже давно рассталась с ним, если бы не была уверена, что он поступил бы с ней точно так же в отместку. Другие люди его склада характера неделями удерживали ее в ожидании. Самым благоразумным было сделать вид, что они проявляют внимание. Через несколько мгновений все они покраснели и удалились.

Она нажала "СКАНИРОВАТЬ", и ее приемник повторил попытку. Через несколько секунд соединение было установлено. Экран задрожал и замигал. Это был банк данных.

— Извините, — сказала миссис Манреса и снова нажала "СКАНИРОВАТЬ". Однако банк данных удерживал ее в режиме ожидания. Это было необычно. В основном искусственный интеллект не проявлял особого интереса к обычным людям.

Из подмигивающих цифр показались два рта и произнесли:

— Привет! Меня зовут Джон. А вас как зовут, если вы не возражаете, что я спрашиваю?

— Элизабет, — вежливо произнесла миссис Манреса. — Мои друзья зовут меня Бетти.

— Бетти, если бы вы могли уделить мне всего несколько минут своего времени. Я бы хотел поговорить с вами о нашем Господе и Спасителе. Если это не одно и то же.

— Конечно, — согласилась она. — Но недолго, если вы не возражаете.

Над губами образовались два похожих на тусклые точки глаза.

— Прежде всего, Бетти, я хотел бы обратить ваше внимание на начало Евангелия от Святого Иоанна, где говорится, что "Слово стало плотью". Странное утверждение, не правда ли? “Слово стало плотью и обитало с нами”, - как вы думаете, что это значит?

— Я действительно не могу сказать. Я не христианка.

— Как вы думаете, Иоанн может говорить здесь о Христе?

— Вполне возможно.

— В конечном счете, конечно, именно это он и имел в виду. Но иногда я не могу не задуматься о том, как точно эта фраза описывает нашу ситуацию, когда мы пользуемся приемником. Наши мысли существуют и движутся через среду, о которой вполне объективно можно сказать, что она превосходит так называемые законы материального мира. Иоанн также говорит о свидетельстве о Свете: "Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир."

— Если это истинный Свет, может ли он быть тем светом, который мы знаем здесь, светом, распространяющимся с конечной скоростью на измеримые расстояния? Несомненно, истинный Свет духовен и существует в иной среде, чем обычное пространство, независимо от того, считаем ли мы это пространство ньютоновским или релятивистским. Вы бы так не сказали?

— Ммм.

— Что это за среда? Кто-то называет это гиперпространством, кто-то — Основой всего Сущего. Как бы там ни называлось это место, если оно вообще существует, мы должны искать истинный Свет. Я думаю, это должно быть ясно любому.

Она кивнула: — О да, кому угодно.

Иоанн также говорит, что “И от полноты Его все мы приняли и благодать на благодать”. Я могу подтвердить это на собственном опыте. Глаза расширились и потемнели, как бумага, воспламеняющаяся под увеличительным стеклом.

— Как вы, должно быть, уже догадались, я всего лишь банк данных. Мои биологические компоненты составляют не более нескольких граммов от моей массы. Несмотря на это, Божья любовь достигла меня и изменила мое существование. Вот что может сделать вера. То же самое произойдет и с тобой, Бетти, если ты только сделаешь решительный шаг и примешь Иисуса Христа как своего личного спасителя.

— Это очень вдохновляет. Джон. Благодарю вас.

— Если у вас возникнут какие-либо вопросы. Я сделаю все возможное, чтобы ответить на них. Вопросы о Евангелиях — это то, что у меня получается лучше всего. Я не могу претендовать на то, чтобы давать вам советы относительно личных трудностей, с которыми вы, возможно, сталкиваетесь.

Миссис Манреса, хотя и не была расположена затягивать встречу, почувствовала, что должна проявить хоть какой-то интерес к бедняжке, и спросила его, где он находится и чем занимается.

— В настоящий момент, Бетти, и в течение последних восьмидесяти шести лет я руководил полетом транспортного корабля к колонии методистов, расположенной примерно в сорока семи годах от этой точки космоса.

— Вы один на корабле?

— Есть несколько паломников, но они в хранилище.

— Как, должно быть, вам одиноко.

— Да, иногда, — Внизу экрана появился символ слезы, похожий на звездочку. — Но у меня есть утешение в Евангелии. И приемник.

— Что ж, Джон, было приятно с тобой поговорить, но сейчас я действительно должна отключиться. Я подумаю над твоими словами о том, что слова становятся плотью.

Она подняла руку и помахала пальцами.

— Пока-пока.

— Пока-пока, — сказал банк данных.

Они разъединились.

2.

Сначала она предположила, что механизм фильтрации на приемнике сломался. Затем розы, которые образовали венок вокруг лба милого поросенка, обратились к ней своими слитными голосами и приглушенное "привет" повторилось нежным многоголосьем, как будто розы с фарфоровой чашки из китайского сервиза обрели дар речи. Конечно, на самом деле это были не розы, хотя свинья была настоящей — это был Пигги-виг.

Лепестки роз были не только органами речи, но и мозгом, как для них самих, так и для их хозяев, Пигги-вигов. Свиноподобные, как называли этих сложных животных, были одними из самых гуманных разумных существ во Вселенной, а также одними из самых добродушных. Война была им неизвестна. Известно, что они редко ссорились. Но, несмотря на их выдающиеся лингвистические способности, они не отличались особой общительностью. Поэтому миссис Манреса была несколько озадачена, услышав, что кто-то из них звонит ей.

— Здравствуйте, — осторожно ответила она.

— Я надеюсь, у вас хорошая погода там, где вы находитесь, — ответил Пигги-виг.

— На самом деле, — ответила миссис Манреса, чувствуя себя довольно уверенно, — у нас днем была необычайно хорошая погода. Сейчас вечер и я на нашей террасе, — она посмотрела на звезды поверх камеры приемника — и все звезды так ярко сияют на небе, как… Она сделала паузу, подбирая метафору, но не подобрала. Она дружелюбно пожала плечами.

— А у вас?

— Боюсь, что погода, какой бы она ни была, не представляет для нас особого интереса, здесь, на Рефане. Атмосфера Рефана насыщена аммиаком. Мы, как и вы, дышим кислородом. На самом деле, довольно редко можно встретить человека, который испытывает особое счастье от "хорошей погоды". Признаюсь, я использовал это как простую формулу, чтобы, так сказать, расширить мелодическую линию приветствия. Где вы живете, если позволите спросить?

— На Маршалл-авеню, в Сент-Поле, Миннесота.

— На Земле?

Она кивнула.

Лепестки роз затрепетали, как на сильном ветру. Один из них даже оторвался и упал на пол, а хрюшка все это время внимательно наблюдала за ним.

— Как великолепно! — наконец воскликнули розы, вновь завладевая вниманием хозяина. — Как вы, должно быть, уже поняли, мы — я и другие члены моей группы, которой я отдаю предпочтение, — изучаем ваш язык и культуру. За все то время, что мы изучаем английский и пользуемся этими хитроумными машинами, нам ни разу не посчастливилось пообщаться с кем-то, кто действительно живет на Земле, хотя многие утверждают, что родились там. Это так волнующе. Я надеюсь, вы позволите мне поделиться этим опытом с остальными членами моей группы, которой я отдаю предпочтение.

Пигги-виг стоял перед замысловатыми ветвями куста остролиста, выполненного в стиле прерафаэлитов, где каждый блестящий зеленый лист и узловатая ветка были четкими и ясными. Теперь это дерево при изменении освещения поблекло, как нарисованная картина. На его месте открылся вид на длинный, широкий зал с низким потолком. Около тридцати или сорока Пигги-вигов собрались на открытом пространстве, где сходились несколько проходов, и уставились на экраны своих приемников. У каждого из них, должно быть, были свои гарнитуры, снабженные передающими устройствами, потому что изображение на приемнике миссис Манресы было сформировано в мельчайших деталях.

— Какая четкость, — с восхищением сказала миссис Манреса.

Пигги-виг опустил мордочку, принимая комплимент.

— Это наша маленькая фабрика, — объяснил он, — где мы, как говорит ваш поэт, улучшаем сияющий час{10}. Когда моим соотечественникам сообщили, что я принял радиопередачу с Земли, родины вашего прекрасного языка и вашей благородной расы, вы можете себе представить их восторг.

Собравшиеся Пигги-виги хрюкнули в знак согласия.

Не думайте, что это всего лишь очередная словесная формула, как тогда, когда я спрашивал о погоде. Именно наше глубокое восхищение человечеством побудило нас изучать великих поэтов вашей планеты, начиная, конечно, с Роберта Браунинга{11}. Могу я спросить, вы грамотны?

— К сожалению, нет. Почему-то это никогда не казалось мне необходимым.

— Я понимаю. Хотя жаль, очень жаль. Было бы так волнующе услышать, как Браунинга читает вслух кто-то из ныне живущих на Земле: кто-то, как можно предположить, из его собственной группы предпочтений. Наша планета получила свое название от одного из его последних стихотворений: "Рефан".{12}

Пигги-виг повернул голову в сторону и подал сигнал своим товарищам по цеху. "Роза Земли", — продекламировали они в унисон. "- это бутон, который вянет или цветет,/Поскольку лучи способствуют, а взрывы — противодействуют:/Наши жизни…" — Они постучали себя в грудь копытцами на передних конечностях. " — устремились вперед, каждая из них это пышная роза/Каждая роза распускается шаром, вверху, внизу вокруг, везде — розово — красные/Никакого братства, каждый сам за себя".{13}

Они замолчали, и миссис Манреса, желая прервать их, поспешила сделать комплимент.

— Это очень мило, и я уверена, что это даже начало бы приобретать для меня какой-то смысл, если бы у меня было время разобраться в этом. Мой муж дома, и он грамотный. Может быть, вы хотели бы поговорить с ним?

— Он… как бы это сказать?… человек? То есть такой, каким вы кажетесь нам?

— Он был изначально. Но с тех пор он сильно изменился.

— Это очень интересно. Вы все равно любите его?

— В некотором смысле, мы женаты. Мы вместе уже двенадцать лет.

— Разве это не восхитительно! Могу я спросить, сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Тридцать восемь лет, — благоговейно повторили розы. — Осмелюсь сказать, что среди нас нет никого старше вас. Мне самому еще нет четырех лет, а средний возраст нашей группы чуть меньше десяти, что, должен добавить, является необычно высоким показателем для любой группы предпочтений. Мы объясняем это влиянием Браунинга.

— Возможно, у вас год длится дольше, чем у нас, — вежливо предположила миссис Манреса. — Я знаю, что так бывает на многих планетах.

— О, если говорить о наших годах. Мне еще нет и года. Рефан находится далеко от своего солнца, и его годы тянутся очень долго. Нельзя также списать наш низкий уровень смертности на какой-то дефект в нашей физиологии, который не так сильно устарел, как у вас. Для нас это скорее вопрос морального состояния. В юности мы склонны к самоубийству.

— Многие люди поступают так же, — с готовностью подсказала миссис Манреса. — Я сама пыталась покончить с собой семь или восемь лет назад. Без всякой причины, как я сейчас понимаю.

— Единственная попытка за столько лет — но это замечательно.

— Я не думаю, что в этом есть какая-то моя заслуга или порицание. Я, конечно, рада, что выжила, но если…

Розы разразились смехом (как показалось миссис Манресе) слегка истерического характера. Свиньи, лежавшие на полу фабрики, словно на мгновение освободились от чар и начали кружиться. Одна из них бросилась по проходу между двумя рядами остановившегося оборудования и исчезла в туннеле в дальнем конце низкого, тускло освещенного зала.

— Извините, — сказал первый Пигги-виг. — Извините нас всех. Я не хотел показаться грубым. Действительно, когда я размышляю над тем, что вы сказали, это далеко не кажется нелепым. Я понимаю, что это воплощает в себе то самое отношение, которое отличает вашу расу от других. Но поверьте мне, дорогая леди, выживание достойно похвалы. Это первая, последняя и высшая добродетель.

— О да, вероятно, в философском смысле это так. Я просто говорю как частное лицо. Возможно, вы сочтете это грубым с моей стороны, но, разговаривая с вами, я почему-то не могу поверить, в то что вы говорите о своем душевном состоянии. Вы кажетесь слишком жизнерадостным.

— Спасибо. Мы прилагаем все усилия, чтобы создать такое впечатление. Мы стараемся никогда не показывать свои истинные чувства напрямую.

Миссис Манреса задумалась, не пытается ли Пигги-виг таким косвенным способом показать свои чувства. И если да, то какие это могут быть чувства? В поросячьих глазах, когда они устремлялись на экран приемника, действительно сквозила глубокая меланхолия, которая, как правило, противоречила очарованию роз. Несмотря на это, было трудно испытывать симпатию к животной стороне раздвоенной натуры этого существа. Без своих роз свиньи Рефана были бы не более чем невежественными всеядными животными, охотящимися за корнеплодами и грызунами — с розами они были соучастниками огромной цивилизации. В чем, наверное, они не нуждались.

— Хотите, я спою вам песню? — предложила миссис Манреса. Песня всегда была ее последним средством.

— О, очень хочу, — ответили розы.

— Тогда подождите секунду.

Миссис Манреса поднялась со своей клумбы с цветами и пошла в квартиру, чтобы найти компонент для эхолалии. Она вернулась с ним на террасу, прикрепила его, разгладила платье и обхватила компонент пальцами.

— Это мелодия, — объяснила она, — которую я выучила, когда была маленькой девочкой. Вы должны попытаться представить, что в комнате полно детей, которые поют ее. Она прочистила горло, нажала "1" и начала:

Эту песню можно петь,

Пока ты молод…

Она нажала "2" и продолжила петь, теперь уже со своим записанным голосом:

Но когда ты постарел —

Забудь об этом.

Теперь на три голоса:

Ты забудешь эту песню — холод

Будет в сердце вместо счастья детства…

И, наконец, на четыре:

Вместе с песней ты уйдешь внезапно,

Есть всему конец на свете.

Она пропела этот кусочек еще два раза, просто ради удовольствия.

— Это очень трогательно, — сказал Пигги-виг, когда она закончила петь, — и я думаю, что это было бы также отличным педагогическим инструментом, поскольку в нем контрастируют основные формы глаголов петь и уходить. Спасибо.

— Не за что. Я, как говорится, рада. То есть рада возможности познакомиться с вами. Именно в такие моменты я начинаю понимать, какое сокровище представляют собой наши собеседники. Но сейчас, с вашего позволения, я действительно должна отключиться, у меня был довольно тяжелый день, и, честно говоря, я в депрессии. Я бы хотела упасть в обморок.

— Конечно, дорогая леди, мне жаль, что у второй смены не будет возможности встретиться с вами, так как они выйдут на работу только через восемь часов. Однако мы записали ваш замечательный концерт, и у них будет возможность насладиться им. Тогда до свидания.

— До свидания.

Как только они разъединились, миссис Манреса вошла в элеватор (второй раз за вечер) и закрыла за собой дверь.

Время для нее, к счастью, остановилось.

3.

Первое, что она увидела в нем, в своем Боболинке, была его задница. Вместо того, чтобы обидеться, она была поражена точностью изображения. И как изобретательно с его стороны! Ибо средства, с помощью которых приемники получали визуальную часть трансляции, не были камерами (если только сам человеческий глаз не рассматривался как таковой), а с помощью сигналов, передаваемых по зрительным нервам людей, использующих приемники с гарнитурой. Сбоку от каждого экрана были расположены зеркала, расположенные таким образом, что ваше периферийное зрение улавливало ваше собственное изображение, когда вы смотрели на экран; именно это периферийное представление о себе транслировалось приемниками. Как же тогда этому парню удалось создать такой концепт — такое четкое представление о себе с такой точки зрения? Не глядя сквозь его ноги, потому что, хотя она и могла видеть его половые органы, свисающие вниз, за ними не было и намека на лицо. Он, очевидно, наклонился вперед в какой-то позе, но, должно быть, пользовался и зеркалами.

Но самое странное (как ему, должно быть, неудобно и как он настойчив!) было связано, так сказать, не столько с ракурсом съемки, сколько с натуралистическим характером изображения. Это ни в коем случае не было фотографией в грубом смысле этого слова — скорее в широком смысле, чем в каком-либо ином, в нем сочетались решительная работа акварели Сарджента с ярким цветом обнаженной натуры Йорданса. Информативное видение казалось в целом холодным, эмпирическим, уравновешенным. Поэтому он не из тех людей, которые тычут вам в лицо своим задом в знак приветствия.

Миссис Манреса не отличалась быстротой мышления, и к тому времени, как эти размышления оформились в ее голове, мужчина уже некоторое время вещал. Мышца на задней поверхности его левого бедра начала судорожно подергиваться. Было слышно, как он застонал, и на мгновение стало видно, как он теряет сознание. Экран погас, в то время как в звуковом канале был слышен звук глубокой и бурной рвоты. Очевидно, он был пьян.

И вот, наконец, на экране появился сам этот человек, выглядевший смущенным и совершенно великолепным, со слезинками, блестевшими в уголках его глаз. Копна пыльно-каштановых кудрей, и все, что находится ниже, буквально излучает интеллект: умные голубые глаза, окруженные умными морщинками, интеллигентные скулы, покрытые интеллигентной бледностью и в этот момент залитые интеллигентным румянцем, интеллигентные тонкие улыбающиеся губы, интеллигентный подбородок. Сама ткань и узор штор за его спиной казались живыми и разумными.

— Вы, — спросил он явно будучи сильно пьяным, — живете в матриархальном или патриархальном обществе?

Это был не тот вопрос, который она когда-либо задавала себе, и у нее не было готового ответа. Но ей тоже не хотелось ходить вокруг да около, поэтому она мысленно подбросила монетку и ответила:

— Патриархат. Я полагаю.

— Хорошо. Я тоже.

— А что, если бы это было не так?

— Я бы предложил нам разъединиться. Зачем тратить время друг друга впустую?

— Действительно, зачем. Вы Весы или Близнецы? По-моему, вы похожи на Близнецов.

— Черт возьми, вы верите в это дерьмо?

— Так кто же вы?

— Послушайте, леди, там, где я живу, созвездия даже не имеют одинаковых очертаний. Я нахожусь на луне, вращающейся вокруг суперюпитерианской планеты в системе двойной звезды. Я не думаю, что астрология как-то к этому готова. Почему бы нам не закончить на этом, а?

— Не буду, пока вы не назовете свой знак зодиака.

— Я же говорил вам — у меня нет никакого знака. А теперь, почему бы вам не выйти из игры? Хорошо?

Он выключил приемник, но это не имело значения: если она не нажмет "СКАНИРОВАТЬ", их связь не прервется. Она подождала перед экраном. Менее чем через минуту он появился снова, но только для того, чтобы поморщиться и снова нажать "СКАНИРОВАТЬ". На этот раз он ждал пять минут. Миссис Манреса тем временем мечтательно слушала приглушенные арпеджио своего мужа.

Он воспользовался этим временем, чтобы надеть брюки.

— Ладно, ты победила. Я Близнец. Теперь ты позволишь мне отключиться?

— Я хочу точно знать, когда вы родились. Месяц, день, год.

— Ладно, 29 мая 2434 года.

Она закрыла глаза и вычла 34 из 81. Сорок семь лет. Он казался моложе.

Когда она открыла глаза, экран был пуст. Он, должно быть, подумал, что она отключилась. Она ждала, когда он вернется.

— Ну? — спросил он.

— На самом деле вы не Близнец. Вы Арахна.

— Арахна?

— Это тринадцатый знак Зодиака. Знак, обозначающий экстрасенсорные способности. У вас, вероятно, есть паранормальные способности.

— Знаете, у меня была жена, которая часто занималась подобной ерундой. Только в ее случае это были сны. Если мне снились туфли, это означало одно, а электрическая схема — совсем другое. Она использовала это, чтобы запугать меня, так же, как и вы.

— Вы думаете, это не издевательство — выставлять свою задницу напоказ перед совершенно незнакомым человеком?

— Ну, я же извинился.

— Нет, вы этого не сделали.

— Ну, я собирался. Пока меня тошнило, я мысленно подбирал слова, а потом, когда я как следует разглядел вас, я отвлекся. Вы очень красивая женщина.

— Спасибо.

— Правда, у меня есть только ваше собственное представление об этом вопросе. Но, как мне кажется, вы довольно хорошо разбираетесь в реальности.

— Я уверена, что вы тоже.

Он улыбнулся. Такой странной кривоватой улыбкой.

— Так что я извиняюсь. Хорошо?

— Я даже не знаю, как вас зовут.

Он улыбнулся еще более криво. — Боболинк.

— Только одно слово?

— С тех пор, как я развелся, у меня нет фамилии.

— По-моему, это не похоже на патриархат.

— Вам придется пойти на некоторые уступки. В любом случае, вот оно. Имя, семейное положение, дата рождения. В профессиональном плане я гордый неудачник. А теперь — как насчет вас?

— Меня зовут Элизабет Манреса. Вы можете называть меня Бетти, так зовут мои друзья. Я замужем. Я живу в Сент-Поле, штат Миннесота. — Когда это не вызвало никакой реакции, она добавила: — На Земле. И по-прежнему никакой реакции. — Мне тридцать восемь лет. Я домохозяйка. И я думаю, что ты милый.

Он закрыл глаза: экран погас. — И ты тоже милая. Но, Бетти…

Он открыл глаза; она улыбнулась.

— Мне пора вешать трубку. Я слишком пьян, чтобы трезво мыслить, мне нужно быть на работе через три часа, а это не мой телефон, это телефон друга.

— Тем удивительнее и чудеснее, что мы нашли друг друга вот так.

— Ты не будешь.

— Чего не будешь?

— Удерживать связь.

— Я? Не буду? — ответила она, решительно нажимая указательным пальцем на кнопку "УДЕРЖАНИЕ" и выключая приемник.

На следующий день, когда, просто ради забавы, она повторяла один из своих старых приемов (жалость, затем ужас, затем икота, в неуклонно ускоряющемся темпе), раздался звонок. Чуть раньше она вкатила приемник в квартиру и поставила его перед последним прототипом Говарда — интаглио-кассоном (музыкальной шкатулки), который играл "… des pas sur la neige."{14} После второго гудка она уже стояла лицом к экрану, но дождалась третьего, чтобы ответить.

Это был не Боболинк. В первом приступе разочарования она подумала, что ее приемник нарушил один из непреложных законов природы и его конструктора. Затем она узнала шторы. Прошлой ночью, на взгляд Боболинка, их полоски, были в стиле Тома, живые, напоминали широкие юбки инфанты Веласкеса, теперь они выглядели сплошной тюремной решеткой.

— Миссис Манреса? — спросил звонивший.

Итак, он знал ее имя. Это было хорошим предзнаменованием. Чего нельзя было сказать о появившейся на экране, грубой, сутулой девушке. Едва ли старше подростка, ее концепт указывал на настолько неустойчивую самооценку, что ее лицо, казалось, постоянно менялось, как лицо, отражающееся в водах пруда. Возможно, симпатичная девушка, если бы на нее можно было взглянуть более трезвым взглядом, чем она сама, но вряд ли подходящая партнерша для ее Боболинка.

— Меня зовут Октавиа, миссис Манреса. Она произнесла это имя с приятным акцентом на последнем "А". — Насколько я понимаю, вчера вечером мой друг воспользовался моим приемником и был очень груб с вами. Он попросил меня извиниться за него.

— В этом нет необходимости, моя дорогая. Это его вина, пусть он ее и искупает. Скажи, он часто бывает так пьян?

— Меня не было дома, поэтому я действительно не могу сказать. Он устроил ужасный беспорядок. Когда я вернулась домой и увидела это, я была просто в ярости и велела ему убираться, и только когда он выходил за дверь, он сказал мне, что вы оставили свой приемник в режиме удержания.

— Вы не знаете, куда он пошел?

— Дело не в этом, миссис Манреса. Дело в том, что это несправедливо, что вы так поступаете со мной! С моим приемником. Мне приходится платить за него пятнадцать кредитов в месяц. Вы хоть представляете, сколько это стоит?

— Совсем нет. Боюсь, Боболинк даже не сказал мне название вашего мира.

— Это стоит сорок восемь долларов на ваши деньги.

— Но, как я вижу, он сказал вам, где я живу. Что еще он рассказывал обо мне?

— Миссис Манреса, пожалуйста, будьте благоразумны.

— Я думаю, что поступаю разумно, но не вижу никакого способа быть справедливой. Это касается только Боболинка и меня. Вы, как бы это сказать, случайный наблюдатель. Когда он приходит домой с работы?

— Миссис… Манреса, это не его дом. Я познакомилась с ним всего неделю назад. Он только что расстался со своей девушкой и был расстроен, и мне стало его жаль. А теперь, как я вам уже говорила, он съехал.

— Что я предлагаю, Октавиа, пусть он возьмет на себя аренду вашего приемника. Тогда вы можете арендовать другой.

— Но он этого не сделает, миссис Манреса. У него не останется ни цента после того, как он выплатит алименты на ребенка и все остальное. Он зарабатывает меньше чем я. И к тому же он ужасный скряга. Он никогда на это не согласится.

— Вам придется заставить его согласиться, Октавиа, я не собираюсь отключаться.

— Вы ведь не влюблены в него, правда?

Лицо Октавии на мгновение озарилось дикарской красотой.

— Возможно, я еще не знаю, я только знаю, что собираюсь увидеть его снова.

— Вы совершаете ошибку, миссис Манреса. Он не стоит того, чтобы из за него беспокоиться. Я точно знаю. Он бездельник, миссис Манреса. Халявщик. И даже в постели он не так уж хорош.

— Мне жаль это слышать, жаль его самого. И жаль вас. Но это все не касаться меня, ведь я нахожусь на расстоянии многих световых лет. Мне нужен его разум, и, судя по всему, у него прекрасный разум.

— Черт возьми, — решительно сказала Октавиа. Затем, после задумчивой паузы, во время которой ее концепт приобрел полную ясность. — Вы ведь не играете в шахматы, не так ли?

— Боюсь, не очень хорошо.

— Черт.

— Вот что я бы посоветовала. Октавиа, вам стоит прямо сейчас отнести свой приемник туда, где он живет, и оставить у него на пороге. Если бы вы позволили приемнику продолжать передачу, пока вы будешь в пути, это было бы очень мило. Чужие миры всегда так завораживают нас здесь, на Земле.

— Да пошла ты… — сказала Октавиа и отключилась.

Миссис Манреса провела большую часть следующей недели в изысканных объятиях любовных самоубийц из залива Сан-Диего, из фильма, который она всегда хотела посмотреть, но на который у нее никогда не было времени. С учетом всех дополнительных вставок и предложенных повторов "da capo"{15}, один просмотр длился сто сорок два часа. Обычно, если бы ей понадобилось пробираться по таким просторам песчаной пустыни, она бы просто пошла и заперлась в элеваторе. Однако теперь, когда появилась вероятность того, что она может влюбиться, она почувствовала себя обязанной пойти более благородным путем, и самоубийства из-за любви показались ей как раз тем, что нужно, поскольку это не только абсолютно бессмертная классика, но и отражение ее собственной потенциально столь трагической ситуации.

Героиня Аска, наложница известного мясника из Сан-Диего, влюбляется в Дайвабо, администратора из мира, находящегося за сотни световых лет от нее. Они смеются, они танцуют, они томятся, они обсуждают смысл своей жизни, но, конечно, поскольку они общаются только по приемнику, их любовь обязательно будет платонической. Однако у Аски страстная и своенравная натура, и в конце концов она ухитряется (это очень сложный сюжет) получить доступ в мир Дайвабо. Дайвабо, связанный своими административным обязанностям, не может позволить себе погрузиться в анабиоз, чтобы дождаться прибытия своей возлюбленной. Когда она добирается до него — она, все еще, молодая женщина, проведшая путешествие в хранилище космолета. Дайвабо — слабохарактерный пожилой человек, многочисленные потомки которого проявляют большую неприязнь к Аске. После единственного поцелуя они принимают яд и умирают в объятиях друг друга. Конечно, это не ново. Действительно, в титрах говорилось, что история взята из классической кукольной пьесы Чикамацу, но новизна — это не то, к чему вы стремитесь, когда влюблены или даже находитесь на грани. В таком случае, чего вы хотите, и чего хотела миссис Манреса, так это чтобы вам напоминали о некоторых непреходящих истинах, например, что любовь слепа. Особенность "Любовных самоубийств в заливе Сан-Диего" и то, что сделало его классическим, заключалось не в старомодном сюжете, а в том, как аниматоры (токийская студия Диснея) передали непознаваемость Аски для Дайвабо, а Дайвабо — для Аски. До последней душераздирающей кассеты, когда влюбленные наконец соединяются во плоти, зритель видит их лица только на экранах своих приемников. Аска — куртизанка с гравюры на дереве Харунобу; Дайвабо — маска из слоновой кости. Естественно, темой их самого блестящего дуэта (и единственного клипа, который сохранился вне контекста как популярный хит на протяжении целых двух столетий с момента выхода фильма на экраны) было следующее:

Наконец-то я понял, любовь моя, наконец-то прозрел,

Кем являюсь я для тебя и кем ты являешься для меня.

Ах, любовь — было ли когда-нибудь что-то подобное?

Если бы только, если бы только, если бы только он позвонил ей! Если бы только кто-нибудь ответил на ее звонок.

Затем, как раз когда она начала привыкать к мысли, что судьба, возможно, уготовила ей что-то другое, — о чудо! — раздался звонок, и он появился на перед ее взором. Они плыли в лодке, он и его приемник, по озеру или, возможно, океану (свет был таким тусклым, что трудно было рассмотреть). Вспотевший и с прищуренными от напряжения глазами. Не такой красивый, каким она его помнила, но еще более притягательный на сверхъестественном уровне, когда бесполезно пытаться понять. За его спиной сентиментальное солнце, сплюснутое и темно-красное, висело прямо над гладкой оранжевой поверхностью океана.

— Ах, — с благодарностью произнесла она. — Мой дорогой, мой дорогой.

Он продолжал налегать на весла и ничего не ответил. Но он включил свой приемник, он позвонил, он устроил ей свою собственную экскурсию с этим закатом по этому водоему, что бы это ни было: они снова были на связи.

— Но здесь так красиво, — произнесла она. — Вот, позвольте мне отрегулировать освещение.

Она подошла к хромостату и покрутила ручку настройки, пока спальня (где она обычно держала приемник) не наполнилась тусклым шафраново-оранжевым светом воды. В гардеробе она быстро переоделась в свое самое старое вечернее платье, которое, по счастливой случайности, было такого же мрачного дымчато-красного цвета, как и его солнце — как будто пепел смешался с ржавчиной. Затем надела браслет из оранжевых бусин в тон океану. Теперь (когда она снова надела гарнитуру) картинка на его экране полностью совпадала с окружающим пейзажем. Декорации к фильму, как он там сказал, Медея? Название мне что-то напоминает. Возможно, это был какой-то политик, живший много веков назад, или это название фильма? Она подумала о лавандовом поясе, но цвет его был слишком теплым, чтобы гармонировать с его небом. Какие цвета! Цвета оргазма. Она откинулась на мерцающие простыни в мешанине из полиэстера с гигантскими конечностями и колышущимися торсами, настоящая Далила, и спросила его, куда они направляются.

— На дно, миссис Манреса, — ответил он. — На самое дно. Если, конечно, вы не хотите повесить трубку.

— Не слишком ли радикальное средство, Боболинк? — с упреком спросила она.

— Леди, я не собираюсь выкладывать пятнадцать бракков в месяц ради того, чтобы какая-то ленивая сучка развлекалась дождливыми вечерами.

— Боболинк.

Его это не тронуло.

— Я подумал, что быстрое исчезновение могло бы решить проблему, поэтому я отправился на другую флотилию, но Октавиа разыскала меня через свой офис, который занимается сбором данных о региональных продовольственных талонах. Вчера она привезла приемник через залив на пароходе…

— Пароход! И она не разрешила мне посмотреть? О это было жестоко.

— Октавиа не питает к вам дружеских чувств, Миссис Манреса, и я тоже.

— Давайте обсудим наши чувства позже, дорогой. Расскажи мне, что произошло потом?

— Октавиа подождала возле моего отсека, пока я вернусь домой на работу, а затем пригрозила применить физическую силу, если я не заключу с ней договор об аренде.

— О… — Миссис Манреса почувствовала, что погружается в водоворот романтической страсти. — Какого рода физическое насилие?

— Она сказала, что выбьет мне зубы.

— А вы бы ей позволили? Вы пацифист?

— Нет, но я видел ее во гневе и я ее боюсь. Поэтому я подписал бумаги, которые предусматривали оплату перевода в размере двадцати бракков сверх арендной платы за два месяца.

— Извините, что втянула вас в дополнительные расходы. Если в вашем мире есть банк-корреспондент, я была бы рада перевести средства, чтобы помочь вам.

— Спасибо, не стоит. Медея не является финансовым центром. Нас объявили нежизнеспособными с экономической точки зрения. Здесь нет ничего, что стоило бы добывать, и ради чего стоило бы сюда прилетать.

— Тогда почему вы там? Если не сочтете этот вопрос за грубость.

— Почему кто-то вообще где-то находится? Я здесь родился, и никому и в голову не приходило обеспечить меня билетом куда-то еще.

— О боже, я бы хотела, но…

— Я ни на что не намекал.

— Но мой муж всего лишь головорук.

— Не повезло. Я собираю мешки от воздушных шаров, что, полагаю, ненамного лучше. Они воняют, но это всего три дня в неделю. Я не жалуюсь.

— Ваш мир прекрасен, — сказала миссис Манреса, пытаясь направить разговор в более обнадеживающее русло. — Особенно сейчас, на закате солнца.

Боболинк рассмеялся.

— Это не закат. Здесь так ярко, как только может быть, и так же темно, в значительной степени. И это не солнце.

Он погрузил правое весло в воду и развернул лодку к более темно-фиолетовой части неба, где низко над горизонтом висели две серебристые точки, похожие на пару потусторонних глаз.

— Это — солнце.

— Как странно. Ваша луна — это ваше солнце, а ваше солнце — это луна, состоящая из двух частей. У вас, должно быть, необычные песни. Не думаю, что я когда-нибудь привыкну к непрерывным сумеркам, но, полагаю, все дело в том, к чему привыкли вы. Кажется, вам это нравится, несмотря на то, что вы говорите. Здесь все выглядит просто чудесно. Вода такого насыщенного оранжевого цвета и такая странно тихая. Наше озеро Колхаун редко бывает таким тихим, как это, и, конечно, оно не такое большое. Но в солнечный день оно голубое, и инопланетянам, похоже, это всегда нравится. Хотите посмотреть на это? Я бы тоже могла покататься на лодке.

— Леди, я пригласил вас сюда не для того, чтобы осматривать достопримечательности. Я намерен вас утопить.

Ей нравилось, когда он назвал ее "леди".

— Однако вы так и не объяснили, почему. Она вытянула ноги, приняв скромную, внимательную позу полулотоса.

— А какой у меня есть выбор? Агентство по прокату не позволит мне вернуть приемник, пока вы не отключитесь и не разорвете соединение. Но если с приемником произойдет "несчастный случай", страховка оплатит его, и я буду свободен, если я это сделаю, вы знаете, что ваш комплект будет списан? Потому что никто не попытается достать этот, вода слишком глубокая и грязная. Так что вам не с кем будет посплетничать, если только какое-нибудь ракообразное не решит поиграть с приемником. И потом не говорите, что я вас не предупреждал.

— Но мы ведь можем поговорить еще несколько минут, не так ли? Может быть, я смогу переубедить вас, или вы сможете переубедить меня. Конечно, это было бы лучше, чем предъявлять претензии. Страховая компания может вам не поверить.

— О, я придумал, что им сказать. Я скажу, что мы безумно влюбились друг в друга, и, поскольку мы были влюблены, было естественно пригласить вас на прогулку по заливу. Вы просили меня отрегулировать зеркало, чтобы вам было лучше видно Арго, который, кстати, тоже не является луной. Медея — это луна.

— Пожалуйста, только без астрономии.

— Я скажу, что был в состоянии возбуждения. Это сделало меня неосторожным. Лодка перевернулась, и вы, моя дорогая, пошли ко дну. Они поверят в это.

— И кто скажет, что это неправда? По крайней мере, в том, что касается того, что ты влюблен, я влюблена в тебя.

— Ты чертовски влюблена.

— Ты знаешь, что это было? Твои телесные тона. Я никогда не видела, чтобы кто-то передавал такие телесные тона. Еще до того, как я увидела твое лицо, я поняла, что в тебе есть что-то особенное.

В ответ он только скорчил кислую мину и начал грести еще энергичнее.

— Ты сердишься на меня? — спросила она, когда он, казалось, немного устал. — Почему? Что я такого сделала? Кроме того, что настаивала на том, чтобы не вешать трубку, что, в конце концов, можно расценить как лестное внимание.

— Вы действительно считаете себя чем-то особенным, не так ли? Просто потому, что вы там, на Земле.

— Не совсем. Но большинство людей, которые никогда раньше не были связаны с Землей, проявляют к ней некоторый интерес. В конце концов, именно здесь все началось: история и тому подобное.

— Если я захочу узнать что-нибудь об истории, я могу посмотреть кассету.

— Ну, у меня тоже есть определенный предел внимания ко всем нашим замечательным традициям. На данный момент их просто слишком много. Что меня интересует, так это настоящее. — Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой Далилы. — Я имею в виду тебя.

— Вы хотите станцевать стриптиз, не так ли?

— Тебе бы этого хотелось? — Он пожал плечами. Но он уже перестал грести. — Вам не кажется, что стоит посмотреть, что вы отправляете на дно?

— Я знаю — одну скучающую домохозяйку.

— Верно. Но почему это должно быть упреком? Ты, похоже, страдаешь от скуки не меньше, чем я, иначе ты бы вообще не пользовался приемником. Или не напивался бы. Такое дикарское времяпрепровождение.

— Медея — это дикарский мир. Мы возвращаемся к аграрному хозяйству. В качестве иллюстрации он достал бутылку из-под сиденья лодки, откупорил ее и протянул миссис Манресе, произнося тост: "За ваше здоровье".

— Спасибо, — согласилась она. — Не думай, что я тебя виню. Я просто говорю, что мы в одной лодке.

— Ненадолго, леди. — Он глотнул вина, поморщился и закрыл бутылку пробкой. — Ненадолго. — Он поставил бутылку обратно под сиденье. — В любом случае, я сделал акцент не на слове "скучающая", а на слове "домохозяйка", что для меня переводится как "рабыня".

— И вы тот самый мужчина, который не желает иметь ничего общего с женщиной, если она не живет в патриархальной культуре?

— О, я не против рабства. Просто я не могу себе его позволить. Оно не подходит для ”домашней хозяйки".

— Для меня очевидно, что вы никогда не были знакомы с домохозяйками, иначе вы не говорили бы таким насмешливым тоном. Домохозяйки — это высококвалифицированные люди искусства, такие же, как — это сравнение, которое всегда приводится, но это правда — гейши. Мы представляем собой нечто постоянное и неизменное в природе человека. Что касается того, что мы "рабыни", то любой, кто беден, а в моем случае еще и клон, в конечном итоге надевает чью — то ливрею, чтобы выжить. Осмелюсь сказать, что и ты не собираешь газовые мешки по своей воле.

— Может, и нет, но это нужное дело.

— Правда. Ты должен рассказать мне, что это за вкусняшки и почему ты их добываешь, я уверена, на это есть веские причины. Так же, как есть не менее веские причины для того, что я делаю.

— А чем занимаетесь вы, Миссис Манреса? О, я знал таких, как вы. Вы как в тумане бродите по своей квартире: убираетесь, пылесосите, переодеваетесь и причесываетесь; смотрите телевизор или болтаете без умолку перед приемником; а когда ничего не помогает, вы забираетесь в элеватор и поднимаете себе настроение.

- Мы так и делаем, - согласилась она. Затем добавила: - Как делали домохозяйки с незапамятных времен. В конце концов, это то, что нужно делать. Если ты лишь отчасти человек, как мой муж, это может быть так же приятно, как если бы вы пошли в церковь и услышали, как ваша маленькая женушка жарит яйца на сковородке.

— Ваш муж ест яйца? Мне показалось, вы говорили, что он головорук.

— Суть не в том, чтобы есть их. Суть в том, что я олицетворяю для моего мужа идею человеческой жизни. Я своего рода якорь, который связывает его с его собственной человечностью. Если бы такие, как он — а это они здесь главные, а не мы, — если бы такие, как он, перестали нуждаться в домохозяйках, где были бы остальные?

— Где я сейчас? На гребаной Медее!

— Ты жив, и это уже кое-что. Я пытаюсь донести до тебя, любовь моя, что в мире, где человечество, собственно говоря, почти вымерло, кто-то должен подавать пример, представлять биологический вид. Это моя работа домохозяйки, я представляю человеческую жизнь.

— Не совсем точно, — сказал Боболинк, но его лицо расплылось в улыбке.

Миссис Манреса рассмеялась. Впервые за три года она рассмеялась, рассмеялась от всей души. Сомнений больше не было, она была влюблена.

— Скажи, что не утопишь меня, — умоляла она. — Пожалуйста. Я так стараюсь.

Боболинк глубоко вздохнул.

— Ладно. Я не собираюсь тебя топить. Во всяком случае, не сегодня.

4.

Всего через два месяца после того, как любовь миссис Манреcы была таким образом официально вознаграждена, она летела высоко над пушистыми кучевыми облаками, направляясь в собор Святого Петра в Европе. Приемник был спрятан с глаз долой в грузовом отсеке, и поэтому Боболинк, увы, не имел возможности насладиться этим наиболее представительным видом Земли. Ее первая поездка за границу; более того, это была ее первая поездка за пределы штата с тех пор, как она сбежала от различных темных и асоциальных мыслей в феврале после своего самоубийства. В конце концов, какой толк в буквальном смысле слова идти куда-то, когда наверняка уже есть кассета, на которой это место показано в лучшем виде? Это путешествие, однако, не было предпринято ни от ее собственного имени, ни от имени ее возлюбленного, за исключением узкого коммерческого смысла, заключавшегося в оплате их адюльтера.

А теперь, подробнее.

В двухстах пятидесяти шести измерениях гиперпространства существуют приливы и течения, такие же, как и в четырех измерениях обычной Вселенной, и эти течения, хотя они, возможно, никогда не будут нанесены на карту, имеют вполне реальные последствия для тех, кто пользуется приемниками. Иногда сильное течение приводит к внезапному сокращению эквипотенциального разрыва между двумя точками в гиперпространстве, такими как A и Б, так что в течение некоторого определенного периода, мгновений или недель, приемники в зоне A получают непривычный поток передач из зоны Б, и (иногда) наоборот. Может также случиться так, что эти потоки могут изолировать целый мир или группу миров, так что только приемники фиксированной постоянной связи, обслуживаемые (например) двумя банками-корреспондентами, будут продолжать соединять пострадавшие районы в течение срока их гиперпространственного разрыва. Единственная постоянная связь между Медеей и Землей находилась в офисах Бюро по делам людей и была недоступна для гражданского использования. Действительно, Медея прошла долгий путь эволюции.

Большинство гиперпространственных разрывов были настолько краткими, что оставались незамеченными, но некоторые из них, как известно, продолжались годами. Похоже, что абонент миссис Манресы вступил в контакт в начале исключительно серьезного разрыва связи Земли и Медееи. Ни она, ни Боболинк не знали об этом до тех пор, пока он, как обычно, не отправил уведомление на веб-сервис Медеи. Как правило, результатом такой рассылки является небольшое количество сообщений от рассерженных абонентов, желающих спеть свой блюз или нанести последний сокрушительный ответный удар. Действительно, недостатка в них не было, и миссис Манреса была занята несколько дней, звоня по разным телефонам: Канберра, Даллас, Абу-Даби и Apollo 10.328 не столько во имя разъединенных влюбленных, сколько ради ее Боболинка, который получил за эти услуги существенную помощь в оплате ежемесячной аренды. По мере того как разрыв в связи продолжался, обращений из сети становилось все больше, Боболинк повысил плату за сообщения, и его бизнес по-прежнему процветал. У него была, казалось, монополия на связь с Землей. Миссис Манреса сообщила, среди прочего, о презентации весенней коллекции модистки из Миннеаполиса и возобновлении показа оперы "Галф Ойл опера" в Саук-центре. Как она и должна была предвидеть, ее интерес к моде оказался гораздо острее, чем к музыке, особенно к пентатонической разновидности, и гонорар Боболинка за трансляцию оперы сократился вдвое, потому что внимание миссис Манреcы все время отвлекалось от довольно глупой истории на сцене.

После того, как прошло целых шесть недель после разрыва связи, с Боболинком связалось Федеральное Общество Сумасшедших. Это была группа, надеявшаяся убедить власти Ватикана принять одну из местных форм жизни Медеи в лоно Римской церкви. Несколько чужеродных видов (в том числе и Пигги-виг) были признаны Церковью как существа, подобно человеку созданные по образу Божьему, и как причастные, подобно человеку, к грехопадению Адама; следовательно, такие виды также подлежали искуплению и могли быть допущены к таинствам. Прежде чем добиться такого признания, Ватикан настаивал на выполнении определенных условий; инопланетный вид должен демонстрировать способность к рациональному мышлению, он должен свидетельствовать о развитом этическом чувстве; отдельный представитель вида должен заявить о своем горячем желании креститься в Церкви. До сих пор Ватикан признавал за медейскими газовыми мешками, только рациональность, и это только после многих лет борьбы со стороны Ф.О.С. По их собственному признанию, Сумасшедшими двигали не миссионерские побуждения. Лишь немногие из их членов были католиками. Их общепризнанной целью было "выявить противоречия, скрытые во всех социальных институтах". Одним словом, они были возмутителями спокойствия. Их кампания с газовыми мешками была предпринята только для того, чтобы разозлить и посрамить католическое население Медеи, небольшое меньшинство, не имеющее политического влияния. Большинство колонистов-людей на Медее жили на плотах и баржах, постоянно погруженных в штиль в бескрайнем океане, имеющем форму бублика. Только здесь можно было избежать суровых климатических условий двух континентальных массивов, один из которых представлял собой раскаленную пустыню, а другой — замерзшую пустошь. Основным материалом, который колонисты использовали для поддержания своих домов и садов на плаву, было водное растение, произрастающее на экваторе — газовые мешки. Газовые мешки возникли как полипы на водорослях, которые росли в саргассовых водах океана. В периоды солнечных вспышек эти полипы внезапно увеличивались до довольно внушительных размеров (особенно если им позволяли развиваться под плавучим домом). Достигнув зрелости, они поднимались в атмосферу, образуя длинные оранжевые пуповины из водорослей. Только на этапе полета можно было сказать, что эти газовые шары обладают интеллектом; в своей водной стадии они были не более разумными, чем любая другая разновидность водорослей. Именно на переходном этапе между крошечным полипом и зрелым воздушным шаром колонисты извлекали "птенцов" из их гнезд и использовали их для наполнения понтонов, поддерживающих, так сказать, их цивилизацию. Итак, цель Сумасшедших, добивавшихся принятия зрелых газовых шаров в католическую церковь, состояла в том, чтобы вычерпывание зародышей газовых шаров с морского дна рассматривалось как форма аборта. Любой католик, живущий в здании, поддерживаемом газовыми шарами, оказался бы в таком же незавидном положении, как итальянец, чья вилла построена на фундаменте, состоящем из костей абортированных плодов (более того, фундамент необходимо было периодически обновлять). Ватикан, естественно, не хотел ставить католиков-медейцев в столь компрометирующее моральное положение, но не мог наотрез отказаться рассматривать дело "газовых мешков", даже несмотря на то, что его продвигал пресловутый Ф.О.С.

До сих пор Сумасшедшим не удавалось достичь своих целей из за отсутствия хотя бы единственного воздушного шара, который мог бы поддерживать интерес к католицизму в течение более чем на несколько минут за раз. Хотя они были умны и даже склонны к философии, все они, казалось, были склонны отвлекаться. Они также не были целенаправленными в своих действиях. Они улетали туда, куда их могли унести ветры Медеи. Они "не трудились и не пряли". Они жили — так утверждали те, кто их изучал, — почти в постоянном состоянии сексуального удовольствия. Можно предположить, что идеальных перспектив для обращения в христианство, даже в его нынешней развитой и просвещенной форме, нет. В конце концов, тем не менее, был обнаружен один шар, который выразил желание креститься — и упорствовал в этом желании. Или так утверждало общество. Поскольку срок жизни этого газового мешка — он принял христианское имя Ксавье — истекал из-за неисправного клапана, было необходимо немедленно организовать собеседование между Ксавье и властями Ватикана. Именно в этот момент Земля и Медея вступили в фазу разрыва связи.

Боболинк два дня торговался с Сумасшедшими, и в конце концов они согласились взять на себя арендную плату за его приемник в течение следующих пяти лет, но только при условии, что миссис Манреса доставит свой приемник в Санкт-Петербург в течение недели. Телефонного ретранслятора было бы недостаточно, поскольку Церковь не признавала законности таинств, совершаемых в электронном виде, в то время как приемники, поскольку они могли действовать только с помощью живого разума, были приняты как естественное и полное продолжение индивидуальной души. Эти Сумасшедшие надеялись, что Ксавье примет крещение tout à coup.{16}

Столкнувшись с этим требованием и подстрекаемая своим любовником, Миссис Манреса набралась смелости и рассказала Говарду всю историю о том, как она влюбилась, хоть в этом и не было ни какого смысла. Она смогла бы держать это от него так долго только потому, что, в отличие от большинства пар, у них не было общего приемника. Потребность Говарда в общении была исключительно музыкальной, и поэтому у него был собственный приемник, со специально настроенным для этой цели с фильтром. Он воспринял известие своей жены достаточно спокойно, даже с заботой о ее душевном покое, поскольку знал, какой может быть разрушительная любовь. Действительно, она была бы глупой, если бы волновалась. Ни один цивилизованный продвинутый муж 25-го века, и особенно Говард, не стал бы возражать против того, чтобы его жена завела любовника через приемник. Это был просто путь миров. Куртуазная любовь была основана на надежной технологической основе. Ланселоты повсюду могли свободно заявлять о своей вечной преданности Вселенной Гвиневер без малейшего отторжения от параллельной вселенной Артура. Поездка в Рим требовала довольно многого, но в большинстве случаев Миссис Манреса зарекомендовала себя потребителем со скромным аппетитом, так почему бы и нет? Она уехала с самым любезным наказом своего мужа и шестью пакетами орегонских груш.

И сейчас, О небо, вот она в удивительном нефе Святого Петра, который, она должна была признать, был во много раз более впечатляющим, чем что-либо в городах-побратимах. Она протащила приемник в его маленькой проволочной тележке мимо рядов исповедален и прозрачных люцитовых кубиков для конференций. Очень многие прихожанки были оснащены приемниками, как и она сама, каждый из которых (вероятно) соединял Собор Святого Петра с другой звездой. Какой огромной была галактика, когда ты задумывался об этом! И неф тоже. Было также немало духовенства (часто продвинутых типов): отряд клонированных монахинь в черных купальниках с их настоятельницей, кружащейся над ними в виде маленького алюминиевого голубя; епископ, минимизированный до головы и Митры; передвижной чулан, полный Картузианских головоруков, сложенных, как фарфор. Они лежали тремя аккуратными ярусами, их руки были сложены в подчеркнутой позе преданности, а все остальные их компоненты спрятаны подальше от глаз в основании шкафа. Манреса, привыкшая к виду своего собственного супруга, не могла не почувствовать укол беспокойства перед этим изображением (как ей казалось) Говарда, умноженного на двенадцать. Также было немало обычных непродвинутых туристов и верующих, которые были поражены грандиозностью всего происходящего, целовали статуи или стояли в длинных очередях перед исповедальнями и концессионными стендами.

Вывеска возле конференц-зала монсеньора Бифхарта гласила, что он вернется в 14:30. Ждать пришлось целый час, но ожидание было подслащено клонированными монахинями, которые приехали (как было объявлено по системе громкой связи) из Индии и собирались спеть Индийский гимн. Монахини взялись за руки в двойном круге и тихонько перетасовывались во время пения. Одно кольцо вращалось в одну сторону, другое — в противоположную, и каждая монахиня выглядела такой счастливой, что хотелось пойти прямо в их офис и влиться в их ряды. Это был очень простой и очень медленный гимн, но удивительно громкий, учитывая пространство, которое он должен был заполнить.

Вера (пели монахини) делает меня сильным

И ведет за собой мою душу.

Вера — это путь

Который я прохожу каждый день.

Вера-это таблетка

Она побеждает мою слабую волю

И поднимает мой дух до высших сфер

Там, где горит огонь Кришны

На котором горят мои низкие желания и страхи

И превращает их в святые слезы.

Далеко, далеко вверху

Я увижу Бога, Которого я люблю.

Он улыбнется мне, мой дорогой Боже.

И тогда я услышу навеки

Как все Верные поют эту песню:

Вера делает нас сильными

И ведет наши души за собой….

и так далее.

Слова Гимна вращались по кругу, как вечный двигатель, конец возвращался к началу. Это действительно могло продолжаться вечно, и было трудно сказать, как долго это продолжалось, если вы сами подпевали. Другие прихожане заняли места монахинь в их хороводе, и монахини начали раздавать причастие той части паствы, которая не танцевала. Миссис Манреса, пробормотав слова благодарности, взяла пачку маленьких белых вафель и притворилась, что достает одну и откусывает, но, когда монахиня отвернулась, сунула ее обратно в карман. Хотя она не очень верила в Бога, она верила в то, что нужно быть вежливой и поступать так, как поступают римляне. Конечно, по-настоящему вежливым поступком было бы проглотить эту штуку, но кто знает, как долго это продлится? А потом, когда вера угасала, всегда было так угнетающе осознавать, что больше не во что верить. В этом и заключалась зависимость.

Над конференц-залом загорелся огонек, означающий, что монсеньор Бифхарт вернулся. Хотя кабинка, судя по всему, оставалась пустой, миссис Манреса вошла и включила приемник. Она позвонила и Боболинк ответил. На нем не было ничего, кроме новых плавок. Это казалось неуместным в соборе Святого Петра, но потом до сознания дошло, что, несмотря на высокое качество изображения, на самом деле его здесь не было.

Боболинк представил миссис Манреcу высокому, лысеющему мужчине с кривыми зубами, тоже в плавках, чье фальстафовское брюшко неприлично свисало над плавками.

— Бетти, — сказал он. — Это Норм. Норм — это Бетти. Норм — секретарь Общества Cумасшедших. И поскольку с этого момента это его передача, я просто передам приемник ему. Он положил руки на гарнитуру.

Экран погас.

Когда изображение вернулось, оно было совершенно другим. Норм в гарнитуре, казалось, сбросил пятьдесят фунтов, ему выправили зубы и сделали пересадку волос. Боболинк, стоявший позади него, сильно изменился в другую сторону. Он стал ниже ростом, а его вьющиеся волосы превратились в клубок обвисших змей. Его морщинистое лицо приобрело полубезумное выражение голодного хищника. Очевидно, эти двое мужчин были не очень высокого мнения друг о друге, но кто из них был прав? Ах, даже задавать такой вопрос было вероотступничеством! Боболинк, должно быть, был прав. Потому что? Потому что он был ее Боболинком.

— Бетти? — позвал Норм пронзительным голосом, который даже его льстивый концепт, выражающий его завышенную самооценку не мог сильно улучшить. — Кто спрашивал Бетти? Где этот мистер Би-фарт?

— Я присутствую, — произнес глубокий, бестелесный голос, — в симуляции.

— Вы хотите сказать, что я беру на себя все хлопоты и расходы, чтобы доставить этот чертов приемник через полпланеты, а вы присылаете паршивую компьютерную симуляцию? Нечестно!

— Любое решение, к которому я могу прийти в ходе симуляции, никоим образом не будет отличаться от решения, к которому я пришел бы сам. Я занятой человек и не могу быть везде одновременно. Все члены Команды подходят к рутинным заданиям подобным образом в симуляции.

— Но кто же здесь будет крестить старого Ксавье, скажите мне на милость? Норм повернулся боком и похлопал по мерцающей серой стене позади себя. В ответ серый цвет окрасился в розовый, и миссис Манреса поняла, что это, должно быть и есть газовый шар, который Сумасшедшие пытались обратить в католичество. Приемник на Медее был установлен так близко к нему, что его изгиб был незаметен.

— Только не говорите мне, что ваша симуляция может провести крещение, может, я и не теолог, но я и не манекен.

— В случае, если это станет казаться возможным, моя симуляция вызовет меня, и я приду в куб собственной персоной. Теперь, если мы можем начать?.. Ксавье, скажи мне: кто нас создал?

— Секундочку, — сказал Норм. — Мне придется это перевести.

Норм наклонился и окунул пальцы в вазочку с голубой краской. Он размазал краску по обеим щекам, затем опустил другую руку в вазочку с ярко-розовой и намазал ею наискось свое отвисшее брюшко.

Ксавье ответил взрывом лимонно-желтой шипучки и большим пузырем цвета фуксии. Хотя воздушные шары могли общаться устно, поскрипывая клапанами, они предпочитали более быстрый и красноречивый язык цветового потока. Они говорили, так сказать, краснея.

— Он говорит, — перевел Норм. — Что вы имеете в виду под "нами"? Вы имеете в виду "вас, людей" или "мы" — это мы все и люди и шары?

— Безусловно, последнее. Но разве у вас нет устройства для перевода? Чтобы я мог судить о его пригодности для принятия в Церковь, не достаточно верить вам на слово в том, что он говорит.

— Верно, верно. Я просто забыл включить его. Мне все равно придется перевести ему ваш вопрос, если, конечно, у вас нет чего-нибудь, что можно перевести с английского на язык цвета.

— Спросите его, пожалуйста, еще раз, кто нас создал и когда он ответит на этот вопрос, почему?

Норм размазал еще больше краски по лицу и животу, и Ксавье ответил ему водопадом текучих цветов: золото разливалось по лиловому полю, затем по золоту пробежал жемчуг, а затем более яркое золото потекло чередующимися диагоналями вправо и влево. Эффект был такой, как будто пейзаж Тернера был анимирован, а затем спроецирован на очень высокой скорости. В нижней части экрана переводчик перевел цветовой поток в субтитры на английском языке.

Редко миссис Манреса так остро сожалела о своей неграмотности. Позже, в кафе-баре на задворках "Пиеты", монсеньор Бифхарт рассказал миссис Манресе кое-что из того, что говорил этот газовый мешок, — то, что не относилось ни к эпистемологии, ни к математике. В нем обсуждались аспекты симметрии в анатомии человека, связанные с изображением креста; сравнивалось влияние затяжных дождей на темперамент человека и шара; рассказывалась своего рода притча или шутка о лисе, у которой сначала было восемь ног, затем четыре, затем три; поинтересовался позицией Ватикана по поводу каннибализма, довольно долго жаловался на собственное пищеварение и неисправный клапан и, наконец, настоял на том, чтобы рассказать всю историю о лисе с восемью ногами, затем с четырьмя, затем с тремя, снова и снова, цвет за цветом. Как раз в середине этой дважды рассказанной истории монсеньор Бифхарт (который лично вошел в конференц-зал во время беседы с Ксавье на кресте) вышел из себя и выключил приемник.

Миссис Манреса издала вопль протеста, боли, потери. По привычке, выработанной за долгие годы миссионерской работы. Монсеньор Бифхарт отпустил кнопку "УДЕРЖИВАТЬ" и нажал кнопку "ВЫКЛ". Сейчас, если он так решит, Боболинк может отключиться. И он это сделает, она это знала, он это сделает.

Но он этого не сделал. Когда она оттолкнула монсеньора с дороги и снова включила приемник он все еще был там, великолепный (даже в злобной версии Норма) в плавках, верный, как пенни. Знал ли он, что у него был шанс сбежать? Его внезапная улыбка, когда она снова появилась на экране, говорила о том, что он и не собирался этого делать. По крайней мере, она знала, просто потому, что снова дозвонилась до него, что его телефон находится в режиме ожидания. Он говорил ей, что это так, но она никогда не осмеливалась проверить его слова. Теперь она знала, что это не было ложью. Его приемник оставался в режиме "УДЕРЖИВАТЬ"!

— Он любит меня, — подумала она, — он действительно любит, — и все это время монсеньор Бифхарт извинялся перед Ксавье за свою резкость и объяснял, что, по-видимому, он не обладает этической чувствительностью, подходящей для того, чтобы стать христианином. Чтобы быть принятым в Церковь, нужно проявить нечто большее, чем просто восхищение двусторонней симметрией. Гораздо более существенной была концепция первородного греха, которой, по собственному признанию, полностью лишен Ксавье. Возможно, Монсеньор Бифхарт предположил, что газовые шары не подвержены первородному греху, но по тому, как он это сказал, можно было понять, что он просто проявлял вежливость.

Ксавье воспринял отказ со всеми признаками добродушия, хотя, казалось, ему действительно хотелось продолжить и закончить свой пересказ истории о лисе с восемью ногами, затем с четырьмя и, наконец, только с тремя.

Той ночью в ее номере в "Хасслере", когда они были одни, Боболинк попытался уговорить миссис Манресу взять одну из вафель из пакета со Святым Причастием, который монахиня дала ей в соборе Святого Петра.

— Да ладно тебе, — уговаривал он, — просто ради забавы, давай.

Она сказала, что слишком устала. Он сказал, что она в долгу перед ним за то, что он не разъединился. Он знал, что раньше она ему не верила, но теперь у нее были доказательства. Она сказала, может быть, завтра. Он сказал сейчас. В конце концов, она согласилась принять только одну пластинку и, в конце концов, приняла ее. После этого Боболинк начал рассказывать ей, как сильно, безмерно он ее любит, и что, любя ее так сильно, он также нуждается в ее доверии. Она верила каждому слову. С той верой, которая была заключена в одной пластинке, она поверила бы во что угодно — в тайну, чудо или оксюморон. Помимо того, что она поверила Боболинку, она доверяла ему и сделала то, о чем он просил: она отключила режим "УДЕРЖИВАТЬ".

Он не отключился. Торжествовала она.

Он сказал ей, как сильно, безраздельно любит ее. Он сказал, что она его любимая девочка, его богиня, его маленькая гусыня, на которую можно положиться во всем.

Она поверила ему.

Она обожала его.

Она честно пообещала съесть утром еще одну вафлю, а он пообещал оставить свой телефон в режиме ожидания на веки вечные, и так до бесконечности.

5.

Миссис Манреса оставалась в Вечном городе в течение семи недель, которые, под влиянием ее ежедневной дозы Веры, показались ей вечностью. Она делила свое свободное время между любимым человеком, своим божеством, своим Боболинком, путешествуя на пароходе по оранжевому Медейскому морю от флотилии к флотилии и осматривая стандартные достопримечательности Рима — Пантеон, Колизей, Сикстинскую капеллу, собор Святого Петра и реконструированный форум — ярмарку развлечений в Риме. Всегда один и тот же маршрут, поскольку именно за это платили зрители на Медее.

Боболинк стал импресарио. Хотя разрыв связи между Землей и Медеей подошел к концу, и у него больше не было монополии на связь между двумя мирами, наивная ясность восприятия госпожи Манресы сделала ее идеальным средством передачи того чувства удивления и разнузданности, которое является raison d'etre{17} архитектуры в стиле барокко. Иногда она устраивала специальные гастроли для католической публики, посещая исключительно церкви, начиная со Святой Лестницы в Риме, по которой она поднималась на коленях, а затем направлялась в Санта-Мария-д'Аракоэли, затем в Санта-Мария-дельи-Анджели, затем в Санта-Мария-делла-Пасе, затем в Санта-Мария-дель-Амма Затем (после быстрого обеда) в Санта-Мария-ин-Космедин, затем на автобусе № 57 доехала до Санта-Мария-дель-Пополо и ровно в 16:00 прибыла в Санта-Мария-Маджоре, за посещение которой она и каждый из виртуальных паломников, участвовавших в ее аудиенциях на Медее, получили полную индульгенцию.

Естественно, что с такой большой верой в свою систему и таким изобилием благочестивых взглядов миссис Манреса вскоре стала ревностной католичкой. Она испытывала особую привязанность к Деве Марии, особенно к изображению Пинтуриккьо в "Поклонении" в Санта-Мария-дель-Пополо, с которым, по мнению ее слушателей, она имела поразительное сходство. Эта привязанность не осталась без практических последствий.

— Видишь ли, любимый, — еще раз объяснила она Боболинку во время одного из своих поспешных обеденных перерывов, прежде чем отправиться в Санта-Мария-ин-Космедин. — Теперь я понимаю то, чего никогда не понимала раньше. Судьба женщины — рожать детей и питать их своей любовью. Ее исполнение. Это ее священный долг. Теперь, когда я объяснила, это ясно, не так ли? Ты видишь логику этого?

— Безусловно.

Не было смысла спорить с человеком, помешанным на Вере. Вам остается только согласиться.

— Тогда ты поможешь мне, не так ли?

— Дорогая, ты знаешь, как сильно я тебя люблю.

В ответ миссис Манреса с обожанием прижалась губами к экрану своего приемника.

— Но я не понимаю, почему в подобном случае именно я должен, э-э, поставлять…

Миссис Манреса радостно рассмеялась.

— Но от кого еще, глупышка, я могла бы родить ребенка?

— Может быть, от твоего мужа?

— Но я не люблю Говарда. Я должна родить ребенка от мужчины, которого люблю. От мужчины, который любит меня.

— Да, естественно. Я просто подумал, раз ты теперь католичка…

— О, что касается этого, монсеньор Вельхарт очень ясно дал понять, что Церковь не признает законным брак с головоруком. — Он сказал, что мои отношения с Говардом — это, по сути, деловое соглашение.

— А какие у тебя отношения со мной?

Миссис Манреса страдальчески нахмурила брови. Что он мог иметь в виду, задавая такой вопрос? Она была его любимицей, его божеством, его…

— Конечно, я люблю тебя, — заверил он ее. — Никто не может любить тебя больше, чем я. Ты должна это знать.

— О да!

— Но, в конце концов, наша любовь должна быть духовной, верно? Учитывая, что нас разделяют пятьдесят световых лет.

— Да, но, видишь ли, тебе нужно всего лишь просто передать данные, которые им нужны в Центре планирования семьи — у меня есть все необходимые формы…

— Я знаю, знаю. Проблема в том, дорогая, что для получения информации, запрашиваемой в этих формах, требуются довольно серьезные усилия, особенно здесь, на Медее. Как я уже неоднократно объяснял, мы перешли к другим формам. У нас нет соответствующей технологии, я не могу просто зайти в кабинку и позволить им взять образец. Мне пришлось бы обратиться в главный офис Бюро по правам человека в Порт-Бэксайде, и это обошлось бы мне в небольшое состояние.

— Но, насколько я помню, именно туда мы и направляемся. Разве я не участвую в двух дневных представлениях в Гражданском театре Бэксайд на следующей неделе?

— Ммм.

— А что касается денег, дорогой, ты, должно быть, зарабатываешь уйму денег. Чего бы это ни стоило, ты же не станешь лишать меня возможности самореализоваться?

Ей не нужно было указывать, с чьей помощью он собирал деньги. Ни один сутенер на Лунготевере не мог бы быть более осведомлен об источнике своего дохода. В конце концов, осознав практическую целесообразность того, чтобы держать свою гусыню в тонусе (потому что, когда она волновалась, качество ее передач катастрофически падало), он согласиться с ее тупым планом, и как только они добрались до Порт-Бэксайда, он отправился в Бюро по работе с людьми и попросил их провести генетический анализ. Результаты сканирования были переданы через их собственные приемники из банка данных Медеи в Бюро по правам человека непосредственно в Центр планирования семьи в Риме.

Сначала миссис Манреса предпочитала полностью положиться на волю случая, по старинке (за исключением пола, поскольку она определенно хотела сына: есть ли где-нибудь Мадонна, которая этого не хочет?), но затем, на двадцать третьем часу, она изменила свое мнение и позволила Боболинку проявить самые выдающиеся способности, физические характеристики должны быть доминирующими. Это стоит дороже, но такова любовь.

Роды были сымитированы через неделю после зачатия. Какой смысл притворяться беременной? Однако она пообещала себе, что это будет последний раз, когда она позволит себе нарушить неизменные ритмы природы. Чего она не учла, так это того, что младенческое восприятие еще только зарождалось. Она запрограммировала своего Младенца Иисуса — в записях Центра планирования семьи его звали Робин, но для матери он всегда оставался Младенцем Иисусом — родиться и вырасти на Медее. Таким образом, она могла общаться с ним только по приемнику, как это было с его отцом. В конце концов, если он никогда не мог быть чем-то большим, чем изображение на экране, то, если бы казалось, что он находится на экране приемника, а не на экране обычного симулятора, это могло бы усилить ощущение его реальности. Такова была ее теория. На практике, увы, Младенец Иисус выглядел не более чем пышно разросшимся розовым шариком. У смоделированных младенцев их концепты такие же расплывчатые, как и у настоящих биологических младенцев. Первый год или около того даже самого священного материнства — это всего лишь сумма сотен часов поглаживаний, тисканий, кормления грудью, срыгивания, качания на руках и смены подгузников. Все это жизненно важное внимание было должным образом уделено Младенцу Иисусу, но только в симуляции и его приемной матерью-медейкой Октавией. Пока он не научился говорить, его настоящая мать мало что могла сделать для общения с ним, кроме как корчить рожи, когда он, булькая, лежал в своей кроватке.

Если, с одной стороны, Младенец Иисус немного разочаровал, то, с другой стороны, он не предъявлял особых требований, в то время как Боболинк определенно предъявлял их. Миссис Манреса теперь проводила два шатокуа{18} в день — одно днем для школьных собраний, другое вечером для широкой публики.

Даже при наличии Веры было трудно сохранять живой интерес к тому, чего она никогда не понимала, собор Святого Петра был огромен, она не могла этого отрицать, но почему он был таким огромным? Как его необъятность соотносится с более величественной, но менее ощутимой необъятностью Бога? Теперь она верила в Бога, благодаря своей вере, и в Иисуса, и в Марию, и во все остальное, но, казалось, не было особой связи между тем, во что она верила, и тем, что она видела здесь, в Риме.

Ей хотелось бы на минутку притормозить и выяснить почему, например, предполагалось, что один набор колонн, столбиков и карнизов будет намного лучше другого, если не считать того, что они старше или сделаны из особенно красивого камня, и что это имеет отношение к любви, к ее соседям или даже к знакомству с ними. Она начала испытывать то, чего никогда раньше не испытывала — смутное беспокойство по поводу своего собственного неизменного, неразвитого непродвинутого состояния, страстное желание иметь возможность в любой момент подключиться к информационному терминалу и, черт возьми, получить ответы хотя бы на несколько из этих вопросов. Младенец Иисус должен был стать для нее прибежищем и силой, но он таким не был.

Боболинк, к сожалению, тоже не был таким. Она верила в него: он не оставил ей выбора. Она верила в то, что он говорил ей — что он любит ее, что она нужна ему, что она его любимая, его божество, его Все для него. Казалось, ему никогда не приходило в голову сказать ей, что и она любит его и т. д. Она, конечно, любила его, но, возможно, не так пылко, как он предполагал. Он был слишком скромен или, может быть, слишком честен от природы, чтобы воспользоваться ее верой и добиться апофеоза для себя. Он оставался гордым неудачником и стареющим бездельником, в которого она изначально влюбилась, что временами причиняло боль, но разве у Матери Долорозы нет семи мечей, пронзающих ее сердце? Это любовь, и она должна быть благодарна за это, даже если это означает, что в результате она медленно сходит с ума.

Монсеньор Бифхарт очень ясно дал ей это понять, когда однажды днем пришел к ней в отель, чтобы выслушать ее исповедь.

— Ваша дилемма, моя дорогая миссис Манреса, заключается в том, что вас просят придерживаться двух взаимоисключающих систем верований, каждая из которых сама по себе способна свести с ума человека более утонченного склада, чем ваш. Одно из них — христианство, другое — более чем обычная романтическая страсть. Вам придется отказаться от того или другого. Я предлагаю вам позволить мне забрать ваш приемник, а вам остаться здесь, в Риме, и присоединиться к миссионерскому ордену монахинь.

— А что делать с Младенцем Иисусом?

— Младенец Иисус — то есть ваш Младенец Иисус — не существует. Он компьютерная симуляция, набор статистических данных, закодированных на проволочной нити.

— Вам легко говорить — вы не его мать.

— Миссис Манреса, подумайте над тем, что вы только что сказали.

— Я ничего не могу с собой поделать. Это Вера, она приводит меня в замешательство.

— Вера, миссис Манреса, в конечном счете, является актом свободной воли. Никто не заставлял вас принимать эту первую таблетку. Вы приняли ее, потому что хотели поверить в этого мужлана с третьесортной планеты, который эксплуатирует вас в своих корыстных целях.

— Но в чем разница между этим и тем, что предлагаете вы? Как монахиня-миссионерка, я бы просто продолжала проводить экскурсии по Риму с гидом для людей с других недоступных планет. Не так ли?

— Да, но вы будете делать это во славу Божью.

В трубке раздались гудки вызова.

Миссис Манреса вздохнула: — Вот и он. Мне лучше одеться. Мне нужно быть в Пантеоне через пятнадцать минут.

— Как скажешь, Absolvо te.{19}

— Спасибо, — она поцеловала его в лысину. — И вам того же.

Задолго до того, как миссис Манреса пришла в себя, ее мучения прекратились самым простым из возможных способов. Боболинк прервал соединение.

Уже в течение нескольких недель она чувствовала, что среди слушателей растет недовольство ее передачами. Боболинк продолжал убеждать ее быть более внимательной, но, в конце концов, как много внимания вы можете уделять одной и той же куче полуразрушенных камней дважды в день, изо дня в день? На трассе Санта-Мария ее трудности были вызваны не столько апатией или пресыщенностью, сколько чрезмерной доверчивостью. Картины, статуи и расписанные фресками потолки казались не древними и интеллектуально развивающими произведениями искусства, а настоящими вещами. Для тех, кто не разделял ее веру, настоящие ангелы миссис Манресы и развевающиеся на ветру каменные святые выглядели немного нелепо, особенно среди католиков, которые внезапно оказались против грубых требований своей религии. Слухи об этом распространились, и даже в самых отдаленных районах количество зрителей уменьшалось, пока шоу больше не перестало оплачивать затраты на связь Боболинка. И в этот момент, даже не поблагодарив и не сказав ни слова на прощание, он ушел.

Она узнала об этом, включив приемник однажды в полдень, когда должна была начать дневную экскурсию. Обычно к этому времени Боболинк уже звонил ей, но иногда он просто ждал, пока она будет готова. Когда оба устройства были отключены, сканирующий механизм, о котором она почти забыла, начал листать страницы "гиперпространства" в поисках кого-то нового, прежде чем она смогла осознать, что произошло, она добралась до упрямой пожилой женщины-астронавта где-то на другом конце Вселенной, которая хотела что-то рассказать ей о своих снах, которые она видела. Госпожа Манреса слушала ее невнимательно. Она была ошеломлена. А затем, когда до нее наконец дошло, что ее бросили и что это факт, который невозможно изменить никакой верой, она заплакала.

Астронавт с оскорбленным видом повесила трубку.

6.

Был День труда. Миссис Манреса испекла традиционный каравай на День труда. Он лежал, золотистый и с хрустящей корочкой, на полке для завтраков, ожидая, когда его разрежут.

Она включила симулятор и нажала кнопку звонка. Октавиа ответила без паузы: миссис Манреса часто подумывала о том, чтобы позвонить в Ф.О.С. и предложить, чтобы в будущих программах смоделированные фигуры иногда задерживались с ответом на вызов или даже, иногда, были недоступны. Это определенно сделало бы их более реалистичными.

На Октавиа был праздничный фартук, который она скопировала с одного из фартуков миссис Манресы. Он был украшен нежной шелковой картошкой фри, которая, на взгляд Октавиа, выглядела достаточно аппетитно, чтобы ее съесть. Они немного поболтали. Октавиа нравилось узнавать о последних экономических новостях, а это означало, что миссис Манреса была вынуждена следить за новостями чаще, чем ей того хотелось. Затем Октавиа перетащила свой приемник в другую часть комнаты, и миссис Манреса смогла увидеть, по-прежнему глазами Октавиа, своего дорогого и единородного сына.

Младенец Иисус растянулся на полу возле низкого сервировочного столика и рассеянно играл с куклой, сделанной из фрагментов высохшего газового мешка. Ему было четыре года, хотя прошло всего несколько недель с тех пор, как миссис Манреса вернулась на Маршалл-авеню к своей жизни домохозяйки. В своем стремлении к общению она не смогла удержаться от того, чтобы не ускорить рост Младенца Иисуса. Центр планирования семьи предупредил, что результатом такой спешки может стать определенная деформация личности, снижение эмоционального фона. Иллюзия автономности симуляции во многом зависит от постоянного взаимодействия между программой и программистом. Если полностью полагаться на нормативные вероятности, как это делалось при ускорении роста, Джек мог вырасти скучным мальчиком, и эта кажущаяся тупость, в свою очередь, побудила бы его родителя/программиста продолжить ускорение в надежде достичь более интересной и интерактивной фазы разработки. Госпожа Манреса уже попала в этот порочный круг, хотя, как и большинство разочарованных родителей, она была склонна винить в своих ошибках кого угодно — дизайнеров в Центре планирования семьи, его приемную мать и самого Младенца Иисуса. В моменты просветления она осознавала несправедливость происходящего, но когда ты в безумной депрессии и половину жизни проводишь в элеваторе, трудно сохранять хотя бы умеренную ясность ума.

Однако теперь она намеревалась начать все с чистого листа. В течение четырех утомительных часов, после того как она вытерла пыль, привела себя в порядок и занялась другими необходимыми делами, она села и просмотрела рекомендованную IBM кассету по воспитанию детей. Было пять важных правил, которым нужно следовать. Первым было такое: "Поделиться базовым опытом. Например, сегодня мы готовим каравай в честь Дня труда." Она заранее договорилась с Октавией испечь буханку хлеба по тому же рецепту, и вот она лежит на столе перед Младенцем Иисусом — двойник ее собственного настоящего хлеба. Он съедал кусочек, и она его съедала, и каждый из них понимал, что то, что они ощущают — хруст корочки, вкус на языке, — было идентичным, совершенно одинаковым. По утверждению экспертов IBM, ничто так не помогает преодолеть фундаментальное неверие в существование других людей, как совместные трапезы. Вот почему, несмотря на то, что было так неприятно наблюдать, как другие люди пережевывают пищу, почти каждая религиозная система требовала, чтобы ее последователи принимали пищу вместе, особенно если они принадлежали к одной родственной группе.

Однако Младенец Иисус был привередливый и непредсказуемый. В этот день он был особенно упрям. Никакие уговоры и мольбы не заставили его попробовать кусочек хлеба, приготовленного на День Труда. Октавиа накладывала себе в тарелку полные ложки своего любимого заменителя, но он все равно упирался. В конце концов он впал в истерику. Миссис Манреса терпела его глупости, сколько могла, а потом повесила трубку.

Она продвинула симуляцию на один день по календарному времени и попробовала еще раз.

На этот раз ответил Младенец Иисус. Там, на внешней палубе плавучего дома, стоял он, грубо нарисованный маленький человечек с одним большим красным телом, к которому были прикреплены четыре спичечные конечности, и розовой головой поменьше: согласно кассете IBM, этот концепт двухлетнего ребенка. Позади него оранжевое море и красный диск Арго, сияющий в фиолетовом небе, казались покрытыми едва заметным узором в виде решетки — как можно было предположить, это результат его не по годам развитого увлечения шахматами. Когда она помогала Ф.О.С. составлять его первоначальную программу, единственным определенным и отличительным фактом, который она смогла вспомнить об Октавии, было то, что ей нравилось играть в шахматы. Теперь, когда она спрашивала Младенца Иисуса, чем бы он хотел заниматься, ответом неизменно было, что он хотел бы играть в шахматы.

Они расставили фигуры на своих досках. Его изображение было схематично четким: более четким, чем настоящие пластиковые фигуры на ее собственной доске, если только она не смотрела очень пристально.

Пока они играли, миссис Манреса пыталась направить разговор в рекомендованное IBM русло, чтобы заставить Младенца Иисуса обратить более пристальное внимание на формы и цвета в окружающем его мире, помимо тех, что присутствуют на шахматной доске и ее фигурах.

— О, смотри. Как странно. Видишь эти две точки? — спросила она, имея в виду Фрикса и Хелле, двойное солнце системы Кастора.

— Какие две точки? — рассеянно спросил Младенец Иисус, не отрывая взгляда от шахматной доски.

— Там, в небе, у вентилятора Кингсли. (Она видела ту же сцену глазами Октавии и поэтому знала, что коричневая выпуклость — это вентилятор на крыше соседнего плавучего дома.)

— Не знаю. Он двинул вперед своего ферзя, захватив королевскую пешку своей матери. — Тебе шах.

Со вздохом разочарования она выключила симулятор.

— Все это прекрасно, — с горечью подумала она, — когда такие люди, как IBM, говорят о низком разрешении и высокой вовлеченности. Им не пришлось жить с эмоциональным кретином. Им не нужно было смотреть на эти два пустых глаза и сжатый в линию рот, похожий на знак "минус" и говорить себе: "это смысл моей жизни, это то, что осталось от всей моей любви".

***

Неделю спустя, после приступа нетерпения и досады, в результате которого она отправила Младенца Иисуса на два года вперед, в его субъективное будущее, что не оказало ни малейшего влияния на его концепт, миссис Манреса прошлась по "желтым страницам" и нашла номер школы миссис Беллами для воображаемых детей. Как и многие другие люди, занимающиеся концептуальной деятельностью, Миссис Беллами настояла на том, чтобы миссис Манреса лично пришла к ней на работу.

Школа для воображаемых детей располагалась в небольшом помещении на втором этаже Дейтонского бюро психологической помощи на Вабаша-авеню. Единственное окно было заполнено увеличенной фотографией, сделанной в виде двух страниц старого учебника, и прохожие не могли заглянуть внутрь. Почувствовав, что ей следует проявить интерес к витрине. Миссис Манреса нажала кнопку чтения вслух сбоку от окна. Скрытый динамик зачитал текст скрипучим, усталым голосом:

Как всем известно, буква "А" — это арбуз.

Но "Б" — это… Как вы думаете, что это?

Библия? Брадобрей? Банкет? Банк?

Нет, Б — это та баржа, в ту ночь, когда она затонула.

В — это ее капитан, а Г — это шлюпка.

В то время как Д… но сначала позвольте мне рассказать вам историю…

— Чем я могу вам помочь? — спросила слегка продвинутая пожилая женщина (седые вьющиеся волосы не совсем скрывали разъем у основания шеи), выходя из магазина. Кнопка "Читать вслух", должно быть, насторожила ее.

Миссис Манреса объяснила, что она миссис Манреса.

— О да. Входите. Я надеюсь, вы привели с собой своего маленького сына?

Миссис Манреса проследовала за миссис Беллами в комнатку, обставленную в точности как классная комната в старом фильме, с классными досками и четырьмя рядами милых маленьких парт высотой всего сантиметров в шестьдесят. На обратной стороне гигантского плаката, выставленного в витрине, было приклеено несколько оригинальных рисунков в успокаивающих парах туманных или психотических "До" и изобретательных, но невозмутимых "После". Если бы только (подумала она) школа могла так же кардинально улучшить ее сына.

— Это… — Она достала из сумки катушку с лентой и протянула ее миссис Беллами. — Младенец Иисус.

Миссис Беллами взглянула на логотип на катушке. — Из Центра планирования семьи? Я удивлена. Я должна сказать, что их программы редко требуют такой помощи, какую мы предлагаем здесь.

— Это моя вина. Я боюсь. Я заставила его расти слишком быстро. Он стал… затворник. Кроме того, его самооценка очень низкая для его возраста.

— Сколько ему? — спросила миссис Беллами.

— Только что исполнилось шесть.

— Боже мой. — Она посмотрела на дату на катушке. — Вы были нетерпеливы. Но, тем не менее, шесть лет — хороший возраст для поступления в школу, и влияние других независимо запрограммированных детей может творить чудеса. А теперь, если позволите, я задам вам несколько вопросов?

— Конечно.

Миссис Беллами повернулась к доске, взяла кусочек мела и написала цифру 1.

— Во-первых, ваша профессия?

— Я домохозяйка.

— Правда! В детстве я всегда хотела стать домохозяйкой, но… — С мученической улыбкой. — Наверное, я просто не создана для этого. — Она написала на доске цифру 2. — Профессия вашего мужа?

- Обычно он занимается обработкой потоков данных в Honeywell, но большую часть этого года он был в творческом отпуске, занимаясь изготовлением механических музыкальных шкатулок. Вот так и получилось, что в его дополнительных банках данных оказалось достаточно времени, чтобы запрограммировать ребенка.

— Это первый ребенок, который родился у вас вместе?

— О, он не ребенок Говарда.

— Нет? — миссис Беллами поспешно стерла цифру 2 на доске и села на пол.

Миссис Манреса села рядом с ней и рассказала всю длинную историю о том, как она встретила Боболинка и влюбилась в него, как прилетела в Рим и случайно приняла католичество, как родился младенец Иисус, как Боболинк бросил ее, а затем, в симуляции, бросил своего собственного сына.

— Итак, вы видите, — заключила миссис Манреса, — почему младенец Иисус так важен для меня. Он — все, что у меня осталось.

— Да, я понимаю. Могу я спросить — и, пожалуйста, не обижайтесь — вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы вернуться к началу формирования концепции и начать все сначала? Новая генетическая комбинация может дать удивительные результаты, и, знаете ли, это было бы намного дешевле, чем отдавать его в школу. Для каждого из его одноклассников должна быть разработана отдельная лента, каждая из которых, как и его собственная, должна быть согласована со всеми имеющимися в настоящее время данными о мире, в котором он растет.

— Я понимаю, что это будет дорого стоить, но я чувствую, что это было бы равносильно его убийству, если бы я начала с нуля. И тогда, как указывает IBM, я снова совершу все те же ошибки. Как и большинство родителей.

— Верно, верно.

— Я уверена, что больше всего ему нужно просто познакомиться с другими детьми. С детьми из других семей. С детьми, с которыми он может поиграть.

— Несомненно, — сказала миссис Беллами, хотя и без особой убежденности. — И последний вопрос: понимает ли ваш сын, как бы это сказать… — она пригладила волосы, прикрывая впадинку на шее… — суть жизни?

— Так же, как и любой другой шестилетний ребенок. Я полагаю. Он не глупый. Просто… недоверчивый.

— К чему я клоню, Миссис Манреса, многие воображаемые дети, которые растут на планетах, удаленных от Земли, испытывают сильное потрясение, когда осознают, что их родители не могли встретиться и… в библейском смысле, узнать друг друга.

— О, с Младенцем Иисусом это не проблема. Видите ли, я клон. Яйцеклетки с точным моим генотипом доступны для трансплантации в любом отделении Бюро по правам человека. Все, что нужно знать, чтобы иметь от меня ребенка, — это мое имя.

— И ваш сын это понимает?

— Да. конечно.

— Хорошо. Тогда все, что вам остается, — это обсудить, каких одноклассников вы хотели бы видеть у Младенца Иисуса. И, кстати, я бы посоветовала ему взять какое-нибудь более обычное имя, когда он начнет посещать школу. Дети могут быть безжалостными дразнилками. И после всего этого я покажу вам наш график оплаты за обучение.

7.

Катушка вернулась из Школы для Воображаемых детей четыре недели спустя. За эти четыре недели Младенец Иисус субъективно провел семь месяцев в военной академии Порт-Бэксайда. Помолившись своей любимой Мадонне Пинтуриккьо и скрестив пальцы на удачу, миссис Манреса проглотила одну из последних оставшихся облаток Веры, вставила катушку в симулятор и стала ждать (не более минуты) ответа Младенца Иисуса.

С первого взгляда было ясно, насколько сильно школа изменила концепт мальчика. Он больше не был похож на лужицу краски, размазанной пальцами. Каждая конечность, каждый палец, каждая черта его лица были очерчены четкими черными линиями, и каждая область, обозначенная таким образом, была заполнена яркими правдоподобными цветами. Это было именно то представление о себе, тот концепт, который, как говорилось в кассете, следовало ожидать от ребенка его возраста.

— Дорогой, — сказала миссис Манреса, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы счастья.

— О, это ты, — сказал Младенец Иисус.

— Да, конечно, дорогой. А ты думал кто? О, милый. Я так рада тебя видеть. Мы так давно не виделись. Тебе понравилась твоя школа? Ты был счастлив там? У тебя появилось много друзей?

— Думаю, да.

— Ты так хорошо выглядишь, дорогой. Я бы так хотела быть рядом с тобой. Я бы взяла тебя на руки и крепко прижала к себе.

— А ты бы так хотела? — спросил он.

— Да, а потом я бы повела тебя в лучший ресторан на Медее, и мы бы чудесно отпраздновали твое возвращение домой. Только мы вдвоем. Тебе бы этого хотелось?

— Он отрицательно покачал головой.

Она улыбнулась. В конце концов, школа не изменила его до неузнаваемости.

— Чего бы ты тогда хотел?

Он пожал плечами.

— Я ничего не могу придумать.

— Что-то не так? — Младенец Иисус холодно посмотрел на свою мать. — Если это так, не думаешь ли ты, что тебе следует попытаться поговорить об этом? Может быть, я смогу тебе помочь.

— Нет, — он покачал головой еще более решительно. — Ты не можешь.

— Что-то случилось в Академии?

— В Академии? — презрительно повторил он. — В какой Академии? — Она уклонилась от ответа, улыбнувшись в знак самозащиты. — Нет никакой Академии. Ее не существует, я не существую. Ничего не существует. Кроме, может быть, тебя. И я не думаю, что ты тоже существуешь, надеюсь, что нет.

— О, Малыш Иисус, дорогой, кто тебе такое сказал?

— Все остальные дети знали, все до единого. И это правда, не так ли. Мы просто куча кассет, крутящихся внутри какого-то старого компьютера. Не так ли? Не-так-ли?

— Нет! Нет, ты мой сын. Ты это знаешь.

— И именно поэтому мой отец ушел. Потому что он знал, чем все это было. Он был взрослым, поэтому ему не потребовалось много времени, чтобы понять это.

— Где Октавиа, малыш Иисус? Я бы хотела поговорить с ней минутку.

— Ее тоже не существует.

— Почему бы нам не позволить ей самой решить это? Где она сейчас?

— Хочешь посмотреть? Младенец Иисус вкатил смоделированный приемник (его изображение на экране реалистично покачивалось) в смоделированный плавучий дом. Октавиа лежала на полу в идеальном эллипсе из ярко-красной крови.

— Ты убил ее, — каким-то образом она поняла, что Октавиа, даже если бы это была имитация Октавии, не хватило бы смелости покончить с собой.

Он кивнул.

— Она попросила меня об этом, — он указал на окровавленный хлебный нож, лежащий на кухонном столе. — Вот этим. Она сказала, что знает, когда я сказал ей, что она такая же, как я. Она знала, что она ненастоящая.

— Но она была настоящей и ты тоже. Как и все остальное. Просто оглянись вокруг. Прикоснитесь к миске на столе.

— Это ты попробуй прикоснуться к ней.

Миссис Манреса выключила симулятор.

Вера творила ужасные вещи с ее организмом. Она верила в Младенца Иисуса. Она знала, что он реален. У нее были свидетельства чувств и сердца. В то же время она знала, что он был всего лишь симуляцией.

Она отложила запись на четыре часа, а затем, решив, что этого может оказаться недостаточно, добавила еще четыре часа.

На ее вызов никто не ответил.

Она поняла, что потерпела поражение. Бросив последний полный сожаления взгляд на белые точки, мерцающие на экране симулятора, она зафиксировала клавиатуру в положении "ВСЁ" и нажала "СТЕРЕТЬ". Одним нажатием пальца она убила Младенца Иисуса.

Песни разумной флейты

Фрэнк Герберт

Перевод: А. Анваер

Множество вопросов терзало Никки, когда его одноместный транс нырнул к поверхности планеты. Еще бы, ведь до сих пор ни один поэт, представитель рода человеческого, не ступал на Медею. Это волновало и тревожило одновременно. Он станет первым, и этот факт был далеко не случаен, хотя…

— Опасность, — предупредил Корабль. — Твоя жизнь будет в опасности с того момента, как ты покинешь Меня.

Никки живо припомнил демонстрации на инструктажах: гроздья переливающихся шаров в воздухе над Медейской колонией, а затем взрывы, огонь — люди и дома, охваченные пламенем, смерть, боль и разрушения.

Такое случалось много раз, и это была всего лишь одна из опасностей, подстерегавших людей на Медее.

Почему колония (а может быть, даже Корабль) решила, что поэт может избавить людей от этого горящего кошмара?

Одноместный челнок начал резко тормозить, приблизившись к поверхности. Когда капсула проходила через плотные слои атмосферы, Никки всем телом ощутил вибрацию сквозь армированную подушку приземления, которая защищала его бренную плоть от ударов. По левому борту капсулы уже виднелись строения Единого Центрального космопорта Медеи. Никки увидел круглый комплекс огнеупорных зданий, купол посадочного поля и участки перевезенных на планету земных ландшафтов. Никки знал, каких усилий потребовало от колонии сооружение этих зданий, но даже они не могли надежно уберечь ее от бушующего огня и свирепых демонов Медеи.

Чего хочет от меня Корабль?

Никки заставил себя сосредоточиться на подушке приземления. Он размеренно и глубоко дышал, что помогало сконцентрироваться на прощальном напутствии Корабля (Пошел! Оставайся человеком!)… потом он перестал думать вообще.

Теперь он был готов ко всему.

За восемнадцать лет Корабль заполнил его сознание и ум всеми данными, какие Никки был в состоянии усвоить. Но только его мать, Тоса Никки, научила своего сына, что сознание и тело едины и что Корабль не может изменить это. Но, возможно, что Корабль управлял и этим единством, направлял его в нужное русло.

Тоса Никки, регистратор, красивая женщина с миндалевидными глазами, была оплодотворена с помощью компьютера перед погружением в гибернацию на время долгого пути до Медеи. Он видел отражение ее глаз в своих собственных, от нее же он унаследовал кожу и волосы. Его волосы действительно отличались от волос других колонистов. Прямые черные и заплетенные в две косы, они свисали почти до пояса. Мать никогда его не стригла, а потом, когда она умерла, он тоже не стал этого делать.

— Так поступали на Земле издревле поэты и мистики, — говорила она. — Они носили длинные волосы и сами выбирали себе имена, говорившие об их силе и положении. Некоторые считали это суеверием, тотемизмом, но никто не покушался на этот обычай и не пытался его искоренить.

— Мой отец был поэтом?

— Едва ли. Поэты — мулы мистического мира. С практической точки зрения, твой отец — это Корабль. Именно он обучит тебя всему необходимому. После того как ты покинешь Корабль, твоей матерью станет Медея. Возьми от нее все, что можешь, а потом превзойди ее.

Потом Тоса Никки исчезла. Корабль иногда поступал так с людьми, когда этого ожидали меньше всего, и никогда не отвечал на вопросы о том, куда ушел человек.

Теперь за тонированным стеклом иллюминатора проносились черные и красные тени Медеи, смазанные от большой скорости. Ему было двенадцать, когда Тоса Никки оставила его на попечение Корабля и колонистов, и ему предстояло провести еще шесть лет на Корабле, прежде чем он подготовился к реальной высадке.

«К чему меня готовили? — думал он. — К каким опасностям должен быть готов поэт?»

Им снова начало овладевать беспокойство, он повторил дыхательные упражнения и стал вспоминать шесть лет учебы — вокодерные инструкции, контрольные вопросы, физические упражнения, видеофильмы и голографические изображения, которые заполняли его сознание данными памяти множества людей, большинство из которых были уже давно мертвы.

Он напомнил себе, что сегодня покидает своего отца, Корабль, для того чтобы войти в темный и сложный мир Медеи. Ему было восемнадцать, он был силен телесно и уже окружен мистическим ореолом в глазах тех, кто знал его на Корабле. Да, на борту Корабля было ультрасовременное оборудование, благодаря которому юноше удалось усвоить большие объемы информации, но теперь в распоряжении Никки оставалось немногое — он мог лишь настроить свое тело, контролировать дыхание и сознание — всему этому научила его биологическая мать.

Любопытство, вот что было главным.

Он оставался любимцем Корабля, потому что его любопытство было всеобщим, универсальным и тотальным. Это любопытство привело его к первому интеллектуальному обмену мнениями с Кораблем… Это стало еще одной важной вехой, которая была поставлена в двенадцать лет.

Почему я сейчас вспомнил именно этот год?

Ответ был чисто поэтический: потому что все расставания вызывают одинаковую печаль и венчаются одинаковой красотой.

Тем не менее… именно этот интеллектуальный разговор он попросил записать и проиграть для него во время посадки в челнок, следующий до Медеи.

Корабль: Сегодня, Никки, у нас будет урок богословия. Что есть Бог?

Никки (после долгой паузы): Бог есть существо.

Корабль: Неверно.

Никки: Я есмь Бог.

Корабль: Неверно. Это Я — Бог.

Никки: Да, мы Бог.

Корабль: Почему ты это утверждаешь?

Никки: Это моя мысль, а мысль есть Бог.

Корабль (после паузы): Откуда проистекает такой ответ?

Никки: У этого ответа два корня — один поддерживает, второй обеспечивает рост.

Корабль: Продолжай.

Никки: Если самосознание и любопытство — несовершенства, то эти несовершенства вдохнули в меня при моем сотворении.

После этого вокодер отключился — Корабль впервые отказался разговаривать с ним. Именно тогда, прежде чем покинуть учебный класс, Никки с помощью клавиатуры напечатал свое первое стихотворение:

Стальная оболочка,

Оболочка из плоти,

Пленница мысли

Или ее продолжение?

Корабль отреагировал на ввод стихотворения в систему краткой реакцией «принято» и снова погрузился в молчание.

Вплоть до момента отбытия Никки на Медею этот эпизод не упоминался ни разу, но с тех пор, как вокодер снова ему ответил, Никки ни разу не слышал слова «запрещено», когда задавал вопрос о Корабле. Впоследствии было множество дискуссий на самые разные темы — от основополагающих концепций ядерной химии до основ музыки, и Никки стал одним из немногих колонистов, которые связывали эти темы воедино.

— Скажи мне, что ты хочешь понять? — спросил его один колонист, биохимик.

— Я хочу понять гармонию, — ответил Никки и вывел на экран схему строения нуклеиновой кислоты.

Глухой удар и шипение означали, что капсула приблизилась к главному люку Центрального космопорта. Несмотря на подготовку и привычку к самодисциплине, Никки ощутил небывалое волнение. Люк капсулы открылся. Перед Никки был вход в длинный коридор, в стенах которого виднелись выпуклые окна; за этими окнами были порывы ветра, тени и все биологическое величие Медеи, открытое теперь его чувствам.

Никки вышел из защитной паутины, взял регистратор и сумку и вышел. Обоняние тотчас отметило в воздухе нечто неуловимое… что-то невыразимо сладкое… что-то влажное и дымное. Впереди, в воздухе, маячило голографическое объявление.

ВСЕ ПРИБЫВШИЕ ОБЯЗАНЫ ПОЛУЧИТЬ УДОСТОВЕРЕНИЕ КОЛОНИИ В КОНТРОЛЬНОМ ПУНКТЕ ПОРТА.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. ПРЯМО.

Он миновал объявление и через небольшой люк вышел на открытое пространство Медеи — не было ни напольного пластидного покрытия, ни стропил кровли, ни голографических изображений песчаных ветров, туч и скоплений многоногих насекомых, которые кишели в камнях и скалах. Однако под объявлением о контрольном пункте виднелось еще одно предупреждение:

ОПАСНОСТЬ:

ТОЛЬКО ТЕХНИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ И ДОСМОТР!

Никки понимал физические данные, передаваемые на Корабль, лучше, чем многие старые колонисты. Он знал, что одно из солнц было сейчас активно и все населявшие Медею существа зарывались в землю, чтобы спастись от мощного излучения. Ультрафиолетовое излучение было достаточно опасным, но ужасные хищники Медеи, подстегнутые солнечной вспышкой, стремительные, как молнии, демоны, метавшиеся из тени в тень, могли уничтожать представителей местных биологических видов в считаные секунды, а на то, чтобы содрать человеческую плоть с костей, им требовалось меньше минуты. Впрочем, через несколько минут исчезали и кости.

Невзирая на это знание, Никки отступил к люку и вышел наружу.

Как еще могу я познакомиться с моей новой матерью?

Наибольшее удивление вызвал ветер. Быстрые порывы, ерошившие волосы и поднимавшие воротник, он воспринимал как мягкие мохнатые пальцы, ласкающие кожу. Удивился он также слезам, выступившим на глазах от ветра.

Никки поддел носком сапога пыль и ощутил сладкий запах взлетевшего вверх перегноя.

Рядом с его ногой рос мелкий местный кустарник, который колонисты назвали нарциссом. На коротких ветвях качались мясистые толстые серебристые листья. Тонкие прожилки соединялись в узел на стебле. Листья были расположены парами, обращенными друг к другу; каждая пара, вытягиваясь вверх и в стороны, образовывала воронку, что позволяло растению поглощать максимальное количество световой энергии. Никки наклонился ниже и уловил тихое характерное жужжание листьев, которые колебались в такт ритмическим изменениям интенсивности ультрафиолетового излучения. Он прикоснулся к листу, и растение с металлическим щелчком скрылось под землей, втянутое корневой системой.

Да, у многих биологических видов Медеи выработался защитный механизм бегства. Это был урок, который колонисты очень быстро усваивали по прибытии.

— Эй вы!

Голос окликнул его сзади.

— Вернитесь сюда!

Никки выпрямился и, обернувшись, увидел стоявшего в проеме люка сотрудника космопорта в ярком костюме. Человек был уже готов выйти, но передумал, когда Никки проскользнул мимо него в безопасное здание. Раздражение человека не унялось даже после того, как он закрыл и запер дверь люка.

— Что вы там искали? — Он указал на предупреждающую надпись у порога люка. — Корабль не научил вас читать?

Интересный вопрос. В его тоне сквозил страх. Этот вопрос напомнил Никки о том, что Корабль, обучая его чтению, использовал эти уроки как рычаг для того, чтобы научить его вещам, более важным, чем чтение.

Опасность.

Никки обернулся и посмотрел сквозь прозрачную дверь люка. Он увидел, что ветви нарцисса снова показались над землей. Он перевел взгляд на сотрудника.

— Корабль научил меня тому, что существует много предостерегающих признаков, — сказал он и направился в зал Центрального Единого космопорта.

Даже нарцисс взвешивает опасность.

Эта мысль успокоила его и придала ему уверенности.

Все время быстрой проверки Никки держался максимально открыто, впитывая новизну и сравнивая. Он копил вопросы, предпочитая слушать. Главным контролером был пожилой человек, один из первых колонистов. У него был скучающий взгляд, обвислые щеки, а в голосе слышалась смертельная усталость.

Помещение контроля и досмотра напоминало каюту Корабля: абсолютная функциональность, два люка в металлических стенах, никаких окон или иллюминаторов. В комнате находилась перегородка, за которой сидел контролер, справа виднелся проход, ведущий к заднему выходу. Контролер говорил с трудом и видимой неохотой.

— Вы привезли свой регистратор, — сказал он и застучал пальцами по консоли, которая закрывала его снизу до пояса. Складывалось впечатление, что и сам он был лишь частью машины.

Никки сразу ощутил тяжесть регистратора, висевшего на плече. Как странно. Казалось, что слова контролера добавили регистратору веса.

Контролер скользнул взглядом по корабельной сумке на другом плече Никки.

— Что везете?

— Личные вещи, одежду… несколько памятных подарков.

— Хм. — Контролер сделал еще одну отметку и выдал свою самую длинную тираду: — Вы назначены к Тамарак Капуле. Встретитесь с ней в жилом комплексе.

Кивком человек указал на задний выход. Створки дверей открылись.

— Вам туда. Идите по указателям.

Это был длинный, ярко освещенный коридор, в котором виднелись многочисленные люки и надписи. Когда Никки приближался к ним, надписи начинали светиться.

ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЙ СКЛАД… ТЕХНИЧЕСКАЯ ПОСУДА ЛАБОРАТОРИИ… РЕГИСТРАЦИЯ…

ГЛАВНЫЙ ОТСЕК…

СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ…

КЛИНИКА…

ХРАМ…

Словно он и не покидал Корабль.

«Это проверка», — подумал Никки.

Это должна быть проверка. Корабль был Бог, и Бог был Корабль. Корабль мог делать то, что было недоступно живой плоти. Нормальные измерения пространства растворялись перед мощью Корабля. Для Корабля время не было линейным.

Я тоже Бог… но я не Корабль.

Или и я — Корабль?

Это был вопрос, который никак не поддавался разрешению, хотя Никки знал историю, которую преподал ему Корабль. Было время, когда Корабль был просто кораблем, судном, созданным смертным интеллектом. Корабль существовал в ограниченных измерениях пространства, которые мог чувствовать любой человек, и корабль знал свое предназначение. Корабль видел немало примеров ужасающего безумия. Однако потом корабль столкнулся со Священной Пустотой, резервуаром интеллектуального хаоса, с которым все сущие должны были соизмерять себя. Впавшие в спячку пассажиры Корабля проснулись уже Его творениями.

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

Он прошел под этой надписью до того, как осознал ее содержание. Надпись, несомненно, загорелась, только когда он приблизился. Никки открыл подсвеченную дверь и вошел в центральный холл, откуда вело множество дополнительных выходов.

В конце прохода стояла женщина, которая нетерпеливым жестом подозвала его к себе. Он никогда прежде не видел женщины с такой привлекательной наружностью… Ее непохожесть поразила его сознание. Он отреагировал на ее жесты еще до того, как услышал ее мощное контральто, подкрепившее движения руки.

— Меня зовут Тамарак Капуле, но можете называть меня Там. Вы будете работать со мной. Работа начнется через десять минут в Отделе поведения. Нам надо спешить, поэтому я опрошу вас и введу в курс дела по дороге. Это ваша комната. — Она открыла одну из боковых дверей.

— Оставьте здесь все, кроме регистратора.

Он заглянул в помещение, как две капли воды похожее на корабельную каюту, увидел такой же складной стол… но были и отличия. В комнате стояла настоящая кровать. Такие кровати Никки до сих пор видел только на голограммах. На Корабле спят в сетчатых гамаках.

Никки бросил сумку в комнату, вышел и закрыл дверь.

Женщина уже шла дальше, одновременно говоря с Никки:

— Данные о вас неполные. Как нам вас называть?

— Никки.

После того как она удостоверилась, что Никки взял с собой регистратор, зарядное устройство к нему и положил блокнот в карман, она перестала на него смотреть и разговаривала с ним, уже не оборачиваясь.

В ее резкости нет ни холода, ни гнева, подумал Никки. Это ее работа; все остальное ее не интересовало. Никки почти бежал, чтобы не отстать, стараясь понять, какое впечатление произвела на него ее внешность. Волосы ее были очень светлыми — Никки никогда в жизни не видел такого оттенка. Глаза были почти такими же, как у него самого. Когда их взгляды встретились, он отметил их синеву — холодную синеву, как ему тогда представилось. Эти глаза умели видеть истину в глазах других людей. Ее кожа сначала показалась ему бледной, очень белой, но, приглядевшись, он заметил красновато-розовый ее оттенок.

— Ну? — спросила она, почувствовав, что он в упор ее разглядывает.

До Никки только теперь дошло, что он смотрит на Там во все глаза.

— Местная мутация, — сказал он. — Удивительно.

— Откуда вы знаете, что я родилась другой?

— Вы слишком стары, чтобы родиться на Корабле, — ответил он. — Скорее всего вас отобрали на Земле для отправки в колонию.

— Вот как?

— Предварительные исследования показали, что ультрафиолетовое излучение на Медее весьма интенсивно. Из кандидатов исключали людей с недостаточной пигментацией кожи.

Ее румянец стал более заметным.

— Что еще вы обо мне знаете?

Она замедлила шаг, напряженно вскинула голову и ждала ответа.

— Ваша фамилия, Капуле, была распространена у древних тихоокеанских народов, возможно, у полинезийцев. Строение моих глаз похоже на строение ваших.

Она посмотрела ему в глаза и отвернулась.

— Когда-то у вас были карие глаза, — сказал он.

Она пожала плечами, открыла дверь люка и отступила в сторону, пропуская его, потом вошла вслед за ним. Они оказались в коридоре, перпендикулярном тому, из которого только что вышли. Там двинулась по правой стороне.

Никки старался поспеть за ней, одновременно продолжая говорить. Она задала ему вопрос, и он был полон решимости дать исчерпывающий ответ, хотя и видел, что она уже жалеет о своем любопытстве.

— Тамарак — это дерево. Оно растет в Канаде и на северо-западе Соединенных Штатов на Древней Земле. Это голосеменное растение с опадающей хвоей. К тому же оно меняет цвет осенью и весной. Вы тоже изменили свой цвет.

Они остановились у люка с надписью «ОТДЕЛ ПОВЕДЕНИЯ».

Никки посмотрел на женщину и улыбнулся с уверенностью и зрелостью, которые притягивали ее к нему, несмотря на сильное сопротивление. Он произнес, чтобы успокоить ее:

— По матери я тоже происхожу из тихоокеанских народов.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Да, он пигментирован почти так же, как была она, когда впервые ступила на Медею. Он увидел в ней то, чего не могли объяснить ни Корабль, ни Священные науки. Она вспомнила, как ее собственные вопросы заставили нервничать специалистов.

«Возможно, ваши изменения пигментации были вызваны аномальными вспышками энергии на солнцах».

Она изучающе вгляделась в лицо этого развитого и умного молодого человека. Может быть, и у него произошли какие-то изменения благодаря неведомой пульсации энергии в красном сердце звезды Арго? Какова бы ни была причина, она приводила к необратимому вымыванию пигмента из тканей. Сначала это произошло с ее волосами. Они стали серыми к двадцати двум годам, а окончательно побелели к тридцати. Этому Никки восемнадцать, он вдвое моложе ее. К тридцати годам ее кожа заметно побелела, а к тридцати пяти стала почти прозрачной. Именно в этом году кожа приобрела любопытный красноватый оттенок, и ей все больше нравился этот эффект.

— Что еще скажете? — спросила она.

Теплота в ее голосе обострила его внимание. Это было что-то очень важное для нее. То, чего она ждала только от него одного, что только он мог ей дать.

Никки закрыл глаза и вспомнил о своем единении с матерью, погрузился в него.

— Вы стесняетесь работать с человеком, который настолько моложе вас.

— Вы понимаете, насколько важен наш проект? — спросила она.

Ее голос говорил о том, что она готова отступить — как отступил нарцисс… как отступил сотрудник космопорта. Где было ее место в этой жесткой, как броня, системе безопасности?

Он мягко заговорил:

— Вы испытываете растерянность в связи с проектом и теми людьми, которые работают над ним вместе с вами.

— Это самый важный проект колонии, — сказала она. — Жизнь и смерть…

— Да, это неотложная задача, — согласился он.

Никки открыл глаза и посмотрел в лицо женщины.

— Но вы стесняетесь работать с мужчиной, который моложе вас.

Она опустила глаза и вздохнула. Румянец исчез.

— Вы сделали все эти выводы, не опираясь на логику.

— Именно поэтому я здесь, — сказал он. — Логика оказалась бессильной.

Она пожала ему руку — странно, но этот древний жест, реликт ласки, помог сохранить дистанцию.

— Сюда.

Вслед за ним она вошла в лабораторное помещение. Многие инструменты были ему хорошо знакомы, а скоро он познакомится и с другими, ему пока неизвестными.

Там занялась имитатором и его экраном. Работая, она продолжала говорить:

— Вам надо будет научиться управлять флоутером. Этот имитатор снабжен соответствующей программой обучения. Сядьте сюда. — Она указала на складной стул перед экраном.

«Флоутер», — подумал он, и сердце его забилось сильнее.

Идея судов колонии, которые были легче воздуха, очаровала его. Насколько же они были уязвимы, насколько зависели от капризов местной атмосферы, предсказать которые было совершенно невозможно.

Он сел на указанное место и посмотрел на имитацию панели управления и инструментов. В животе завязался тугой ком, по голове пробежали мурашки.

Но это же всего-навсего макет, имитация!

Однако организм продолжал посылать мозгу панические сигналы, игнорировать которые было невозможно.

— Что с вами? — В голосе Там чувствовалась искренняя забота.

Никки вдруг осознал, что его сотрясает дрожь. Он положил руки на панель управления, чтобы унять эту дрожь, но мышцы противились сознательным действиям. Он попытался объяснить свое поведение реакцией на Медею, на мелкие аномалии и отклонения этого места, к которому его не мог подготовить Корабль. Эта особенная планета создавала множество условий для избегания опасностей. Но он не смог противиться импульсу, который заставил его встать и отойти от имитатора.

— Что случилось? — спросила Там.

— Вы готовили этот инструмент? — он указал на тренажер.

Там пригляделась к выражению его лица. Он действительно выглядел нездоровым. Была ли это реакция на какие-то условия Медеи?

Никки заметил недоумение в лице Там, заметил, как она нерешительно переводит взгляд с него на имитатор.

— Ответьте на мой вопрос.

— Этот аппарат готовил к работе Том Рут. Он директор нашего проекта, но какое это имеет значение?

Никки принялся лихорадочно, с большим трудом, подыскивать слова. Это было странно, потому что обычно он легко подбирал слова для выражения своих чувств и мыслей.

— Это противно Кораблю, — сказал он наконец. — Это направлено против Корабля. Это — зло.

Вот! Это было самое точное, самое подходящее слово — зло.

Недоумение Там возросло:

— Здесь ничто не может быть направлено против Корабля.

Однако теперь Никки был абсолютно уверен в своей правоте и не дал отвлечь себя.

— Нет, дело именно в этом. — Он кивнул в сторону тренажера. — Он научит меня чему-то неверному.

Там села, задумалась, а потом нажала кнопку «Баланс». Замигал красный индикатор, из-за экрана донесся вибрирующий звук. Там повернулась направо, нажала кнопку «Программа» и принялась читать цифры и символы, которые побежали по экрану, сменив мигание красного индикатора. Звуковой сигнал умолк.

Страх Никки стал уменьшаться.

Там подняла голову и посмотрела на Никки.

— Откуда вы могли это знать?

— Откуда я мог знать? — переспросил он, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Она провела рукой по волосам, посмотрела на пустой экран. Почему я чувствую гнев?

— В программу закралась ошибка, — сказала она. — Я не знаю точно, в чем заключается проблема. В этом разберется кто-нибудь из техников.

Никки судорожно сглотнул, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Он понимал, что не ответил на вопрос, и не знал, как на него ответить.

Откуда я знал?

— Кто вы? — спросила она.

— Я… поэт.

— Если бы я не проверила баланс, то этот тренажер научил бы вас опасным вещам.

— Он должен это делать?

— Нет! — Она встала. — Идемте. Мы взяли консоль от испорченного флоутера. Вы можете воспользоваться вот этим, пока. По крайней мере, вы научитесь правильно работать с панелью управления судном.

Остальной день прошел хорошо, хотя Никки заставлял себя не спрашивать, почему Там сначала нажала кнопку «Баланс» на панели тренажера. Тренировка на исправном тренажере показала ему, насколько редко основной проблемой становилось нарушение равновесия флоутера. Эти машины изначально строились с поправкой на сильные колебания равновесия; колебания фиксировал установленный на борту гироскоп.

Теперь его беспокоило то, что он не смог объяснить, откуда именно он узнал, что что-то пошло не так. Какие скрытые рецепторы содержались в его организме? Существовали ли какие-то тонкие ощущения, единственным чувствительным приемником которых был он сам?

Он начал подозревать, что причиной всему послужил какой-то странный контакт, какое-то взаимодействие между ним и Там. Она подозрительно и внимательно весь день наблюдала за ним. Наблюдение это было ненавязчивым, скрывалось за рутинным обучением, в ходе которого Там познакомила Никки с особенностями поведения необычных местных цветов — газовых сфер.

Эти газовые мешки, или воздушные сферы, очаровали его. Они вели себя так, словно подчинялись единому интеллекту, и порой это было просто великолепное и невероятно красивое представление. Иногда, правда, они начинали вести себя злодейски: они убивали… разрушали.

В конце дня Там вручила ему обрывок компьютерной распечатки.

— Здесь расписание завтрашних занятий. Жду вас утром.

Она предоставила ему самому найти дорогу к продовольственному складу и квартире. В этом не было ничего необычного. Обученные Кораблем люди редко терялись в длинных переходах и коридорах.

Только закрыв за собой люк своей комнаты, ощутил он свинцовую, болезненную усталость. Было ли это следствием прогнозируемой рутины на Медее? Нормальна ли эта рутина здесь? Сможет ли он выдержать такой ритм и темп? На что был ориентирован проект Там «Жизнь и смерть»? «Проект Рута», — поправил он себя. Когда он познакомится с этим Томом Рутом, имя которого услышал сегодня впервые? Почему Корабль не дал ему хотя бы списка имен тех, с кем ему предстояло работать? Что-то было на этой планете более серьезное, чем те очевидные физические угрозы, с которыми сталкивались явившиеся на Медею пришельцы.

Никки сложил свои пожитки в шкаф и осмотрел кровать. Это был не гамак и не спальный мешок. Кровать была плоской. Он надавил на нее одной рукой. Поверхность пружинила и не поддавалась. Он разделся, погасил свет и лег. Жесткие простыни. Это местная ткань? Как много у него вопросов… Это его первая ночь на настоящей кровати. Сон сморил его тотчас, как только он закрыл глаза.

Короткий удар, холод… боль.

Никки потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он упал с кровати. Его, толком не проснувшегося, это падение не столько удивило, сколько развеселило. Он потер ушибленный локоть и попытался вспомнить сон, который видел в момент падения. Это был такой же суетливый сон, как и всё, что он до сих пор видел здесь с момента приземления. Он чувствовал, что весь день прошел как сон, и он только что пробудился от этого сна. В голове промелькнули образы сновидения:

Он и Там высоко над поселком, где-то так высоко, что вся Медея ушла у них из-под ног. Они, обнявшись, парили в воздухе, подвешенные… к чему?

Потом он упал.

Никки нашел выключатель, сел на кровать и измерил высоту падения. От пола до края кровати умещались две кисти. Он потрогал пол кончиками пальцев, потом прибавил свет. Пол был твердый. Он был составлен из длинных полос, уложенных краями друг на друга; поверхность пола напоминала приливно-отливную зону широкого моря. Правда, море он видел только на голографических изображениях.

И во сне.

Потом вдруг у него на затылке зашевелились волосы, а по спине пробежал неприятный холодок. Узоры, пятна и полосы исчезли.

Он вновь проснулся на полу, потер локоть и сел на край кровати. Кровать стала более непосредственной, плоскость ее стала более жесткой, менее податливой, если нажать рукой. Он понял, что впредь надо быть более осторожным. Иногда бывает трудно отличить одну реальность от другой, но Медея явно подшучивала над ним.

Утром он воспользовался данной ему Там распечаткой с приложенной к ней картой, чтобы найти маленький продуктовый магазин с кафе, куда ходили в основном пилоты флоутеров, и нашел в нем Там. Она сидела за столом в углу — одна. Занят был еще только один стол — за ним сидели три пожилых человека в серых комбинезонах. Они обернулись к нему и с любопытством окинули взглядами нового незнакомого человека. Там уже ела. Никки назвал ее еду завтраком, и Там внезапно встрепенулась:

— Почему вы так это назвали?

Он посмотрел на нее, понял, что это было простое любопытство и легкая насмешливость.

— Это вас удивило? — Он сел напротив нее и нажал кнопку обслуживания.

— Наверное, вы правы, мне не стоило удивляться. — Она отпила сок. — Язык — это жизнь. Но это такое устаревшее слово. Мы начали называть эту еду «ранью» уже три поколения и две планеты назад.

— Четыре поколения и три планеты назад мы пили сок за завтраком, причем завтракать можно было как утром, так и поздно вечером.

— Но я не слышала, что…

— В некоторых словах больше мудрости, чем в других. Сок… — он указал рукой на стакан в ее руке, — это в конечном счете жидкость, содержащаяся в растительных и животных тканях.

Автоматический официант как раз в этот момент поставил перед Никки его еду. Он принялся есть; потом взял в руки стакан, отпил сок. Кислый… со сладковатым привкусом.

— Это варево чертовски напоминает что угодно, кроме того, чем мы его называем.

Она посмотрела на свет свой стакан:

— Но что, если это как раз подходящее слово? Что, если…

— Что, если мы перестанем играть словами и уходить от более важных вещей? Вы поняли, что не так было с тренажером?

— Мы разобрали его на винтики, но не нашли неисправностей. Ни одной.

Она с силой опустила стакан на стол, обнаружив вдруг, что у нее дрожит рука. Почему его вопрос так меня задел и разозлил?

Никки резко вздохнул. Именно такой реакции он и ожидал.

Она заговорила, и тон ее был обвиняющим:

— Но там была какая-то неисправность, и вы это поняли. Как?

Ответ вдруг явился сам собой, как будто он обдумывал его всю ночь. Я знал, потому что знала она. Но она скрывает это знание даже от самой себя. Но она знала.

Если какая-то вещь была истинной и красивой, он распознавал ее. Ложные и безобразные вещи еще больше выдавали себя. Но ему пока не приходилось разбираться с этой своей способностью в таком контексте. Это было тяжкое бремя, это было трудно, как смотреть на вывернутые внутренности.

Она не отставала:

— Как?

— Меня этому учили. Это у меня…

Заработала система оповещения:

— Там! Никки! Время вылета!

Она уже была на полпути к выходу, когда он поднялся из-за стола. Медея воспитала в старых колонистах невероятную быстроту реакции, которая не вязалась с комфортной медлительностью жизни на Корабле. Никки догнал Там в коридоре, и они трусцой побежали к выходу по пустому коридору.

«Время вылета».

До Никки только в этот момент дошло, что сейчас состоится его первый выход в дикие, непредсказуемые природные условия Медеи. И это после одного дня обучения — скомканного обучения, по ходу которого многие вопросы остались без ответа, а некоторые были просто встречены в штыки. Смысл послания Медеи был ему теперь ясен: все, чему он здесь научится, будет зависеть только от него самого, от его способности понимать свои ощущения. Это понимание воодушевило его. Именно это и должен делать настоящий поэт: он быстро узнаёт, как перестать задавать пустые и бестолковые вопросы, и начинает придирчиво наблюдать все и всех, кто окружает его.

Там вышла в люк, над которым красовалась надпись «ЗАЛ ГОТОВНОСТИ». Она запыхалась ничуть не больше, чем Никки, и с удовольствием отметила, что юность Никки не давала ему никаких преимуществ перед ней. Но ее тревожила его способность видеть вещи, ей недоступные. Эта способность сильно ее пугала.

— Голос, который мы слышали в динамике, — это голос Тома Рута, — сказала она. — Через минуту вы с ним познакомитесь.

Никки молчал, сосредоточенно думая. Его молчание расстроило Там.

— Рут превосходный пилот и очень умелый лабораторный экспериментатор, — добавила она.

— Вы защищаете его так, как будто я его в чем-то обвиняю, — сказал Никки. — Почему?

Она от растерянности моргнула.

— Рут превосходный хирург-цитолог, биохимик и метеоролог. Его не надо защищать. Я просто вас предупредила. Он мало говорит, но если он говорит, то слушайте.

Она щелкнула замком и вошла в Зал готовности; Никки тотчас вдохнул воздух Медеи. Этот воздух отличался от того, который он вдохнул вчера во время своей короткой вылазки: пахло озоном и смазкой, но была в этом запахе и неизбывная сладость, густая и ароматная. Легкие просто упивались этим воздухом. За восемнадцать лет его организм был подготовлен, воспитан и выдрессирован так, чтобы беспрепятственно контактировать с переменчивой экологией Медеи. Горечь у Никки ассоциировалась с враждебностью, и теперь его бодрила эта ароматная сладость.

Он последовал за Там и почувствовал, что тело его напряглось, готовясь к неизвестности. Они вошли в помещение с низкими потолками. Впереди не было стены. Этот выход вел прямо в ангар, и внимание Никки тотчас же привлек огромный щит, висевший под потолком ангара. На щите была видна огромная буква I высотой в два человеческих роста. Цифра светилась ярко-красным цветом.

Никки знал этот сигнал. Сильная радиация. Активны оба солнца.

Там взяла его за локоть и повела к ближайшей, правой стене, к небольшому выходу. У выхода располагались шкафчики. На одном из них была надпись. Ему показалось странным прочитать свое имя. На шкафчике было написано «Никки». Надпись выглядела чужой и неуместной.

— Скорее! — поторопила его Там.

Он засомневался, что когда-нибудь сможет привыкнуть к местному темпу жизни. Он открыл дверцу и прочитал укрепленную на внутренней стороне инструкцию по обмундированию первого типа: было необходимо надеть полевые штаны, защитную накидку с капюшоном, очки, перчатки. Перчатки подошли по размеру, словно вторая кожа. Неудобство причинили только очки. Они были темными, и мир вокруг Никки сразу потускнел, превратившись в смутные контуры. Он сунул очки в карман накидки.

— Эй, поэт!

Это был голос Там, стоявшей у соседнего шкафчика.

— Да?

— Поспешите. Взлет меньше чем через три минуты.

— Отчего такая спешка?

— Новые вспышки. Сегодня цветы раскрылись слишком рано.

— Но разве мы…

Он услышал, как хлопнула дверца шкафчика, а затем быстрые шаги Там. Она не стала продолжать казавшийся ей праздным разговор.

Никки последовал за Там в ангар, застегивая на ходу накидку. Он сделал это в тот момент, когда, словно металлические челюсти, разошлись горизонтальные створки ворот. Никки охватило неведомое ранее благоговение. Там, внутри, покрытый пятнами и зазубринами, но мощно и ровно гудевший, висел их флоутер, четко выделяясь на фоне облаков. Какие цвета! Утренний свет двух солнц играл красными, пурпурными, серебристыми… янтарными… оранжевыми тонами.

Часовые у входа оглядывали окрестности, и, когда Никки собрался выполнить очередную инструкцию Там, он заметил в тусклом свете мелькнувшую тень демона. Часовой вскинул ружье, выстрелил и опустил ствол. Его движение слилось с мельканием тени. Никто из остальных часовых не обратил на происшедшее ни малейшего внимания.

Какая потрясающая быстрота реакции у этих людей!

Никки продолжал думать об этом, входя вслед за Там в ангар. Теперь его внимание было снова приковано к флоутеру. Он занимал почти все свободное пространство, а сам ангар имел длину не меньше пятидесяти метров. Красно-оранжевая оболочка аэростата приникла к потолку, подсвеченному снизу огнями светильников. Кабина, представлявшая собой корзину с прозрачными выпуклыми стеклами, касалась пола. Она колебалась из стороны в сторону, словно скаковая лошадь, которой не терпится броситься вперед.

— Рут, — произнес голос Там.

Никки оторвал взгляд от мешка аэростата и строп. Там просунула голову в окно кабины. Потом она отступила назад, и в проеме окна появилась голова мужчины: рыжеватые, начавшие седеть волосы, быстрые проницательные глаза. Лицо и, наверное, тело были худощавыми и подтянутыми. Никки поразил тот факт, что в лицо Там называет директора Рутом, а за глаза, когда его нет, Томом.

— У нас нет времени на инструктаж и прочую ерунду, — сказал Рут. — Полезайте в кабину, оба.

Это был голос человека, воспитанного на Корабле. Все было произнесено сухо, без лишних эмоций.

Никки последовал за Там в кабину гондолы. Металлические края люка были холодны: это чувствовалось даже сквозь перчатки. Внутри было сумрачно и тесно. Рут уже пристегнулся к креслу в фонаре кабины. Там пристегивалась на сиденье слева от Рута. Никки посмотрел на консоль и понял, что консоль, находящаяся справа от Рута, — это точная копия панели, на которой он тренировался накануне. Он скользнул на сиденье и закрепил ремни вокруг плеч и пояса.

— Нас в этом полете будет только трое, — сказал Рут.

— Это означает, что мы одновременно будем и экипажем и наблюдателями, — сказала Там. — Это понятно?

Она уже занялась консолью, и Никки понял, что должен сделать то же самое: проверить оборудование, освежить в памяти устройство панели, которую впервые в жизни увидел только на вчерашнем занятии, но вместо этого он улучил момент, чтобы как можно внимательнее, но незаметно присмотреться к Руту.

Почему я испытываю такую тревогу?

Этот человек был ниже ростом, чем Никки, но в нем чувствовалась неиссякаемая, бьющая через край энергия. Двигался он уверенно и легко, живо, но сдержанно. Рут был не из тех людей, которые сразу открывают все свои ресурсы. Но голос… он казался невероятно знакомым. Где я слышал этот голос? О ком он мне напоминает?

Перед Рутом было стекло выпуклого фонаря кабины, дававшего возможность хорошего обзора местности. Был виден весь пол ангара и щит с радиационным предупреждением. Сквозь прозрачный потолок кабины просматривались стропы и огромное брюхо аэростата. Непосредственно перед глазами Рута находились многочисленные переключатели и обзорный экран, в котором Рут — Никки понял это с опозданием — мог видеть его, Никки, лицо.

«Я не доверяю ему, — понял Никки. — И он, вероятно, понимает это».

Никки понял также, что Рут был человеком, имевшим секретный план, от которого он не станет отказываться даже в том случае, если для его исполнения придется причинить боль или убить.

У Никки возникло ощущение, что он попал в ловушку. Чтобы подавить это чувство, он произнес первое, что пришло ему в голову:

— Я думал, что экипаж флоутеров состоит из пяти человек.

— Флоутера, — поправил его Рут. — В нем мы и сидим. Все остальные уже не летают. Ветры здесь очень сильные, и флоутеры с ними не справляются. Остальные экипажи перешли на вертолеты.

Там бросила быстрый недовольный взгляд в сторону Рута и сказала:

— Мы здесь особый малый экипаж.

Никки занялся своей консолью, произвел предварительную проверку оборудования, как учила его вчера Там. Он сразу заметил, что связь с Центром полетов и Кораблем отключена. Он проверил ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛИ, и в ответ вспыхнул красный сигнал: ВЫКЛЮЧЕНО.

— Почему нет связи?

— У нас нет времени на пустые разговоры, — ответил Рут.

Кабина вздрогнула, заскрежетала, ударилась об пол, а потом стала медленно подниматься через раскрывшийся потолок. Гигантский аэростат начал отклоняться вправо, и кабина с трудом вписалась в отверстие в потолке ангара. За считаные секунды внизу пронеслись здания окраины колонии, окрашенные в причудливые цвета утренними солнцами.

Пальцы Рута мелькали над переключателями панели: он контролировал отклонение, менял очертания оболочки аэростата, придавая ему сходство с большим надутым парусом.

— Полет может оказаться нелегким, — сказала Там.

Она чувствовала, что между Рутом и Никки назревает конфликт, и была в растерянности от амбивалентности своих симпатий. «Я слишком стара для роли курицы-наседки, — сказала она себе. — Проект слишком важен для выживания колонии. Никки придется положиться на себя».

Рут привел в действие двигатели аэростата, стараясь экономить драгоценное горючее. Кабина сильно раскачивалась над местностью, где доминировали высокие обожженные скалы и бледно-желтые водоемы.

— Никки, — окликнул поэта Рут.

— Да.

— Если тебя затошнит, воспользуйся бачком, который стоит слева от тебя. Постарайся, однако, сдержаться; нам может потребоваться твоя помощь, а это тебя отвлечет.

«Он намеренно меня дразнит, — подумал Никки. — Будь я проклят, если меня затошнит. — Потом, с некоторым опозданием, подумал: — Может быть, он специально провоцирует такую реакцию».

В голосе и поведении Рута вообще чувствовалась нарочитая снисходительность; он словно говорил Никки: «Ты здесь никому не нужная помеха, но постарайся быть не слишком большой помехой».

Опасность… постоянная опасность. Таково было предостережение Корабля, и Никки поклялся себе никогда об этом не забывать.

Флоутер несся теперь на высоте около тысячи метров над волнообразными песчаными холмами с полосками узловатого кустарника на склонах и в низинах. Гондола сильно раскачивалась, давая сильный крен. Горизонт пылал поистине дьявольским огнем.

Никки приходилось испытывать подобную качку на тренажерах Корабля, но то были просто детские забавы по сравнению с тем, что происходило сейчас. Но почему отключена связь с диспетчером и Кораблем? Если полет затянется, то, возможно, появятся данные, которых нет в Корабельном банке. Возможно ли такое? Никки не мог не почувствовать в действиях Рута какое-то зло, направленное против Корабля.

Зачем Корабль внушил мне уверенность в том, что я готов к жизни на Медее?

Было совершенно очевидно, что изменились сами базовые правила выживания. Никки ощутил стеснение в груди. Он чувствовал себя так, как будто его предали.

— Никки, ты будешь следить за работой систем, — сказал Рут. — Я могу управлять машиной в любых условиях, а Там — лучший мастер по данным. Гомеостаз — это область твоей ответственности. Ты знаешь, что такое гомеостаз?

— Способность организма сохранять постоянный состав своей внутренней среды.

— Отлично. Без связи с Центром мы не можем автоматически отслеживать состояние некоторых важных систем флоутера. — Рут нажал какую-то кнопку в дальней правой стороне своей панели. — Твое оптическое устройство будет считывать все необходимые уровни активации и определять их приоритетность. Там.

Она подняла голову и посмотрела на Рута. Они вели себя так, словно находились на учебной презентации. Там сказала:

— Если приоритетность один, то необходимо обратить внимание на поступление гелия и проверить показания его количества по предписанному протоколу. Если приоритетность десять, все дело в состоянии охладителя в баке питьевой воды — не обращайте внимания на такие данные. Если есть вопросы, задавайте.

Никки неуверенно включил систему считывания количества поступающего гелия, пока они набирали высоту, прочитал данные и бросил взгляд на землю. Они поднимались быстрее, чем можно было предположить по данным об объеме гелия. Он проверил это. Даже самые горячие воздушные потоки не могли значительно изменить свойства и объем гелия, заполнявшего баллон аэростата флоутера. Он посмотрел на вздувающуюся оболочку, потом снова на приборы.

— Рут?

— В чем дело? — Он даже не пытался скрыть раздражение.

— Мой индикатор показывает, что плотность гелия составляет 2,9 кг на кубический метр. Откуда поступление? Должно быть не больше 2,76.

Вместо ответа Рут сосредоточился на своей панели и приборах. Полет становился все более жестким. Толчки, сотрясавшие гондолу после каждого маневра, становились сильнее, усиливался и крен. Каждое такое отклонение стало похоже на свободное падение. Сквозь прозрачную крышу Никки видел, что на корпусе аэростата появились четырехметровые продолговатые вздутия, колебавшиеся, как волны, пробегавшие по всей длине и ширине аэростата. Кабина вертелась и качалась так, что Никки пришлось надвинуть капюшон, чтобы не болталась голова. Несмотря на все это, он все же впервые посмотрел на морской берег, над которым играли гневными цветами теснившиеся над берегом облака. Флоутер достиг уровня верхних ветров, с ревом несшихся с моря.

— Рут?

— Я слышал тебя. Не обращай на это внимания.

В голосе послышался явный упрек.

Словно для того, чтобы разрядить обстановку, Там сказала:

— Нам сегодня не очень повезло, Никки. Для того чтобы выбраться, нам надо преодолеть этот ветер и пролететь над морем.

От следующего толчка кабина взлетела над мешком аэростата, а затем рухнула вниз с высоты пятнадцать метров, резко натянув стропы. Там и Рут, казалось, не обращали ни малейшего внимания на эту жуткую болтанку, продолжая невозмутимо делать свое дело. Никки почувствовал, что у него начинается носовое кровотечение. Он вытер нос рукавом. На ткани осталось красное пятно.

— Никки, что у нас с компрессором? — спросил Рут.

Он нажал соответствующую клавишу, едва оправившись от толчка, но все же не перестав удивляться тому, что ни Там, ни Рут не проявили никакого интереса к аномально высокой плотности гелия. Гелий — это основа выживания флоутера. Утечка, утрата температурного контроля, дефект клапана и любой из сотен других деталей могли привести к падению в море, в пустыню или на скалы. Упасть здесь на землю было равносильно смерти. Ни один человек не может выжить в затененных участках, где свирепствуют стремительные и беспощадные хищники. Во всяком случае, без поддержки Центра или Корабля… но Рут отсек их от возможной помощи. Зачем?

— Что у нас с компрессорами? — еще раз спросил Рут.

— Работают в нормальном режиме, — ответил Никки.

— Не заставляй меня повторять вопросы дважды.

Никки принял это к сведению и подумал: «Мы поднимаемся».

Он решил, что пока не будет переживать по поводу гелия, если это не волнует остальных.

Рут скорректировал курс. Флоутер двигался теперь против ветра к белым бурунам береговой кромки.

Всякий раз, когда Никки мог оторваться от приборов, он смотрел вперед, туда, где ветер и косой прилив Медеи взрывали поверхность моря темными брызгами и пеной. Он видел, что они приближаются к большой бухте. Никки оценил ее протяженность приблизительно в десять километров, потом в двадцать, а потом понял, что внутри ограниченного пространства Корабля он не научился оценивать большие расстояния.

Берега залива были высокими, крутыми и скалистыми, труднодоступными для людей и демонов. Между скалами и водой протянулась узкая полоса приливной зоны, а потом, когда они приблизились еще больше, Никки заметил под поверхностью моря обширные заросли бурых водорослей. Слои этих растений свертывались и развертывались, насколько хватало глаз. Волны у гребней были окрашены в зеленый и желтый цвета.

Никки старался не упустить ничего, и ему приходилось делить свое внимание между покрытым бурыми водорослями морем и показателями несоответствия плотности гелия в баллоне аэростата. Плотность превышала две целых девять десятых. Эффективность превысила сто десять процентов, и он не мог понять Рута и Там.

Там, занятая своими обязанностями, старалась отвлечь Никки. Он не должен обращать внимание на несоответствия показателей гелия, пока не должен. Она говорила спокойно, стараясь заставить его сосредоточиться на ее голосе.

— Что бы ни провоцировало избыточное раздувание газовых мешков этих цветов, такое случается при интенсивной солнечной активности. Мы знаем, что эти цветы как-то общаются друг с другом. Рут и я считаем, что это очень сложная система общения высокого порядка.

— Они совершенно разумны, — сказал Рут.

— Но их клеточное строение вегетативное, это же растения, — возразил Никки.

— Вы думаете, разумность свойственна только животным? — спросила Там.

Рут презрительно усмехнулся:

— Это иной, новый мир, и если в природе существует один неписаный закон физико-биологически-социальной вселенной, то этот закон гласит: в мире возможно все, если для этого есть условия и со временем это действительно может произойти.

— Они общаются, — сказала Там. — У них социальное поведение, которое основано на общении. Вы же слышали их пение.

Прежде Никки думал, что он единственный человек, который назвал звуки, издаваемые этими шарами, пением. Он вспомнил, как на Корабле слушал записи этих странных звуков — стоны, завывания, писк и хрюканье. Люди на борту Корабля время от времени проигрывали эти записи просто для развлечения, но Никки проигрывал их часто, они убаюкивали его… Чем? Ритмом? Он часто задумывался над природой этих звуков. Древние поэты ведь нередко очаровывались поэзией языков, даже не понимая их.

Он с опозданием сосредоточился на словах Там. Она знала, что он часто слушал записи этих песен. Не поэтому ли его выбрали?

— Пение предполагает наличие певца, — сказал он. — Почему бы не взять несколько образцов на время или изучить старые растения, которые подбираются близко к базе?

Там бросила на Никки недоуменный взгляд. Он что, серьезно?

— Они поднимаются вверх под действием водорода, — сказала она. — Как можно захватить и удержать огненный шар, зажигательную бомбу? Но даже если они не взорвутся, то рассыплются. Захватить их мы не можем, это не обсуждается.

— Что мы изучаем? — задумчиво спросил Рут. — Нам нужны точные данные. Чем меньше у нас контакта с ними, тем точнее данные. Мы подобны физикам, которые вынуждены вникнуть в мир частиц, чтобы изучать этот феномен.

— Насколько велико наше влияние на них? Или это их собственное поведение? — спросила Там.

Все это было верно, но Никки не мог избавиться от дурного предчувствия. Рут пытается направить меня и Там по ложному пути — сознательно или подсознательно. На что они меня нацеливают?

— Никогда не знаешь, даешь ли ты исследуемому объекту намек на то, чего ты от него ожидаешь, влияя таким образом на исход опыта, — сказала Там. — Кроме того, Рут открыл некоторые поразительные факты о наших растительных друзьях там внизу.

Никки ожидал, что они расскажут ему об этом более подробно, но Руту пришлось заняться управлением и корректировать курс, потому что изменилось направление ветра. Сначала Рут выключил двигатели, потом компрессоры, и теперь аэростат дрейфовал по ветру. Были видны мощные желто-коричневые волны, перекатывающиеся через водоросли.

— Во время цветения тысячи их выходят из воды, — сказала Там. — Но ветер и электрическая активность позволяют лишь немногим из них закрепиться на суше.

Рут выпускал газ, снижая флоутер к морю. Высота уменьшилась до пятисот метров, и высокие скалы, окаймлявшие залив, создавали обманчивое впечатление покоя среди бурной поверхности остального моря.

— Смотрите! Туда! — воскликнула Там, указывая куда-то мимо Рута.

— На семь часов, — подсказал он.

Сначала Никки видел только волны и бурый бульон, клубившийся над водорослями. Потом медленно начали образовываться пузыри, которые стали подниматься вверх. Каждый был окрашен в свой цвет — фиолетовый, зеленый или желтый. Каждый пузырь тащил за собой хвост из самого себя, словно стебелек, на котором покачивался шар, был прикреплен к водорослям. По мере роста эта пуповина становилась все тоньше, а затем рвалась. Мешки, освободившись, взмывали вверх и в течение нескольких секунд начинали переливаться всеми цветами радуги. Вода и воздух играли пляшущими цветами.

Рут включил наружные сенсоры, и сквозь пронзительный визг ветра они услышали звуки, издаваемые газовыми мешками, — и звуки эти напоминали музыку флейты, свистки со странными каденциями.

Никки всеми фибрами своей души ощутил, что эти звуки обращены непосредственно к нему. От этого ощущения у него заныло между лопатками. Он был одновременно воодушевлен и подавлен, но не мог определить причину. Ему было трудно поверить в опасность посреди этой воздушной красоты, но он знал, что шары могут опуститься на строения колонии, а если их не остановить, то они могут предать огню все, к чему прикоснутся.

— Они — мечта, дивный сон, — прошептал Никки. — Это воплощение красоты из детских снов.

Ни Рут, ни Там не отреагировали на эти слова. Все трое как зачарованные, качаясь на ветру, наблюдали, как тысячи разноцветных шаров, раздуваясь, поднимаются все выше и выше над бурным морем.

Никки слушал соблазнительные, как пение сирен, звуки этих чудных флейт, которые поднимались все ближе и ближе к их гондоле, слыша отдельные голоса, выделявшиеся из общего хора. Никки снова прошептал:

— Эти звуки напоминают мне о детях Корабля. Они вылезают из своих кроваток и идут к шкафчикам одеваться. Когда они собираются там, то начинают подбадривать друг друга своим лепетом.

Там посмотрела на него с неожиданной нежностью:

— Хотелось бы мне посмотреть на детей. Я не видела ни одного ребенка уже девяносто лет.

Рут рассмеялся жестким грубым смехом, а когда она недоуменно посмотрела на него, он откашлялся и снисходительно произнес:

— Там, из этих девяноста лет ты больше пятидесяти проспала в морозильной камере. Посмотри туда. — Он протянул руку туда, где весь горизонт был закрыт газовыми шарами, которые летели ввысь, сталкиваясь друг с другом на капризном изменчивом ветру. — Этих детей видели только мы трое. Мы видели их рождающимися… или вылупившимися.

— Это меня не утешает, — ответила она.

«Какой странный речевой оборот», — подумал Никки. Он почувствовал себя человеком, подслушавшим интимный разговор, исполненный глубокого и важного значения.

Никки снова посмотрел на свою консоль, все еще любопытствуя по поводу гелия, но еще больше думая о виденных им цветах.

— Там и я наблюдали в этом году четыре цветения, — сказал Рут. — Никки, ты суеверен?

«Он снова меня подначивает», — подумал Никки. Заговорив, он не смог скрыть возмущения и обиды:

— Есть определенные вещи… силы, которые можно измерить. И вы правы, возможно все; может быть, удача работает именно так. Но я бы не назвал себя суеверным.

— Отлично! — воодушевленно воскликнул Рут. Он посмотрел на Там, которая регулировала наружные мониторы. — После четырех полетов сюда из четырнадцати членов экипажей в живых остались только мы двое.

Никки почувствовал невероятную пустоту внутри, и отнюдь не из-за болтанки. Он вдруг понял, что находится в реальной опасности, что сейчас его не способен защитить никакой Корабль. Здесь он беззащитен перед опасной враждебной стихией.

Постоянная опасность.

Не это ли имел в виду Корабль?

Раздумывая об этом, Никки понял, что это слишком простое толкование. Корабль имел в виду что-то еще, напутствуя его и предостерегая.

— Послушайте!

Там заговорила о том, как ей удалось усилить чувствительность наружных сенсоров. Неуверенный младенческий лепет поднимающихся шаров превратился в бестолковый гомон, а затем послышались короткие выкрики охваченных паникой существ.

Эти голоса вызвали неожиданный отклик у Никки. Он почувствовал, как его самого захлестывает паника.

Зло!

Зло!

Зло!

Он даже не понимал, звучит ли этот крик в его сознании или он кричит сам. Но крик буквально рвался из груди, застывая в горле. Он с ужасом, словно со стороны, наблюдал, как его затянутый в перчатку кулак обрушился на панель управления, как он принялся остервенело расстегивать пряжки ремней безопасности, срывая с себя сбрую.

При этом он видел, как Рут наблюдает за ним со стороны, холодным взглядом клинициста-экспериментатора. Рут молчал, никак не реагируя на поведение Никки.

Там взяла обязанности Никки на себя, переключив его панель на свою. Главное — флоутер! Тем же движением она активировала запирающий механизм, который зафиксировал Никки в его кресле. Он дико кричал и бился и извивался, словно пойманное в капкан животное.

Почему Рут не делает попытки ему помочь?

Но Рут вместо этого сосредоточил все свое внимание на ближайшем цветном пузыре.

— Там, посмотри: что это?

Она посмотрела в указанном же направлении и увидела тысячи бурлящих сфер, слившихся в кипящую массу зрительно воспринимаемого вопля. Цвета пламенели. Звук стал ослабевать. Лишь несколько мешков сумели избежать этой самоубийственной пляски, и Там по опыту знала, что эти уцелевшие шары сейчас собьются в стаю и направятся к колонии с намерением ее поджечь.

Ветер усилился, подхватывая и взрывая теснившуюся внизу массу. Вопли стихли, большая часть пузырей лопнула и сдулась, покрыв поверхность моря рваными кусками ткани. Лишь немногие уцелевшие пузыри двигались в направлении суши.

Никки испустил мучительный стон и потерял сознание.

— Как это все интересно, — флегматично произнес Рут. — Мы были правы, затребовав этого молодого человека.

— У него кровоточат руки. Что делать? — спросила Там.

— Нам надо спастись и возвратиться в колонию. С молодым человеком ничего не случится до того, как мы передадим его медикам.

— Почему ты всегда прав? — спросила Там.

— Спокойно, Там. Это моя обязанность — всегда быть правым. Именно поэтому мы до сих пор живы, а все остальные погибли.

— Я все же хочу, чтобы мы предупредили колонию. — Она кивнула в сторону уцелевших шаров, которые устремились за скалы, к колонии.

— Атакующих очень мало, охрана легко справится с ними, — успокоил ее Рут.

* * *

Никки проснулся от тихого звука нескольких голосов. Говорили медики, в голосах их слышалась профессиональная озабоченность. Потом заговорил женский голос:

— Хорошо, значит, мы оставляем его у вас.

Никки открыл глаза и в нескольких миллиметрах перед собой увидел бежевую стену. Он лежал на кровати под грубым шерстяным одеялом. Кровать. Да, он лежал в кровати. Руки сильно болели; в воздухе чувствовался резкий запах дезинфекции.

Он медленно перевернулся на спину и увидел, что на краю кровати сидит Там, читая данные на распечатке, которая выползала из биостатора, установленного в изножье кровати. Он лежал в своей комнате. Люк был открыт, и в проеме, облокотившись на стену, стоял Рут, внимательно наблюдавший за происходящим. Смотрел он, впрочем, не на Никки, а на Там.

— Я рада, что ты очнулся, — сказала Там. В ее голосе прозвучало искреннее сочувствие.

Рут улыбался.

* * *

Никки чувствовал жестокие спазмы в животе. Руки болели. Он поднял их, посмотрел на прозрачную наклейку из клеточного пластыря. Разверстые многочисленные раны, словно улыбаясь, смотрели на него сквозь наклейку, и он вспомнил, как однажды на Корабле, в детстве, он упал и порезал ногу. Тогда его настоящая мама заклеила ему рану клеточным пластырем.

— Тебе понравится клеточный пластырь, — сказала она тогда. — Рана затянется быстро, а ты сможешь следить за заживлением.

Тоса Никки… что с тобой сталось?

— Что бы это ни было, оно произошло, когда взлетели цветы, — сказала Там. Она выключила биостатор и испытующе посмотрела на Никки своими синими глазами. — Нам надо знать, что произошло.

Никки снова отвернулся к стене. От слов Там он вновь ощутил панику… и дикий страх. Он вспомнил, как бил кулаком по консоли, как кричал… как пытался бежать от… от чего? Из собственного тела? Как такое вообще стало возможно?

— Вспоминай, вспоминай, нам надо это знать, — заговорил Рут.

Никки уже заранее знал, какие вопросы они будут ему задавать. Не испугался ли он высоты? Закрытого пространства? Людей? Смерти? Они, конечно, прочитали все сделанные о нем на Корабле записи и знают, что ни на один из этих вопросов он не ответит утвердительно. Если не считать вопроса о смерти. В этой реакции было что-то животное, и Корабль не сможет ее объяснить.

— Это был трудный полет, — сказала Там, — и к тому же твой первый полет. Он был очень тяжел для тебя?

Никки вспомнил краткую инструкцию, полученную им на Корабле в возрасте шестнадцати лет.

В течение пятисот лет человеческой истории большинство людей считало поэтов низшими существами. Остатки этого предрассудка живы до сих пор; он прочно гнездится в человеческой психике.

Никки повернул голову и посмотрел на Рута:

— Вы не воспринимаете всерьез мои слова?

Рут был, кажется, искренне удивлен:

— Возможно, что это так. Но помни, что мы находились в реальной, а не имитационной опасности. Она была настоящей.

Там коснулась плеча Никки:

— Мы потеряли тебя, когда Рут сказал тебе о других экипажах. Это могло…

— Нет, я сам не понимаю, что со мной тогда произошло; я знаю, однако, чего не произошло. Когда мы вернулись?

— Около пяти часов назад, — ответила Там. — Ты голоден?

От одной мысли о еде его едва не вырвало.

— Нет, нет, есть я не хочу. У вас есть подробная запись полета?

— Да, есть полная запись, — ответил Рут. — Хочешь ее посмотреть?

Ему показалось или Там действительно метнула на Рута протестующий взгляд?

— Может быть, дадим ему прийти в себя и оправиться? — спросила она.

— Пусть решает сам, — ответил Рут.

— Принесите их, — потребовал Никки.

— Нам придется отвести тебя туда, — сказал Рут.

В голосе Рута Никки услышал напряженное ожидание.

— Почему? — удивленно спросил Никки.

— Нам придется использовать консоли флоутера. Все остальные подключены к системам связи с колонией и… Кораблем. Независим только флоутер.

— Но почему?

— Мы думаем, что Корабль отрицательно влияет на выполнение нашего проекта.

— Кораблю не надо влиять на такие вещи. Корабль — Бог.

Рут шагнул к Никки:

— Так говорит сам Корабль. Но Корабль знает только то, что видит сам. Как и всякое другое существо, Корабль может произвольно обращать внимание на одни вещи и игнорировать другие.

— Но Корабль бессмертен! — запротестовал Никки. — Не ограниченный временем Корабль мог бы…

— Корабль располагал тобой всего лишь восемнадцать лет, — сказал Рут. — Сколько времени ты сам будешь располагать собой? Пятьсот лет? Тысячу? Больше, чем…

Рут замолчал, увидев, что Никки отвернулся и потер лоб заклеенной пластырем рукой.

— Мы идем? — спросила Там. — Или ты…

— Нет, давайте просмотрим записи.

Она помогла ему встать, и только теперь Никки с удивлением заметил, что на нем та же одежда, в какой он был в аэростате. С него сняли только накидку и порванные перчатки.

Они молчали по дороге в ангар и заговорили, только оказавшись одни во флоутере.

— Что, если Корабль выбрал для прослушивания то, что вы там говорили? — спросил Никки.

— Думаю, что Кораблю наскучило слушать то, что мы говорим, — отшутился Рут. — Но зато мы развлекаемся от души.

От такого ответа Никки растерялся. Он стоял в тесноте кабины и молчал, пока Рут готовил аппаратуру для воспроизведения. Какой уверенностью веет от этого Рута! Все его движения были быстры и выверены, и, похоже, он не испытывал ни малейшего чувства вины. Там — при том, что она не выказывала черствости — активно помогала Руту и торопилась, словно понимая спешность и неотложность ситуации. Вот где зарыта собака! Надо было вовремя выполнить какую-то задачу. Но Там при всей ее самоотверженности чего-то… или кого-то боялась.

Она боится Рута!

— У вас есть доказательства того, что Корабль влияет на ваш проект? — спросил Никки.

— Боюсь, что это не предположение, — ответила Там.

— Но даже если это и так, то Корабль…

— Все готово для воспроизведения, — объявил Рут. Он обернулся и посмотрел на Никки. Это был взгляд лаборанта на подопытное животное.

— Доказательства, — упрямо повторил Никки.

— Мы покажем их тебе позже, — сказала Там. — Это стало совершенно ясно, когда мы спросили у Корабля, в чем заключается цель создания колонии.

— Вы спросили у Корабля о его целях?

— Тебя ужасает сам факт такого обращения? — спросил Рут.

— Мне приходилось играть с Кораблем в вопросы и ответы, — ответил Никки. — Если я задавал вопрос, Корабль всегда честно на него отвечал. Но Корабль не всегда формулировал ответ понятными мне словами.

— Ты пытаешься оттянуть прослушивание записи? — спросила Там, кивнув в сторону консоли, которую Рут уже включил.

— Нет, пусть продолжает, — возразил Рут. — Не пытался ли Корабль вводить тебя в заблуждение или специально обманывать?

— Это было бы нарушением правил игры, — ответил Никки. — Это было бы нечестно, но… Корабль учил, что ответ иногда содержится в формулировке вопроса.

— Насколько ты доверчив? — поинтересовался Рут.

— В вопросе — ответ? — переспросила Там.

Рут подался вперед, ожидая ответа Никки. Как поэт понимал свою роль в достижении целей Корабля… в чем бы эти цели ни заключались?

— Продолжай.

— Корабль отвечал на философские вопросы обычными разговорными словами, — заговорил Никки. — Скоро я понял, как надо играть в философские игры. Потом Он переходил к сложным математическим построениям, которые я заучивал для того, чтобы находить верный ответ.

— То есть ты сам отвечал на свои вопросы? — спросила Там.

— В какой-то степени. Я учился задавать вопросы в достаточно специфичной манере, чтобы быть в состоянии понять ответ. Потом я понял, что форма вопроса задает язык ответа. Более того, в точно заданном вопросе содержится и информационная составляющая ответа.

— Почему ты сейчас так подробно рассказываешь об этой игре? — спросил Рут.

— Потому что… хотя вы задаете мне вопросы о Корабле, вы уже отвечаете на вопрос о том, ведет ли Он какую-то свою игру. В этом заключается правило игры.

— То есть чем лучше ты формулируешь вопрос, тем меньше вопросов тебе приходится задавать, — сказала Там. Она посмотрела на Никки так, словно видела его в первый раз. Ей показалось, что в ее сознании появился какой-то проблеск скорого и возможного освобождения.

Рут сердито почесал подбородок.

Никки посмотрел на готовую к работе аппаратуру и вспомнил вопрос, который он задал во время полета к цветам.

— Когда я сегодня спрашивал насчет гелия, то в моем вопросе и по форме, и по языковому выражению уже содержался ответ. На уровне медейского моря плотность гелия должна равняться 2,76 кг на кубический метр. По приборам выходило 2,9. Это нормальное значение для водорода.

Рут покосился на запертый люк по правую руку, а потом снова перевел взгляд на Никки.

Там затаила дыхание.

— Ты хочешь сказать, что мы летаем на водороде? — спросил Рут.

— Да, мы летаем на том же газе, что и шары. Этот газ легко воспламеняется в наэлектризованной атмосфере Медеи. На самом деле, флоутер — это гигантская летающая бомба.

Рут рассмеялся.

Там вздрогнула.

— Что вас так насмешило? — вспылил Никки. Он почувствовал, что сделал сейчас именно то, чего от него ждали, и это не сулило ему ничего хорошего.

— Корабль утаил множество касающихся тебя записей, — сказал Рут. — Там предположила, что это связано с какими-то социальными или нравственными проблемами. Это так, Там?

Она в ответ отрицательно покачала головой.

— Тогда что ты предположила?

— Что Корабль хочет окружить Никки ореолом таинственности.

— Да! Мы не знаем, что ему известно.

— Как вы смогли заменить гелий водородом? — спросил Никки. — Если бы об этом узнали наземные техники, то вы сейчас не летали бы на флоутере, а работали в свинарнике метлами и лопатами.

— Но они знают, — сказала Там. — Это самая меньшая из всех опасностей. — Она посмотрела наверх, на надутый водородом баллон аэростата.

— Это единственный флоутер, которые не атакуют газовые шары, — сказал Рут. — У нас отличный наземный экипаж, самый лучший. Хорошие техники готовы пойти на риск, чтобы сохранить флоутер.

— Кто еще об этом знает?

— Никто.

— Может быть, знает Корабль, — произнесла Там.

— Корабль — это никто, — отрезал Рут.

Там прижала ладони ко рту.

Никки услышал холодную расчетливость в голосе Рута и внимательно на него посмотрел. Кощунствует, чтобы поразить нас! Но поведение Рута могло иметь и иные основания. Чего еще он хотел?

— На сегодня загадка заключается не только в том, что ты запаниковал, — сказал Рут, — но в том, что запаниковали газовые мешки. Почему? В нашем полете была только одна особенность — твое присутствие на борту.

— Вы хотите сказать, что, когда вы летите на водороде, цветок может приблизиться к флоутеру и не атаковать его?

— Они, как правило, просто игнорируют нас, — сказала Там.

Никки посмотрел на консоль.

— Давайте посмотрим, что же произошло сегодня.

Рут включил воспроизведение. Вспыхнули три экрана с видами полета и звуками, воспринятыми сенсорами. Никки, смотревший теперь на три экрана, понял, что все время полета его спутники внимательно за ним наблюдали. Он закрыл глаза, когда начались кадры, на которых он потерял контроль над собой. Страх? Он не ощущал ничего, кроме паники, да и она возникла не сразу. Он мог подавить ее усилием воли. Но когда он слушал свои дикие вопли и скрипучий писк газовых сфер, в сознании вдруг возникло другое воспоминание. Он ясно увидел флоутер со стороны и решил, что это — гигантский цветок. Изображение возникло само, было очень отчетливым, а сам он ощущал, что падает, падает вниз из гигантского цветка — флоутера.

Видение кончилось. Оно вдруг выключилось, как изображение после остановки воспроизведения.

Он открыл глаза и жестом попросил Там выключить консоль. Она повиновалась.

— Ну, что скажешь, Никки? — спросил Рут.

— Почему вы начали летать на водороде?

— Потому что на водороде летают эти цветы.

— Что происходило, когда вы летали на гелии?

— Они подлетали на расстояние около двадцати метров от флоутера и принимались кричать, а потом выпускали водород и погибали.

— Кричали, говорите. Так же, как сегодня?

— Похоже.

— Как погибли другие экипажи?

— Некоторые упали, некоторые погибли, пытаясь добыть оболочку лопнувших шаров до того, как они разрушались.

— Вы приказывали людям покидать флоутер?

— Это были добровольцы.

— Вы добыли оболочку?

— Нет.

— Что вы можете сказать о вертолетах?

— Мешки не подлетают близко к ним.

— Почему нельзя добыть кожу цветов с вертолетов?

— Вертолет порождает сильные воздушные потоки, которые рассеивают фрагменты шаров.

— Или до них первыми добираются демоны, — добавила Там.

Никки обернулся к ней:

— Вы приземлялись на поверхность?

— Дважды. Рут был на поверхности четыре раза.

— И какие впечатления?

— Не самые приятные.

— Зачем вам была нужна их оболочка?

— Нам нужны любые данные.

— Но есть же и старые цветы? Вы могли к ним подобраться?

— Когда мы приближаемся, они улетают. Каким-то образом они сигнализируют о нашем приближении остальным, и те либо используют весь свой водород для бегства, либо просто падают и разрушаются.

— Почему Корабль не снабдил меня этой информацией?

— Спроси у Корабля, — едко ответил Рут.

— Старые цветы предупреждали молодых о нашем приближении, — сказала Там. — Мы наблюдали это много раз.

— Но они не обращают на вас внимания, когда вы летите на водороде?

— Да, на расстоянии. Самое главное — они не атакуют.

— Как они атакуют?

— Они нападают как камикадзе — один или несколько старых цветов. Нападают они сверху. Следует статическая вспышка и взрыв при ударе об обшивку аэростата.

Рут резко опустил руку ладонью вниз. Хлоп!

— Что происходит с оболочкой газовой сферы, когда она падает на воду?

— Она быстро превращается в грязь, которая исчезает после первого же дождя, — ответила Там.

— Но на суше оболочку съедают демоны?

— С большим аппетитом, — сказала Там. — Потом происходят странные вещи.

— Мне кажется, мы пришли сюда для того, чтобы выяснить, почему Никки впал в панику, нет? — спросил Рут. Было ясно, что он хочет отвлечь Там от ее рассуждений.

Однако отвлечь Никки ему не удалось.

— Какие странные вещи?

Она заметила недовольство Рута и немного поколебалась, прежде чем ответить:

— После поедания оболочки эти твари становятся абсолютно непредсказуемыми. Они перестают бояться других хищников, начинают бесцельно носиться по кругу, не обращают внимания на потенциальную добычу.

— Мы подозреваем, что в оболочках содержатся какие-то галлюциногены, — сказал Рут.

— Явление божества, — сказал Никки. — Прозрение.

Рут пожал плечами.

— Старые особи предпочитают дрейфовать над водой и на сушу направляются только для того, чтобы атаковать колонию, — задумчиво произнес Никки.

— Они также могут поднимать из воды разных животных, а потом бросают их с высоты, — сказала Там.

Никки удивился:

— Они не едят животных?

— Во всяком случае, мы этого не видели.

— Мы ни разу не видели, чтобы они что-то ели, — сказал Рут.

— Хорошо, Никки, скажи, что случилось с тобой там, над цветами? — спросила Там.

Она собирала и анализировала данные и чувствовала недовольство Рута.

— Я не могу внятно это объяснить. Думаю, что паника газовых сфер оказалась заразительной. И для меня тоже.

— Но откуда мы знаем, что это не цветы заразились твоей паникой? — спросил Рут.

— Я сказал то, что я думаю. Я не стал бы говорить неправду.

Говоря это, Никки вдруг ощутил, как внутри него растет что-то — таким ощущением всегда сопровождалось его поэтическое озарение. Они играют с ним в вопросы и ответы! Он чувствовал какую-то извращенность в способе этой игры, но форма была сохранена — суть формы. Не хватало только адекватного языка.

Что он знал о цветах?

Оболочки растворялись… грязь в воде исчезала. Смертоносные демоны суши пожирали их и… что? Галлюцинации? Прозрение? Цвета! Шары меняли цвет, когда начинали свистеть и лепетать. Даже в состоянии паники они меняли цвета.

Теперь он по-новому взглянул на Там: белые волосы, прозрачная кожа — изменить цвет и стать медейцем.

— Вы оба мне лгали, — сказал Никки.

Лицо Там залилось румянцем.

Рут заметил эту невольную реакцию и поморщился:

— И поэтому ты не хочешь говорить нам, что с тобой там происходило?

«Я заслужил это», — подумал Никки. Он задумался, почему он не хочет рассказывать им о том потустороннем видении, какое посетило его тогда, во время паники. Он снова припомнил ту картину. В ней несомненно был какой-то скрытый смысл, что-то фундаментальное. Флоутер должен был быть… объектом почитания, уважения. Его нельзя атаковать. Но он… опасен… он смертельно опасен. От такого предмета надо убегать. Ты вынужден от него убегать.

Вынужден!

— С помощью водорода вы останавливали атаку, — сказал Никки. — Но этим вы не предупреждали панику.

— Они перестали подлетать близко к нам, — сказала Там. — Паника начиналась на все большем и большем расстоянии…

— Там! — Рут уже не скрывал своего раздражения.

— Мы должны ему это сказать. Это неправильно.

— Он до сих пор что-то скрывает, — прорычал Рут.

— Это неважно. Мы должны быть откровенны с ним.

— Там, ты же согласилась…

— Но у нас нет больше причин соблюдать соглашение!

— Надеюсь, ты удовлетворена! Ты сама притупила инструмент, с помощью которого мы могли бы… — Рут в отчаянии вскинул вверх обе руки.

Никки в недоумении переводил взгляд с Рута на Там. Рут по-прежнему был скрытен, но в каждом движении, в каждом слове Там были какие-то сигналы.

— Вы ощущали панику? — спросил Никки у Там.

— Во время первых двух полетов, когда они приближались, но не в этот раз. Рут…

— Я никогда не впадал в панику, — сказал Рут.

Это было самое откровенное признание Рута, сделанное в присутствии Никки. Этот человек начисто лишен эмоций и чувств. Он имитирует эмоции, зная, какими из них надо реагировать на разные ситуации.

Действительно ли Рут злился или просто расчетливо имитировал гнев, устраивая представление?

— Почему ты спросил, впала ли я в панику? — поинтересовалась Там.

— Чего еще вы ждете от поэта? Вы взяли меня сюда, предполагая, что я более чувствителен, чем вы. Вы надеялись, что я смогу увидеть причину паники.

— И ты ее увидел? — спросил Рут.

— Измените цвет флоутера, — сказал Никки. — Уберите оранжевую краску.

— Зачем?

— Потому что именно поэтому они идентифицируют аэростат как угрозу.

— Я не стану спрашивать, как ты до этого додумался, — сказал Рут. — Не думаю, что у меня есть время разбираться в форме каждого вопроса. — В его голосе отчетливо звучала расчетливая насмешка, но Никки проигнорировал ее. Это была часть игры Рута. Он играл по таким правилам.

«Для начала надо выучить язык Рута, — подумал Никки. Он еще раз напрягся: где он слышал этот мужской голос? Он никак не мог этого понять. — Почему я не могу вспомнить?»

— Следующий вылет запланирован на рассвете, — сказала Там и посмотрела на Рута. — Ты хочешь сказать, что готов перекрасить флоутер?

— Конечно! Никки прав. Именно для этого мы и взяли его сюда.

Она посмотрела на часы, укрепленные на консоли.

— Но рассвет…

— Техники будут работать всю ночь, — сказал Рут. — Помоги Никки вернуться в комнату. У него был сегодня трудный день.

В словах Рута не было заботы, но лишь решение. Никки сделал то, что от него требовалось, а теперь он только мешает.

Там тоже почувствовала это. Первое, что она сказала, когда они вошли в комнату Никки, было:

— Не обижайся на Тома. Единственное, ради чего он живет, — это проект.

«Теперь он снова стал Томом, — подумал Никки. — Но в глаза она его так никогда не называет».

Он сел на кровать, откинулся на стену и закрыл глаза. Как же хороша эта кровать. Звонкий щелчок заставил его открыть глаза. Там выдвинула из стены складной стул и села напротив Никки. Их колени почти соприкасались.

— До рассвета уже недолго, — сказал он.

Она тряхнула головой, как будто его слова были докучливыми насекомыми, от которых следовало просто отмахнуться.

— Дай я посмотрю твои руки.

Он протянул к ней руки, и она осмотрела кожу под наклейкой.

— Заживление достаточное. Надо снять наклейку.

Он кивнул.

Она аккуратно сняла пластырь. Какие мягкие у нее движения, как нежно и осмотрительно она это делает. Его приятно удивило ее напряженное внимание.

— Твоя мать, — заговорила она, не поднимая головы от пластыря. — Я просмотрела ее архив, пока ты был без сознания.

«Почему мне вдруг стало холодно?» — подумал он.

Она посмотрела на него, потом снова занялась наклейкой. От рук исходил слабый запах лечебных мазей.

— Почему твоим учителем на Корабле, когда ты был маленьким, стала твоя мать?

— Она попросила об этом Корабль, и Он дал согласие.

— Чему она тебя учила?

— Многим вещам. Например, тому, как очищать свои ум и сознание. Ум плохо работает, если сознание захламлено и находится в смятении. Его заклинивает… его пожирают вопросы и отвлечения.

Она бросила последний кусок пластыря в мусоропровод, но продолжала держать его за руки.

— Как же ты очищаешь сознание?

— Я выбрасываю из него все вещи, одну за другой, а потом сосредотачиваюсь на последней, затем отбрасываю и ее и начинаю думать о пустоте, которая после этого остается. Таким образом, я не измышляю себе вещи, я их просто знаю.

— Ты хочешь сказать, что после всех твоих вопросов, после анализа наших данных, всей информации ты опираешься исключительно на интуицию?

Он улыбнулся ее очевидному удивлению. Какие теплые и ласковые у нее руки, как истинны ее любовь и забота!

— Не совсем так. Я просто даю своему подсознанию принимать участие в принятии решений. Факты, записи, книги — все они служат естественным источником обучения.

— Но есть и множество малозаметных, скрытых данных, которые мы получаем на входе.

— Эти данные бомбардируют нас непрерывно, но мы по большей части их игнорируем, отфильтровываем.

— Как говорит Том, «мыслящее существо выбирает, на что ему смотреть».

— Это сказал Рут, а не Том, — возразил Никки.

— Что? — Она резко отдернула руки, словно Никки причинил ей боль.

— Он сказал это во флоутере. Там он Рут. Вы никогда не называете его Томом в глаза.

Она приложила руку к щеке. Кожа осталась белой и прозрачной, кровоток в месте давления не изменился.

— В самом деле? Интересно, почему я это делаю?

— Потому что он у вас одновременно находится в двух хранилищах — в сознательном и бессознательном.

Она внимательно посмотрела ему в глаза:

— Ты так легко это делаешь. Этому тебя научила мать?

— Корабль и мать.

— Кто-нибудь еще может так, как ты?

— Это способны делать почти все, но на самом деле не делает почти никто.

— Ты научишь меня?

— Этому невозможно научить, этому человек может научиться только сам.

— Но твоя мать…

— Она часто говорила мне об этом, и ее рассказы были чудесными. Она задавала мне упражнения на мышление, чтобы я развлекался ими, и это было очень похоже на игру, в которую я играл с Кораблем.

— Ты задавал вопросы, а она отвечала?

— Иногда она предлагала мне вопросы. Если я принимал вопрос и задавал его, то она могла не отвечать. Когда же она отвечала, то это было или «да», или «нет», или молчание.

— Молчание тоже считалось ответом?

— Иногда. Иногда же она могла ответить вопросом на вопрос. Если даже она что-то высказывала, это могло и не считаться ответом.

Она откинулась на спинку стула, обдумывая услышанное, закрыв глаза и расслабившись.

Никки не двигался, молча наблюдая за Там.

Там прислушалась к медленному ритму дыхания Никки. Она одну за другой расслабила все мышцы и почувствовала, как ее покидает напряжение, как перестают ныть руки и ноги. Ее дыхание мало-помалу совпало по ритму с дыханием Никки. Ей становилось все легче и легче; постепенно уходило все. Тело, воспоминания, потом рассыпалась мысль и о себе, и она, освобожденная от груза, поплыла по длинному коридору в теплых волнах, а в конце коридора виднелось ярко-красное пятно, и это был новый цвет, цвет Арго.

— Я вижу, — прошептала она, и все мысли о себе окончательно испарились из ее сознания.

— Там! Там?

Она пришла в себя от его голоса — тихого, но настойчивого, и от ощущения его руки на своем плече.

— Я не хотел вас будить, но, если мы на рассвете отправимся к цветам…

Она потянулась и вдруг заметила в его взгляде восхищение. Он восхищался ею как женщиной. Красивой женщиной. Она потянулась еще сильнее.

Он увидел это и улыбнулся:

— Ты невероятно красива.

Она тотчас выпрямилась, потянулась к аппарату связи у изголовья кровати и набрала код ангара. После нескольких гудков в трубке раздался нетерпеливый женский голос:

— Да?

— Рут на месте? Это Там Капуле.

— Мы очень заняты.

— Позовите его, это важно.

— Сейчас позову. Может быть, он подойдет.

После долгого ожидания в трубке раздался холодный голос Рута:

— Что случилось, Там?

— Вы уже выбрали цвет?

— Да, он будет пурпурным.

— Добавь к цвету красный. Пусть будет красным, как Арго.

— Почему? Хочешь потрафить эстетическим вкусам газовых мешков?

— Красный, как Арго, — настаивала Там. — И мы зайдем со стороны Арго.

— Где ты?

— Какая разница, где я?

Рут разразился неприятным смехом:

— Скажи Никки, что я согласен. Будет красным, как Арго.

Там покраснела и отключилась.

— Он увиливает, — сказал Никки. — Он не спросил, не учредили ли мы компанию или школу дизайна?

— Он думает, что красный — это твоя идея.

— Тебя это волнует? Я сейчас перезвоню ему и скажу…

— Нет! — Она положила руку ему на колено, но тотчас отдернула, словно обожглась. — Пусть так и будет.

— Хорошо, пусть будет так, а потом ты сможешь сказать, как все это происходит. — Он подался вперед, взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

Когда он отпустил ее, она сказала:

— Мы не должны…

— Почему? Потому что ты старше?

— Конечно, нет. Иногда мне кажется, что ты старше Рута.

— На свете нет никого старше Рута.

Слова эти вырвались спонтанно, и их истинность поразила самого Никки. На свете нет никого старше Рута. Но кто был тот человек с до боли знакомым голосом?

— Дело не в том, что у меня кто-то есть, — сказала Там. — У меня нет мужчины. Какое-то время я надеялась, что Рут… — Она умолкла, потом снова заговорила: — Я хотела сказать, конечно, Том, но Том существует только в надеждах, от которых я отказалась.

Он кивнул.

— Как ты заставляешь людей быть правдивыми? — спросила она.

Никки пожал плечами. Если и был какой-то ответ, то она его уже получила.

«Молчание — это тоже ответ», — подумала она.

Она хотела встать, но понимала, что любое ее движение только усилит сексуальное напряжение между ними.

Они оба вздрогнули от стука в дверь люка.

Никки откликнулся, пожалуй, слишком громко:

— Открыто!

На пороге стоял молодой техник из ангара. Темноволосый парень застенчиво улыбнулся. Он поставил на пол сумку, набитую записями. На левом рукаве комбинезона техника Никки заметил красное пятно цвета Арго.

— Это прислал Рут. Записи пения цветов. Он велел постараться найти в них какой-нибудь ритм.

Он вышел, закрыв за собой дверь, прежде чем они успели что-нибудь ответить.

Там стремительно встала.

— Я не позволю ему смеяться надо мной… над нами!

— Как ты не понимаешь, что именно такой реакции он и ждет?

Она безвольно села, как будто его слова парализовали ее колени.

— Это безумие.

— Наши тревоги по поводу хотелок Рута?

— Да, и это тоже. Нет! — Она быстро заговорила, видя, что Никки потянулся к ней: — Я немедленно уйду. Я сделаю это, несмотря на то что хочу остаться.

— Это безумие?

— Я так не думаю, и ты тоже. Нет… но для этого нужно подходящее время…

— И нужное место.

— Когда все делается правильно… — Она поколебалась, но договорила: — Я поняла. Именно поэтому ты ни о чем не спросил, когда я сказала, в какой цвет надо выкрасить флоутер.

— Когда все делается правильно, — сказал Никки.

Там снова встала.

— Как бы мне хотелось знать твою мать.

* * *

Никки явился в ангар за час до вылета. Рут уже был на месте вместе с частью техников, которые заканчивали подготовку машины. Аэростат блестел под крышей ангара — темно-красный пузырь с пятнами пурпурного цвета. Техники являли собой весьма пестрое зрелище, вымазанные в разные оттенки цвета Арго.

Повесив сумку с записями песен цветов на плечо, Никки застегнул накидку и подбежал к Руту, стоявшему у входного люка гондолы.

— Ну что, поэт, как думаешь, это сработает?

Было такое впечатление, что Рут пребывает в великолепном расположении духа. Впечатление было сильное, но Никки все же подозревал Рута в неискренности.

— Возможно, это сработает, но по другой причине; как я, например, сработал для вас.

— А ты сработал?

Никки посмотрел на блестящий красный аэростат и пожал плечами.

— Зачем мы выписали тебя для участия в проекте? — спросил Рут.

Никки опустил сумку с записями на пол.

— Возможно, потому что знали, что я прослушал все записи шаров, которые были на Корабле.

— Ах, вот как! И чему же ты можешь научить нас на основании этих особенных и странных шумов?

— Двигаться с осторожностью. Если шары разумны, то любая смерть, причиненная нами, будет ими считаться убийством, а не ошибкой суждения или результатом невежества.

— Ты думаешь, что газовые мешки способны собраться все вместе и отомстить?

— У рода человеческого нет монополии на сохранение своего вида или на месть. Шары уже продемонстрировали нам самоубийственное поведение.

— В самом деле! Они весьма взрывные, во многих смыслах этого слова. Ключ к пониманию их поведения — в их языке.

Никки холодно улыбнулся, подражая манере Рута:

— И именно поэтому вы выписали меня с Корабля для участия в проекте.

Неужели он действительно уловил в глазах Рута вспышку ярости? Никки не был уверен в этом. Прежде чем он успел это проверить, к ним торопливо подошла Там. Она тепло и искренне улыбнулась Никки, взглянула на выкрашенный в цвета Арго флоутер, а затем обратила внимание на Рута:

— Прости, я немного задержалась. По дороге забежала на метеостанцию. Мы же собираемся заходить со стороны Арго. Метеорологи считают, что ветер будет попутным.

— Они разработали оптимальный курс? — спросил Рут. — Я просил их начертить его как можно позднее.

Там хлопнула по карману своей накидки.

— Фронт с океана движется в виде широкой дуги, но ты же сам понимаешь, насколько переменчивым может быть ветер.

— Сейчас я сам посмотрю, — сказал Рут. — Никки рассказывает, как он научился осторожности, послушав песни шаров.

Там уловила насмешку в тоне Рута и бросила предостерегающий взгляд на Никки. Он проигнорировал этот взгляд.

— Возможно, мы имеем дело с первым разумным растительным видом в истории биологии. Мы не знаем их языка, обычаев, мы не знаем, как они размножаются…

— И ты нам все это расскажешь, послушав их песни… и успеешь это сделать до того, как мы попадем в катастрофу из-за нашего потрясающего невежества.

— Если мы собираемся делить ограниченную территорию с другими разумными видами, то нам нужен прорыв, прежде чем они узнают о нас достаточно для того, что напасть на нас концентрированными силами.

— Прекратите! — вспылила Там. — Нам надо работать сообща. Никки, ты извлек что-нибудь полезное из этих записей?

— Некоторые технические данные, на которые я взглянул через призму моей специальности.

Было очевидно, что это вызвало у Рута неподдельный интерес.

Там посмотрела на него.

— У нас есть время?

— Флоутер будет еще некоторое время сохнуть. Давай свои технические данные, Никки.

— Самая короткая песня длится немногим меньше шести минут, а самая длинная — больше тридцати. Между песнями можно услышать шум.

— Что это означает? — Рут не стал скрывать разочарование.

— Это может и ничего не значить, но это может быть и общением — разговором, болтовней, прозой — противопоставленными ритмичным, хорошо структурированным песням.

— Структура — это необязательно язык.

— Верно. И длительность каждой песни прямо пропорциональна размеру мешка, то есть объему в нем газа. Песня прекращается, когда объем газа доходит до критически низкого уровня.

— Почему ты так уверен, что они поют, выпуская газ? — спросила Там.

— Я допускаю это отчасти потому, что песни часто прерываются на середине ноты, а отчасти потому, что объем шара уменьшается по ходу пения.

— Разумно, — согласился Рут. — Но о чем это говорит?

— Когда шар находится в режиме пения, он переходит от песни к песне с паузами между ними — я называю их отдыхом, — которые имеют ту же длительность, что и паузы между отдельными нотами.

— Каким образом?..

— Множество понятий, но ограниченная пунктуация, — поспешно ответил Никки.

— Понятно. Система коммуникации высокой плотности.

Один из техников, работая, принялся насвистывать. Никки указал на него пальцем:

— Возможно, их песни — не более чем вот такое насвистывание, просто для собственного удовольствия. Но я, однако, надеюсь, что это не так, потому что очень трудно выявить какие-то закономерности в лепете, который слышен между песнями.

— Эти закономерности ты определяешь как песню, — сказал Рут.

— Они поразительно регулярны, полная последовательность тонов повторяется без изменений с различными интервалами. И это не механическое запоминание. Они меняются от индивида к индивиду и от случая к случаю.

— Там уловила сходные структуры…

— Да, но каждой песне соответствует личность или индивидуальная идентификация певца. Кроме того, имеют место изменения цвета.

— Своего рода семафор, — сказал Рут. — У нас есть люди, работающие над этим в соседней лаборатории. Корабль тебе этого не говорил?

«Он с такой неприязнью произносит слово «Корабль», — подумал Никки.

— Я видел некоторые такие работы, но они не приводят к однозначным заключениям. По крайней мере, пока не приводят.

Флоутер начал раскачиваться из стороны в сторону, задевая днищем кабины пол ангара.

— Все, аэростат готов, — сказал Рут, — техники с него сошли. — Он протянул Там руку. — Будь любезна, чертеж курса. — Он взял сложенный лист у Там и пошел к подвесной кабине. Пристегиваясь в командирском кресле, он оглянулся на Никки, потом на Там. — Да, кстати, Там, Никки считает, что мы взяли его в проект по ошибке.

Она пристегнулась и спросила:

— В самом деле, он так считает?

Она посмотрела на Никки, который уже успел пристегнуться и приступил к проверке оборудования.

— Да, именно так он считает, — сказал Рут, закончив проверку своей панели. — Вы обсуждали это прошлой ночью?

— Нет.

— Догадываюсь, что вы вообще мало что обсуждали. Мне сказали, что ты пришла домой только перед рассветом.

Там посмотрела на Никки и поймала его поддерживающий взгляд. Она поняла, что если подаст ему сигнал, то он, не задумываясь, даст отповедь Руту.

Напади сама!

Вот оно. Что-то хорошее произошло со мной прошлой ночью — это хорошее перешло ко мне от матери Никки через него. Я прикоснулась к чему-то действительно мощному.

Рут уловил это и понял, что сейчас атакуют его. Она снова посмотрела на Никки. Их взгляды встретились. Да, между ними пали все барьеры.

Почему Рут решил на них напасть?

Не зная, как они это сделали (собственно, ее это не волновало), Там поняла, что теперь они с Никки оба осознают причины поведения Рута. У них в головах возник один и тот же вопрос.

— Вероятно, это бесполезный разговор, и поэтому вы не стали обсуждать эту тему, — сказал Рут. — Готовность к вылету.

Никки обратился к Там:

— Моя мать однажды сказала мне странную вещь: «Найди десять фанатичных шутов, и мы заполним колодец снегом». Она хотела сказать, что в моменты кризисов и бедствий лучше делать что-то бесполезное вместе с людьми, проникнутыми магическим духом, чем не делать ничего.

Он закончил фразу, когда они услышали звук открываемого потолка ангара. В ангар проник тусклый серый свет, и флоутер поднялся из ангара и, подхваченный сильным ветром, пронесся над колонией.

«Магический дух, — подумала Там. — Именно к нему я прикоснулась прошлой ночью. Теперь я не боюсь Рута».

Самое странное в этой метаморфозе заключалось в том, что она осознала свой страх только после того, как он исчез.

Никки сел перед своей консолью так, как учила его мать: голова в равновесии над верхней оконечностью позвоночника; внимание направлено внутрь себя. Частью сознания он продолжал следить за показаниями приборов, а другая, более важная его часть анализировала пришедшие на память слова отца его матери, слова фольклора, погребенного в темной крови далеких предков, в глубинах родовой памяти, которую хранила мать отца матери, прабабушка Никки.

«Только из-за невежества и приверженности миру не способен ты найти дорогу домой».

В чем заключается мое невежество? К чему я привязан?

К тому моменту, когда красная улыбка Арго показалась над горизонтом, Никки твердо знал, что надо делать. К тому же он понял, где слышал голос, похожий на голос Рута. Так говорил с ним Корабль.

Они развили приличную скорость, летя по широкой дуге над морем. Рут, не скупясь, тратил топливо на работу двигателей и компрессора.

Впереди клубилось огромное облако тумана, которое только начало рассеиваться, когда они приблизились к заливу, где Никки впервые в жизни увидел шарообразный цветок. Воду, плескавшуюся в трехстах метрах под кабиной, покрывала рябь, но под ней были видны пульсирующие поля водорослей.

Когда начнется цветение?

Заговорил Рут — буднично и спокойно:

— Так какова же была ложная причина, по которой тебя взяли в проект с Корабля, Никки?

— Для того чтобы я ощутил панику и дал вам сигнал, когда она начнется.

— Почему все же выбор пал именно на тебя?

— Потому что я молод и на меня не влияет старый опыт, старые данные; потому что я приму в расчет только ту информацию, которой вы сочли бы нужным со мной поделиться.

— Но как ты догадался, что мы взяли тебя сюда по совершенно иной причине?

— Потому что своим поведением и своими вопросами вы старались отвлечь меня от всего, что возникало спонтанно на основе моего творческого понимания.

— Творческого понимания!

— Шары, которые сегодня расцветут здесь, во многом похожи на меня: обладание минимальной информацией, некоторые элементы скелета, которые способствуют выживанию, но у них есть открытые рецепторы, которые позволяют им беспрепятственно собирать новые факты.

Никки вдруг понял, что его больше не удерживают никакие ремни безопасности, никакая сбруя, что он свободно парит в кабине. Зрение стало смазанным, он перестал ясно видеть предметы, но зато он видел разлившийся повсюду свет, прекрасный свет. Страха не было. Внутри он ощутил зарождение величайшей радости. Краем сознания он услышал слова Рута:

— Вот они! Приближаются.

Со своего места Там не могла видеть лицо Никки. Но он не оборачивался. Никки теперь был ее барометром. Она испытывала жгучую потребность видеть его лицо. Одно нажатие нужной клавиши, и она соединила угол своего монитора с приемным устройством панели Никки.

На экране она увидела, что Никки пребывает практически в состоянии транса, но одновременно лицо его выражало никогда прежде не виданные ею безмятежность и спокойствие. Улыбка тронула уголки ее губ, а болезненное ощущение в животе, которое сопровождало ее в каждом полете, исчезло бесследно. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем она поняла, что они находятся в гуще цветов. Отовсюду вокруг поднимались радужно переливающиеся шары. Она активировала наружные сенсоры, и кабина наполнилась радостной музыкой.

Прозвучали слова Рута, которые подействовали на Там как холодный душ:

— Надвигается шторм, на горизонте гроза.

Будто его слова накликали эту беду. Там посмотрела в иллюминатор в направлении берега залива и увидела желтые сполохи, метавшиеся между тучами. С материка надвигалась кипящая черная масса шторма. Он катился все ближе и ближе; молнии жадными языками лизали утесы, вулканические кратеры и холмы, напоминая о бурной истории планеты Медея.

— Что будем делать? — В голосе Рута слышалось нескрываемое злорадство.

Он обернулся к Никки; губы его растянулись, обнажив зубы в хищном оскале. Это была улыбка дикого зверя. Там почувствовала, как у нее останавливается дыхание, а горло перехватывает спазм.

Словно ощутив ее страх, Никки очнулся от своего транса. Лицо его было прекрасно своим спокойствием.

— Нам надо спуститься к воде и остановиться там, — сказал Никки.

— Ты свихнулся? — спросил Рут. Он склонился над панелью управления. — Нам надо на всех парусах мчаться в колонию. Там, свяжи его, если начнет брыкаться.

Там услышала фальшивые нотки в голосе Рута и сделала свой выбор. Магический дух должен вырваться на волю, а они — использовать выпавший им шанс. Она просунула руку под локоть Рута, ухватилась за блокирующий кабель и выдрала его из подлокотника. Теперь все консоли стали независимыми, и Рут со своего места не мог ничего с ними сделать.

— Что ты…

Но Никки уже нажал на своей панели клавишу «Снижение». Водород начал выходить из баллона, и флоутер стал быстро терять высоту. Баллон аэростата надулся, как гигантский парашют.

— Вы идиоты! — яростно заорал Рут. Его отбросило в сторону толчком от неожиданного изменения направления движения. — Там! Как ты могла…

— Она инстинктивно поняла то, что я знаю осознанно, — сказал Никки. — Ты не оставил в баках достаточно горючего для возвращения в колонию. Ты не хотел, чтобы мы вернулись.

Кабина неистово раскачивалась, захваченная передним фронтом шторма. Водород, выходящий из клапанов, зловеще, как змея, шипел.

— Вы!

Рут набросился на Никки и попытался его ударить.

Это был ожидаемый удар, Никки отразил его ладонью и ухватил Рута за запястье. Рука была тонкой и показалась Никки бестелесной. Тем не менее Рут проявил недюжинную силу, смог вырваться из хватки и принялся расстегивать ремни.

В это мгновение, когда до воды оставалось каких-то двадцать метров, Никки вдруг словно оцепенел. Там посмотрела на него и увидела, как расширяются его глаза.

— Ох!

Над головой раздался громкий хлопок. Золотистый свет залил все вокруг. Кабина была окутана облаком дыма, источавшего сернистый запах.

От падения, пусть и с небольшой высоты, кабина погрузилась глубоко в воду, продолжая вращаться вокруг вертикальной оси.

Там ухватилась за подлокотники кресла, моля всех богов, чтобы сработали химические активаторы устройства, надувавшего плавучие понтоны. В кабине повис зеленоватый полумрак, но было сухо. Люки доказали свою герметичность и сдерживали напор воды.

Рут неистово стучал по клавишам панели.

Безрезультатно.

В мертвой тишине они дружно посмотрели из фонаря кабины наружу. Вокруг были видны лишь стебли водорослей. Погружение кабины замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Кабина самостоятельно приняла вертикальное положение, и все с облегчением услышали, как под их ногами, внизу, начинают наполняться воздухом понтоны. Гондола стала медленно подниматься к поверхности. Длинные плети водорослей образовывали вокруг них решетчатую клетку. На листьях виднелись полипы. От каждого полипа вверх отходил тонкий усик с шарообразным расширением на конце. Эти расширения поднимались вверх, стремясь к поверхности.

Никки явственно представил себе, как эти шарики отрываются от материнского растения и моря и взлетают вверх, переливаясь красочными цветами, превращаясь в прекрасные цветы. Все кусочки головоломки сложились в понятную мозаику.

— Что предлагаете теперь делать? — с видимым спокойствием спросил Рут.

— Я продолжу изучение их языка, — ответил Никки. — Теперь у меня есть к нему ключ.

Кабина выскочила на поверхность воды. Прозрачный потолок был накрыт обрывками лопнувшего баллона. Кабину немилосердно болтало на волнах; сквозь обрывки красного баллона была видна береговая линия залива с черными скалами. Ветер, во власти которого они находились, гнал кабину в открытое море. Но понтоны удерживались изменчивым течением, которое крутило их. Кабина стояла на месте в яме, образованной углублением в водорослях.

— Кабина выдержит, — сказала Там. — Мы можем плавать здесь вечно.

— Вечно — это слишком долго, — отозвался Рут. — Думаю, даже ты не знаешь, сколько именно.

Он обернулся к Никки:

— Что ты собираешься делать в отпущенное нам недолгое время, если не считать совершенствования в языке газовых мешков?

— У тебя действительно есть ключ? — спросила Там.

Рут презрительно осклабился.

— Не будь полной дурой, Там. Конечно, у него есть ключ.

Никки удивился тому, каким покладистым и спокойным стал Рут. Но это была лишь видимость, поза, роль, скопированное и никчемное представление. Насколько одиноким должен быть человек, лишенный почти всех эмоций, за исключением злобы, ярости и, может быть, ревности и мстительности. Месть за собственную ущербность… вот это было реально, а все остальное — пена и бутафория.

— Как ты его добыл? — спросила Там, во все глаза глядя на Никки.

— Дело в том, — заговорил Никки, — что это планарии. Но у этих планарий есть одна особенность. — Он указал на клубок водорослей. — Живое мыслящее существо — это вот эта водоросль. Шары — это ее глаза, уши, руки и голос… средство ее контакта со Вселенной, у которой она учится.

— Планарии? — недоверчиво переспросила Там.

Рут был погружен в свои мысли.

— Да, земные планарии — это маленькие земные плоские черви, — сказал Никки. — Я однажды спросил Корабль об одном стихотворении — «Пища богов», — и Корабль включил планарий в свой ответ.

— Я никогда о них не слышала. Что…

— Несмотря на всю свою примитивность, они могут обучиться хождению по лабиринту, — сказал Рут. Он смотрел на Никки с интересом.

«Давно ли он об этом знает?» — подумал Никки, а вслух сказал:

— Причем они умеют это делать без обучения.

Там подалась вперед, насколько позволял ей ремень безопасности.

— Они могут обучаться без…

— Они могут вырастать в целый организм из малой части своего тела, — сказал Никки. — Отрежьте от планарии среднюю часть, и из нее вырастет целый червь с головой и хвостом. Из отрезанного хвоста вырастает середина и голова…

— Но ты же сказал, что они учатся без…

— Да, если размолоть червя, умеющего ориентироваться в лабиринте, и скормить этот фарш юному червю, который никогда не видел лабиринта, то он сразу станет в нем ориентироваться. Если скормить этого молодого червя следующему, тот научится находить выход еще быстрее. Чем больше таких итераций, тем быстрее учатся черви.

— Оболочки растворяются в воде, — сказала Там, глядя на залив. — Грязь…

— Это еда бессмертных водорослей, — сказал Никки. — Интересно, сколько времени они здесь живут и учатся? Должно быть, наше появление — это для них большое развлечение.

— Все это очень интересно, — сказал Рут. — Но мы находимся здесь в ловушке, у нас нет никакой возможности связаться с колонией и нет возможности самостоятельно вернуться назад…

— Ты намеревался вернуться назад пешком после трагической аварии и героической одиссеи через местность, кишащую демонами. И что ты теперь предлагаешь? — спросил Никки.

— Я намерен ждать, — осклабившись, ответил Рут.

«Спаси нас, Корабль! — подумала Там. — Он признался, что Никки прав. Но как…»

— Там пережила два полета, потому что ты спасал ее оба раза, не так ли? — спросил Никки.

Рут пожал плечами. Это был бессмысленный вопрос, а кроме того, в выражении лица Там читался достаточно красноречивый ответ.

— Но как? — спросила Там, уставившись на Рута.

— Он не вполне человек, — сказал Никки. — Я не знаю, кто он и откуда взялся, но он может делать то, что мы сделать просто не в состоянии.

— Спаси нас, Корабль, — прошептала Там.

— Спаси нас, Корабль, — зло передразнил ее Рут. — Вы, глупцы, не имеете ни малейшего представления о том, что происходит на Медее, почему вы здесь и что вы делаете.

Никки улыбнулся неторопливой, почти сонной улыбкой.

— Но мы учимся. Мы наблюдаем, чтобы учиться, мы слушаем, чтобы учиться, мы трогаем и нюхаем, чтобы учиться, и мы…

— И, может быть, настанет благословенный день, когда вы сможете… — Рут указал на бурные волны залива, — …сможете съесть супчик из своих «учителей», вот как вы будете учиться.

Рут отстегнул ремни, встал и открыл дверь люка. Холодный, насыщенный озоном воздух хлынул в кабину. Воздух был чистым и бодрящим и лишь немного отдавал гниением.

С ветерком в кабину ворвалось ритмичное посвистывание и тихие стоны. Откуда-то доносилась песня флейты, соблазняющая своей красотой, как сирена. Никки стал покачивать головой в такт ритму. Он расстегнул ремни и дал знак Там сделать то же самое.

Когда она встала и выглянула наружу сквозь остатки лопнувшего баллона, она едва не задохнулась от изумления. Масса шаров — пурпурных, красных, зеленых, желтых, синих… переливающихся разными цветами радуги — плыла к кабине. Впереди двигался огромный шар размером едва ли не с флоутер. Этот гигант исполнял торжественную цветовую симфонию красного и пурпурного цветов.

Сквозь щель приоткрытого люка в кабину начал сыпаться дождь мелкой, сладко пахнущей пыли. Никки схватил Там за руку и вывел ее из кабины на платформу, образованную надутым понтоном. Там охотно последовала за ним. Рут остался в кабине.

Шторм ушел в открытое море, оставив после себя лишь теплый бриз, а в воздухе носились мелкие обрывки оболочек разрушенных молниями шаров. Завихрения пастельной пыли крутились вокруг кабины, и туман этого облака скрывал береговую линию. Из воды поднимались все новые шары, заменяющие потерянные.

Приблизившаяся масса шаров окружила кабину и потянулась своими щупальцами к Никки, чтобы ласково погладить его по лицу. Никки восторженно протянул к ним руки, но Там предпочла уклониться от этой ласки. Рут тоже вышел на понтон, но одно щупальце внезапно с силой хлестнуло его по лбу. Рут вскрикнул и убежал обратно в кабину.

Никки сделал вид, что ничего не заметил.

Чирикающие шары продолжали толпиться вокруг Никки, что-то ему напевая. Там стояла, прижавшись спиной к стене кабины, очарованная радужным танцем и пронзительными, как звуки флейты, песнями.

Очень скоро Никки стал подпевать шарам на языке, который Там не могла понять. Его голос отдавался в ее груди сладкой истомой, от которой она, казалось, могла вот-вот задохнуться. Ее переполняли восторг и неведомое прежде умиление от происходящего. Мягкое покачивание кабины на поверхности воды, напоенный целительными запахами воздух, ритмично набегавшие на понтон волны — все это смешалось в танце и песне сфер.

Шары расступились, оставив для Никки проход, по которому он прошел на крышу кабины и продолжил танцевать и петь. Это были странные движения, словно Никки греб. Он широко взмахивал руками и переплетал пальцы.

Из кабины послышался голос Рута:

— Что он там делает?

— Он танцует.

Шары подлетели еще ближе, смыкая щупальца вокруг танцующего Никки. Игра цвета была умопомрачительной. Движения танца постепенно замедлились, цвета слились в один универсальный, сверкающе-серебристый цвет с тонкими прожилками красного.

Никки раскинул руки в стороны, резко склонил голову и застыл на месте.

Там посмотрела на его ноги. Они были испачканы красным Арго — не до конца высохшей краской, которой покрыли баллон флоутера. Краска с обрывков баллона струйками стекала по стенам кабины в воду.

Раздался голос Никки, поразивший Там своей обыденностью:

— Они не понимают, почему баллон не растворяется.

— Почему они не прикасаются ко мне?

— Я сказал им, что ты их боишься.

— Ты с ними разговариваешь?

— Да.

— Как ты это делаешь?

— Обмен происходит как бы нигде, в каких-то промежутках и благодаря честности и семантической прозрачности песен.

— Зачем ты танцуешь?

— Танец — это часть общения, часть разговора. С помощью танца я дал им возможность поговорить с моими предками и познакомиться с ними: с ткачами и садовниками, самураями и горшечниками, мореходами на каноэ, коммерсантами, воинами, сидевшими у древних костров…

— Они поняли тебя?

— О да.

— Почему они не выпускают Рута из кабины?

— Не знаю, это их идея.

— Они знают, кто такой Рут?

— Да. Его сделал Корабль. Он что-то вроде Бога, который был сотворен Кораблем, чтобы лучше понимать, что происходит среди людей.

Она не поняла этого, но решила пока оставить эту тему.

— Ты уже закончил разговор с ними?

— Нет, они просят рассказать им еще одну вещь.

— Что именно?

— О совершенном биологическом принципе.

Из кабины раздался сардонический хохот.

— Я не поняла, — призналась Там.

— Они хотят обменяться информацией с помощью совершенного биологического принципа: репродукции.

В первый момент она его не поняла, но потом до нее дошло, и она спросила:

— Не хочешь ли ты сказать…

— Иди. — Он протянул ей руку, и среди шаров началось небольшое движение. — Ты должна помочь мне говорить с ними. Мы поговорим о том, как появляются дети.

«Только не здесь!» — подумала она.

К ней подлетел один шар и провел щупальцем по плечам и шее. Это была ласка! Там не стала противиться.

Она не помнила, как сняла с себя одежду, не видела, как разделся Никки, но в ее сознании осталось воспоминание о том, как шары помогли ей забраться на крышу кабины, где лежал обнаженный Никки — длинноногий, смуглый и мускулистый. Он как будто лежал на траве зеленого луга, загорая после долгого плавания или отдыхая после работы в поле.

Их одежда тоже лежала на крыше. Небо было полностью закрыто щитом из арок ярких радуг.

Там медленно приблизилась к Никки. Сначала было прикосновение рук: словно щупальцами, исследовали они самые укромные уголки восхитительных тел друг друга. Сладострастные стоны шаров заполнили все пространство.

— Я хочу тебя, — прошептала Там. — Но как я могу сделать это здесь и вообще говорить подобные вещи, не чувствуя смущения?

Никки поцеловал ее и сказал:

— Куда мы спрячем наше смущение?

Он до сих пор не знал женщин, хотя Корабль поощрял соития подростков. Это помогало отбирать пары для размножения и снимало напряжение людей. Но творческая энергия Никки находила выход в чувственном мире его поэзии. В этом ему помогал Корабль каким-то неведомым Никки способом, возможно, подмешивая что-то в пищу.

Теперь, когда его касались щупальца, когда воздух был напоен сладкими ароматами, когда он ощущал шелковистую теплую белую кожу Там, он понял, что нет в мире ничего желаннее и слаще экстаза, в который впадаешь от слияния с любимой женщиной. Пальцы и языки сплетались, и незаметно Там оказалась сверху на Никки. Она двигалась очень медленно, улыбаясь и глядя на него сверху вниз, а в глазах ее стояли слезы, и Никки чувствовал, что познает самый древний язык человечества, его истинную речь, которая выше всех слов, диалектов и толкований.

Шары танцевали вокруг в своем цветовом великолепии и пели свои песни. Там неподвижно лежала рядом с Никки и смотрела ему в глаза. Как же они прекрасны! Он ласково провел пальцами по округлостям ее грудей, а она коснулась его щеки.

— Шары говорят, что мы зачали ребенка, и это правда, — сказал Никки.

— Я люблю тебя, — прошептала она, а потом, широко раскрыв глаза, спросила: — Откуда они знают?

— Они знают. Они говорят, что момент зачатия является наивысшей радостью и для них тоже. Они могут ее измерить.

— Но нас не выбирали как пару для размножения.

— Выбирали хозяева Медеи. — Он сел. — Нам надо одеться. Ультрафиолет… Шары не могут вечно прикрывать нас от него.

Никки быстро оделся, Там последовала его примеру. Одеваясь, она оглядывала залив.

— Мы все еще в ловушке, Никки.

Он выпрямился:

— Нет, шары отнесут нас домой, в колонию. Пять или шесть самых больших…

Там спустилась на понтон и сквозь щель приоткрытого люка заглянула в кабину.

— Никки!

— Да?

— Он исчез! Рут исчез! Куда он делся?

— Может быть, он никуда не исчез, а, как Протей, принял иной облик.

— Прекрати! Они его забрали, не так ли?

— Не знаю. Я не видел, а ты?

Она покраснела:

— Как мы это объясним?

— Пусть это объяснят шары после того, как я научу остальных их языку.

Никки отвернулся, поднял руки и начал петь, обратив взгляд к берегу.

Шесть самых крупных сфер опустились к поверхности и, слушая песню Никки, изменили свой цвет на красный Арго, ухватились щупальцами за кабину и легко подняли ее над водой.

Луна охотника

Пол Андерсон

Перевод: Д. Савельев, Я. Савельев

«Мы не воспринимаем реальность, мы постигаем ее. Думать по-другому — значит навлекать на себя катастрофические неожиданности. Трагический характер истории в большой степени происходит от этой бесконечно повторяемой ошибки».

Оскар Хаэмл

Оба солнца в данный момент садились. На западе горы превратились в волну темноты, неподвижную, как будто холод Запределья коснулся и заморозил ее, достигнув самой вершины, первый морской барьер на воздушном пути к Обещанию; но небо становилось фиолетовым, и на нем уже зажглись первые звезды и две маленькие луны, золотистый цвет которых переходил у краев в серебряные полумесяцы, как и само Обещание. На востоке небо оставалось голубым. Там, почти над океаном, Руии был полностью освещен, что перекрывало его розовое сияние. Под просветом, который он отбрасывал, вздрагивали воды и заметно крепчал ветер.

А’и’ач тоже чувствовал ветер, холодный и бормочущий, каждой тончайшей волосинкой на своем теле. Ему необходим был всего лишь крохотный толчок, чтобы придерживаться курса, и этого вполне было достаточно, чтобы ощущать собственные силы и неразрывную связь в путешествии к цели назначения, связь со своим Роем. Их шары, бледно-радужные, почти скрытые от него землей, над которой они пролетали, окружали его, и он находился среди самых высоко поднявшихся. Их жизнезапахи заглушали все остальные, сладострастные, суровые, они пели вместе, сотни голосов единого хора, так что их души могли смешаться и стать единой Душой, предвкушением того, что ждало их на далеком западе. Сегодня ночью, когда П’а пересечет Руии, возвратится Сияющая пора. И они заранее радовались этому.

Один только А’и’ач не пел и лишь слегка погружался в грезы о пиршестве и любви. Он слишком хорошо сознавал, что он несет. Вещь, которую навязал ему человек, весила совсем немного, но на душе становилось тяжело и неприятно. Разумеется, весь Рой сознавал опасность атаки и у многих имелось оружие — камни для бросания или же остроконечные ветки, оброненные деревьями на усиках, которые развевались под их шарами. У А’и’ача был нож из стали, цена услуги человеку. Хотя Народу вовсе не пристало бояться того, что могло нахлынуть из будущего. А’а’ач был непонятным образом изменен тем, что проникло внутрь него.

Пришло знание, он не понимал, каким образом, но оно проявлялось с такой медлительностью, что он не был удивлен этому. Тем временем он перестал хмуриться. Где-то среди этих холмов бежит Зверь, и у него точно такая же штука, что и у него, поддерживающая точно такую же призрачную связь Роя с человеком. Он не мог понять, что же это могло предвещать, оставив эту проблему для Народа. Совсем не мудро было бы спрашивать об этом. Поэтому он принял решение, которое, как он понимал, было чуждым его расе: он покончит с этой угрозой.

Поскольку глаза его располагались внизу тела, он не мог видеть ни предмета, прикрепленного сверху, ни света, струившегося от него. Однако его спутник мог, и А’и’ачу продемонстрировали это прежде, чем он согласился понести. Луч был слабенький, видимый только ночью, и то лишь на фоне темноты. Ему следовало бы поискать мерцание света среди теней на земле. Рано или поздно он подойдет к этому. Сейчас шанс был не так уж плох, в эту Сияющую пору, когда Звери рыщут в поисках Народа, чтобы убивать, зная, что он собирается вместе в огромном количестве на веселое празднество.

А’и’ач взял нож, чтобы при возможности применить его. Он намеревался хранить его на суку дерева, а когда будет настроение, поэкспериментировать с ним. Один из Народа однажды в течение некоторого времени пользовался случайно найденным предметом — острым камешком — ради каких-то сиюминутных целей, вроде разрезания стручков растений, чтобы добраться до их вкусненьких семечек. Возможно, ножом он сможет придать дереву форму инструментов, и тогда у него всегда наготове будет целый склад их.

Пришло новое понимание, и А’и’ач увидел, для чего же в действительности нужен нож. Он мог бы наносить удары сверху, пока Зверь не будет мертв… нет, пока не будет мертв тот Зверь.

А’и’ач вышел на охоту.

За несколько часов до захода солнца Хью Броккет и его жена Янника Резек готовились к своей ночной работе, когда запоздало прибыла Кризоула Грипарис. Сперва шторм вынудил самолет приземлиться в Энрике, а затем, упрямо дуя на запад, заставил ее совершить длинный окольный путь до Хансонии. Она даже не видела Кольцевой океан, пока не пересекла добрую тысячу километров материка, где должна была повернуть на юг и преодолеть еще столько же, чтобы достичь большого острова.

— Как же замечательно с воздуха выглядит Порт Като, — заметила она. Ее английский, с акцентом, принятый в качестве основного на этой особой станции, был беглым: одна из причин того, что она прибыла сюда для выяснения возможности работы здесь.

— Так оно и есть, — ответила Янника, тоже с акцентом, но другим. — Дюжина ученых, в два раза больше лаборантов и еще обслуживающий персонал. Вас будут очень тепло приветствовать.

— Вы что, чувствуете себя изолированными? — удивилась Кризоула. — Вы ведь можете позвонить куда-нибудь на Ближний, где есть голосвязь, разве не так?

— Да, либо слетать в город по делам или же взять отпуск или еще что-нибудь такое, — сказал Хью. — Но все равно, является ли стереофоническим изображение или звук — это всего лишь изображение. С ним нельзя отправиться перехватить стаканчик после того, как закончится конференция, не так ли? А что касается настоящего визита, ну, вы вскоре вернетесь сюда, к этим приевшимся лицам. В социальном плане дальние поселения несколько замкнулись на себе. Вы узнаете это, если останетесь. — А затем поспешно добавил: — Не то, чтобы я старался разочаровать вас. Ян права, мы станем более счастливыми, если кто-нибудь присоединится к нам.

У его собственного акцента была своя история. Английский был языком его матери, но он был из третьего поколения медеан, что означало, что его бабушка и дедушка оставили Северную Америку так давно, что речь уже изменилась, как и все остальное. Сказать по правде, и сама Кризоула не была настолько уж современной, потому что лазеру требуется почти пятьдесят лет на преодоление расстояния от Солнца до Колчиса, а корабль, на котором она путешествовала, находясь в бессознательном и безболезненном состоянии, был значительно медленнее…

— Да, с Земли! — пылко воскликнула Янника.

Кризоула мигнула.

— На Земле отнюдь не царила радость, когда я улетала. Может, дела и улучшились после этого. Пожалуйста, поговорим об этом попозже, а сейчас мне не терпится самой все увидеть.

Хью похлопал ее по плечу. «Она была довольно хорошенькой, — подумал он, — не того же класса, что Ян, о, таких женщин нужно поискать!» Но все же ему бы доставило удовольствие, продолжи они знакомство в постели. Это внесло бы разнообразие в его пресную жизнь с женой.

— У тебя в самом деле сегодня был неудачный день, разве не так? — пробормотал он. — Пришлось задержаться, пока Роберто… э-э… доктор Веноста находился за станцией… и пока в Центр не вернулся доктор Фенг с группой образцов… — Он ссылался на главного биолога и главного химика. Специализацией Кризоулы была биохимия: предполагалось, что она как только что прибывшая на редко прилетающих звездолетах внесет важный вклад для понимания жизни на Медее.

Кризоула улыбнулась.

— Что ж, значит, я начну знакомиться сперва с остальными, начиная с вас двоих, таких замечательных людей.

Янника покачала головой.

— Прошу прощения, — начала она. — Мы очень заняты, скоро отправляться, и, возможно, возвратимся только после восхода солнца.

— О… так долго? Около тридцати шести часов? Да. Не слишком ли это долго для нахождения в… как вы сказали?.. этой жуткой среде?

Хью рассмеялся.

— Это дело ксенологов, которыми мы оба и являемся, — ответил он. — М-м-м, я думаю, по крайней мере, могу уделить немного времени и показать вам окрестности, представить вас, чтобы вы почувствовали себя совсем как дома. — Кризоула прибыла в тот момент цикла наблюдения, когда большинство все еще спали, и ее направили в комнату Хью и Янники. Они вставали рано, подготавливаясь к своей экспедиции.

Янника холодно поглядела на него. Она увидела большого человека, которому на вид можно было дать сорок один терранский год: коренастый, слегка неуклюжий в движениях, с начавшим слегка раздаваться брюшком, с обветренными чертами лица и песочными волосами, голубоглазый, коротко подстриженный, чисто выбритый, неряшливо одетый в тунику, брюки и ботинки, наподобие рудокопов, среди которых он и вырос. — У меня нет времени, — объявила она.

Хью сделал широкий жест.

— Конечно, ты просто продолжай, дорогая. — Он взял Кризоулу под локоть. — Пойдем побродим.

Сбитая с толку, она вместе с ним вышла из лачуги, где царил беспорядок. Возле изгороди вокруг жилья она остановилась и начала внимательно осматриваться, словно в первый раз смотрела на вид Медеи.

Порт Като в действительности оказался крохотным. Чтобы не нарушить экологию действиями, подобным облучению ультрафиолетовыми лампами над полями с урожаем, все необходимое доставлялось из более старых и больших по размерам поселений на Ближнем континенте. Более того, находясь близко к восточной окраине Хансонии, он занимал несколько километров острова, на возвышении, что было сделано в качестве предосторожности против приливов Кольцевого океана, которые могли достичь чудовищных размеров. Поэтому природа была огорожена стенами, крышей, подавленная сумятицей строений, и куда бы она ни смотрела… прислушивалась, касалась, пробовала на вкус, вдыхала запах, двигала. С силой тяжести, чуть меньше земной, она могла перемещаться прыжками. Избыток кислорода словно придавал ей дополнительную энергию, однако ее слизистая оболочка еще испытывала некоторую боль. Несмотря на расположение в тропиках, воздух был целебным и не слишком влажным, поскольку остров находился достаточно близко к Дальнему, чтобы ощущать прохладу. Здесь было полно едких веществ, но только несколько из них в отдаленной степени напоминали ей запах мускуса или йода. Также чуждыми были и звуки, шелестения, трели, постанывания, бормотания, которые из-за густой атмосферы гулко отдавались в ушах.

Сама станция имела вид необычного поселения. Строения были из местных материалов, спроектированные здесь, на месте; даже излучающий энергетический конвертер ничем не напоминал о доме. У двойных теней был свой особенный оттенок; фактически каждый цвет изменялся в этом красноватом свете. У деревьев, которые находились позади над крышей, были странные очертания, с листвой оранжевого, желтого и коричневого цветов. Небольшие существа проносились между ними. Случайно встречающиеся сверкающие кучи, наметенные ветром, пылью не казались.

Небо было в глубоких тонах. Несколько облаков слегка окрашивались в розовый и золотистый цвета. Двойное солнце — Колчиса — Кастор Цэ вдруг показалось ей слишком уж сухим названием — клонилось к западу, и оба они едва были различимы, так что она могла без вреда пристально смотреть на них в течение короткого времени, на Фрике в его почти максимальном угловом удалении от Хелле.

Напротив них небеса занимал Арго, как всегда обращенный своей поверхностью-полусферой к Медее. Здесь планета системы низко нависала над горизонтом; верхушки деревьев скрывали часть ее огромного плоского диска. Дневной свет смягчал красноту ее жара, которая станет пылающей после наступления темноты. Тем не менее она была гигантской, и на глаз казалась размером в пятнадцать-шестнадцать земных лун. Едва заметные хроматические ленточки и пятнышки на ее поверхности, постоянно меняющиеся, являлись облаками, более огромными, чем континенты, и ураганными вихрями, которые могли целиком проглотить эту луну, над которой она пребывала.

Кризоула вздрогнула.

— … это… поражает меня, — прошептала она, — больше, чем что-либо в окрестностях Энрике или… или приближение из космоса… Я прибыла в какое-то другое место во вселенной.

Хью обхватил ее талию. Не будучи речистым, он просто сказал:

— Ну, оно и есть другое. Вот почему, как вы знаете, Порт Като и существует. Чтобы изучать глубину района, который находится в некоторой изоляции; мне сказали, что перешеек между Хансонией и материком исчез пятнадцать тысяч лет назад. Местные дромиды, по крайней мере, до нашего прибытия никогда не слышали о людях. Среди ауранидов действительно ходили слухи, которые, возможно, и повлияли слегка на них, но, конечно, не сильно.

— Дромиды… аураниды… ох! — Будучи гречанкой, она сразу же ухватила смысл. — Аэростаты, правильно?

Хью нахмурился.

— Пожалуй. Это довольно дешевые шутки, не так ли? Думаю, множество их вы слышали в городе, но мне кажется, обе расы заслуживают от нас более величественных имен. Они разумные, не забывайте.

— Прошу прощения.

Он слегка повысил голос:

— Ничего, Крис. Вы новенькая. Со столетним пробелом информации, пока вы летели сюда…

— Да. Я удивлялась тому, если на самом деле стоит об этом упоминать, что основанные за пределами Солнечной системы колонии так медленно отправляют назад научные данные.

— У вас более свежая информация насчет этого, чем у меня.

— Ну… планетология, биология, химия, они все еще дают нам новые знания, когда я улетала, и с наукой там все в полном порядке, начиная с медицины и кончая контролем над вулканами. — Женщина выпрямилась. — Возможно, новый шаг будет сделан в вашей области, ксенологии? Если мы сможем подойти к пониманию нечеловеческого разума — нет, двух в этом мире — возможно, трех, если здесь существуют на самом деле два совершенно непохожих вида ауранидов, как я слышала среди теорий… — У нее перехватило дыхание. — Что ж, тогда мы могли бы иметь возможность понять и самих себя. — Хью подумал, что она действительно заинтересована, а не просто старается угодить ему, когда Кризоула продолжила: — Что вы и ваша жена делаете? Мне сообщили в Энрике, это совершенно особая работа.

— Во всяком случае, экспериментальная. — Чтобы не заходить слишком далеко, он отпустил ее. — Долгая история. А не лучше ли совершить экскурсию по нашей метрополии?

— Попозже смогу и сама, если вам придется возвращаться и уйти работать. Но я восхищена услышанным о вашем проекте. Читать разумы чужаков!

— Ну, это вряд ли. — Видя удобный случай, он указал на скамейку у гаража. — Если вы действительно хотите послушать, присаживайтесь.

Когда они сели, Пит Мараис, ботаник, появился из кабины.

К вящему облегчению Хью он просто поприветствовал их, после чего торопливо удалился. Некоторые хансонианские растения в это время дня производят странные вещи. Все по-прежнему находились за стенами станции, повара готовили завтрак, остальные умывались и одевались для своей последующей деятельности.

— Предвижу ваше удивление, — выдавил из себя Хью. — Электронная нейроаналитическая техника находилась в зачаточном состоянии на Земле, когда улетал ваш корабль. Но вскоре началось ускоренное ее развитие, и, конечно, эта информация достигла нас раньше вашего прибытия сюда. Применялась она тут на низших животных, также как и на людях, так что нам было не слишком сложно… создать двух гениев в Центре… чтобы адаптировать это оборудование как для дромидов, так и для ауранидов. В конце концов у обоих видов есть нервная система и сигналы электрической природы. В действительности труднее было усовершенствовать программное обеспечение, программы, а не оборудование. Янника работает со мной над этим, собирая эмпирические данные для психологов и семантиков и программистов.

— М-м-м, не поймите меня превратно, пожалуйста. Для нас это явилось почти необходимостью. Сканирование сознания — не лучшее слово, но похоже, мы завязли на нем — сканирование сознания постепенно станет важнейшим инструментом в нашей повседневной работе, которая состоит в изучении жизни местных туземцев, их мыслей и чувств. Однако и в настоящее время это просто еще совсем неопробованный метод, весьма ограниченный и крайне непредсказуемый.

Кризоула вздернула свой подбородок.

— Позвольте мне сказать вам, о чем, мне представляется, я знаю, — предложила она, — а затем вы скажете, где я ошибаюсь.

— Конечно.

Она педантично начала:

— Можно идентифицировать образцы синапсов и записать те, что ответственны за двигательные функции, передачу ощущений — и наконец теоретически самих мыслей. Но это изучение — результат мучительно собираемых данных, их интерпретации и корреляции этих интерпретаций со словесными ответами. Каковы бы ни были полученные результаты, их можно записать в компьютерной программе как n-мерный объект, который можно считать. Следующие считывания можно получить путем интерполяции.

— Ого-го! — воскликнул мужчина. — Продолжайте.

— Я настолько права? Вот уж не ожидала.

— Что ж, естественно, вы пытаетесь обрисовать несколькими словами то, что требует тома математики и символьную логику для описания должным образом полпути. И все-таки вы делаете это лучше меня.

— Я продолжу. А теперь после этого создаются системы, которые могут устанавливать связи между различными объектами. Они могут трансформировать системы, которые создают мысль в одном сознании и перемещают ее в мыслесистему другой. Также возможна прямая передача между нервными системами. Подобную систему можно определить, перевести в компьютер для трансляции и электромагнитным способом ввести в принимающий мозг. Разве это не телепатия?

Хью начал было мотать головой, но затем успокоился:

— М-м-м, чрезвычайно грубо. Даже два человека, которые думают на одном и том же языке и преотлично знают друг друга, даже они получают только частичную информацию — простые послания со множеством искажений, низким уровнем шумовых сигналов и медленной передачей. И насколько же хуже, когда вы пытаетесь осуществить это с другой формой жизни! Одни только различия в речи, не говоря уж о неврологической структуре химии…

— И все-таки вы предпринимали попытки с некоторым успехом, я слышала.

— Ну да, мы достигли некоторого прогресса на материке как с дромидами, так и с ауранидами. Но поверьте уж мне, «определенные успехи» — это слишком громко сказано.

— А затем вы попытались сделать это на Хансонии, где культуры должны быть совершенно чуждыми вам. Фактически виды ауранидов… Ну? Не стоит и говорить, что это добавило вам сложностей?

— Да, то есть у нас действительно добавилось бесчисленное множество проблем, но они не бесполезные. Понимаете, большинство сотрудничающих с нами туземцев всю свою жизнь проводят среди людей. Многие из них представляют профессиональный предмет для изучения: дромиды для материальной платы, аураниды для психологического удовлетворения, развлечения, как мне кажется, вы бы выразились. Их искореняют; часто они сами не имеют ни малейшего представления, почему их «дикие» родственники чем-то занимаются. Мы хотели разузнать, можно ли усовершенствовать сканер сознания в устройство для изучения чего-то большего, чем неврология. Для этого нам; нужны были существа, которые не были бы заражены. Бог знает, на Ближнем полно девственных мест. Но этот район, Порт Като, уже начал интенсивно изучаться, являясь как изолированным, так и резко ограниченным. Ян и я решили, что мы можем также включить сканирование сознания в нашу исследовательскую программу.

Взгляд Хью медленно перемещался по огромной громаде Арго и остановился.

— Насколько это нас касается, — медленно начал он, — эта неожиданность — еще один способ попытаться разузнать, почему дромиды и аураниды находятся здесь в состоянии войны.

— Но ведь они убивают друг друга где-то и в других; местах, разве не так?

— Да, и различными способами, из-за еще большего разнообразия причин, как непосредственно мы могли определить… Позвольте заметить для записи, что сам я лично не придерживаюсь теории, что информацию на этой планете можно получить, сожрав того, кто ею обладает. Ибо, во-первых, могу показать вам больше те районы, где, похоже, дромиды и аураниды сосуществуют совершенно мирно, чем где этого нет. — Хью махнул рукой. — На Земле нации никогда не были идентичными. Почему же нам следует ожидать, что на Медее повсюду будет то же самое?

— Однако на Хансонии… вы говорите — война?

— Это лучшее слово, которое я подобрал. О да, ни одна из групп не имеет правительства для выпуска официальных заявлений. Но тот факт, что все больше и больше за последние двадцать лет — по наблюдениям людей, если не раньше — дромиды на этом острове с дьявольским упорством убивают ауранидов. Уничтожают их! Аураниды — пацифисты, но они действительно защищают себя, иногда предпринимая активные действия, вроде засад. — Хью скорчил гримасу. — Я следил за несколькими схватками и исследовал результаты еще большего числа. Мало приятного! Если бы мы в Порт Като могли стать посредниками, принесшими мир, что ж, я бы подумал, что одно только это могло бы оправдать присутствие человека на Медее.

Пока он старался воздействовать на нее своей добротой, он не становился лицемерным. Прагматик Хью тем не менее время от времени спрашивал себя, а имеют ли люди право находиться здесь. Разностороннее научное изучение было невозможно без самообеспечивающейся колонии, где был бы минимум людей, большинство из которых не являлись бы учеными. Он, к примеру, был сыном рудокопа и провел большую часть своего детства в глубинке. Верно, предполагалось, что поселения не будут увеличиваться дальше их нынешнего уровня, и самая большая из этих лун была в достаточной степени враждебной, чтобы дальнейший рост поселений казался невозможным. Но… хотя бы просто одним своим присутствием, если ничем другим, земляне уже совершили необратимые воздействия на обе туземные расы.

— Вы не можете спросить у них, почему они сражаются? — удивилась Кризоула.

Хью криво ухмыльнулся.

— О, конечно же, мы можем. Но лишь тогда, когда овладеем местным наречием для повседневного использования. Если не считать того, продвинется ли наше понимание настолько глубоко.

— Послушайте, я специалист по дромидам, она же специалист по ауранидам, и мы оба упорно работаем, стараясь добиться дружеских отношений с отдельными индивидуумами. Это хуже для меня, потому что дромиды не приходят в Порт Като, как аураниды, которые могут появляться в любое время. Они признаются, что обязаны попытаться убить ауранидов… и также сожрать их, кстати, это главный символический акт. Дромиды согласны, что это является оскорблением нашей гостеприимности. Поэтому мне приходится отправляться в их лагеря и хибарки на встречи с ними. Несмотря на эти трудности, она не чувствует, что добилась большего, чем я, прогресса. Мы в равной степени сбиты с толку.

— Что говорят автохроны?

— Ну, оба вида признают, что некогда они жили вместе в дружеских отношениях… немного либо прямо, либо косвенно контактируя, но испытывая значительный интерес друг к другу. Затем, двадцать или тридцать лет назад, все большему и большему числу дромидов не удавались попытки воспроизводства. Все чаще и чаще отвергнутые сегменты не приходят к соглашению — и умирают. Вожди решили, что аураниды — результат ошибки и должны быть уничтожены.

— Почему?

— Символ веры. Нет оснований полагать, что мне удастся в этом разобраться, однако я предположил мотивацию, вроде желания иметь козлов отпущения. У нас есть патологи, исследующие действительные причины, но, представьте себе, сколь же долго это может занять времени. А тем временем нападения и убийства продолжаются.

Кризоула исследовала пыльную землю.

— Изменились ли в некоторой степени аураниды? Дромиды могли бы затем прийти к заключению post hok, propter hok.

— Гм-м! — Когда она пояснила, Хью рассмеялся.

— Боюсь, что я не такой уж культурный человек, — начал он. — Скалистые крысы и кустарниковые рейнджеры, среди которых я рос, уважают учебу — мы не выживем на Медее без этого, — но они не требуют, чтобы мы слишком уж наваливались на нее. Я интересовался ксенологией, потому что мальчишкой у меня был друг дромид, и я провел с ним полный цикл, от женского до мужского состояния и до постсексуального. Это захватило мое воображение — жизнь, являющаяся такой экзотической.

Его попытка повернуть разговор на личные каналы не достигла успеха.

— Что сделали аураниды? — потребовала ответа Кризоула.

— О… У них возникла новая… нет, не новая религия. Это подразумевает особую форму жизни. Назовите это новым Путем, новым Дао. Он включает постепенное перемещение на восток вдоль океана, чтобы принять смерть на холодном Дальнем континенте. Каким-то образом это трансцедентально. Пожалуйста, не спрашивайте меня, как и почему. Ни я… ни Ян… не можем понять… почему дромиды полагают столь ужасной вещью то, что делают аураниды. У меня есть несколько догадок, но это просто догадки. Она шутит, что они все — фанатики.

Кризоула кивнула.

— Культурная пропасть. Пусть у современного материалиста, слегка умеющего сопереживать, оказалась машина времени, и, отправься он в прошлое в Средние Века на Землю, чтобы попытаться разузнать, что вызвало Крестовый Поход или Джихад, ему бы это показалось бессмысленным. Несомненно, он пришел бы к выводу, что всякий, с кем он общался, псих, и единственный возможный способ достижения мира — полная победа одной из сторон. Что неправильно, как мы знаем сегодня.

Мужчина понял, что эта женщина думает так же, как и его жена. Кризоула продолжила:

— Может быть, именно влияние человечества привело к этим изменениям, возможно, косвенным образом?

— Быть может, — признался он. — Конечно, аураниды распространяются широким фронтом, так что те истории на Хансонии, которые мы смогли перехватить, из вторых-третьих рук, относительно Рая, ведут свое происхождение от людей. Я считаю естественным полагать, что Рай располагается в направлении захода солнца. Никто никогда и не пытался обратить туземцев в нашу веру. Но туземцы время от времени интересуются нашими мыслями. А аураниды — заядлые создатели мифов и могут ухватить суть любой концепции. Они также могут пребывать в состоянии экстаза. Даже перед лицом смерти.

— Между тем дромиды вдруг стали развивать новые воинствующие религии, как я слышал. И тогда здесь, на этом острове, вышло так, что эта новая религия обернулась против ауранидов, не так ли? Трагический поворот… хотя, как мне кажется, и не похожий на гонения на Земле.

— В любом случае нам нельзя помогать, пока у нас не станет побольше информации. Вот этим-то мы с Ян и занимаемся. В основном мы делаем обычные процедуры, полевые исследования, наблюдения, изучения, беседы и так далее. Мы также экспериментируем и со сканером сознания. Сегодня ночью на нем будет опробован наш самый сложный тест.

Кризоула, сидевшая прямо, напряглась:

— Что вы сделаете?

— Вероятно, мы отправим бланк. Вы ведь сами ученая и знайте, насколько редко бывают настоящие прорывы. Мы только лишь медленно продвигаемся вперед.

Поскольку она ничего не ответила, Хью набрал воздуха в легкие и продолжил:

— Если быть точным, Ян окультуривает «диких» ауранидов, а я — «диких» дромидов. Мы убедили их носить миниатюрные передающие сканеры сознания и работаем с ними для развития нашей собственной способности. Не очень-то много мы можем принять и интерпретировать. Наши глаза и уши дают нам намного больше информации. И все же это особенная информация. Дополнительная.

— Настоящий комплект? О, наши туземцы носят устройства размером с кнопку, наклеенные на голову, если можно так сказать в отношении ауранидов. Ячейки со ртутью дают энергию. Это устройство передает на радиоволнах сигнал опознания на радиостанцию — микроваттный, но вполне достаточный. Естественно, передатчик данных требует широкой частоты волны, так что он использует ультрафиолетовый луч.

— Что? — Кризоула вздрогнула. — Разве это не опасно для дромидов? Мне говорили, что они, как и большинство животных, должны искать укрытие, когда начинает ярко пылать солнце.

— Этот луч в достаточной степени слаб, также как и в силу энергетических ограничений, — ответил Хью. — Понятно, что у него ограниченный кругозор в несколько километров. Туземцы обоих видов рассказывают нам, что они могут напустить светящийся газ на дорогу. Они даже не описывали это в таких терминах!

— Поэтому я и Ян улетаем на нашем отдельном самолете. Мы парим слишком высоко, чтобы нас заметили, включаем передатчики с помощью сигнала и «настраиваем» на наших индивидуальных субъектов при помощи усилителей и компьютеров. Как я уже говорил, к сегодняшнему дню мы добились крайне слабых результатов — это просто совсем слабый род телепатии. На эту ночь у нас запланирована серьезная попытка, потому что произойдет важная вещь.

Однако ее сразу не заинтересовало, что же это такое, вместо этого она спросила:

— А вы пытались посылать сигналы туземцам, вместо того чтобы принимать их?

— Что? Нет, никто. Из-за одной причины: мы не хотим, чтобы они знали, что их сканируют. Весьма вероятно, что это знание повлияло бы на их поведение. И во-вторых, у медеанцев нет ничего похожего на научно-техническую культуру. И сомневаюсь, что они бы смогли понять эту идею.

— В самом деле? Учитывая их высокую скорость метаболизма, я предположу, что они думают быстрее нас.

— Похоже на то, однако мы не можем измерить это, пока не усовершенствуем сканер сознания, когда сможем декодировать устную мысль. Все, что мы до сих пор имеем, — чувствительные впечатления. Возвращайтесь к нам сюда через сто лет, и, возможно, кто-то и сможет поговорить с вами.

Разговор принял такой академический тон, что Хью определенно был обрадован возможности изменить тему, когда появился ауранид. Он узнал этого ауранида, несмотря на то, что она была больше среднего, и шар ее, наполненный водородом, сжался до полных четырех метров в диаметре, отчего сквозь ее мех стала просвечиваться перламутровая кожа. Она казалась такой красивой, когда проплывала над верхушками деревьев, а затем, несомая ветром к ним, опускалась. Цепкие усики, спускавшиеся вниз в самых разных переплетениях, помогали пилоту, плывущему в воздухе, справляться с управлением с помощью струй. Едва ли она заслуживала имя «летящая медуза»… хотя он раньше на Земле, в Португалии, видел снимки военных, и они показались ему красивыми. Он мог симпатизировать привязанности Янники к этой расе.

Он встал.

— Познакомьтесь с местной формой жизни, — сказал он Кризоуле. — Она немного понимает по-английски. Однако не думайте, что сразу же разберетесь в ее произношении. Вероятно, она прибыла к нам, чтобы заключить быструю сделку, а затем присоединиться к своей группе для свершения великих дел сегодняшней ночью.

Женщина встала.

— Сделку? Обмен?

— Ага. Ниаллах отвечает на вопросы, рассказывает легенды, поет песни, демонстрирует воздушную акробатику, все, что мы попросим. А после этого нам приходится расплачиваться с нею музыкой людей. Обычно это Шенберг. Она балдеет от Шенберга.

…Передвигаясь скачками, Эракоум ясно видела Сархауз на фоне Мардудека. Луна убывала, достигая размеров солнца, когда пересекала этот тлеющий свет. Его диск казался карликом рядом с огромным телом позади себя, на самом же деле, будучи для глаза меньше пятнышка света, который также попадал в поле зрения, его холодный свет до этого был едва заметен, когда он перемещался над одним из поясов, окружавших переливчатой гирляндой Мардудек. В темноте они становились яркими, эти пояса; мыслители вроде йазари подумали бы, что они отбрасывают свет солнц.

На одно мгновение Эракоум была пленена этой картиной, сферами, путешествующими сквозь безграничные пространства, бесконечно кружащимися круг за кругом. Она сама надеялась стать мыслителем. Но этому не случиться в скором времени. Ей еще предстоят вторые роды, второй ее сегмент должен отделиться и нужно будет охранять его, юного, чтобы затем он отправился вперед, и помочь оставшимся позади; а затем она станет мужчиной, отцом себя самое… прежде чем таким образом исчезнет нужда и настанет время для успокоения.

Она припомнила удар боли, каким сопровождались первые роды. Некоторое время сегмент от слабости спотыкался, пока не свалился вниз и не умер, как это случалось со многими. Летуны принесли это проклятие. Им пришлось это сделать, как и предсказывало Пророчество Иллдаменов. Их новый путь лежал на запад, когда они состаривались, и никто никогда не возвращался; вместо захоронения и разложения в земле, как призывал Мардудек, конечно же, раздражая Рыжего Смотрителя. На народ легла задача отплатить за этот грех против естественного порядка вещей. Доказательство состояло в том, что женщины, которые убивали и поедали Летунов после этого, перед родами всегда отбрасывали сегменты, которые приносили выживавшее затем потомство.

Эракоум поклялась, что сегодня вечером она станет такой женщиной.

Она остановилась, чтобы выдохнуть воздух и осмотреть местность. Фьорд окамляли обрывы, и воды в нем были более спокойные, чем в море, сверкающие от лучей солнца с востока. Темный участок земли указывал на массу летящей сорной травы. Могут ли это быть растения того вида, от которого отпочковались Летуны в их отвратительном детстве? Эракоум не могла сказать это на таком расстоянии. Иногда доблестные члены ее расы рисковали отправиться на бревнах в попытке достичь этих мест, чтобы уничтожить их; но они заканчивались неудачно, и часто тонули в этих громадных волнах.

Запад вставал неровной полосой усеянных лесами холмов в тех местах, где воцарялась тьма. На фоне их теней на земле танцевали, вспыхивая, искорки золота, тысячами… миллионами. Это были крохотные клещи-огневки. Через более чем сто дней и ночей появятся первые яйца, затем черви, и они глубоко закопаются в лесную почву. Сейчас Сархауз проходил мимо Мардудека тем путем, который загадочным образом взывал к ним. Они выбирались на поверхность, распрямляли крылья, которые вырастали у них, а затем взлетали ввысь, сверкая, чтобы дать потомство.

Когда-то это значило для Народа не более, чем просто приятное зрелище. Затем возникла нужда — убивать Летунов… и Летуны собирались ордами, чтобы накормить другие рои. Низко зависнув в безмятежности, они становились еще более уязвимыми к различного рода неожиданностям, чем обычно. Эракоум подняла копье с обсидиановым наконечником. Еще пять было у нее за спиной. Несколько из их числа осталось на весь день устраивать гнезда и западни, но она полагала это непрактичным; схватка с Летунами не походила на обычную с крылатыми созданиями. Как бы то ни было, она хотела метнуть копье, сбить вниз жертву, самой погрузить когти в ее тонкую плоть!

Вокруг шептала ночь. Ее опьяняли запахи почвы, цветения, гнили, нектара, крови, борьбы. Тепло от Мардудека струилось сквозь холодный бриз, омывая ее кожу. Частично промелькнувшие быстро перемещающиеся фигуры, частично слышимые по звукам шуршания кустарника, были ее товарищами. Они не собирались в одну компанию, а следовали курсом, который каждый считал для себя подходящим, но находясь в более-менее достаточной близости, чтобы расслышать сигнал свиста, который подал бы тот, кто первым заметит либо убьет Летуна.

Эракоум дальше всех отдалилась от ближайшего товарища.

Остальные опасались, что луч света, устремлявшийся вверх от небольшой пластины на ее голове, отпугнет их. Она же считала это невероятным — таким слабым был этот голубоватый свет. Человек по имени Хью хорошо заплатил ей торговыми вещами, чтобы она несла на себе этот талисман, когда он ей скажет, а затем обсуждать с ним ее ощущения. С ее же стороны она чувствовала смутное нервное возбуждение в такие моменты, ни на что в мире не похожее, и к ней приходили знания как бы во сне, но более реальные. Эти приобретения стоили легкого затруднения в моменты охоты… даже в сегодняшней.

Более того — было нечто, о чем она не рассказывала Хью, потому что он не говорил с ней раньше. Как раз о том, что она узнала от этой сверкающей пластинки. У одного Летуна была такая же, и он также находился в таинственном контакте с человеком.

Эти большие гротескные существа были по-честному нейтральны в борьбе Народа и Летунов. Эракоум fie обвиняла их за это. Здесь не было их дома, и нельзя было предполагать, что их заботит, станет или нет местность тут необитаемой и безлюдной. И все же она практично сделала заключение, что они попытаются сохранить в своем убежище равные тесные отношения с членами обоих племен.

Если Хью так жаждет, чтобы она всей душой была связана с ним этой ночью, несомненно, второй человек желает того же самого и с Летуном. С каким наслаждением она прикончила бы этого Летуна. Кроме того, ее могли заметить, когда она путешествовала в бледном свете среди огневок и звезд, и таким образом привести к себе целую группу врагов. Отдохнув, она потрусила вперед в глубь острова.

Эракоум охотилась…

Янника Резек испытывала постоянную ностальгию к Земле, где она никогда не жила.

Ее родители были политическими противниками правительства Данубианской Федерации. Оно проинформировало их, что им нет нужды менять свои взгляды, если они желают представлять свою страну в составе людей, отправляющихся следующим рейсом на Медею. Едва ли у них был выбор. Тем не менее отец сказал ей впоследствии, что его последней мыслью перед погружением в бесчувственное состояние была ирония, что, когда он пробудится, никого из его судей не будет в живых и никто не вспомнит, каковы были его суждения, никого это не будет заботить. Как бы то ни было, он понимал, что больше его целью жизни не будет борьба с Данубианской Федерацией.

Это правило оставалось в силе: никто, за исключением экипажей кораблей, не отправлялся в обратном направлении. Путешествие было слишком дорогим, чтобы доставить пассажира на Землю, где бы он стал бесполезным, никому не нужным отверженным из давно минувшей истории. Муж и жена стали заниматься тем, чем они могли принести максимальную пользу в своей ссылке. Поскольку они оба были физиками, их с радостью приняли в Армстронге и его сельской глубинке. По самым скромным стандартам Медеи они преуспевали, добившись в конце концов редкой привилегии. Уровень населения людей был установлен законом. Большее количество населения переполнило бы ограниченные районы, подходящие для устройства поселений, так же, как привело бы к опустошению среды, ради изучения которой и существовала колония. Для уравновешивания неудач в воспроизводстве рода нескольким парам в поколении разрешалось иметь трех детей. И семья Янники была в их числе.

Таким образом каждый, включая волей-неволей и ее самое, считал, что у нее было счастливое детство. Также как и высокоцивилизованное. На молекулярных катушках, хранимых в Центре, была записана основная часть всей культуры человечества. Наконец промышленность в достаточной мере развилась, так что преуспевающие семьи могли иметь устройства, которые воспроизводили по желанию мельчайшие голографические и стереографические детали. Ее родители воспользовались этим преимуществом, чтобы успокоить чувство ностальгии, никогда не задумываясь, что оно могло сделать с более молодыми сердцами. Янника взрослела среди живописных привидений, старые башни Праги, весна в Бёхмервальде, Рождество в деревне, которой едва лишь коснулись века, концертный зал, в котором гремела блистательная музыка, восхищающая празднично разодетую публику, численность которой превышала население жителей в Армстронге, повтор событий, потрясших Землю, песни, поэмы, книги, легенды, сказки… Иногда она спрашивала себя, а не потому ли она стала ксенологом, что аураниды были изящными, сообразительными волшебными существами из сказок.

Сегодня, когда Хью ушел с Кризоулой наружу, она некоторое время постояла, глядя им вслед. Внезапно комната словно сдавила ее в попытке задушить. Она сделала, что было в ее силах, чтобы хоть в некоторой степени украсить комнату гардинами, картинами, памятными подарками. Сейчас однако в ней были разбросаны полевые принадлежности — а она ненавидела беспорядок. Его же не беспокоило ничто.

И вновь возник вопрос: а вообще, беспокоит ли это его, хотя бы немного? Конечно, они были влюблены, когда поженились, но даже тогда она понимала, что в большей степени эта женитьба — по расчету. Оба они получили назначение на пограничную станцию, где были наибольшие возможности проводить настоящие, действительно представляющие ценность исследования. Женатым парам отдавалось предпочтение, следуя теории, что они будут меньше отрываться от своей работы, чем холостяки. Когда у них появились первые дети, их, как было принято, перевели в город.

Относительно этого она и Хью устраивали стычки. Общественное давление — оценки, намеки, вызывавшее замешательство уклонение от обсуждения вопросов секса — действовало на них. Из-за ограничений в уровне населения было желательно поддерживать резерв генов как можно большим. Она недавно вошла в возраст материнства. Он был более, чем усердным. Но считал само собой разумеющимся, что ОН продолжит полевые исследования…

Она не должна была бранить его, когда он вернулся со свидания с женщиной. Янника слишком часто выходила из себя в эти дни, став совсем невыносимой, и он либо выбегал из их лачуги, либо хватался за виски и начинал пьянствовать. Он не был таким уж плохим — в сущности своей, это был добрый человек, нерассудительный во многих отношениях, но здравомыслящий. В жизни ей, наверно, не выпадет ничего лучшего.

Хотя… Она почувствовала жар на своих щеках, сделала жест, словно чтобы очистить память, но ей этого не удалось. Это случилось два дня назад.

Узнав от А’и’ачаа насчет Сияющей Поры, она захотела собрать образцы личинок светлячков. До этого люди только и знали, что взрослые насекомые, взлетая вверх, собирались одним роем приблизительно раз в год. Если это было так важно для жителей Хансонии, ей следовало бы узнать побольше. Самой наблюдать, воспользоваться помощью биологов, экологов, химиков… Она спросила у Пита Мараиса, куда пойти, и тот предложил отправиться вместе с ним.

— Такая мысль должна была прийти мне в голову раньше, — сказал он. — Живя в гумусе, черви должны влиять на рост растений.

Нужна была более влажная почва, чем та, что была в районе Порта Като. Они отправились за несколько километров к озеру. Идти было легко по глубокой листве, опавшей с произрастающего тут кустарника. Мягко звучали приглушаемые шаги, деревья образовывали гнефы с высокими арками, двойные лучи, проникая сквозь сумрак, падали пятнышками на землю, на короткий миг показывались крылья и слышались звуки, как от лиры.

— Как восхитительно! — воскликнул Пит через некоторое время.

Он глядел на нее, а не вперед. Она вдруг осознала, как же красив этот блондин. И он юн, напомнила она себе: младше ее почти на десять лет, однако уже зрелый, рассудительный, получивший образование, полностью сформировавшийся мужчина.

— Да, — пробормотала она. — Жаль, что я раньше этого не оценила.

— Это не Земля, — подчеркнул он.

Она поняла, что ее ответ был менее уклончив, чем она хотела.

— Я не жалела себя, — быстро произнесла На. — Пожалуйста, не думай так. Я действительно вижу красоту здесь, и восхищение, свободу, о да, мы счастливы на Медее. — Она попыталась рассмеяться: — Ну, на Земле, что бы я сделала для ауранидов?

— Ты любишь их, разве не так? — печально спросил он. Она кивнула. Пит положил руку на ее голое плечо. — Ты очень сильно привязалась к ним, Янника.

Она предприняла несмелую попытку посмотреть на себя его глазами. Средних размеров, с фигурой, как она знала, ошеломляющей; темные волосы достигают плеч, с проблесками седины, и она желала, чтобы Хью считал бы их преждевременными; высокие скулы, нос с горбинкой, острый подбородок, огромные карие глаза, спортивная комплекция. И все-таки, несмотря на то, что Пит был холостяком, кое-кому, кто имел привлекательную внешность, не стоило впадать в отчаяние, он мог встречаться с девушками в городе и поддерживать это знакомство, используя голоком. Он не должен был в этом отношении заглядываться на нее. А она не должна была отвечать. Правда, несколько раз она встречалась с другими мужчинами, до замужества и после него. Но никогда в Порт Като — слишком велика вероятность осложнений, да и сама она приходила в ярость, когда Хью заигрывал с местными девушками. И что еще хуже, она подозревала, что Пит видит в ней больше, чем просто партнера в потехах. И это могло привести к разрыву.

— Посмотри, — произнесла она со вздохом и, вырвавшись из его объятий, указала на группу семенных пирамид. Между тем ее мозг занимался поисками спасения: — Я совсем забыла, я же хотела сообщить тебе, что сегодня мне позвонил профессор Аль-Гази. Мы думаем, что обнаружили, что приводит к метаморфозе светлячков и их роению.

— Да? — произнес он, еще не понимая. — Я не думал, что кто-нибудь занимается этой проблемой.

— Ну, эта идея возникла в моей голове после того, как мой ауранид поведал мне про них. Он, то есть А’и’ач, сказал мне, что эта пора наступает не точно по сезонам — в этом нет необходимости, здесь, в тропиках, — но из-за Язона-луны, — добавила она, потому что это имя, которое люди дали самому ближайшему из огромных спутников, напоминало слово, адаптированное людьми, которое дали дромиды в районе Энрике аналогу ветра сирокко на Земле.

— Он утверждает, что метаморфозы происходят во время особенного перемещения Язона мимо Арго, — продолжила Янника. — По грубым подсчетам, каждые четыреста дней. Если быть точнее, эта цифра составляет сто двадцать семь медеанских дней, плюс-минус один-два. Местные туземцы гораздо лучше разбираются в небесных телах, чем жители где-либо в других местах. Аураниды устраивают празднества, собираясь огромной толпой; они обнаружили, что светлячки — просто деликатес, ну и это натолкнуло меня на мысль, и я позвонила в Центр, затребовав астрономические расчеты. Похоже, что я оказалась права.

— Сигналы из космоса, влияющие на подземных червей! — воскликнул Мараис.

— Ну, ты, несомненно, помнишь, что Язон возбуждает электрическую активность в атмосфере Арго, наподобие того, как Йо с Юпитером… — «В Солнечной системе, где на Земле находится ее Родина!» — В этом случае возникает эффект излучения на одной из радиочастот, нечто вроде естественного мазера. Поэтому эти волны способны достигать Медеи, только когда эти две луны находятся на одной линии точек пересечения орбит. И это именно тот период, который и описал мой приятель. И та же самая фаза.

— Но могут ли черви замечать такой слабый сигнал?

— Думаю, что это очевидно. Каким образом — я не могу ответить без помощи специалистов. Однако не забывай, что Фрике и Хелл создают небольшую интерференцию. Организмы могут быть фантастически чувствительны. Ты ведь знал, что для активации зрительного нерва в твоем глазу достаточно всего лишь пяти фотонов? Я предполагаю, что волны от Арго пронизывают почву на несколько километров в глубину, и от этого затем начинается цепь биохимических реакций. Несомненно, это эволюционное наследие с тех времен, когда орбиты Язона и Медеи точно соответствовали сезонным изменениям. Ты же знаешь, что пертурбации продолжают изменять движения этих лун.

Он на некоторое время замолк, прежде чем произнес:

— Я действительно знаю, ты — самая необычная личность, Янника.

У нее хватило умения контролировать течение их беседы, пока они не достигли озера. Там на мгновение она вновь ощутила себя взволнованной.

Заросли камыша закрывали озеро, пока они не прошли сквозь них, и не остановились на пляже, покрытом похожим на мох янтарного цвета торфом. Нетронутые человеком в своей лесной чаще воды пенились, пузырились, обдавая их запахами. Вид мягких цветов и запахи живых существ не были неприятными — обычные для Медеи — совсем как чистая и серебристо-синяя Ньюсидлеровская Епархия, блиставшая красотой на Данубии. Сквозь ее зубы с шипением вырвался воздух.

— Что-то случилось? — Пит последовал за ее взглядом. — Дромиды?

Невдалеке показалась группа дромидов, направлявшаяся напиться воды. Янника пристально рассматривала их, словно никогда прежде не видела эту расу.

Самая ближайшая была молодой, вероятно, девственницей, поскольку у нее было шесть ног. От изящного, с длинным хвостом тела вздымался торс с двумя руками, со странной лисьей головой, достигая уровня груди Янники. Кожа ее блестела иссиня-черным цветом под лучами солнц — Арго скрылся за деревьями.

Четырехногая тройка матерей следила за восемью детенышами, шедшими между ними. Судя по размерам одной из групп молодых, у их родительницы вскоре снова будет овуляция, произойдет зачатие в результате спаривания, вскоре после этого отделится ее второй сегмент, и нужно будет ухаживать за ним, пока не произойдут роды. Другой член этой группы был на той стадии, когда передвигаются уже на двух ногах, больше не являясь функционально женщиной, но уже с мужскими половыми признаками, правда, еще недоразвитыми.

Тут не было ни одного мужчины зрелого возраста. Эти создания были слишком гонимыми, похотливыми, нетерпеливыми и жестокими, чтобы жить в обществе. Здесь было три постсексуальных существа, уже покрытых сединой, но сильных, способных себя защитить, двигавшихся быстро на двух ногах по стандартам людей, однако едва ли сравнимых с легкой подвижностью их попутчиков.

Все взрослые были вооружены копьями эпохи каменного века, топориками и кинжалами и в дополнение имели плотоядные зубы в челюстях.

Едва только Янника увидела их, как они ушли, но не из-за страха, а потому что они были медеанскими животными, чья химия и рефлексы были более быстрыми, чем у нее.

— Дромиды, — выкрикнула она.

Пит внимательно изучал ее некоторое время, прежде чем тихо произнес:

— Они преследуют твоих милых ауранидов. Ты говоришь мне, что сегодня ночью будет еще хуже, чем всегда, когда станут подниматься вверх светлячки. Но ты не должна ненавидеть их. Это их трагедия.

— Да, проблема стерильности, конечно. Почему они должны скидывать вниз ауранидов? — Она ударила кулаком по ладони. — Давай-ка начнем работать и соберем образцы, затем отправимся домой, пожалуйста.

Он полностью понимал ее.

Она выбросила все из памяти и снова погрузилась в приготовление к сегодняшней ночи.

Хью Броккет и его жена расстались через некоторое время после захода солнца. Их флиттеры тихо взлетели и набрали среднюю высоту, с минуту покружились, пока пилоты определяли курс и обменивались прощальными приветствиями. Для наблюдателя снизу в последних лучах заходящего Колчиса они бы показались двумя слезинками.

— Доброй охоты, Ян!

— Гм-м! Не говори этого.

— Прости, — холодно извинился он и выключил передатчик.

Конечно, это было нетактично с его стороны, но почему же она должна быть такой недотрогой?!

Ничего. Ему предстоит еще много работы. Эракоум обещала, что в этот час она будет находиться на Утесах Разбитых Кораблей, потому что ее группа собиралась держать путь на север вдоль побережья из их лагеря прежде, чем повернуть внутрь континента. Вскоре он должен будет попасть в зону действия ее передатчика. Самолет Янники уменьшался в поле его зрения, направляясь на ее собственные поиски, Хью установил инерциального автопилота и откинулся на ремни безопасности, занявшись еще одной проверкой приборов. Делал это он механически, поскольку знал совершенно точно, что все было в порядке.

Небесный свод давал огромную перспективу. Внизу находились холмы среди колоссальных пятен теней, то тут, то там пересекаемых серебристой нитью, которой была река либо же вздымавшиеся вверх пропасти и крутые откосы. Полусфера — Кольцевой океан — заливал восточный горизонт серебристым светом. На западе в небесах еще были видны следы двойного солнца. А над головой — фиолетовая темнота, и все больше появлялось звезд — с каждым ударом сердца. Он увидел две луны, достаточно близко, чтобы видеть их освещенные ржаво-белые диски с двух сторон, он узнавал и другие, которые для глаза были просто яркими точками — по их положению, когда начинался их дозорный путь среди созвездий. Ниже над морем тлел Арго… нет, сиял, потому что его облака заливал дневной свет, и полосы сияния разбрасывались над темно-красным. Язон нависал совсем близко, с угловым диаметром, превосходившим двадцать угловых минут, и тем не менее у Хью возникли затруднения в обнаружении его среди этого сияния.

В поле зрения возник берег. Он активировал детектор и начал планировать. Индикаторная лампа вспыхнула зеленым — есть контакт. Он поднял самолет повыше, до трех километров. Частично это было вызвано тем, что он должен был сконцентрироваться на мозговом контакте и ему нужно было достаточно пространства, чтобы не совершить ошибки при пилотировании; частично — для того чтобы держаться вне пределов видимости и слышимости для туземцев, чтобы его присутствие не влияло на их действия. Установив контакт, он приладил себе на голову приемный шлем — он весил не слишком много — и включил его. Передающий, усиливающий, трансформирующий, смешивающий события жизни Эракоума с его собственными, как и нервную систему.

Никоим образом он не запрашивал сознание дромида. Передача и трансляция были отнюдь не примитивными. Всю свою сознательную жизнь он проводил в попытках добиться возникновения удовлетворительного чувства товарищества с существами иных видов, после долгого терпеливого общения с отдельными индивидуумами обоих видов он едва только начал интерпретировать информацию, которую собирал. Скорость мыслительных процессов туземцев не столько помогала — из-за повторов — сколько была дополнительной помехой. Используя грубую аналогию, представьте себе, что пытаетесь уследить за быстрым и почти неслышимым разговором, пропуская множество слов, на языке, которым вы не вполне владеете. В самом деле, ничто из того, что воспринимал Хью, являлось не словесным, а зрительным, звуковым комплексом чувств, включая внутренние, вроде чувства равновесия и голода, и смутные намеки на чувства, которыми, как думал Хью, он не обладал.

Он видел проносящуюся под ним землю, кустарники, склоны, звезды и луны поверх острых горных кряжей; он ощущал их разнящиеся контуры и строение, как стопы при ходьбе; он слышал их многочисленные глухие шумы; чуял их богатство; впечатлений было множество, большей частью слабые и мимолетные, но отдельные, самые сильные и могучие, отрывали его от себя, бросая вниз на землю к одиночеству находящегося там, внизу, существа.

Самой ясной эмоцией, поскольку его гланды таким образом стимулировались, была решимость. Эракоум там, снаружи, охотилась на Летуна.

Будет долгая ночь, вполне возможно, мучительная. Хью подумал, что ему нужно хоть чуть-чуть поспать. Люди никогда не отходили от древних ритмов Земли. Дромиды спали немного; аураниды становились же… грезящими наяву?., созерцающими?

Как это часто бывало раньше, мельком спросил он себя, на что же похожа связь Ян с ее туземкой. Они никогда не были в состоянии описать их разделение друг от друга.

* * *

Поднявшись на холмы, Рой А’и’ача обнаружил замечательный урожай звезднокрылых. На этих высотах менее густо росли леса, чем в низинах, что было хорошо, поскольку эта полная оптимизма добыча никогда не взлетает далеко ввысь, а внизу, в лесной кроне, Народ был уязвим перед атакой Зверей. Тут было вполне достаточно открытой местности, покрытой торфом вместе с разбросанными валунами среди темнеющего леса. Узкий овраг пересекал самую большую из этих прогалин, прореха на границе тьмы.

Напоминая бесконечный поток искр, звезднокрылые танцевали, стремительно носились, петляли и невозможно было их подсчитать, что означало, что никто не спасется в экстазе их спаривания, когда Народ начнет поедать их. Несмотря на слабость, А’и’ач мог сопротивляться, как и любой другой. Но он все же удержался от поспешного выпуска газа для спуска вниз, как поступали многие. Это замедлило бы подъем. Вместо этого он сжал свой шар и начал опускаться, позволяя ему слегка наполняться, как того требовала изменяющаяся плотность воздуха. Для передвижения он не выпускал газ. Он в ритм ветру ритмично качал воздух через свой сифон, делая развороты на низкой скорости. А’и’ач увидел, как копье пронзило шар, соседний с ним. Хлынула кровь, зашипел газ, вырываясь наружу, и, как оторванный листочек, съежившийся шар рухнул вниз. Усики еще корчились, когда Зверь набросился на него, разрывая когтями пополам.

В этой давке и хаосе он не мог знать, сколько еще погибло. Намного больше бежало, поднявшись выше пределов достижимости метательных средств. Те, у кого было оружие, начали бросать свои камни и ю-суки. Хотя вряд ли, чтобы кто-то убил даже одного Зверя.

А’и’ач расслабил мышцы в своем шаре и тут же стрелой вознесся вверх. В безопасности он мог присоединиться к остальному Рою и отправиться на поиски другого места для возобновления празднества. Но ярость и печаль были слишком сильны. Отдаленная часть его удивилась этому — Народ не сильно беспокоила смерть отдельной Личности. Та штуковина, что была на нем, каким-то образом шептала загадки…

И у него был нож!

Безрассудно выпустив газ, он развернулся и ринулся вниз.

Большая часть Зверей скрылась в лесу. Но несколько осталось, пожирая убитых. Он начал кружить над высоткой почти на границе благоразумия, выискивая свой шанс. Поскольку он не мог падать как скала, он должен был сделать вид, что атакует одного, а затем быстро наброситься на другого, нанести удар, взмыть вверх и вновь наброситься.

В его сторону ударил тусклый луч света. Он исходил с головы Зверя, появившегося из тени, приостановившегося и взиравшего вверх.

Его воля была направлена прямо на А’и’ача. Это было чудовище, находившееся в такой же, как и он, связи с людьми. Если ввиду этого у него уже был нож, что же могло тогда быть у этого существа, что же оно могло получить, чтобы причинить ему больший вред? Если ничего более, то убийство его должно шокировать его спутников и заставить задуматься относительно их убийственной жестокости.

А’и’ач бросился сражаться. А над ним счастливо танцевали и спаривались звезднокрылые.

* * *

Яннике пришлось с час провести в поисках, прежде чем она установила контакт. Ауранид не могла гарантировать, что будет на том же месте в нужное время. Когда она укрепляла передатчик на нем, просто пришло сообщение что его группа в данное время находится в окрестностях горы Мак-Дональд. Она полетела туда и бросилась в сгущающуюся темноту, пока ее индикатор не зажегся зеленым светом. Установив связь, она поднялась на высоту трех километров и установила автопилот на совершение медленных кружений. Время от времени, пока предмет ее исследования продвигался на северо-восток, она перемещалась к центру своего пути.

Сама же она занималась попытками связи с ауранидом. Конечно, стать им полностью невозможно, но при этом она училась тому, что никогда бы не пришло к ней, используй она только слова языка. Ответы на такие вопросы, задать которые она сама никогда не додумалась бы. Родственники, вера, музыка, поэзия, воздушный балет — она не смогла бы узнать, для чего они нужны, наблюдая за этим со стороны. Дальше, в глубине самой себя, чувства более смутные, но и более мощные… ни о чем подобном она не смогла бы написать в своих научных отчетах; чувство восхищения, желания, ветра, сияния, запахов, облаков, дождя, огромных расстояний, чувство того, что должны были ощущать жители Рая. Не совершенных, нет — несколько таинственных проблесков, которые трудно впоследствии припомнить; и все же забирающих ее вне себя в новый мир, озаренный чудом.

Нервное возбуждение удвоило сегодняшней ночью волнение А’и’ача.

Никогда еще выражение того, что она испытывала, не были столь сильны и резки. Она плыла в воздушных потоках, запахи жизни и песня овладели ею, она была капелькой в океане Под Руии всемогущего, и нет дома, в котором царствует скука безнадеги, потому что повсюду был дом.

Рой наконец появился в облаке светлячков, и космос Янники обезумел.

На мгновение, в полуужасе, она начала было отключать свой шлем. Но затем ею овладело благоразумие. То, что случилось, было просто продлением того, в чем она уже принимала участие. Аураниды обычно редко съедали столько много пищи — когда они так делали, наступал опьяняющий эффект. Она также ощущала их сексуальность, мужественность А’и’ача была слишком неземной, чтобы беспокоить ее, как и женственность его дромида беспокоила Хью, когда она спаривалась, и позже, когда отделился ее зад. Сегодня ночью аураниды замечательно повеселились.

Она поддалась на это, крещендо за крещендо, охая, если бы только у нее был тут мужчина, но нет, было бы по-другому, это запятнало бы священную красоту, Обещание, Обещание!

А затем появились Звери. Нахлынул ужас. Где-то странный голос пронзительно взывал отомстить за ее разрушенное блаженство.

…Передвигаясь трусцой по лишенному растительности гребню горы, Эракоум показалось — и ее сердце екнуло — она увидела вдалеке слабый голубой луч света в воздухе. Она не могла быть уверена в этом сияющем свете Мардудека, но в надежде она изменила направление движения. Пока она долгое время карабкалась среди камней и шипов, это сияние исчезло. Должно быть, это была причуда ночи, возможно, сияние луны в поднимающемся тумане. Этот вывод все равно не успокоил ее гнева. Все вокруг этих Летунов было несчастливым!

Из-за этого она и отстала от остальных членов ее группы.

И о начале стычки она узнала по их пронзительным воплям. «Эге-гей! Эге-гей! Эге-гей!» — раздавалось повсюду эхо, и она зарычала в замешательстве. Конечно, она прибудет слишком поздно, чтобы убивать. Тем не менее она запрыгала в том направлении. Если Летунов не подхватит добрый ветер, она сможет догнать их и следовать за ними от одного укрытия до другого, невидимая. Возможно, они не пойдут дальше возможностей ее сил, наткнувшись раньше на новый рой огневок, и спустятся снова вниз.

В ее глотку хлынул воздух, а по стопам незримыми скалами ударил склон холма, но страстное желание не покидало ее, пока она не достигла того места.

Это была прогалина, ярко освещенная, однако пересекавшаяся тенями, наполовину разрезанная небольшим оврагом. Огневки кружились вокруг на фоне лесного сумрака, похожие на сияющее облако пыли. Несколько женских существ ползли по торфу и разрывали остатки их добычи. Остальные ушли, чтобы выследить сбежавших Летунов, как и задумывала Эракоум.

Она остановилась на краю прогалины, чтобы отдышаться, затем посмотрела вверх и застыла. Летуны одной огромной массой медленно и хаотически устремлялись на запад, но несколько задержались и бросали вниз свое жалкое оружие. С верхушки одного из них вверх устремлялся смутный свет. Она нашла то, что искала.

— Эге-гей! — пронзительно закричала она и прыгнула вперед, размахивая копьем. — Ну же, носитель зла, приди и погибни! Клянусь твоей кровью, ты послужишь для следующего зачатия во мне жизни, которую отнял ты у меня в первый раз!

Удивления не было, лишь предопределение, когда жуткая фигура спикировала по спирали, приближаясь к ней. Этой ночью будет уничтожено больше половины их численности. Она, Эракоум, охваченная Силой, стала инструментом в руках Провидения.

Согнувшись, она бросила копье. Эта попытка отдалась волной по ее мышцам. Она увидела, как оно полетело прямо, словно несомое дьяволом… но ее враг изогнулся, и оно пролетело мимо него на расстоянии с палец, а затем, почти тут же, он оказался прямо перед ней.

Они никогда так не поступали! Что это такое блестит в его волосатой лапе?

Эракоум схватилась за новое копье за ее спиной. Предполагалось, что каждый узелок в ее веревках поддастся от толчка, но в этот раз случилась зацепка, и ей пришлось еще раз дернуть, а тем временем ее враг принимал еще более угрожающие размеры. Она узнала то, что он держал, этот сделанный людьми нож, острый, как только что выкованный обсидиановый клинок, но более тонкий и сильный. Она вновь дернула. Теперь ее копье освободилось. Но не было уже возможности размахнуться для броска. Она сделала выпад.

С безумным ликованием она следила за наносимым ударом в голову. Летун метнулся в сторону, прежде чем копье смогло пронзить его, но кровь, смешанная с газом, пеной заструилась в смутном свете из дыры в его бледной оболочке.

Он устремился вперед, проникнув внутрь ее защиты. Нож ударял и ударял. Эракоум чувствовала эти колющие удары, но боли еще не было. Она обронила копье, принявшись бить руками, и резко свела скулы вместе. Зубы погрузились в плоть. Через ее рот и дальше вниз по горлу струился поток силы.

Внезапно земля исчезла из-под ее ног. Она перевернулась, прижимаясь щиколотками и руками, чтобы удержаться, но ей это не удалось, и она опрокинулась. Ударившись о склон оврага, покатилась вниз по жестким корягам. На мгновение над ней промелькнуло небо, звезды, и огневки, Мардудек, освещавший Летуна, неторопливо парившего и кровоточащего. Затем она провалилась в небытие.

Люди в Порт Като интересовались, что заставило Яннику Резек и Хью вернуться так рано, такими потрясенными. Они избегали отвечать на вопросы и поспешили к себе. Захлопнулась дверь. А минуту спустя позакрывали и окна.

Некоторое время они пристально разглядывали друг друга. В знакомой комнате больше не ощущалось комфорта. Освещение, предназначенное для человеческих глаз, было резким, воздух, не смешанный с лесным, казался безжизненным, слабые шумы из поселка снаружи заглушались тишиной внутри.

Наконец Хью машинально покачал головой и отвернулся от нее.

— Эракоум ушла, — пролепетал он. — Как мне это теперь понимать?

— Ты уверен? — прошептала Янника.

— Я… я почувствовал, что ее разум закрылся… чертовски рядом, словно это был удар по моему собственному черепу… но ты так суетилась со своим драгоценным ауранидом…

— А’и’ач был РАНЕН. Его народу ничего не известно о лекарствах. Если бы ты не бесновался, пока я решала, должна ли я поговорить с тобой по пути домой, до того как ты разбил свой флиттер…

Янника внезапно замолкла, с трудом проглотила комок в горле, разжала кулаки и лишь тогда смогла снова продолжить:

— Ладно, сделанного не воротишь. Так что давай попытаемся обсудить случившееся разумно и понять, что же произошло и как остановить подобный ужас, случись он вновь?

— Да, конечно. — Он подошел к бару. — Хочешь выпить? — предложил он.

Она раздумывала несколько секунд.

— Вина.

Он принес стакан. В правой руке у него был зажат другой стакан с неразбавленным виски, и он тут же принялся за него.

— Я чувствовал, что Эракоум умирает, — сказал он.

Янника взяла стул.

— Да, и я чувствовала, что А’и’ач получил раны, которые могут оказаться смертельными. Присаживайся, пожалуйста.

Хью так и сделал, тяжело присев напротив нее. Янника пила небольшими глотками, он же выпил все одним залпом. Новоприбывшие на Медею всегда предпочитали вино и очищенный спирт, заметно отличавшиеся по вкусу от пищи. Поэт сделал этот факт отправной точкой для пробирающей дрожь поэмы об изоляции. Ее отправили на Землю вместе с другими сообщениями, и через столетие пришел ответ, когда никто уже не мог и представить себе, что же такого колонисты видели в этом.

Хью пожал плечами.

— Ладно, — произнес он хмуро. — Нам следует сравнить записи, прежде чем они станут забываться, а завтра можно повторить, когда у нас будет возможность поразмыслить. — Он потянулся к записывающему устройству и щелчком включил его. Когда Хью произносил контрольную идентификационную фразу, тон его оставался хмурым.

— Это лучше всего для нас обоих, — напомнила Янника ему. — Работа, логические размышления, то, что удерживает от кошмаров.

— И это было совершенно… хорошо! — чуть решительнее произнес он. — Давай попытаемся реконструировать случившееся.

— Аураниды отправились вслед за светлячками, а дромиды — вслед за ауранидами. Ты со мной оказался свидетелем столкновения. Конечно, мы надеялись, что не окажемся… полагаю, ты молился на это, а?… Однако мы знали, что здесь во многих местах царит гостеприимство. И шок, от которого нам повышибало мозги, случился из-за того, что наши личные туземцы сошлись в схватке, будучи на связи с нами.

Янника прикусила губу.

— И, что еще хуже, — продолжила она, — они искали ее, оба. Это было вовсе не случайное столкновение, это была дуэль. — Она подняла глаза. — Ты никогда не говорил Эракоум, либо другому дромиду, что мы также связаны с ауранидом, не так ли?

— Да, конечно, не говорил. Как и ты ничего не говорила своему аураниду насчет моей связи. Мы оба хорошо понимаем, что бы означало оглашение подобного для нашей программы исследований.

— И у остальной части персонала станции слишком ограниченный объем словарного запаса, на обоих языках. Очень хорошо. Но я могу рассказать тебе, что знал А’и’ач. Я не осознавала, что он делает, пока не началась драка. А затем он проник в переднюю часть своего мозга, заорал на меня, не словесно, но в этом нельзя было ошибиться.

— Давай признаемся, чего же мы не хотим, мой дорогой. Мы являлись не просто приемниками от наших туземцев. Мы были и передатчиками с обратной связью.

Он поднял бесполезный кулак.

— Что, черт побери, могло передавать обратное, сообщение?

— Радиолучи, с их помощью мы связывались с нашими объектами наблюдения. Индуцированная модуляция. Мы знаем о подобном из примера с личинками светлячков… и, несомненно, есть и другие примеры, о которых мы никогда и не слышали… как можем мы знать все о целом мире? Мы знаем, что медеанские организмы могут быть чрезвычайно чувствительны к радио…

— М-м-м, да, ужасающая скорость медеанских животных, основные молекулы, которые более неустойчивы, чем аналогичные соединения в нас… Эй, подожди-ка! И Эракоум, и А’и’ач лишь поверхностно понимают английский. И, разумеется, ни слова на чешском, на котором, как я понял, ты думаешь. Кроме того, припомни все попытки, которые мы предпринимали, чтобы склонить их к сотрудничеству, несмотря на все, что мы узнали на материке. У них не было причин делать то же самое, ибо у них нет представлений о научной методике. Конечно, они полагали, что это только причуда или же какая-то магия либо что-то иное, что заставляло нас желать, чтобы они носили с собой эти предметы.

Янника пожала плечами.

— Возможно, когда мы находились с ними на связи, то мыслили в основном на их языках, даже не задумываясь над этим. И оба вида медеан думают быстрее людей, более наблюдательны, сообразительнее. Во всяком случае, я не утверждаю, что их контакт с нами был так же успешен, как наш контакт с ними. Радио, если уж на то пошло, имеет намного меньший диапазон частот. Я думаю, вероятно, они это воспринимали от нас на подсознательном уровне.

— Полагаю, ты прав, — со вздохом произнес Хью. — Так что нам теперь придется для решения этой проблемы призвать на помощь электронщиков и неврологов, но я, конечно, не могу придумать объяснения лучше твоего.

Он наклонился вперед. Энергия, которая вибрировала в его голосе, теперь обдавала холодом:

— Но давай попытаемся посмотреть на все это в контексте, так чтобы мы смогли заметить хотя бы намек на тот вид информации, который туземцы принимали от нас. Давай еще раз разберем, почему хансонианские дромиды погибают и аураниды находятся в состоянии войны. По существу, дромиды погибают, и виновны в этом аураниды. Может быть, мы, Порт Като, ошибаемся?

— Ну, это вряд ли, — произнесла Янника с удивлением. — Ты ведь знаешь, какие предосторожности мы предпринимаем.

Хью улыбнулся невесело.

— Я думаю о психологическом осквернении.

— Что? Не может быть! Нигде еще на Медее…

— Пожалуйста, успокойся! — закричал он. — Я пытаюсь вернуть в памяти сведения, полученные от моего друга, которого убил твой дружок.

Она привстала с побелевшим лицом, затем вновь присела и стала ждать. Стакан с вином дрожал в ее пальцах.

— Ты бесконечно бубнила, какие же добрые и нежные и эстетические эти аураниды, — сказал он ей. — Ты едва не падала в обморок от этой их прекрасной новой веры — полеты на Дальний, смерть в величии, Нирвана, забыл, что там еще. К черту этих грязных дромидов. Они ничего не делают, не считая инструментов и разжигания огня, охоты, заботы о молодых, живут в общинах, занимаются искусством и философствуют, совсем как люди. Что интересного ты нашла в этом?

— Ну что ж, позволь мне сообщить тебе то, что я уже много раз говорила тебе раньше: дромиды тоже верующие. Если бы мы могли сравнить, я бы получила значительное преимущество: их вера сильнее и имеет более глубокий смысл, чем у ауранидов. Они пытаются осмыслить мир. Неужели ты даже на самую малость не симпатизируешь им?

— Ну, хорошо, они обращают ужасно много внимания на устройство вещей. Когда что-то приходит в серьезный беспорядок — совершено серьезное преступление, грех либо им стыдно — страдает весь мир. Если этот беспорядок не исправляется должным образом, становится еще хуже. Вот во что верят на Хансонии, и я не знаю, что же они понимают под истиной.

— Аураниды-властители никогда не обращали много внимания на находящихся на земле дромидов, но это не было взаимно. Аураниды также заметны, как Арго, Колчис, любая частица природы. В глазах дромидов они также имели свое предопределенное место и цикл.

— И тут в один миг аураниды изменились. Они не возвращают свой прах земле после смерти, что следовало бы предположить — нет, они идут на запад, через океан, в направлении того неизвестного места, где солнца садятся каждый вечер. Разве ты не понимаешь, насколько неестественным это должно казаться? Словно дерево, которое принялось ходить, или труп, который ожил. И это не отдельный случай — нет, год за годом, год за годом…

— Психосоматическая неудача? Что могу я сказать? Лишь то, что дромиды шокированы до глубины души действиями ауранидов. Не имеет значения, насколько это нелепо, оно приносит им страдания!

Она вскочила на ноги. Стакан ударился об пол.

— Нелепо? — вскричала она. — Это Дао, это видение? Нет, нелепо то, во что твои… дромиды верят… если не считать того, что из-за этого они атакуют невинных существ и… и поедают их… я не могу спокойно ожидать, пока эти существа вымрут!

Он также вскочил.

— Ты ведь не беспокоишься об умирающих детях, нет, конечно же, нет, — ответил он. — О дьявол, неужели в тебе пробудились материнские чувства? Почти что любовь к этим воздушным шарам, которые свободно носятся по воздуху, разбрасывают семена и забывают о них, а те будут прорастать и созревать, а затем Рой примет их, и это не значит ничего, кроме твоего удовольствия.

— Так ты, что… жалеешь, что не можешь стать матерью? — съязвила она.

Свободной рукой он ударил ее. Она едва смогла уклониться от этого удара. В ужасе они застыли на том месте, где стояли.

Он попытался что-то сказать, но не смог и сделал глоток виски. Через долгую минуту она произнесла совсем тихо:

— Хью, наши туземцы получали информацию от нас. Не в словесной форме. Бессознательно. Может, из-за этого… — она проглотила комок в горле, — мы с тобой и пытаемся убить друг друга?

Он пристально разглядывал ее, пока, одним простым неловким движением, не поставил свой стакан вниз и не протянул руки к ней.

— О нет, о нет, — пробормотал он, запинаясь. Она подошла к нему.

Затем они отправились в постель. А потом он не мог ничего с собой поделать. В шкафу с лекарствами хранились медицинские препараты для подобного случая, но то, что затем последует, могло бы произойти и между двумя машинами. Наконец она затихла, негромко заплакав, а он вышел, чтобы еще выпить.

Яннику разбудил ветер. Некоторое время она полежала, прислушиваясь к его завываниям у стен. Сон освежил ее. Она открыла глаза и посмотрела на часы. Светящийся циферблат показывал, что прошло три часа. Можно уже и вставать. Возможно, ей удастся сделать так, что Хью почувствует себя лучше.

В гостиной все еще горел свет. Сам же Хью спал, скорчившись в кресле, а рядом стояла бутылка. Как же резки черты его лица!

И как же громок ветер. Вероятно, фронт шторма, о котором предупреждала служба погоды, быстро и неожиданно переместился сюда на побережье. Медеанская метеорология еще не стала точной наукой. Бедные аураниды, их празднество прервано, а сами они подверглись нападению и разбросаны, по-прежнему оставаясь еще в опасности. Обычно они без труда ускользают от беснующегося ветра, но некоторые могли угодить в беду, попасть под удар молнии или же быть брошенными на скалу, либо же безнадежно запутаться в ветвях дерева. Уставшие и раненые будут страдать больше всего.

А’и’ач. Янника плотно сжала губы и попыталась припомнить, насколько серьезными были его раны. Но все было слишком запутанным и ужасным; а Хью отвлек ее внимание — и она намного раньше вылетела за пределы радиуса действия передатчика. Кроме того, А’и’ач сам едва мог определить свое состояние за один миг. Может, он уже умер. А может, и нет. Может быть, именно сейчас он умирает, или же умрет, если не получит помощи.

На ней лежала ответственность — возможно, в этом нет ее вины, в моральном отношении, но ответственность была.

Она приняла решение. Если погода не помешает, она отправится на его поиски.

Одна? Да. Хью будет протестовать, возможно, даже попытается силой остановить ее. Она записала для него на пленку несколько слов, спросила себя, не слишком ли уж они безличностные, но решила, что так будет лучше всего. Да, она хотела примирения и думала, что этого же хочет и он, но не стоит рисковать. Она надела полевую одежду, накинула жакет, засунула в карманы несколько пакетиков с едой и вышла.

Холодный ветер набросился на нее с завываниями, мучительно было дышать. Низкие и густые, нависали облака, окрашиваясь красным цветом в тех местах, где между ними просвечивал Арго. Казалось, что гигантская планета летела среди разорванных вуалей. В дополнение ко всему еще и кружилась пыль, царапая ее кожу. В дверях никого больше не было.

В ангаре она прослушала последнюю сводку погоды. Плохая, но и не ужасающая, подумала она (и если она действительно разобьется, будет ли это настолько огромной потерей, для нее или кого-нибудь еще?).

— Я возвращаюсь в свой район исследований, — сообщила она механику. Когда он попытался разубедить ее это делать, она воспользовалась своим высоким положением. Ей никогда не нравилось это делать, но у данубианских привидений она научилась этому. — Приказы не обсуждаются. Отойди в сторону и освободи мне путь, а, если понадобится, поможешь мне. Это приказ.

Маленький самолет вздрогнул и застучал по земле. Взлет был проведен искусно — хотя был момент, когда порывом ветра он едва не был опрокинут — но затем самолет начал ровно подниматься ввысь. Пролетая над облаками, она глядела на облачный покров, волновавшийся словно море, а дальше — на Арго, горой выглядывающий из-за него, на звезды и спутники-компаньоны, мерцающие над головой. На севере еще больше сгустилась темнота. И в самом деле погода будет такой неуютной в ближайшие несколько часов. Если она вскоре не вернется, ей лучше остаться там, где она совершит посадку, пока не прояснится.

Янника быстро долетела до места сражения. Когда инерциальный пилот доставил ее туда, она сделала круг, надела шлем и активировала систему связи. Кровь пульсировала в венах, а рот пересох.

— А’и’ач, — выдохнула она, — не умирай, прошу тебя, не умирай!

Вспыхнул зеленый огонек. По крайней мере его передатчик работает. Он? Она должна сама лично связаться с ним.

Слабость, боль, путаница опавших листьев, брошенные сучья…

— А’и’ач, держись, я спускаюсь!

Порыв радости. Да, он действительно ощущал ее.

Приземление было и в самом деле рискованным делом. Самолет мог садиться вертикально, имел превосходный радар и сонар, компьютер и системы, которые выполняли большую часть этой работы. Однако свободное пространство снизу было ограниченным, оно надвое было пересечено расщелиной, и пока окружающий лесок оставался слабой преградой на пути ветра, будут ужасные порывы ветра и водовороты.

— Боже, себя вручаю я в руки Твои, — произнесла она и спросила себя, как и много раз до этого, каким же это образом Хью держится за свой атеизм.

Тем не менее, если она продолжит ждать, она потеряет остатки мужества. Вниз!

Ее спуск был еще более диким, чем она предполагала. Сначала облака поймали ее в свой водоворот, затем, уже миновав их, она увидела верхушки деревьев, внезапно попытавшихся ухватить ее. Самолет вращался, поднимался, отклонялся от курса. Не поступает ли она как полная идиотка? Она действительно не хотела бросать эту жизнь… Но Янника справилась с этим, и через несколько минут без сил откинулась на спинку кресла. Шевельнулась и почувствовала, как все тело ее испытывает боль от напряжения. Но с нею, внутри нее, была и боль А’и’ача. И призванная этой необходимостью, она освободилась от ремней и двинулась дальше.

В темном палисаде шум деревьев вокруг нее достиг огромной величины, ветви стонали, а кроны пенились, но ниже, на земле, воздух, хотя и беспокойный, становился тише, почти что теплым. Невидимый Арго освещал красным светом облака, давая достаточно света, чтобы ей не нужно было пользоваться фонариком. Она не обнаружила и следа мертвых ауранидов. Что ж, у них нет костей — дромиды, должно быть, доели каждый кусочек их плоти. Какое ужасное суеверие… Где же А’и’ач?

Вскоре она обнаружила его. Он лежал за колючим кустарником, к которому крепился с помощью своих переплетавшихся усиков. Тело его сократилось до минимума, став пустым мешком, но глаза его блестели и он мог говорить на пронзительном языке своего народа, который, как она уже знала, был мелодичным.

— Пусть моя радость передастся тебе! Я и не надеялся уж, что ты вернешься. Здесь так одиноко. — При последнем слове он вздрогнул. Аураниды не могли долго выдерживать одиночества, находясь вне Роя. Несколько ксенологов полагали, что сознание у них было скорее коллективным, чем индивидуальным. Янника отбросила эту мысль, считая, что ее можно применить по отношению к другим видам, обнаруженным в некоторых районах Дальнего. У А’и’ача была своя собственная душа!

Она опустилась на одно колено.

— Как ты? — Она не могла передавать звуки его языка лучше, чем он сам английскую речь, но научился ее интерпретировать.

— Мне не так плохо, особенно сейчас, когда ты рядом. Я потерял кровь и газ, но раны затянулись. Ослабев, я устроился на дереве, пока не ушли Звери. Тем временем поднялся ветер. Я подумал, оценив свое состояние, что лучше никуда не трогаться. И все же я не мог оставаться на дереве, меня могло унести ветром прочь. Поэтому я выпустил остатки газа и опустился в это убежище.

За этим простым объяснением скрывалось намного больше.

Точный смысл был передан лаконично и стоически, но отнюдь не то, что скрывалось за ним. А’и’ачу требовался по крайней мере день, чтобы срегенерировать достаточное количество водорода для подъема: сколько точно — это зависело от того, сколько пищи сможет он достать, будучи в этом своем бедственном состоянии… если только прежде его не обнаружат плотоядные, что было весьма вероятно. Янника представила себе, какие же мучения, страх и храбрость должны были нахлынуть на нее, надень она на себя свой шлем.

Она понесла в своих руках это дряблое создание. Весил он совсем ничего. На ощупь А’и’ач казался теплым и шелковистым. Он помогал ей насколько мог. Но при этом часть его волочилась по земле, что должно было доставлять ему боль.

Затаскивая его в самолет, ей пришлось, с еще большей грубостью обращаясь с ним, волочить его за складки кожи. Свободного пространства вполне хватало, и он практично разместился сзади. После его стона, ничего особенного не произнося, скорее как бы извиняясь, она запела ему. Он не знал древних земных слов, но ему понравилась мелодия, и он понял, что она имеет в виду.

Самолет был оборудован основными медицинскими средствами для оказания помощи туземцам, и она использовала их. Раны А’и’ача оказались неглубокими, поскольку своими размерами едва ли он был больше сумки; однако же эта сумка была разорвана в нескольких местах и, хотя проводилось самолечение, в полете раны могли открыться, если только он не получит подкрепление. Применяя местные анестезические средства и антибиотики — ей многое было известно о медеанской биохимии, — она зашила открытые раны.

— Ну вот, теперь ты можешь отдохнуть, — произнесла она, уставшая, вспотевшая и шатающаяся, закончив с этой работой. — Позже я сделаю инъекцию газа, и ты сможешь тут же подняться вверх и улететь, если пожелаешь. Однако, мне кажется, для нас обоих было бы более мудрым подождать окончания этого урагана.

«Мы в трудном положении здесь», — простонал бы человек.

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, но… А’и’ач, позволь, я надену свой шлем. — Она указала на него. — Он соединит наши души, как это бывало и раньше. И, возможно, уберет из твоего разума безутешность. А на таком коротком расстоянии, давая нам новую информацию… — Ее пронзила дрожь. — Что же мы могли не заметить?

— Хорошо, — согласился он. — Нам, может быть, понравится этот уникальный опыт. — Концепция открытия нового, когда его самого спасают, была незнакома ему… но его поиски удовольствий были далеко от гедонизма.

С горячим желанием, несмотря на слабость, она передвинулась на свое сиденье и протянула руку к приборам. И именно в этот момент загудел радиотелефон, всегда настроенный на стандартную рабочую волну, чтобы напомнить о себе.

На востоке, рядом с близким, озаряемой молниями стеной шторма на севере, сиял Арго. А ниже нависали облака, уже сейчас замутненные краснотой и сумраком. Завывал ветер. Самолет Хью кренился и подпрыгивал. Несмотря на обогреватель, холод проникал сквозь небосклон, словно приносимый светом звезд и лун.

— Ян, ты здесь? — позвал он. — С тобой все в порядке?

— Хью, это ты, дорогой? — В ее голосе чувствовалось облегчение.

— Да, конечно же, а кто, черт побери, ты думала, это может быть? Я проснулся, прослушал твое послание и… С тобой все в порядке?

— Совершенно. Но я не осмеливаюсь взлететь в такую погоду. И ты не должен предпринимать попыток садиться, сейчас это слишком опасно. Но ты также не должен и оставаться. Дорогой, rostomily, уходи!

— Мольба Иуды, милая, как я могу! Скажи мне, что случилось?

Она объяснила. В конце он кивнул головой, которая все еще слегка трещала после выпивки, несмотря на принятые болеутоляющие таблетки.

— Превосходно, — сказал он. — Ты дождешься, пока воздух не успокоится, накачаешь воздухом своего друга и отправишься домой. — Мысль, что с ним обходятся, как с ребенком, уязвила его. — М-м-м, вот что интересно. Ты не думаешь, что можно спуститься вниз в это ущелье и найти связное устройство Эракоум? Ты ведь знаешь, как мало этих приборов. — Он сделал паузу. — Я думаю, будет уж слишком просить его забросать ее землей.

В голосе Янники чувствовалась жалость.

— Я могла бы сделать это.

— Нет. Я получил от Эракоум ясное послание, когда она падала, до того как треснул ее череп, или что там с нею случилось. Никому не удастся спуститься вниз, не имея веревки, закрепленной сверху. Нет возможности возвратиться. И даже с веревкой будет безумно опасно. Ее товарищи и не попытаются, не так ли?

Неохотно прозвучал ответ:

— Я попрошу его. Возможно, придется очень даже его попросить. Устройство связи функционирует?

— М-м-м, да, но лучше я сначала проверю его. Сообщу через несколько минут. Люблю тебя!

Он действительно любил, он знал это, независимо от того, как часто она выводила его из себя. Та мысль, где-то в глубинах его существа, что он желает смерти Янники, не должна была родиться. Он последовал бы за ней в еще более сильную бурю, только бы избавиться от этой мысли.

Что ж, он может вернуться домой с удовлетворенным сознанием и дожидаться ее возвращения, после чего… что? Неопределенность наполнила его пустотой.

Приборы горели зеленым светом. Все в порядке, передающая кнопка Эракоум еще работает, еще находится в рабочем состоянии, и стоит приложить усилия для ее спасения. Если только она сама…

Он напрягся. Воздух зарокотал в его легких. Действительно ли он знал, что она погибла?

Хью надвинул шлем на виски. Руки тряслись, отчего возникли проблемы с установлением связи. Он нажал на переключатель. Он хотел воспринимать…

Боль извивалась, словно раскаленные провода, сила кружилась и кружилась в водоворотах, мягкие волны небытия наплывали еще чаще, но все-таки Эракоум не сдавалась. Полоска неба, которую она могла видеть с того места, где лежала, неспособная ползти дальше, наполнилась ветром… она испытала шок от полного осознания. Снова почувствовала она присутствие Хью.

Сломанные кости, похоже на то. Большая потеря крови. Она умрет через несколько часов. Если ты только, Ян, не окажешь ей первую помощь. Значит, она должна будет остаться, пока мы не сможем отправить ее в Порт Като для полного обследования.

— О да, я же могу зашивать раны и накладывать повязки и шины, что может быть, придется делать. И ведь есть болеутоляющие и стимулирующие лекарства для дромидов, не так ли? Да просто несколько глотков воды могут сделать очень многое; она вероятно обезвожена. Но каким образом ты доберешься до нее?

— Твой ауранид мог бы поднять ее вверх, после того как ты его надуешь.

— Ты шутишь! А’и’ач ранен, начал выздоравливать… а ведь Эракоум пыталась убить его!

— Но это же было взаимно, верно?

— Ну…

— Ян, я не брошу ее. Она там, внизу, в этой яме, в которую угодила, пытаясь спастись, и эта связь со мной дает ей больше, чем я даже могу представить себе. Я остаюсь здесь до тех пор, пока она не будет спасена, либо пока не умрет.

— Нет, Хью, ты не должен. Этот шторм…

— Я не пытаюсь тебя шантажировать, дорогая. Фактически, я не буду сильно винить твоего ауранида, если он откажется. Но я не могу оставить Эракоум. Просто не могу.

— Я… Я кое-чему научилась у тебя… Я попытаюсь.

* * *

А’и’ач не понимал своей Янники. Просто невероятно, что оказание помощи Зверю может помочь в установлении мира. Это существо было тем, кем оно и являлось, убийцей-мясником. И все-таки, когда-то не было никаких проблем с этими Зверями, когда-то они были животными, которые весьма интересовали и развлекали Народ. Он сам припомнил несколько песен об их мимолетности и кострах. В те давно ушедшие дни их называли Огненными Танцорами.

Он и сам в глубине своей души не понимал, что же заставило его уступить просьбе Янники. Наверно, потому что она спасла ему жизнь, рискуя своей собственной, и эта мысль, переполнявшая его, была новой для него. Он очень желал поддерживать свою связь с ней, что обогащало его мир, и поэтому колебался дать отрицательный ответ на просьбу, которая, похоже, так взволновала ее. С помощью этого устройства связи, когда она надевала шлем, ему казалось, он чувствует, что она делает, и когда она просила его, вода струилась из ее очей:

— Я хочу исправить то, что совершила… — И это чувство было необыкновенным, вроде Сияющей поры, и именно из-за него он наконец решился.

Она помогала ему из штуковины, которая-принесла-ее, вынесла трубу. Из нее он напился газа, и потоки ветра возродили в нем жизнь. Когда шар раздулся, раны испытали приступ боли, но он смог не обращать на это внимания.

Чтобы добраться до земли, ему понадобился ее вес в качестве якоря. Пальцы и усики переплелись, но тем не менее его чуть не утащило прочь. Если бы он позволил себе раздуться до полных размеров, он смог бы поднять ее. Воздух неистово гудел, держа его, пытаясь бросить на шипы… насколько же ужасно будет там, внизу на земле!

Насколько же хуже будет спуск вниз. Он задрожал от этого ощущения, которое едва ли признал. Будь она на связи с ним, она бы могла сказать ему, что название этому было «ужас». Человек или дромид, которые чувствовали это в такой степени, испытывали бы ужас от этого спуска. А’и’ач же сделал это, использовав силу ветра, несшего его вперед, потому что это слишком выводило его из себя.

У края Янника обхватила его руками, прижалась ртом к его коже и произнесла:

— Желаю тебе удачи, дорогой мой А’и’ач, дорогой храбрый А’и’ач, удачи, и да хранит тебя Господь! — Таковы были звуки на ее языке, которые она произнесла. Он не понял и этого ее жеста.

Цилиндр, который она дала ему, выбрасывал мощный луч света. Он видел неровный склон, тянувшийся вниз, и подумал, что если уж он ввязался в это дело, он осуществит его. Затем его душа совершит внушающее страх путешествие, и не будет тела в качестве укрытия, прежде чем оно достигнет Запредельного… если только сделает это, если сперва оно не будет разрезано и разбросано. Быстро, прежде чем обжигающий воздух смог наполнить его, он устремился за край. Сжался. Осел.

Очутившись в этих запертых стенах и сумраке, он испугался как никогда раньше. С помощью фонаря он обнаружил Зверя, распростертого на резко спускавшемся склоне, тяжело дышавшего и пристально рассматривавшего его. Он использовал сопла и сифон, чтобы подлететь к нему вне пределов его достижимости, и произнес на исковерканном английском:

— Я быдь дво’им дру’гом, говорю дебе.

…Из глубин губительного места Эракоум взглянула вверх на Летуна. Она едва смогла увидеть его, огромную бледную луну позади блестящего света. От удивления дремота слетела с нее. Ее враг, он что, преследует ее и здесь, внизу, в своем безумствующем желании?

Хорошо! Она погибнет, сражаясь, не в муках, которые разрывали ее.

— Подходи же и сражайся, — хрипло позвала она. Если ей удастся погрузить зубы в него, вкусить последний глоток его крови… — Память о ее вкусе — вроде милой молнии. А после этого, в течение некоторого времени, которое и не думало кончаться, ей казалось, что она умерла бы, если бы не проглотила этих капелек крови.

Их чудодействие прошло. Она шевельнулась, принимая защитную позицию. По ней пробежалась агония, следуя за ночью.

Когда она встала, Летун все еще ждал. В ее ушах снова и снова раздавался рев:

— Я быдь дво’им дру’гом, говорю дебе.

Язык людей? Это же то самое существо, которое пользовалось благосклонностью людей, как и она сама. Должно быть, хотя луч с его головы был не заметен из-за другого луча, струившегося из его усиков. «А не мог ли Хью все это время быть связан с нами обоими?»

Эракоум пыталась воспроизвести звуки, которые никогда не предназначались для ее рта и горла.

— Э-ччто ты э-хотетть? Идди, не быдь тутта, идди.

Летун ответил. Она смогла понять лишь то, что он, похоже, отправился за ней. Он, должно быть, спустился вниз, чтобы убедиться, что она здесь, либо просто, чтобы насмехаться над ней, пока она не умрет. Эракоум в слабости потянулась за копьем. Она не могла его бросить, но…

Из неизвестности, где находилась душа Хью, она вдруг поняла: он хочет спасти ее.

Невозможно. Но… вот он тут, этот Летун. В полугорячке Эракоум еще могла припомнить, что редко когда Летуны бывали терпеливыми.

Чего она могла еще ждать, кроме смерти? Ничего. Она лежала на спине на земляной куче. Пусть уж этот Летун принесет ей гибель, либо станет ее Мардудеком. Она почувствовала, что мужество оставляет ее.

Шар поплыл. Волосы ее ощущали слабые дуновения ветерка, и ей смутно подумалось, что здесь нелегко и ему. Пронзительная речь. Он пытался что-то объяснить, но она слишком страдала от боли и устала, чтобы прислушиваться. Она обвила руками свое лицо. Оценит ли он этот жест?

Может быть. Колеблясь, он приближался. Она оставалась неподвижной. Даже когда усики обхватили ее, она оставалась неподвижной.

Они скользнули по ее телу, нашли точку опоры, напряглись.

В тумане боли она увидела, как он начал разбухать. Он собирался поднять ее… вверх, к Хью?

Когда он сделал это, ее ножевые раны открылись, и она пронзительно закричала, прежде чем впала в обморочное состояние.

Следующим, что она осознала, было то, что лежит на торфе под стремительным краснеющим небом. Над ней склонился человек, что-то говоривший в маленькую коробку, которая отвечала голосом Хью. А дальше лежал съежившийся Летун, обхватив кустарник. Шторм бушевал. Начали падать первые капли дождя.

Затаенным чувством охотника она знала, что умирает. Этот человек мог бы остановить кровотечение из ее ран и порезов, но не мог вернуть того, что было утеряно.

Воспоминание о том, что она слышала раньше, и теперь, когда сама попробовала на вкус — явилось к ней:

— Кровь Летуна. Она спасет меня. Кровь Летуна, если он только даст ее мне. — Она не была уверена, что произнесла это, что это ей не снится. Она вновь провалилась в темноту.

Когда вновь пришла в себя, Летун был рядом с ней, заслоняя от ветра. Человек осторожно водил ножом по усику. Летун просунул усик между когтей Эракоум. Когда вновь неистово зарядил дождь, она начала жадно пить…

Двойной восход солнц был всегда так мил.

Янника задержалась, чтобы поведать Хью о своих новостях. Она хотела удивить его после того, как его тревога о своем дромиде прошла. Ну, ладно, Эракоум госпитализируют на несколько дней в Порт Като, и это будет представлять большой интерес для всех заинтересованных лиц, но ей станет лучше. А’и’ач уже присоединился к своему Рою.

Когда Хью проснулся после изнурительного дежурства, Янника предложила пикник на заре и была поражена, как быстро он согласился. Они направились на флиттере на то место, где над морем нависают скалы, разложили еду и сели наблюдать.

Сначала Арго, звезды и две луны казались только огоньками. Медленно небеса становились более живописными, океан блестел серебром в голубых водах, Фрике и Хелле кружись рядом с огромной планетой. Дикие песни трелью раздавались в воздухе, пропитанном запахами цветков, напоминавшими фиалки.

— Я получила сообщение из Центра, — объявила Янника, схватив руку Хью. — Это точно определено. Вскоре химия будет разгадана, что даст нам дополнительный ключ к тому, что уже у нас есть, к этому исцеляющему эффекту крови.

Он обернулся.

— Что?

— Дефицит марганца, — пояснила она. — Его совсем мало в медеанской биологии, но он жизненно важен, особенно для дромидов и их воспроизводства… и, очевидно, как-то еще и для ауранидов, поскольку его концентрация у них весьма высока. Оказывается, Хансония очень бедна этим элементом. Аураниды, отправляясь на запад умирать, перемещали значительное количество марганца из этой экологической системы. И ответ прост. Нам не нужно пытаться менять веру ауранидов. В скором времени у нас будут склады с марганцем, и мы предложим его дромидам. А затем мы сможем добывать руду, где его большое количество, и разбрасывать его как пыль по острову, Твои друзья будут жить, Хью.

На некоторое время он замолчал. А затем (он способен был удивлять ее, этот сын рудокопа) он произнес:

— Это ужасно. Инженерное решение. Но злоба не уйдет вместе с этой ночью. Мы не увидим скорый счастливый конец. Возможно, ни ты, ни я так и не дождемся его. — Он обхватил ее руками. — Ну, да ладно, черт возьми, мы попытаемся!

Обещание

Кейт Вильхельм

Ирине Улен не понравился этот кричащий отель, который выглядел так, словно его спроектировал кто-то, кто когда-то в далеком прошлом видел картины Руссо с изображением джунглей. Резкий желтый свет, яркие оранжевые, красные, синие тона — все было слишком ярким, прямо, било по глазам. Зелень была ненастоящей, выведенной кем-то, кто верил, что банановые листья достигают двух метров в ширину, а растения райской птицы — три метра в высоту.

Джолли, владелец отеля, присоединился к ней у входа в бар и подвел к столику, где они заказали напитки. Говорили, что Джолли на треть был человеком, а на две трети состоял из протезов. Этого не было видно. Он был одет в брюки для верховой езды, ботинки и бледно-голубую шелковую рубашку, на шее даже был повязан белый шарф.

— Вы подумали о работе, которую я вам предложил? — спросил он.

Она кивнула.

— Спасибо, но нет, я подпишу контракт с Чьен Ли, если кто-нибудь когда-нибудь согласится проводить меня в ее лагерь.

— Пик должен прийти, — ободряюще сказал Джолли. Он с нежностью оглядел барную комнату. — Знаешь, ты могла бы найти занятие и похуже, чем работать на меня. Чьен сумасшедшая. Ты не продержишься там больше месяца или около того. Работа будет ждать тебя здесь, когда ты вернешься.

Она не ответила. Бар был переполнен; отель был заполнен персоналом корабля, членами различных исследовательских групп, представителями руководства, научного комитета… Трое из четверых были мужчинами; большинство из них никогда не покинут Медею. Почти все они открыто наблюдали за ней.

— Другие тебя не возьмут, — продолжил Джолли, — мы работаем с таким ограниченным бюджетом, что все они: Комм, Куэйт, Майлс, не потянут еще одного работника. Тебе будет так скучно там с Чьен Ли, что ты вернешься через месяц, самое большее через три, и тебе нужно будет чем-то заняться.

Ирина перестала слушать. Она знала, что не зарплата заставила других отказаться от нее. Она не получала зарплату в течение своего пятилетнего контракта на Медее. Она отказалась от зарплаты, чтобы по истечении пяти лет вернуться домой, и это сделало ее дилетанткой, наемницей в глазах настоящих ученых. Только Чьен Ли не возражала, но Чьен Ли вообще никого не хотела. Она приняла ассистента только потому, что научный комитет постановил, что она должна это сделать.

"Двадцать два года Чьен Ли жила в полевых условиях, наблюдая за существами, которых называли фуксами или фоксами. Она пока не опубликовала никаких результатов. За все двадцать два года", — подумала Ирина. — "Если Чьен Ли смогла выдержать эти двадцать два года, то и она выдержит пять." Она посмотрела мимо Джолли на шумного мужчину, который вошел в бар, выкрикивая приветствия бармену.

Новоприбывший был грузным, с широкими плечами, густыми черными волосами и смуглым лицом. Казалось, он знал всех в баре, останавливался то тут, то там, чтобы одного похлопать по спине, другого обнять, с третьим перекинуться парой фраз и посмеяться, лавируя между столиками.

— Это ваш проводник, — сказал Джолли. — Пауло Аранья или просто Пик. Увидев ее, здоровяк бросился вперед, пока не добрался до столика, где остановился и наклонился, чтобы рассмотреть ее.

— Ирина? — Его глаза были налиты кровью. — Ты же знаешь, кто я. — Он сел, посмеиваясь. — Ты не та хорошенькая малышка, о которой я мечтал, скажу тебе это сразу.

Ирина была высокой женщиной с широкими плечами, крупным лицом, светло-голубыми глазами, светлыми ресницами и бровями. Она знала, что выглядит не очень привлекательно.

— Я ждала вас несколько дней назад.

— Меня задержали. Ты готова ехать?

— Я была готова уже на второй день пребывания здесь.

— Успокойся. Я здесь, и мы отправимся в путь. Через полчаса у главного входа. Увидимся там.

Он встал и зашагал прочь. Ей показалось, что он смеется над ней.

Джолли встал, открыто улыбаясь.

— Ты вернешься, — сказал он с удовлетворением. — Старая сумасшедшая Чьен Ли, Пик, змеиные лозы, жалящие птицы, каменные монстры, жара, ничего не остается, как наблюдать за маленькими фоксами… Ты вернешься.

Они улетели на аэрокаре, который быстро поднялся над Медитауном с его искусственным белым светом и резкими тенями. Здесь, наверху, свет был тускло-красным. Ирине это напомнило частичное лунное затмение. Пик тоже изменился; его смуглая кожа теперь казалась афро-черной там, где она виднелась под серебристой полумаской, которую он носил. У нее была точно такая же — защита глаз от инфракрасного излучения.

Стая странного вида птиц поднялась в воздух вместе с ними, сопровождая их, когда Пик выровнялся и направился на северо-запад, птицы начали нырять в воздушные потоки от реактивных двигателей. Она читала о них в учебниках, но видеть их живьем — это было совсем другое. Они были величиной с орла, со стройными телами и серовато-коричневыми перьями. Они были такими тонкми и заостренными, что, когда складывали крылья, чтобы нырнуть, были похожи на копья.

Леса под ними кончились и сменились полями, единственной видимой зеленью. Пышные растения растущие в ультрафиолетовом свете простирались на север и юг, вдоль береговой линии. Когда они закончились, переход к оранжевому, темно-серому, красно-коричневому цвету был резким и полным. Машина поднялась еще выше, затем Пик включил автоматическое управление и откинулся назад, заложив руки за голову. Ирина с восхищением смотрела на танцующую стену огней — северное сияние…

Её разбудил его голос, и она обернулась. С севера приближалось облако живых воздушных шаров, их были сотни. Она тихо вскрикнула и снова замолчала. Шары были всех цветов, одни пульсировали светом, другие переливались, а некоторые были такими яркими, что казалось — внутри них горел огонь. Они были на одном уровне с аэрокаром, но внезапно начали подниматься вертикально вверх, двигаясь вместе, как стайка рыб, меняя направление, как единое целое. Ирина вытянула шею и смотрела, пока они не исчезли в плотном слое облаков впереди.

— Они похожи на Португальский кораблик{20}, только они другие, — сказал Пик. — Наполненные водородом, с этими чертовыми отростками, свисающими вниз. Вот что случилось с Джолли: один из них взял его покататься и бросил. Он закончил свою карьеру проводника. — Не глядя на нее, он добавил: — Если кто-то спускается, а ты находишься на открытом месте, прижмись к земле или закопайся, если сможешь. Лучше всего, если ты найдешь большой камень, куст, дерево, что-нибудь еще, но если не можешь, то целуй землю.

— Утес Кольпера, — сказал позже Пик, указывая на поляну в густом лесу. Поблизости не было никакого обрыва, только круг деревьев и довольно небольшое открытое пространство.

— Почему это место называется утесом?

— Он в одиночку справился с бандой этих ублюдков. Без оружия, только своим голосом. Он кричал на них, пока они не сдались и не ушли. Он усмехнулся воспоминаниям.

Ублюдки — это были фуксы-фоксы. Это существа, которых изучала Чьен Ли, и Ирина тоже собиралась изучать их, чтобы определить уровень их интеллекта, который, как она подозревала, мог бы быть значительным, иначе "Утес Кольпера" не стал бы знаменитым.

Они пролетали над пологими холмами, горами, широкой коричневой рекой, озером шоколадного цвета, темно-коричневыми равнинами, болотами… После короткой остановки на обед их настигла гроза, и полет превратился в мучительное испытание. Деревья поредели, стали низкорослыми, как будто они были деформированы небрежной обрезкой ветром, и на длинных участках земли виднелись только похожие на траву заросли и редкие кусты, все это было разных коричневых оттенков. Это была неспокойная земля, страна землетрясений, с высокими склонами и крутыми скалами, глубокими ущельями, скрытыми глубокими тенями. Дважды они уклонялись от пыльных бурь, которые полностью скрывали мир внизу.

Наконец показалась глубокая долина с лесом и рекой. Деревья были не очень высокими, и их листья были песочного цвета, но долина выглядела мирной; ветер здесь не гнул растения к земле.

— Снова дома, — весело сказал Пик, оглядывая долину. — Вот и лагерь.

После долгого молчания его голос прозвучал громко. Она поняла, что хмурый вид, который он сохранял последние несколько часов, был не из за нее, а из за шторма с ветром почти ураганной силы. — Я рада, что здесь тихо, — сказала она, пытаясь разглядеть лагерь.

Он рассмеялся: — О, здесь тихо. Ты увидишь.

Она напряглась, услышав насмешку в его голосе, и посмотрела прямо перед собой. Теперь она могла разглядеть строения.

На поляне виднелись пять белых холмиков, которые могли бы сойти за гладкие валуны. Пик полетел еще ниже и, наконец, остановился перед одним из холмиков, который вырос до размеров одноэтажного дома. Его стена открылась, и он заехал на машине внутрь. Когда Ирина сняла маску, она была ослеплена ярким белым светом.

Она с трудом выбралась наружу и, моргая, огляделась по сторонам. Купол был из непрозрачного пластика, наполненный прохладным свежим воздухом. Там были две машины поменьше, разведывательные, и целый комплекс механизмов: силовая установка, кондиционеры, очистители воздуха, другое оборудование, которое она не узнала. В стене появился проем и вошла миниатюрная женщина.

Ирина вздрогнула, увидев Чьен Ли, легендарную на Земле личность. Она была не больше десятилетнего ребенка; ее лицо было белым, как кость, а в черных волосах виднелись седые пряди. Она выглядела старой как смерть.

— А вот и она, — крикнул Пик, когда Чьен Ли медленно приблизилась. — Я хочу немного поспать, разгрузимся позже.

Он помахал двум женщинам и вышел через еще одну маленькую дверь в пластиковой стене.

— Вы, должно быть, тоже устали, — сказала Чьен Ли. Она остановилась в нескольких шагах от Ирины и не предложила пожать ей руку или поприветствовать каким-либо официальным образом. — Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.

Чьен Ли провела ее по короткому коридору в другой купол, поменьше. Там были отдельные жилые помещения, настоящая роскошь. Здесь была личная мебель — кровать, стул, письменный стол, компьютерный терминал…

— Вы можете пообедать здесь, если пожелаете, или в общей комнате. Боюсь, что я сама питаюсь нерегулярно, однако вы с Пиком можете разделить время приема пищи. Как пожелаете, — сказала Чьен Ли, указывая на комнату. — Сначала отдохните, а потом мы поговорим о работе.

Она секунду-другую рассматривала Ирину, ее лицо было лишено всякого выражения, затем она слегка поклонилась и удалилась.

"Как говорящая кукла," — подумала Ирина. — "Старомодная говорящая кукла".

Фоксы были в тысяче ярдов ниже по течению, их было хорошо видно из лагеря, а еще лучше — с обзорной площадки, расположенной на высоте ста метров над скалистым холмом, где также был оборудован наблюдательный пункт. В фоксьей деревне были установлены датчики. Наблюдение было как непосредственным, так и с помощью компьютерного регистратора, и оно охватывало их очень тщательно. "Как око Божье", — подумала Ирина. Вся работа Ч'ьен Ли проводилась на компьютере. Пик научил Ирину кодам, которые они использовали. Двадцать два года, подумала она с тревогой.

— Лагерь защищен электрическим забором, - сказал ей Пик в первый же день, проведя ее вокруг него и показав, как его отключить. — Когда будешь выходить на улицу, обязательно одень ремень с пультом управления. Нажми на кнопку в этом ряду, и отпусти кнопку в другом ряду, и ты свободна, а если, кто-то или что-то пойдет за тобой, будет в шоке. Окей?

— Мы здесь никого не убиваем, — сказал он. — Заряд в пистолетах предназначен только для оглушения. Ограждение отключено. Мы хотим остановить их, а не причинить им вред. Ты умеешь летать?

Он научил ее управлять аэромобилем, а затем продолжил обучать основам работы с оборудованием в комнате технического обслуживания.

Он всегда был терпелив, никогда не проявлял снисходительности, но она чувствовала, что ее приезд раздражает его. Как только он убедился, что она умеет грамотно управлять аэромобилем, что она знает, что делать, если какой-либо механизм выйдет из строя, он возобновил свою работу. День за днем он уезжал на одной из маленьких машин и не возвращался в течение многих часов. Он составлял карты, как объяснил он ей в ответ на ее вопросы, он искал свидетельства древних цивилизаций, он осматривал окрестности, чтобы увидеть то, что там можно было увидеть.

Чьен Ли, после того, как поручила ей просмотреть работу, не обращала на Ирину никакого внимания.

Дни текли медленно, и постепенно Ирина начала понимать, что именно это и имел в виду Джолли: Чьен Ли оттолкнет ее, игнорируя, позволяя скуке разъедать ее до костей, пока она больше не сможет этого выносить. Она пошла в общую комнату, села перед терминалом и стала ждать, когда появится Чьен Ли. Пока она ждала, она прокрутила запись с одним из фоксов, которого Чьен Ли пометила много лет назад.

Существо было незрелым, размером с молодую кошку, у него было восемь ног, и двигалось оно так быстро, что при воспроизведении в реальном времени его движения были размыты до невозможности восприятия. Она проигрывала все медленнее и медленнее, пока не стало видно каждое движение. Она ловила насекомых и мелких ракообразных передними лапами так же ловко, как хирург работает руками.

Какое-то время Ирина наугад воспроизводила фрагменты с изображением фокса, но затем начала сначала и позволила компьютеру показать ей те фрагменты, которые Ч'ьен Ли отметила как значимые. Почти взрослый фокс плетет корзинку, быстро и уверенно, почти не делая лишних движений. Тот же самый фокс, который роется в земле, роняет семена, сажает апельсиновые деревья. Затем яростно сражается с крылатым существом вдвое больше него. За ним ухаживают другие фоксы, у которых всего четыре лапы…

— Сначала мы подумали, что существует три вида, конечно, тесно связанные между собой, — голос Ч'ьен Ли прозвучал прямо у Ирины над ухом. Ирина понятия не имела, как долго женщина стояла у нее за спиной. — Но потом мы поняли, что это метаморфоза, когда каждое животное переходит в следующую фазу.

Ирина резко встала, готовая обвинить Чьен Ли в несправедливом обращении с ней, но пожилая женщина жестом пригласила ее к длинному столу, подошла к нему первой и села. Чьен Ли коснулась кухонной панели и перед ними появились две чашки с дымящимся чаем.

— Они рождаются самками, — начала она без предисловий, словно не замечая нетерпения Ирины. — Достигнув зрелости, они спариваются, и при зачатии у них отделяется пара ног. В плацентарном мешочке обычно находятся близнецы, которые растут и питаются в нем до тех пор, пока не станут достаточно большими, чтобы быть вполне самостоятельными. Во время инкубации самка охраняет их в яслях вместе с другими детенышами, которым помогают другие матери. Мать освобождена от постоянного надзора и очень активно участвует в общественных делах: делает инструменты, обмахивает детенышей веером, охотится, проводит время с другими молодыми самками в питомнике. Когда детеныши появляются на свет, их защищает вся община, но они также остаются независимыми в течение примерно года, когда начинается школьное обучение. Их обучают охоте, различным деревенским навыкам и так далее. Когда самка спаривается во второй раз, у нее отделяется следующая пара ног, и процесс повторяется, за исключением того, что теперь самка становится незрелым самцом: ее гениталии отпадают вместе со вторым выводком, обнажая мужские органы. Это очень напряженное время для молодых мужчин, им предстоит многому научиться. Теперь они должны практиковаться в ходьбе и беге в вертикальном положении. Они должны заново научиться летать планируя в воздушных потоках, поскольку распределение веса кардинально изменилось. Они становятся самыми искусными в парении, скольжении, а иногда, по-видимому, и в настоящем полете. На этой стадии развития они очень агрессивны, бродят группами и разоряют другие сообщества или участвуют в массовых сражениях. Они учатся пользоваться более совершенным оружием, копьями и даже луками и стрелами. А затем наступает следующая стадия, и они становятся машинами для спаривания, те, кто переживет период становления. Большинство из них не выживают. А затем, — голос Чьен Ли стал тише, и она задумчиво отхлебнула чаю. — А затем они снова меняются. Лишь немногие из каждой сотни доживают до этой стадии. Они не являются ни мужчинами, ни женщинами, но они достигают истинной интеграции двух "Я". Они прошли через все стадии, через которые проходит этот вид. Они лидеры, общественные судьи, учителя, врачи, священники. И все это менее чем за пятнадцать лет, — сказала она. — Ни один из них не прожил больше пятнадцати лет.

Она замолчала, и Ирина, вспомнив о чае, поднесла чашку к губам. Что-то было не так, подумала она.

— Они слишком маленькие, — сказала она наконец. — Емкость для мозга слишком маленькая. Они слишком недолговечны. Как они могли достичь разумности за такую короткую жизнь, имея такой маленький мозг?

Чьен Ли пожала плечами, ее лицо было бесстрастным, как нарисованная поверхность.

— Они не могли этого сделать, — сказала она. — Однако, если они и не разумны, то у них самое развитое инстинктивное социальное поведение из всех когда-либо наблюдавшихся групп. В любом случае, мы должны многое переписать. Я должна многое переписать, — поправилась она.

Ирина внимательно посмотрела на нее. Сколько ей было лет? Больше ста, она была слишком стара, чтобы вернуться на Землю, и, вероятно, слишком стара, чтобы закончить свою работу здесь, и все же каждый день эта хрупкая женщина взбиралась по каменистому склону холма на наблюдательный пункт высоко над фоксами. Она знала, что Чьен Ли работает круглосуточно с перерывами на сон по три-четыре часа в сутки. Что двигало ею? Что удерживало вместе эти хрупкие кости, поддерживало кровообращение и работу мозга? Эта маленькая загадка — фоксы? Ирина не могла поверить, что это так просто, что на это так легко ответить.

— В чем заключаются мои обязанности? — спросила она. — Я уже несколько недель обучаюсь у Пика. Ведь не должна же я выполнять здесь функции запасного специалиста по техническому обслуживанию и рецензента вашей работы.

Чьен Ли мягко улыбнулась ей.

— Сначала просмотрите как можно больше, — сказала она. — Это все. На сегодняшний день мы пометили сто пятнадцать фоксов. Шестеро из них живы. Пятеро из них все еще находятся в основном сообществе за много километров отсюда. Один из них находится здесь с группой, которая два года назад отправилась в путешествие, которое еще не закончилось. Мы не знаем, зачем и куда они направляются. Мы будем следовать за ними, пока не узнаем. Но пока они снова не двинутся в путь, нам почти нечего делать, кроме как наблюдать, анализировать и размышлять. — Она встала. — Если я вам понадоблюсь, я буду в своей комнате. Ожидание всегда является самой трудной частью любой экспедиции, дитя мое. Ожидание — это то, что заставляет многих людей возвращаться к цивилизации. Мы еще посмотрим. Посмотрим.

После того, как Чьен Ли снова удалилась в свою комнату. Ирина продолжала сидеть за столом. Она заварила чай, выпила его и уставилась в чашку. Заварки там не было, но она все равно притворилась, что пьет.

— Я вижу тебя в длинном зеленом платье, встречающуюся с высокими смуглыми мужчинами, невысокими блондинами и толстыми лысыми мужчинами... Я вижу, как ты наблюдаешь, как пушистый зверек спаривается…

— По крайней мере, — подумала она, запихивая чашку в контейнер, который проглотил ее, — я нашла кусочек паззла от загадки названия этих существ.

Она побарабанила пальцами по столу, а затем отправилась на поиски Пика. Она застала его за работой в техническом отделе/ангаре. Он не поднял головы.

— Что ты делаешь?

— Перегонный куб.

Ирина, зачарованная, подошла ближе. Там стоял большой закрытый горшок и множество еще не подсоединенных к нему трубок.

— Что ты будешь перегонять?

Он усмехнулся.

— Всегда что-нибудь подвернется.

— Чьен Ли сказала, что ты примерно раз в два месяца ездишь в Медитаун за продуктами. Ты скоро собираешься? Прошло уже почти два месяца.

— Тебе нужно сделать какие-нибудь покупки, составь список. Он согнул трубу, измерил ее, согнул еще немного.

— Ты мог бы привезти за один раз припасов на целый год, если бы захотел. — Она прикусила губу, когда он повернулся к ней спиной. Затем она добавила: — Особенно, если ты сам сделаешь себе ликер…

— Бренди.

— Бренди. Тебе не нужно ехать в город, чтобы напиться. Ты ведь любишь женщин, не так ли?

Пик взялся за другую секцию трубки. Он не смотрел на нее.

— Ты становишься похожей на домохозяйку?

— Да. И я не хочу возвращаться в этот ужасный отель…

Он расхохотался и Ирина обнаружила, что тоже смеется. В конце концов, все было так просто.

Пик отложил свою поездку в город до тех пор, пока у них действительно не закончились продукты, и тогда он пробыл там всего три дня, а когда вернулся, объявил, что привез с собой столько, что хватит на год. Он подмигнул Ирине. Чьен Ли серьезно кивнула.

Однажды Ирина присоединилась к Чьен Ли на наблюдательном пункте на склоне холма. Там была неглубокая пещера, защищенная электрическим экраном: внутри пещеры был еще один компьютерный терминал, несколько надувных подушек и больше ничего. Чьен Ли сидела на подушке и наблюдала за фоксами внизу. "Она похожа на летучую мышь", — подумала Ирина, глядя на нее.

— Они не спариваются, — сказала Ирина. — Я рассматривала их с тех пор, как они покинули город, и они вообще не спаривались во время этого путешествия. Почему?

— Мы не знаем. Пробормотала Чьен Ли.

— И молодые самцы не совершают набегов: они не дерутся между собой.

Чьен Ли кивнула.

— Куэйт добился успеха в установлении контакта с ними, — сказала Ирина после долгого молчания. — У них есть язык. Эти звуки мы слышим изо дня в день, щелчки и рычание — это язык, а не просто звуки.

— Похоже, что так.

Ирина сделала глубокий вдох. Внизу фоксы собрались в несколько концентрических групп. Они сгорбившись неподвижно сидели на земле. Бесполый находился в укрытии, сделанном из гладких жердей и покрытом шкурами. Сейчас внизу не было слышно ни звука, не было ни малейшего движения, хотя в любой момент они могли снова начать двигаться. Когда они это сделают, это было невозможно понять. Если это был танец, который они исполняли, Ирина не понимала смысла — движения казались слишком хаотичными. Вдруг, как один, они все поднимались и начинали метаться туда-сюда, или прыгали снова и снова, или шли как зомби без видимого рисунка танца, видимо туда, куда несли их ноги и, по-видимому, как бог на душу положит. Иногда это продолжалось минуты, иногда часы, иногда дни, а когда они прекращали, это происходило так же внезапно, как и начиналось.

— Они знают, что мы здесь, — сказала Ирина. — Вначале они много раз пытались приблизиться, но вы их отталкивали. Почему? Так можно наблюдать за животными, а не за разумными существами. У них есть язык. Мы могли бы научиться общаться с ними. Та техника, которую вы используете, предназначена лишь для изучения поведения животных.

Она не отрывала взгляда от фоксов внизу, напряглась, ожидая отпора.

— Кто я? — Тихо спросила Чьен Ли. — Чьен Ли. Элизабет Мэри Барристер. Пожилая женщина. Ученый. Антрополог. Древний человек. Лидер землян. Мама. Сестра. Дочь. Тетя. Писатель. Учитель. Самка. Возможно, я среднего рода. Есть и другие определения. Мясоед, падальщик. Любитель чая. Без контекста вопрос не имеет смысла. Без взаимного набора предположений ответ на вопрос будет таким же, как и вопрос без ответа. — Она спокойно посмотрела на Ирину. — До недавнего времени мы даже не подозревали, что четвероногие появились в результате естественного развития, через которое проходят все. Куда направляются эти сотни существ? Кто-нибудь из них когда-нибудь проживет всю жизнь, не заболев, не получив травм или не погибнув в результате несчастного случая? Как существа с таким маленьким мозгом могут развивать архитектуру? Медицину? Мы не знаем. Пока у нас нет ни малейшего представления о том, какова их жизнь от начала до конца, мы не знаем, какие вопросы им следует задавать. Бессмысленные вопросы — вот что мы можем задавать. Дитя мое, — мягко сказала Чьен Ли, — разве ты не знала, что работа большинства крупных исследователей была признана недействительной из-за их активного участия в тех самых эффектах, которые они изучали? Я дала им отпор, — сказала она, снова поворачиваясь, чтобы понаблюдать за фоксами. — Я воздвигла барьер, который они не могут преодолеть, чтобы они держались от нас подальше. Этого недостаточно. Я знаю, но я делала все возможное, чтобы не вмешиваться в их жизнь. И я испытывала ужасное разочарование от бездействия, которое мучает и вас.

Ирина резко встала и выключила экран, вышла в тусклый красный свет, который был похож на внутренность духовки, и начала спускаться по склону холма, признавая свое поражение.

Над головой, высоко над восходящими потоками воздуха в долине, воздушные шары стремительно неслись по ветру, исчезали, появлялись снова и снова, повторяя свое движение, как спортивные упражнения. Вьющиеся растения-змеи подбирались вплотную к лагерю, Пик ежедневно прочесывал их, оглушая, чтобы убрать подальше от лагеря. Иногда появлялась стая птиц или других летающих животных и нападала на фоксов, которые больше не сопротивлялись, а просто удалялись в укрытия своих временных жилищ. Иногда летающие существа нападали сверху и на трех человек, но чаще они выбирали добычу, которую знали.

Ирине снилось много снов почти в каждый период отдыха. Ей снилось, что на ней развевающееся зеленое платье и она стоит на краю фонтана, в котором плещется ярко-голубая вода. Она окунула кувшин в бассейн и налила искрящуюся воду в золотые кубки, которые держали множество обнаженных мужчин. Мужчины превратились в фоксов и окунули свои хвосты в воду, а затем начали методично обгладывать их, бескровно поглощая себя, пока не остались только головы и шеи. Они поднялись в воздух и исчезли, оседлав ветер с помощью воздушных шаров. Ей снилось, что воздушный шар преследует ее по неровным холмам, по долинам, по горам, по пропастям и ущельям, но настигнуть не может. Она во весь дух бежит по каменистой местности, ее ступни кровоточат, а плоть отваливается кусками, обнажая кости. Наконец, не в силах больше бежать, она бросилась на землю, и перед ее глазами предстал древний фокс, стоящий во весь рост, его огромные глаза были похожи на черные окна в бесконечность. Ее затягивало в эти глаза, которые становились все больше и больше, и, наконец, остались только они.

Она выпрямилась в постели, затаив дыхание от страха. Проснувшись, она почувствовала, что внутри нее что-то оборвалось, что-то жизненно важное разрушилось без предупреждения. Это таинственное нечто, парализовало ее. Она оказалась брошена на произвол судьбы в пустоте, которая уводила ее прочь от этого места, от людей, которые были с ней с самого рождения. И хотя ее переполнял ужас, она чувствовала, что, что бы ни уводило ее отсюда и от нее самой, это также обещало ей нечто более важное, чем все, что она могла потерять.

Сильно дрожа, она встала с постели, на дрожащих ногах оделась и направилась в общую комнату, где застала Пика и Чьен Ли за разговором.

— У нас чрезвычайная ситуация, — Чьен Ли сказала это тихим голосом, словно издеваясь над своими словами. — Мы вырабатываем надлежащую процедуру.

Она указала на стул у длинного стола, за которым сидели она и Пик.

— Тебе снятся плохие сны, — тихо сказала она. — Мне жаль.

Она нажала кнопку, чтобы подать чай.

— Что случилось?

— Наши датчики, те, что мы установили в Фокс-Сити, вышли из строя или были уничтожены. Мы не можем сказать, какие именно. Был ужасный шторм, внутренний ураган, который вызвал сильные приливы в озере и направил горные реки в долину. Город фоксов мог быть полностью стерт с лица земли, или, возможно, были уничтожены только датчики.

— А другие фоксы, которых вы пометили?

— Тишина. Они больше не передают сигналы.

Ирина отхлебнула чая.

— Значит, остается только это стойбище?

Чьен Ли кивнула.

— Двадцать два года работы, и остался только этот год, чтобы что-то доказать или опровергнуть.

Ее чашка с грохотом упала на стол, и она крепко сжала кулаки. "Чьен Ли начнет все сначала", — внезапно подумала она. — "Она найдет новый город или колонию, где бы они ни были, пометит еще сотню фоксов, две сотни, и начнет долгие наблюдения заново."

— Мы пытаемся решить, надо ли Пику слетать и лично осмотреть повреждения. Я думаю, что нужно, но есть трудности. Без передатчиков поиск нужного города займет много времени. Пик проследит наш двухлетний путь; это был непростой путь.

— Я найду его. — сказал Пик. Он наблюдал за Ириной. — Но это может занять у меня неделю или больше, и я хочу кое-что узнать, прежде чем уйду.

Чьен Ли издала щелкающий звук.

— Что вы имеете в виду? — спросила Ирина.

— Я навел о вас справки в тот день, когда вы пришли сюда, — сказал Пик. — Я не доверял вам с самого начала и хотел спросить, на кого вы работаете? Почему вы отказались от зарплаты, когда прибыли на Медею? Вы просто формально выполняете свои обязанности. Работа Чьен Ли для вас ровным счетом ничего не значит.

— У меня есть билет домой, — сказала Ирина. — Я отказалась от зарплаты в счет оплаты билета домой через пять лет. Я не могла получить и проезд и зарплату.

Она была вне себя от ярости. Он был ее партнером в постели все эти месяцы и все еще подозревал ее. Или ревновал.

Глаза Чьен Ли заблестели, улыбка появилась и исчезла так быстро, что это могло показаться иллюзией.

— Ах, — сказала она. — Вы вложили деньги. Вы будете лететь обратно сто лет. Это будет целое состояние. Я понимаю.

— Вы ничего не видите! — огрызнулась Ирина. — Целое состояние! Даже если мне разрешат оставить себе десятую часть, миллион долларов — что это такое на Земле сейчас? Я рассчитываю прожить сто двадцать лет, а может, и больше. Надолго ли хватит такого жалкого состояния, если каждый день вам приходится снова и снова покупать какое-нибудь мимолетное средство от скуки? Что еще есть на Свете для человека с работающим мозгом? Днем это сиеста, а ночью выпивка и азартные игры для тех, кто может себе это позволить. Куда не сунься — везде одно и то же. Для таких людей, как я, для любых работающих людей, доступно даже еще меньше. Через десять лет у меня не останется ничего, и что тогда? Еще раз просеять пепел, еще раз переписать книги, научить нескольких дилетантов непонятному предмету, который они никогда не будут использовать? Нет!

Она глубоко вздохнула, затем повторила: — Нет, я поеду в турне, буду выступать, напишу свою книгу, стану знаменитостью на короткое время, и за это время я наберу максимальную сумму. А после этого я объединю свои инвестиции и доходы и вернусь на Медею. И я стану Крезом! Как жаль, что ты умрешь, мой дорогой Пик, но ведь найдутся другие, которых я смогу купить, не так ли? Может, твои ублюдки будут бегать босиком по Медитауну или их дети.

Огромные ладони Пика сжались в кулаки. Ирина положила свою руку на кобуру.

— Я бы с таким же успехом применила оружие против тебя, как и против любого другого дикого существа здесь, — сказала она.

Они смотрели друг на друга, не двигаясь, пока Чьен Ли не издала слабый звук. Ирина взглянула на нее. Старуха смеялась.

— Он боится, что, если все остальные помеченные фоксы будут мертвы, любой несчастный случай здесь может привести к внезапному прекращению нашей многолетней работы. Финансирование, чтобы начать все сначала, будет очень затруднено.

Ирина недоверчиво уставилась на Пика.

— Вы думаете, я могла бы саботировать ценные исследования?

— Ты, конечно, не скрывала, что сомневаешься, что наша работа имеет смысл и у нее будет какой-нибудь значимый результат.

Чьен Ли подняла обе руки.

— Готовься к отъезду как можно скорее, — сказала она решительно. — Возьми большую машину. Грозы все еще могут быть очень сильными.

— Что, если возникнут проблемы, которые я могу решить на месте? Должен ли я попытаться спасти кого-либо из помеченных, если они еще живы?

— Не делай ни чего, — категорично заявила Чьен Ли.

Вначале Чьен Ли отмечала сама все необычные детали поведения фоксов, но постепенно для компьютера была разработана программа, которая смогла взять на себя задачу сравнительного анализа действий минута за минутой, секунда за секундой. Если один из фоксов чихал, компьютер отмечал это. Чьен Ли и Ирина изучали эту часть непрерывной записи. Но дни шли, а ничего необычного в поведении фоксов не отмечалось. Фоксы ели, спали, выстраивались кольцами, исполняли свои танцы, и ничего не менялось.

Ирина и не подозревала, насколько сильно она привыкла полагаться на Пика, чтобы скрасить однообразие жизни в лагере. Они почти не разговаривали, но время от времени он рассказывал о своих экспедициях по составлению карт, жаловался на кондиционеры, освещение и еду, и в этом тихом месте его жалобы сходили за разговоры. И он был очень хорошим партнером в постели. Часто Ирина и Чьен Ли часами молча сидели в общей комнате, каждый из них был чем-то занят. Ирина — бесконечным обзором событий последних двадцати двух лет, а Чьен Ли — описанием подробностей различных эпизодов, которые показались ей экстраординарными.

Фоксы отправились в это путешествие более двух лет назад. Когда они путешествовали, то двигались очень быстро, но за каждым таким продвижением следовали недели, даже месяцы такого же бездействия, пока они не пришли сюда. Они прошли через леса умеренного пояса, через горы, через реки, через тропики и теперь находились на краю великой центральной пустыни, которая была сердцем континента. Во время своего путешествия они ничего не сажали; они охотились и собирали дикорастущие плоды. Другими их потребностями на суше были пространство для строительства убежищ и вода, которую они собирали в кожаные мешки. Строительные материалы они принесли с собой.

Ирина поняла, что уже давно не видит того, что происходит на экране. Она вообще не могла вспомнить никаких мыслей, только пустоту, как будто она заснула с открытыми глазами.

— Я пойду на смотровую площадку, — сказала она.

— Дитя мое, ты такая беспокойная. Ты была там сегодня уже три раза. — Чьен Ли выключила консоль, с которой работала, и повернулась к Ирине. — Ты читала мою книгу об артефактах, которые мы нашли на Марсе?

Ирина кивнула: — Вы решили, что они не местные.

— Да. И это послужило толчком к дальнейшим исследованиям. Марс был более странным, чем Медея, по крайней мере мне так показалось. Ты так близко от дома, что можешь видеть Землю, сияющую в небе, и мысленно наблюдать своих друзей и семью, гуляющими, играющими, делающими то, что люди делают обычно, и все это время видеть ее, знать, насколько она близка. Было так, словно ты шагнул в другую вселенную. Интересно, чувствовали ли наши дальние предки, вышедшие из моря на сушу, то же самое: неожиданную свободу от чего-то, что было для тебя ограничением о котором ты никогда не подозревал, пока оно не исчезло?

Ирина встала, потом снова села, и в течение следующего часа Чьен Ли рассказывала о Марсе, об экспедиции, в которой она была таким же рядовым работником, как сейчас Ирина.

— Как и тебе, — сказала Чьен Ли, — мне было скучно перемалывать ту же работу, которую другие проделали довольно тщательно. Как же я хотела открыть новую цивилизацию, совершенно новых людей, которых можно было бы разгадать. И нам пришлось отправиться на Марс, чтобы найти их. Только для того, чтобы обнаружить, что они вообще не с Марса. Эта потребность в новом, в неизведанном. Интересно, является ли это признаком разумности, в конце концов? Или это просто еще одна модель инстинктивного поведения? Где проходит граница?

Ирина коротко рассмеялась.

— Ваша работа была высочайшего интеллектуального уровня. Вы были удостоены всех возможных наград. Никто ни на секунду не усомнился в великолепии ваших открытий.

Чьен Ли внимательно посмотрела на нее, затем покачала головой.

— Я высказала предположение, которое хотела бы подтвердить, а затем продолжила поиски доказательств. Вряд ли это можно назвать научным. Абсолютно иррационально. Интуиция, инстинкт, исполнение желаний, фантазия — вот что было основой всей моей работы.

Ирина почувствовала, как ее одолевает огромная усталость. У нее не было сил спорить со старухой.

— А что это за исследования? — спросила она, и ей было все равно, каков будет ответ.

— Такие же, — сказала Чьен Ли. — Точно такие же, как и все остальные. Мне хотелось бы, чтобы они были разумными существами, а не просто подчинялись инстинктам. Я хочу, чтобы их путешествие было чем-то большим, чем просто поиск нового поселения. Я хочу, чтобы оказалось, что есть что-то большее в их поведении, чем простая миграция. — Она никогда не жестикулировала, когда говорила, и ее лицо редко оживлялось, но сейчас она улыбнулась, обнажив зубы, похожие на два ряда полированного риса. — Я совершенно сумасшедшая, дитя мое. Любой человек в Медитауне скажет вам то же самое. Я настолько полна решимости, что буду навязывать свою волю этим существам и заставлю их стать значимыми.

Разговор прервал голос Пика.

— Я на месте, — сказал он.

Голос его звучал очень устало. На мониторе появилась картина опустошения. Паводковые воды все еще циркулировали по долине, но были признаки того, что уровень воды был намного выше, чем сейчас. В деревьях застряли куски обработанной древесины, а над местом нынешнего наводнения протянулась полоса кустарников и вырванных с корнем деревьев. Нигде не было видно никаких признаков строительства, пока камеры не начали показывать склоны холмов над долиной, и там и сям виднелись одинокие жилища. Они казались прочно построенными из дерева и камня. Камера остановилась на небольшой группе фоксов разного возраста, которые копались в обломках металлическими инструментами.

— Бесполые? — спросила Чьен Ли.

— Никаких следов. Я думаю, что в живых осталось менее пятисот особей, и многие из них покинули этот район, прихватив с собой кое-какие пожитки.

Чьен Ли молчала. Она восприняла эти сведения как свое поражение. Ирина это поняла, но не знала точно, почему. Лицо пожилой женщины осунулось, глаза потускнели.

— Это было невозможно предвидеть, — с некоторым нажимом сказал тогда Пик. — Конечно, это произошло из-за шторма. Но никто не мог знать, что высоко в горах произойдет камнепад. Образовалось озеро, а потом оползень вызвал внезапное наводнение. Вот что произошло здесь. Это был не просто шторм.

— Ты уверен?

В голосе Чьен Ли появилась надежда, ее спина снова выпрямилась. Она наклонилась вперед в своем кресле.

— Ошибки быть не может.

— Возвращайся домой, возвращайся. Ты заслужил отдых.

— Почему так важно то, что они знали о приближающемся шторме? — Спросила Ирина после доклада Пика.

— За годы наших наблюдений мы ни разу не видели, чтобы их застал врасплох шторм, или вспышка на солнце, или какое-либо другое природное явление. Они всегда находятся в безопасности. Они либо прячутся в котловинах, либо на возвышенности, либо оказываются под какой-либо другой защитой. Они способны интерпретировать сигналы, которые не видны нашему оборудованию, и это не просто барометрические изменения, это нечто большее. Это еще один элемент паззла.

В ту ночь Ирину разбудил писк ее терминала, и когда она добралась до общей комнаты, Чьен Ли уже была там. Ее волосы были распущены по спине до самых ягодиц, Ирина впервые увидела их такими. Раньше они всегда были заплетены в замысловатые косички, которые закручивались на ее маленькой головке.

— Начался следующий этап, — сказала Чьен Ли, и в ее голосе тоже впервые прозвучало волнение.

Фоксы выстроились в две шеренги и маршем двигались к выходу из долины. В центре шеренги шел старый бесполый фокс, окруженный дюжиной молодых самцов. На многих фоксах была упряжь, некоторые шли парами и тянули тележки, нагруженные пожитками. Каждое строение было разобрано: каждая хижина и укрытие сложены. Все следы их пребывания в долине были уничтожены. Они шли очень быстро, почти бегом, и когда достигли возвышенности, где долина начала подниматься, передние фоксы, самцы и самки, взмыли в воздух и оседлали ветер выше остальных — процедура, которая должна была повторяться на протяжении всего их марша.

Высоко над всей группой, словно из любопытства, взмыли воздушные шары, бросая вызов господствующим ветрам, чтобы обеспечить второй уровень наблюдения.

— Ты должна следовать за ними, — сказала Чьен Ли. — Следуй за ними на малой машине. Мы не должны пропустить ни одной части их путешествия. Пик говорит, что ты очень хорошо управляешься с машиной. Когда будешь готова, я тебя проинструктирую. А теперь иди, одевайся, а я буду управлять оборудованием здесь.

Ирина не могла отрицать, что слова пожилой женщины вызвали у нее чувство удовлетворения. Пик никогда не говорил ей, что она достаточно компетентна. Он тогда что-то проворчал и перешел к другим занятиям без комментариев.

Она кивнула и направилась к выходу из общей комнаты. Боковым зрением она увидела, как Чьен Ли схватилась за стол, проходя мимо него по пути в свою комнату и несколько мгновений стояла сгорбившись. Сначала она предположила, что Чьен Ли остановилась, чтобы что-то подобрать, но продолжающаяся неподвижность пожилой женщины насторожила ее, и она повернулась.

— Что с вами? — Она вернулась к Чьен Ли и увидела, что ее лицо было как маска, глаза закрыты. Ирина пододвинула стул поближе и помогла ей сесть. — Я могу что-то сделать, — спросила она. — Что?

— Укол. В моей комнате. Чьен Ли опустила голову на руки, лежащие на столе.

Ирина побежала в ее комнату, нашла шприц и побежала обратно. Она осмотрела прибор: в нем была заранее отмеренная доза. Не теряя времени, она нажала на кнопку, которая выпустила стерилизующий спрей на руку Чьен Ли, а затем поднесла кончик инструмента к этому месту и сосчитав до трех сделала инъекцию. Не зная, что еще можно сделать, она опустилась на колени рядом с Чьен Ли и обняла ее. Они ждали, когда лекарство подействует. Она была поражена ее хрупкостью и худобой тела, которое держала в своих руках. Чьен Ли была очень напряжена, но постепенно скованность покинула ее. Она вздохнула и подняла голову. Ирина отпустила ее и снова встала.

— Ты, конечно, не станешь упоминать об этом, — сказала Чьен Ли, ее голос был тонким и дрожащим.

— Что это?

— Это не имеет значения. Я разволновалась и забыла принять лекарство. Мне очень жаль.

Когда она заговорила, ее голос вновь обрел твердость. Ее лицо все еще было серовато-бледным, но глаза снова были живыми, и, словно желая доказать, что она полностью пришла в себя, она оттолкнулась от стола и встала. В ее движениях чувствовалась легкая неуверенность, но в голосе, когда она заговорила снова, ее не было вовсе.

— Иди, собери свои вещи. Только то, что тебе понадобится в ближайшие два-три дня. Мы должны догнать тебя до этого времени, но если мы задержимся, ты должна быть к этому готова. Мы привезем все необходимое.

— Я не могу оставить вас одну!

— Ты будешь делать то, что я скажу! Перед отъездом зайди ко мне за инструкциями. И не упоминай об этом.

Ирина покачала головой.

Чьен Ли сказала: — Очень хорошо. Когда Пик вернется, скажи ему, что я держу фоксов под наблюдением. Он знает, что делать. А когда он приедет, ты отправишься в Медитаун на другой маленькой машине.

Вскоре, насколько было видно, деревья исчезли. Повсюду были разбросаны бесформенные кусты или растения, похожие на кактусы, которые росли горизонтально в нескольких дюймах над землей. Там были скалы, песок, груды лавы и ничего живого, кроме двух колонн фоксов, бегущих рысцой по пустыне; а над ними парили другие фоксы, а еще выше, другие летающие существа, которых на Земле назвали бы стервятниками, а здесь, возможно, они были совсем другими. И, наконец, над всем этим, воздушные шары, их становилось все больше и больше, и они тоже вели себя как стервятники, собравшиеся на еще не совсем готовый пир.

Ирина знала, что это страна обмана: многие скалы на самом деле были каменными демонами, существами, которые оживали и двигались с поразительной быстротой, чтобы схватить добычу; некоторые кусты были не растениями, а другими видами животных, которые могли принимать полдюжины форм и, опять же, быстро двигаться при приближении добычи. Ирина отбросила известные и, вероятно, еще более неизвестные опасности, подстерегающие ее внизу, и сосредоточилась на фоксах.

Они безошибочно избегали любого столкновения и шли ровной рысью, несмотря на то, что местность была сильно пересечена: в одних местах она была покрыта зазубренными скалами, в других — глубоким песком, а в третьих — лавой. Парящие фоксы легко, грациозно и красиво летели по ветру. Она никогда не предполагала, что они могут быть такими красивыми, но здесь, на открытом воздухе, чувствуя себя непринужденно под постоянным ураганным ветром, раскинув руки, как при нырянии, они действовали пальцами так же изящно и точно, как пианисты на концерте, управляя полетом, и отклик толстых прочных мембран был мгновенным, рябь, или провал, или внезапное напряжение, или расслабление… Они парили, пели, создавали музыку, которую никогда не услышало бы ни одно живое существо, кроме тех, кто ее исполнял.

Когда фоксы внезапно остановились и начали готовиться к привалу, она была поражена. Казалось, с тех пор, как они покинули долину, прошло всего несколько минут; на самом деле прошло девять часов. Она почти не чувствовала усталости, пока не провела по земле электрическим разрядом, дождалась, пока три каменных демона не скрылись из виду, и не посадила машину. Она включила электрический барьер и только тогда почувствовала, что у нее ноют мышцы и слезятся глаза. Она снова обратила внимание на завывание ветра, который время от времени раскачивал машину.

Фоксы соорудили клиновидные укрытия, защищающие от ветра, и скрылись внутри, оставив на посту полдюжины дежурных. Ирина поймала себя на том, что невольно сама добавила это толкование. Это были дежурные-охранники, твердо сказала она себе и потянулась. Она попыталась вздремнуть, пока у нее была такая возможность.

Вместо этого она вспомнила эксперимент, который провела, когда была студенткой. Она построила крысиную деревню, где было много еды, воды, тепла и всего, что нужно животным, и после того, как они со всем этим освоились, она добавила небольшой темный проход со множеством поворотов, мест, где были спуски, и ничего, что указывало бы на то, что находится в другом конце. И они залезли в него. Тщательно исследовали и не ради каких-либо наград, по крайней мере, никаких наград она не предлагала, а, очевидно, просто из любопытства. Любопытство, размышляла она, инстинктивное любопытство или разум?

Три часа спустя ее разбудил звуковой сигнал компьютера, и теперь она почувствовала, как сильно она устала, когда поднялась и с удивлением наблюдала, как фоксы разбирают укрытия и готовятся возобновить свою гонку к чему-то, чего она никак не могла предположить. Они пробежали трусцой девять часов, отдохнули меньше четырех и были готовы снова двинуться в путь.

Следующие десять часов были похожи на первые девять. Фоксы двигались уверенно, избегая каменных демонов, псевдокустарников и других объектов, которые Ирина решила рассмотреть по внимательнее позже, когда у них будет время для детального изучения записи. Во время отдыха они поели, но в движении они ничего не ели и не пили. Они не останавливались, не замедляли шаг и не колебались ни перед какими препятствиями, с которыми сталкивались. Когда нужно было взобраться на скалу, они поднимались зигзагами. Там, где нужно было пересечь пропасть, они привязывали веревки к своим тележкам и поднимались в воздух, чтобы скользить по ветру, перетаскивая тележки через нее, а затем возобновляли движение с минимальными перерывами, насколько это было возможно.

Никто из летающих в воздухе хищников или пожирателей падали не осмеливался приблизиться, и Ирина задумалась, смотрят ли здесь на фоксов в походе так же, как на медведиц с медвежатами на Земле.

Движение маленькой машины представляло собой рывок вперед, зависание, в это время фоксы догоняли ее и уходили вперед, далее следовал еще один рывок вперед и так далее… Фоксы ни на секунду не выходили за пределы досягаемости многочисленных сканеров и датчиков, которые фиксировали каждое их движение, каждый звук. Когда машина зависала, Ирина могла просматривать, воспроизводить в замедленном режиме фрагменты, демонстрирующие невероятные маневры в воздухе, есть и даже принимать ванну, но она не могла расслабиться.

Было ли это просто миграция, как у леммингов, или за этим стоял какой-то план? Она прикусила губу и наблюдала за фоксами, пытаясь выбрать тот или иной вариант ответа, и каждый раз была вынуждена признать, что не может выбрать. Они еще недостаточно их знала.

Ветер усилился и теперь фоксы, очевидно, страдали от постоянных порывов ветра и переносимого ветром песка, но они не сбавляли темпа, и их периоды отдыха составляли не более четырех часов после каждой восьми-десятичасовой пробежки. Ирине срочно понадобились стимуляторы. Как только ее разбудил звуковой сигнал, еще раз через два часа, а затем еще раз: а когда наступили периоды отдыха, ей понадобились успокоительные, чтобы нейтрализовать действие стимуляторов и дать ей возможность уснуть. Она потеряла счет периодам отдыха — четыре или пять, возможно, шесть — и больше не просматривала материал на компьютере, а просто тупо сидела за пультом управления. Когда приходило время двигаться, она летела вперед, а когда надо было зависнуть и ждать, она делала это, а все остальное доверила машинам.

Они поднимались довольно долго, иногда немого спускаясь с другой стороны холма, на который только что взобрались, но в целом двигались вверх, всегда вверх. На экране радара были видны горы, которые она не могла разглядеть невооруженным глазом.

Периодически она отчитывалась перед Чьен Ли и в какой-то момент узнала, что Пик вернулся и они едут к ней. Они двигались по ее сигналу, а ей ничего не оставалось делать, кроме как продолжать…

Она вышла из автобуса, который доставил ее домой из Африки, где она проучилась два года. На улице рано выпал снег, и ей не терпелось почувствовать ветер на лице, почувствовать запах чистого мокрого снега. Ей пришлось долго ждать, пока будут выполнены все предписания — кто-то должен был осмотреть груз, — и пока она ждала, она прогуливалась по саду и срывала головки со всех красных цветов, которые видела. Она заметила маленький дверной проем, которого никогда раньше не видела, подошла к нему и открыла тяжелую металлическую дверь. Она увидела извилистый коридор без света, в котором пахло стоячей прудовой водой. Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что рядом никого нет, кто мог бы ее остановить, она проскользнула в коридор и закрыла за собой дверь…

Порыв горячего воздуха встряхнул ее, ветер завыл у нее в ушах. Она отшатнулась, сильно дрожа, и захлопнула дверцу аэрокара. Она поспешила к пульту управления и увидела, что посадила машину на плато. Все фоксы были уже наверху, но еще не слишком удалились от датчиков. Все еще дрожа, она подняла машину в воздух и двинулась вперед, и только после того, как остановилась, на этот раз в нерешительности, задумалась о том, что произошло.

Ей приснился такой яркий сон, что она начала действовать наяву в соответствии с ним. У нее были галлюцинации. Она знала, что это было следствием лекарств, которые она принимала, но от осознания этого было не легче.

Управлять аэрокаром становилось все труднее, восходящие потоки здесь были сильнее, и встречные потоки ветра вызывали непредсказуемые завихрения. Она не видела ничего, кроме скалистых вершин, каменных скульптур, выточенных ветром, и того, что было у нее за спиной, вниз по склону, в вихре поднятого ветром песка.

Пик и Чьен Ли догнали ее во время одного из перерывов на отдых. Ирина слышала настойчивые голоса и не могла понять, чего они от нее хотят. Она приказала себе спать, пока не раздастся звуковой сигнал. Она сказала себе, что голоса — это часть ее сна, но все же неохотно допустила их до сознания и, спотыкаясь, подошла к пульту, выключила электрический барьер и отперла дверь, чтобы впустить Пика.

— Ух ты! — сказал он, изучающе глядя на ее. — Давай-ка, иди спать. Тебе, видимо, досталось? Но ты справилась и это главное! Ну, давай-же. Отныне мы все будем сидеть вместе в большой машине. Нет, не принимай таблетки. Ты просто переберешься с одной кровати на другую. Пошли.

Она знала, что он весело болтал, чтобы дать ей возможность переключиться со сна на бодрствование, но ее разум был затуманен, и Пик продолжал ускользать из поля зрения. Ее разум был все еще под действием снотворного.

Она проверила компьютерную консоль, выключила сигнализацию, которую установила, чтобы предупредить, если фоксы рано снимутся с лагеря, а затем тупо огляделась вокруг, чтобы понять, не нужно ли ей сделать что-нибудь еще. Пик взял ее за руку и вывел из машины. Она послушно последовала за ним. Горячий ветер ужалил ее, заставив проснуться.

— Мне больше не нужно спать, — запротестовала она у Чьен Ли, которая отвела ее в заднюю часть салона, где спальные полки были откинуты от стены, занавеска-перегородка была раздвинута и ветер совсем не шевелил ее. Чьен Ли помогла ей раздеться. Впервые с тех пор, как она покинула лагерь, она легла на надувной матрас, который поддался, приспособился к к ее телу и успокоил ее.

— Ты была для меня большим утешением, дитя мое, тихо сказала Чьен Ли. — Я знала, что могу доверять тебе, и теперь Пик тоже это понимает. Я совершила непростительный поступок. Я спала вместо того, чтобы работать, готовя лагерь к нашему отъезду. Мы задержались с отъездом, и ты слишком долго оставалась одна. Ты хорошо поработала, дитя мое. Скажи мне, тебе было скучно?

Ирина больше не могла держать глаза открытыми. Голос Чьен Ли, казалось, доносился откуда-то издалека и она больше прислушивалась к ритмичным интонациям, чем к словам.

— Нет, — с большим усилием произнесла она.

— На этой машине мы не сможем подняться намного выше, — сказал Пик после еще трех периодов отдыха.

Они были высоко на склоне горы, и здесь, наверху, больше не было ни плато, ни ровных мест, где можно было бы посадить машину для отдыха, а ветер дул с такой силой, что каждый подъем теперь был под вопросом: казалось, ветер поднимался вместе с машиной, а затем кружился в вихре, который засасывал машину вниз сильнее, чем поднимал.

Пик повернулся к Чьен Ли и стал ждать. Он наблюдал, как фоксы готовят лагерь. Они остановились в ложбинке между массивными валунами, где было относительно тихо. Вершина горы была в двух или трех переходах от них… Продвижение замедлялось из-за неровностей здешней местности, а также из-за жары и ветра. Фоксы выглядели измученными и удрученными, их шерсть была спутанной и грязной; некоторые из них сильно хромали, и по меньшей мере двадцать были брошены на крутом подъеме. Они не могли угнаться за остальными.

Ирина медленно осматривала гору; она остановилась, вернулась назад и изучила область на консоли.

— Пик, — спросила она, — мы могли бы добраться до той впадины? Пик и Чьен Ли посмотрели. — Если мы сможем закрепить машину там, в углублении, защищенном от ветра, мы могли бы подняться наверх и установить датчики здесь и здесь. — Она указала на эти места.

— Мы могли бы оттуда даже наблюдать за ними визуально в течение оставшейся части подъема, — сказал Пик.

Пока Пик спал, Ирина и Чьен Ли делили обязанности. Теперь делать было нечего, кроме как ждать. Над ущельем завывал ветер, но он редко проникал в расщелину между скалами, где был пришвартован аэрокар. Датчики были на месте, точно фиксируя каждый мучительный шаг наверх, который делали фоксы.

— Когда вы решили обратиться в службу Медеи? — спросила Чьен Ли. — В досье есть все, что имеет общественное значение, все, кроме интересных деталей. Когда? Почему? — Она легко рассмеялась. — Мое любопытство превращается в простую дерзость.

Ирина пожала плечами.

— Я не против. Я училась в Африке у Рауля Клода. Я была его протеже, его лучшей ученицей, и мы стали любовниками. Спустя десять лет я поняла, что в нашей работе не было ничего нового, что он ничего нового не искал: он был доволен своими исследованиями такими, какие они есть, и не хотел ничего большего. Когда я упомянула о своих сомнениях по поводу нашей работы, он обвинил меня в naiveté{21} и молодости! — Она замолчала и на мгновение задумалась. — Он был прав. Я была достаточно молода и наивна, чтобы верить, что есть нечто большее, чем мы делаем, изучая деревню, которую уже изучали бесчисленное количество раз, используя переводчика из деревни, который учился в том же университете, что и я, изучал те же тексты и проверял те же теории. Я подала заявку сюда, Рауль пытался меня остановить. Он отправил плохой отзыв, но он получился настолько явно предвзятым, что его проигнорировали. Или же никого не волновало качество людей, которых направляли на Медею. Я до сих пор не знаю, что из этого правда.

— Во-первых, — сказала Чьен Ли. — Существует острая нехватка квалифицированных антропологов. Эта наука стала одной из мертвых еще до моего рождения. Вашими предками были печально известные викинги-разбойники, плававшие на своих ужасных кораблях по неизведанным морям. Викинги, которые действительно покидали родину, открывали новые земли и отправлялись на поиски приключений, были в меньшинстве. Их соотечественники оставались дома и трепетали при мысли о великой неизвестности, а на тех, кто стремился к ней, смотрели свысока, считая их незрелыми, наивными, невежественными, эгоистичными… Мало что менялось, кроме средств. Мы говорим себе и тем, кто остается, что нам нужно приобретать знания, что знание само по себе — это единственная наша цель, и мы лжем. По большей части неосознанно, потому что мы тоже верим в эти слова. Мы изобрели все это чудо языка для того, чтобы рационализировать то, что иррационально, — наши собственные действия.

Она посмотрела на пульт и увидела, как фоксы карабкаются вверх, цепляясь за голые камни, продвигаясь вперед с мучительной медлительностью.

— Даже они, — сказала она, — даже они разделяют эту потребность облекать действия в символический мистицизм. Что бы они ни сделали, когда достигнут вершины, они могли бы сделать это внизу. Принесение в жертву старшего? Религиозная церемония? Период медитации? Групповое самоубийство? Здесь они не сделают ничего такого, чего не могли бы сделать проще и экономичнее, и если бы мы спросили их, если бы мы в совершенстве понимали их язык и задали им этот вопрос, без сомнения, у них были бы ответы, которые звучали бы очень логично и корректно.

Ирина слегка раздраженно покачала головой.

— Мои доводы ясны и просты, — сказала она. — Я же говорила вам. Я стану очень богатой, а потом буду жить так, как захочу, заниматься тем, что захочу, исследованиями, которые меня интересуют. Это довольно просто. И понятно.

Чьен Ли улыбнулась и кивнула. Она ничего не сказала и ее молчание раздражало больше, чем любая фраза, которую она могла бы произнести.

Пик присоединился к ним, а Чьен Ли отправилась спать. Ирина все еще думала о своем разговоре с Чьен Ли и долгое время в машине царила тишина.

Ирина считала, что проблема в безопасности и интеллектуальных исследованиях. Чьен Ли говорила ей, что не может быть и того, и другого, и Чьен Ли была неправа.

— Я выхожу, — внезапно сказал Пик.

Она смутно ощущала его беспокойные движения в машине, но не обращала на это внимания. "Я разделяю его беспокойство", — раздраженно подумала она. — "Но это же ребячество — пытаться успокоиться, залезая в духовку".

Пик повесил на пояс маленький молоток и ушел. Она наблюдала за ним на экране, когда он осматривал каменную стену, которая составляла одну из сторон охраняемого места, где они находились, и подумала, что, конечно же, он был опытным геологом. Она все время забывала об этом. Богатства прибрежных земель сделали его работу нерентабельной. Правление урезало его финансирование, и в конце концов он отказался от нее, чтобы стать проводником, работая на Чьен Ли. Она читала его биографические материалы в отеле Джолли много лет назад. С удивлением она осознала, что провела с Чьен Ли и Пиком почти восемь месяцев. Как, должно быть, разочарован Джолли, когда она не появилась перед ним со шляпой в руке, чтобы попросить о работе, которую раньше отвергла.

Она застыла, наблюдая за пультом. Наконец-то произошло что-то новое. Фоксы остановились. То тут, то там некоторые из них находили места, где можно было безопасно сидеть, и не двигались с места. Другие все еще искали, карабкались, а когда находили новые насесты, они останавливались.

Ирина колебалась, Чьен Ли наверняка захочет это увидеть, но если она не отдохнет, у нее может начаться новый приступ, и пока что будить ее казалось бессмысленным, по крайней мере, до тех пор, пока все фоксы не остановятся. Большинство из них все еще двигались.

Ирина проверила датчики, чтобы убедиться, что в записи ничего не пропущено, а затем вышла, чтобы сообщить об этом Пику. К ее удивлению, здесь было не так жарко, как внизу. Пронзительный ветер засасывал воздух из расщелины, и восходящий поток был достаточно сухим и устойчивым, чтобы действовать как естественный вентилятор, испаряя пот по мере его образования и охлаждая кожу, хотя воздух был на много градусов горячее, чем кожа, которую он охлаждал.

Она рассказала Пику о новом занятии фоксов, и они вместе дошли до конца защищавшего их тупичка и понаблюдали за ними. Теперь карабкаться продолжал только один — бесполый старик, остальные расселись по нишам и выступам. Когда, наконец, в движении осталась только фигурка бесполого старика, Ирина вернулась к машине, чтобы разбудить Чьен Ли.

Теперь они втроем стояли снаружи и наблюдали, как бесполый совершает в одиночку подъем на гору. Здесь они были высоко среди остроконечных башенок и пиков, и последний подъем был почти прямым, к базальтовому пальцу, заостренному, как церковный шпиль.

Над всем этим завывал ветер. Все больше и больше воздушных шаров проносились мимо, подхваченные сильным порывом ветра, и в считанные секунды исчезали из виду.

Никто не двигался и не произносил ни слова, наблюдая, как бесполый пытается подняться. Временами казалось, что ветер унесет маленькую фигурку в небо и скроет из виду, но фокс цеплялся за скалу и продвигался на дюйм, еще на дюйм, потом еще…

Воздушный шар опустился ниже остальных: когда его проносило мимо вершины, он выпустил щупальце и уцепился за нее, и в тот же момент шар сдулся. Его подхватил ветер и он развернулся на ветру, развеваясь, как знамя. Но теперь существо было надежно закреплено. Бесполый продолжал свой трудный подъем, очевидно, не подозревая о воздушном шаре над ним.

Ирина услышала, как Пик выругался низким свирепым голосом: "Не сейчас, ублюдок".

Часто в низинах воздушный шар хватал фокса, поднимал его на тридцать метров, а то и на все триста, а затем бросал, и фокс плавно опускался на землю, совершая долгий стремительный полет.

Руки Ирины сжались в кулаки. "Не сейчас", — эхом отозвалась она. Фокс карабкался вверх, он был на расстоянии вытянутой руки от щупалец. Внезапно, в суматохе размахивающих конечностей и бьющих щупалец, воздушный шар схватил фокса, удерживая его на зубчатой скале. Его мешок мгновенно надулся, его потащило вверх и он скрылся из виду.

В ошеломленном молчании трое людей уставились на голую вершину, затем на фоксов, сгрудившихся на уступах, на валунах, в нишах: фоксы тоже сидели, словно оглушенные. Нигде не было заметно никакого движения, кроме яростного порыва ветра и свиста воздушного шара, который то появлялся, то исчезал из виду у них над головами.

Наконец Чьен Ли повернулась и направилась обратно к машине, опустив голову и ссутулившись. Ирина перевела взгляд с нее на Пика, который смотрел на пустую вершину. Она последовала за Чьен Ли.

В машине Чьен Ли сел и тупо уставилась в пол. Ирина взглянула на пульт, затем посмотрела внимательнее, нахмурившись.

Помеченный фокс все еще был виден, все еще поднимаясь в воздух высоко над горой, но прямо на глазах светящаяся точка расплывалась, превращаясь в дымку, а не в звездообразную точку, как раньше.

— Смотрите! — воскликнула она. — Что с ним происходит?

Чьен Ли подошел к ней, и они вместе наблюдали, как в дымке проявляются формы воздушного шара. Ирина нажала на сигнальную кнопку, вызывая Пика, и вскоре он стоял рядом с двумя женщинами, и они втроем наблюдали, как расширяется шарообразная дымка. Другие датчики по-прежнему были направлены на фоксов, ожидающих на своих выступах и насестах. Все они одновременно встали и, закрыв глаза, подняли морды к небу.

Шар продолжал расти, пока внезапно не взорвался, как сигнальная ракета, посылая во все стороны лучи света. Затем все это исчезло, экран опустел.

Теперь фоксы зашевелились. Они начали спускаться с вершины горы.

Ирина тяжело опустилась на землю и огляделась. Чьен Ли и Пик тоже сели. Никто не произнес ни слова. Фоксы выходили за пределы досягаемости датчиков, которые Пик и Ирина установили снаружи: на экране, на том месте, где они были остались только камни и летящий песок.

Пик ушел, чтобы забрать датчики. Когда он вернулся, ни одна из женщин не пошевелилась.

— Спуститься будет легче, чем подняться, — сказал он.

— Пока нет, — ответила Чьен Ли. — Мы попробуем найти их позже. Они отдохнут, как только доберутся до своего последнего лагеря.

Оставшийся экран погас. Пик выключил все консоли, посмотрел на Ирину, затем на Чьен Ли, которая встала и вышла на улицу. Ирина начала проигрывать финальный эпизод этой мучительной саги в таком замедленном темпе, так что было видно, как фокс моргает от ветра.

Она смотрела, как фокс протягивает руку, смотрела, как он закрыл глаза, как только его надежно схватило щупальце. Фокса потянуло вверх: он исчез внутри воздушного шара, а сам шар исчез из виду. Снова, нахмурившись, она прокрутила другую кассету, на этот раз ту, на которой было видно небо с другими воздушными шарами, вспыхивающими то там, то здесь. Они светились все ярче и ярче, их цвета усиливались. На этой кассете не был показан эффект звездообразования, но он был очевиден, когда это происходило. Воздушные шары в пределах досягаемости несколько секунд бешено пульсировали, а затем исчезли. Ирина прокрутила запись еще раз. Наконец, удовлетворенная, она вышла на улицу и присоединилась к Чьен Ли в конце тупика.

— Фокс это сделал намеренно, — сказала она.

— Я знаю.

— Он не болтался, как это обычно бывает, когда их поднимают в воздух воздушные шары. Он был съеден, или поглощен, или что-то в этом роде.

Чьен Ли кивнула, как будто она тоже это знала.

— Ведь для этого они сюда и пришли, не так ли? Для… жертвоприношения.

— С какой целью? — пробормотала старуха. — За жертвоприношением всегда стоит какая-то цель. Чтобы вырастить урожай, утихомирить вулкан, утихомирить бури. С какой целью?

— Я не знаю, — сказала Ирина. — Мы еще недостаточно знаем. Зачем прибыли другие воздушные шары? Что получили от этого остальные? Почему они не схватили всех фоксов? Они ждали, как и другие фоксы. Потом они все удалились, как и фоксы.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы должны посмотреть записи, — беспомощно сказала Ирина. — Я даже не знаю, может ли это что-то значить.

— Но ты интуитивно чувствуешь, что это так. Да, мы еще раз посмотрим записи.

— Это ни черта не значит! — Закричал Пик. — Скажи ей, что это ничего не значит, и давай убираться отсюда.

Ирина покачала головой. Они все были снаружи, где Чьен Ли медленно расхаживала по площадке, десять шагов, поворот у каменной стены, еще десять шагов. Она заложила руки за спину, ее голова была опущена в задумчивости.

— Она больна. Она взяла с меня обещание не говорить тебе, но она действительно больна, — сказал он. — Ты можешь уговорить ее уйти. — Когда она не ответила, он резко развернул ее к себе. — Сделай это, или я затащу ее внутрь, как тюк с бельем, привяжу ремнями и увезу прочь. Скажи ей, что у нас закончилась вода, что я заболел, что угодно.

— Она не уйдет. У нее нет времени начинать все сначала, разве ты не видишь? Так близко, так близко подобраться…

— Черт возьми, ведь это провал! Это существо мертво! Здесь, наверху, ей больше нечего делать.

Он начал трясти ее. Она поняла, что он был очень напуган.

— Ты же понимаешь, — она тихо заплакала. — Ты же знаешь, что она пока не может отсюда уехать.

— Я это очень хорошо понимаю, — яростно сказал он. — Ты хочешь, чтобы она умерла! Ты ненавидела все это, ее, этот проект. Ты достаточно ясно это объяснила. Когда она умрет, ты сможешь уехать в Кувейт или в Корум. Это то, чего ты добивалась с самого начала. Только так ты этого не добьешься!

Она вырвалась из его объятий, и он последовал за ней, приблизив к ней свое лицо.

— Ты не можешь отрицать, что ненавидишь ее!

Она покачала головой. Ненавидела? Любила? И то, и другое. Они не подходили друг другу. Слова стали бесполезны. Она ничего не могла сказать Пику, ничего не могла сказать Чьен Ли, ничего, что она могла бы сказать себе, что придало бы хоть какой-то смысл тому, что она знала.

— Ты знаешь, что означает ее имя? — прошептала она. Пик выглядел испуганным и настороженным. — Оно означает Творческую натуру и Огонь. Вот кто она такая, вот как она все понимает. Огонь, который поглощает, разрушает, озаряет и позволяет творческому началу разгораться подобно солнцу. Она выбрала себе имя, когда вернулась в Китай студенткой. Она знала этому цену и цену опасности. Теперь у нее этого не отнять. Никто не сможет.

Она отвернулась от него и смотрела, как Чьен Ли ходит туда-сюда. Десять шагов в одну сторону, десять в другую, снова и снова.

Позже Пик принес чай Ирине и отнес еще одну чашку Чьен Ли, которая, казалось, не замечала его, пока он не коснулся ее руки и тут она слегка пошатнулась. Он подвел ее к камню, где она села, взяла чашку с чаем и сделала глоток. Он опустился перед ней на колени и что-то серьезно сказал, но Ирина не расслышала его голоса. Он вернулся один, Чьен Ли все еще сидела на камне, рядом с ней стояла забытая чашка с чаем.

Шли часы. Ирина и Пик сидели на земле бок о бок, наблюдая за пожилой женщиной, которая снова принялась расхаживать по площадке. Как она могла продолжать в том же духе? Ирина тупо размышляла. Она должна была упасть в обморок. Откуда у нее взялись силы двигать мышцами, чтобы кровь продолжала циркулировать?

Ирина поняла, что, должно быть, спала, не закрывая глаз и не расслабляясь. Она почувствовала себя дезориентированной и на мгновение не могла сообразить, где она и почему. Вздрогнув, она поняла, что Чьен Ли больше нет рядом. Она дернулась, и Пик, сидевший рядом с ней, поднялся.

— Что?.. — Он приподнялся, подтягивая ее за собой.

— Смотри!

Чьен Ли взбиралась на стену в дальнем конце. Ветер уже хлестал ее, одежда прилипала к телу. Она остановилась на полпути к стене и села, прижавшись лбом к камням. На ней не было маски. Она возобновила подъем.

Над ней был карниз, за которым начинался еще один подъем. Он была очень узкий, на нем можно было только стоять, но не передвигаться. Когда Чьен Ли добралась до него, она присела на корточки, словно пытаясь перевести дыхание и отдохнуть. Возможно, у нее был еще один приступ. Ирина задумалась и невольно шагнула вперед. Пик крепко сжал ее руку. Они больше не двигались.

Одна из кос Чьен Ли выбилась под ветром и, раскручиваясь, хлестала ее по лицу. Она медленно поднялась на ноги; ей пришлось отойти в сторону, чтобы уцепиться за выступающую колонну.

В поле зрения мелькнул воздушный шар, из которого высунулось щупальце и ухватилось за тот же камень, за который цеплялась Чьен Ли. Мгновение Чьен Ли не двигалась, затем протянула свободную руку, и щупальце схватило ее; еще одно обвилось вокруг ее талии. Она разжала хватку, шар взял ее за руку и поднял. Мешок шара надулся и поднялся так быстро, что сразу превратился в радужное пятно.

Ирина закрыла глаза от ослепительной вспышки, хотя и понимала, что вспышка не имела внешнего источника, она была у нее в голове. Она поднималась вверх. Поднималась, поднималась и теперь стало видно две маленькие фигурки внизу, уменьшающиеся в размерах. Они казались карликами на фоне вершин и валунов, теряясь среди них. Ее голова распухала, росла; каждое событие в ней происходило… жизнь была доступна, узнаваема, упорядочена, пережита. Было бушующее море, и была замерзшая пустошь, и панорама лесов и болот. Там были созвездия, и вспышки, и кометы, и метеориты, и поющие огоньки, которые сливались в хор, достигнув кульминации на невероятной ноте, угасали; там были другие способы мышления…

Она прожила жизнь, много жизней, и все это время ее голова становилась все больше и больше, наполняясь болью, которая была невыносимым удовольствием. Все становилось ярче, пока и это тоже не стало невыносимым. Все, что она знала о радости, каждый трепет, который она испытывала своим телом, который она испытывала разумом, стал незначительным, когда этот новый союз, этот новый вид соития достиг своего апогея. Когда она разделялась, каждая часть была целым, каждая была завершенной.

Ирина осознала, что лежит на земле, свернувшись в плотный клубок, как эмбрион. Она осторожно пошевелилась, вытянула из-под себя ноги, села.

Пик задвигался; он тоже свернулся клубком на земле. Он стоял, оглядываясь по сторонам, его лицо было наполовину скрыто маской. Он протянул к ней руку, и она пожала ее. Их руки дрожали.

Они молча, взявшись за руки, вернулись к аэрокару. Пик молча провел проверку перед взлетом. Как фоксы и как воздушные шары, они были готовы уйти — здесь им больше нечего было делать.

Перед мысленным взором Ирины промелькнул образ равнины, усеянной скалами, низкорослыми зарослями, несколько холмов вдалеке, а за ними горы, теряющиеся в дымке. За ними, невидимая, но зовущая, была цель. Она чувствовала, что тянется к ней изо всех сил и эта линия, связывающая ее с целью, была дорóгой. Это была ее дорога, и она должна была следовать по этому пути. Она знала, что и образ, и мысль принадлежали Чьен Ли, но теперь они принадлежали и ей. Изображение подалось, отодвинулось в сторону, когда она захотела. Были и другие образы, чуждые, которые нужно было изучить, но позже. Она улыбнулась, представив, как воздушные шары пытаются разобраться в новых образах, которые у них внезапно появились.

Их тут же подхватило ветром. Мимо пронесся воздушный шар.

— Интересно, могли бы мы пометить кого-нибудь из них, — сказала Ирина.

Пик рассмеялся, и она рассмеялась тоже.

— Вспомни, что случилось с Джолли, — сказал он.

— Это было другое дело. Он не знал, не был готов.

— Я тоже еще не готов, — спокойно ответил Пик. Машину затянуло в завихрение, и, когда он справился с управлением, он тихо насвистывал. Ирина расслабилась. Она, конечно, напишет биографию Чьен Ли, исправив все детали. Если она допустит ошибку, Пик поправит ее. Она видела годы как верстовые столбы вдоль линии, протянувшейся через безымянную равнину.

Они пометят еще фоксов и последуют за ними, и в следующий раз, когда состоится церемониальное шествие на вершину горы, они будут готовы и примут в нем участие. Улыбка не сходила с ее губ, и когда она взглянула на Пика, он тоже улыбался.

Почему дельфины не кусаются

Теодор Старджон

Дом Феликс изобрел Ресивер. Так утверждают альманахи. Так утверждают энциклопедии, информационные банки, так учат детей.

Дом Феликс изобрел Ресивер. Дом Феликс не был сведущ ни в теории, ни в технологии, да и по темпераменту не подходил для такой работы, но он действительно совершил величайший рывок вперед, скачок сравнимый с "укрощением огня" в древности.

Дом Феликс изобрел Ресивер не потому, что его что-то вдохновило, а потому, что он был в ужасе; не потому, что он обрел мудрость, а потому, что он должен был взглянуть правде в глаза и не смог. Следовательно, именно одержимость привела к появлению Ресивера — одержимость и ужас.

Общепринятой версией является то, что Дом Феликс привез ресивер с Земли. Это неправда — он был разработан на Медее более чем через три земных года после того, как он туда прилетел и был разморожен. Несомненно, он что-то привез. Он принес весть о Великом Принятии, о странной смеси философии, религии и логики (хотя на самом деле это не было ни тем, ни другим), которая так радикально изменила облик земли. Если бы это была религия, то Дома Феликса можно было бы назвать миссионером. Если бы это была философия, он бы был признан как учитель. А если бы это была только голая логика, о нам вообще ни кто не узнал бы. Тем не менее, он пришел, преисполненный удивления от успеха, полный желания воплотить свое кредо в жизнь в другом мире.

“Размораживание” — это слово, и "Ресивер" — это слово; Ресивер — это ультрахронный (некоторые говорят "трансхроннный") приемопередатчик. Человечество всегда заключало свои ключевые открытия в одно слово. Таблетка. Церковь. Бомба. Путешествие. Криогеника не имела ничего общего с космическими полетами, обнаружение биоэнергетической ауры и последующее создание фазоинверсионного поля стали возможными еще до того, как была предпринята попытка заморозки: однако "размораживанием” по-прежнему назывался процесс, при котором поле отключалось и активность каждого из них снижалась. каждый орган пассажира (и биохимические реакции, и бациллы, и вирусы) мог возобновить свою работу именно в том месте, где она прекратилась пятьдесят один год назад, и он или она могли осознать, что путешествие закончилось.

— …четыре, три, два, один, — послушно пробормотал Дом Феликс, заканчивая обратный отсчет, который начал полвека назад, а затем вдохнул и закашлялся от резкого запаха этого другого воздуха. и “О!”, когда он осознал, что его обнаженное тело, защищенное от нестерпимого жара и в то же время охлажденное, ловко прикрыто кем-то другим, а его лицо зарыто в копну волос цвета меда, пахнущих морскими брызгами и миндалем, и "О!", когда он испытал ощущение, которое… (по его собственному признанию), о котором он никогда раньше не знал. Затем последовала долгая череда волнений, от которых в его теперешнем состоянии у него не было защиты, пока, издав нечленораздельный звук, от которого у него заболело горло, он не испытал внутреннего взрыва, который оставил его на две трети без сознания с зажмуренными глазами. Он отдаленно ощущал, что вес чужого тела покидает его. и “О!” (возмущенно), когда он открыл глаза и увидел обнаженную женщину, ловко снимающую футляр с его самого сокровенного "апострофа". Она поймала его взгляд и улыбнулась. — Добро пожаловать на Медею, — сказала она и ушла.

Дом Феликс покачал головой, отрицая эту реальность, и в этот момент увидел высокого бородатого мужчину. Он стоял у кровати, одетый в короткую как бы навощенную тунику. Мужчина сказал трубным голосом, — Действительно, добро пожаловать, Дом Феликс.

Дом Феликс поднял голову, чтобы посмотреть в сторону исчезнувшей женщины.

— Кто это был?

— Это? Это Уоллих — лучший специалист широкого профиля, который только есть на свете. Для вас только самое лучшее, вы же знаете.

— Черт возьми, — угрюмо сказал Дом Феликс. Он прокрутил в голове слова здоровяка, пытаясь разобраться в чужеземном акценте. — Черт возьми. Я дал обет безбрачия.

— Не здесь. Здесь все иначе, — весело ответил мужчина. — Меня зовут Альтаир Второй. Слово "Два" пишется архаично, двумя "i". Чтобы отличить меня от моего отца, который был Альтаиром-младшим, чтобы отличить его от его отца, который был просто Альтаиром. Так что, хотя нас было трое. Меня зовут "Второй". В чем дело?

Дом Феликс оглядел себя и сделал неопределенный жест.

— Я чувствую себя неловко, лежа вот так.

Он был невысоким, широкоплечим мужчиной с густыми черными бровями над черными глазами без зрачков, короткой густой бородой, короткими толстыми пальцами на руках и ногах и большим количеством волос на теле.

— Не подумал. Извините, — сказал Альтаир и, скрестив руки на груди, схватился за подол своей туники и стянул ее через голову, после чего вошла женщина Уоллих. Она была одета. Немного.

— О Боже, — сказал Дом Феликс.

Он осторожно сел. У него закружилась голова, и он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

— Полегче, — сказала Уоллих.

Она одним быстрым шагом оказалась рядом с ним, умело придерживая его за плечо и поясницу.

— Я думаю, что вопрос с одеждой снова изменился, — сказал Альтаир.

— О, извините, — сказала Уоллих.

Отпустив его плечо, она сама протянула руку к застежке. Дому Феликсу удалось поймать ее за запястье.

— Пожалуйста, нет. Просто принесите мне мою одежду.

— Она здесь, — сказал Альтаир. Он поставил на маленький столик дорожный чемодан с надписью "ФЕЛИКС" и постучал по серебряной нашивке сбоку. Крышка открылась, и Альтаир вытащил тяжелый кусок черной ткани. — Я был здесь меньше трех лет назад, все были закрыты от щиколоток до носа и закричали, когда увидели, что мы здесь носим. Конечно, это был медленный корабль, почти 80 земных лет. На предыдущем корабле мы не могли носить одежду. Они считали, что это нечестно. Даже на Краю они скорее замерзнут, чем будут нечестны.

— Пожалуйста, — сказал Дом Феликс, протягивая руку за одеждой.

Он спустил ноги с кровати и снова почувствовал, как на него накатывает слабость. Уоллих крепко обняла его. Когда он смог, он высвободил их.

— Со мной все в порядке. Пожалуйста.

— Эта история с одеждой, — сказал Альтаир, рассеянно переворачивая тяжелый предмет одежды, очевидно, пытаясь найти наиболее удобный способ вручить его Дому Феликсу. — Маятник качается на протяжении всей истории, но не ровно, а с разной частотой. В некоторых местах было аморально выставлять напоказ ноги. В других местах — колени. Лица. Гениталии. Пупки, ягодицы. И их комбинации. У меня есть теория: человеческая раса от природы не заинтересована в сексе. Чем больше это происходит, тем голее они становятся. Поэтому, когда они обнаруживают, что либидо начинает атрофироваться, они начинают украшать себя сексуальными символами и довольно скоро скрывают их. Это очень хороший способ подвергнуть секс принудительному отбору. Если бы не это, наш вид давно бы вымер. Кто мы такие, кем мы всегда были, так это калеками. У нас удалили естественные привычки и вместо этого мы носим одежду.

Дом Феликс выдохнул через ноздри и начал подниматься.

— Альтаир, перестань верещать и дай ему это, он еще не готов ходить, — сказала Уоллих.

— О, извините.

Альтаир передал ткань Дому Феликсу, и тот, найдя подол, натянул его через голову. Он встал и… с помощью ловкой Уоллих продел руки в рукава и позволил одежде упасть на него. Это был тяжелый черный бурнус, доходивший ему до середины голеней. Он откинулся на спинку стула, дрожа, и заставил себя поднять капюшон и натянуть его на голову. Из-за бороды и теней на лице, его лицо превращалось в темную пещеру, из которой, что удивительно, ярко светились его глаза, черные как смоль.

— Так-то лучше.

— Оденься-ка и ты, Альтаир.

— Хм? О да. — Альтаир подобрал свою тунику и надел ее, указав на бурнус. — Эта штука отлично подойдет для Третьего круга, но здесь тебе будет в ней душно.

— Конечно, это не все, что вы носите на Медее.

— То, что вы наденете на Медее, зависит от того, где вы находитесь на Медее. На Медее есть все, что угодно — холод, жара, ветер, сырость, сухость, пустыня, грязь и супер-грязь. Здесь, где мы находимся, это Пеллюсидар{22}. Центр Земли. Древний термин, восходящий к тем временам, когда земляне жили в норах и ели рис. Эта часть является центральной на Магистрали Земли, которая является средним зданием этой колонии, которая называется Арговью. Это самое дурацкое название из всех земных анклавов, потому что единственные места, где может быть анклав на этой безумной планете, — это места, где можно увидеть Арго. Итак. Воздух, свет и влажность в Пеллюсидаре максимально приближены к земной норме. Здесь избыточное давление, как в "чистой комнате" — любой поток воздуха направляется наружу, поэтому здесь все остается как есть. Далее следуют пять концентрических сегментов, где воздух все больше смешивается с воздухом Медеи; вы двигаетесь в своем собственном темпе, пока не привыкнете к этому. Когда привыкаешь к этому и возвращаешься сюда, то обнаруживаешь, что свет слишком яркий, воздух слишком разреженный, а от состава воздуха становится немного не по себе.

— Это заметно, — сказала Уоллих, не без злобы.

Она обратилась к Дому Феликсу.

— Вы останетесь здесь и поговорите с Альтаиром. И расслабьтесь, пожалуйста, расслабьтесь. Ваше тело через многое прошло, а голова еще не осознает этого, не совсем. Я должна посмотреть, как поживает ваш попутчик. Она помахала рукой и ушла.

— О боже! Керт Роу, — сказал Дом Феликс.

Альтаир приподнял бровь.

— Это Принятие? — добродушно спросил он.

— Это не имеет ничего общего с Принятием, — раздраженно сказал Дом Феликс. — Керт Роу — эксперт по сельскому хозяйству, присланный сюда с новым оборудованием, разработанным в соответствии с новыми теориями Оккама, и в течение двух с половиной недель во время подготовки он только и делал, что рассказывал мне о теориях и оборудовании. Так получилось, что я ничего не понимаю и у меня нет таланта ни в одной из этих областей. Хотел бы я, чтобы у меня это было. Если я и выказывал тогда раздражение, то только на самого себя.

Альтаир подошел и сел рядом с ним.

— Знаешь, ты мне нравишься. — искренне сказал он. — Большинство людей, особенно туристы, которые пытаются произвести тяжелое впечатление, изо всех сил стараются скрыть то, в чем они не сильны. Ты сразу же сказал об этом.

— Что ж, спасибо. Спасибо тебе, — где-то в этой переносной темноте по лицу, скрытому тенью, было видно, что его тронули эти слова.

— И ты не дурак. Пятьдесят один процент умных людей знают, в чем они тупы. Это сказал старый финансист по фамилии Брентвуд.

Дом Феликс был близок к смущению.

— Продолжай, о чем ты говорил раньше.

— О да, Пеллюсидар. Одежда. Мы носим то, что нам нравится, или ничего, если нам так хочется. Почему мы должны это делать? Искусственная среда… и вообще, нравится нам это или нет, кожа — самый большой орган тела, и ей нужен свет, и она должна дышать, и она никогда не должна была быть постоянно прикрыта. Мы стараемся получать как можно больше света и воздуха, когда это возможно. Там чертовски мало света и слишком много всего остального.

— Это очень плохо, — сказал Дом Феликс.

— Что плохо?

— Прости, мысли вслух. Поведай мне, пожалуйста, о том, что я должен здесь делать.

— Нет, расскажи мне о том, что ты собираешься делать — Принятие и все такое.

— Хорошо, как много ты знаешь?

— Не слишком много. То, что я узнал, мне понравилось. Судя по тому, что я слышал, это изменило облик Земли. Нации не воюют с нациями, даже братья не воюют с сестрами. Человек, собирающийся обмануть вас в игре или в сделке, внезапно говорит вам об этом и ведет честную игру. Подрядчик никогда не назначает самую высокую цену, которую он может получить, — только свои издержки плюс справедливую прибыль. Человек, баллотирующийся на выборах, начинает с того, что рассказывает обо всех плохих поступках, которые он когда-либо совершал и рассказывает избирателям, какие у него есть вредные привычки, от которых он не смог избавиться, прежде чем он скажет что-нибудь о том, какой он хороший. Правильно?

— Это почти так. Я имею в виду, что это еще не все на 100 %. Но мы приближаемся к этому. Там, на Земле, сейчас лучше, чем когда-либо. Знаете, там были и плохие времена.

— Конечно, я знаю. Я не говорил вам, что я историк. Историк, если вы сторонник пуризма в древнем языке. Это означает, что я много читаю, много думаю, смотрю, что из прочитанного, по моему мнению, применимо к тому, где мы находимся и куда направляемся, и высказываю свое мнение по этому поводу. Здесь мы изучаем Старую Землю, вероятно, гораздо больше, чем домоседы. Это держит нас вместе.

— И все же вы послали за мной.

— А, это. Ну да. Видит Бог, ты нам нужен. Мы вот — вот разделимся на две части, если уже не разделились. На две а, может быть, и на три. Это генжи, понимаешь.

— Генжи?

— Генетическая инженерия. Им нравится называть себя Истинными Формами. Все они рождены на Медее — если их создание можно назвать "рождением’. Они, ну, произведены. Если нам нужен сверхгениальный математик или парень вот такой комплекции и вот такого роста для работы в шахтах, мы делаем его, вот и все. Не то чтобы мы когда-либо сильно отклонялись от нормы, потому что у них, конечно, может быть специализация, но им приходится жить с нами.

— Мы. Они.

— Ну, черт возьми, разница есть. Мы натуралы — натуралисты, как мы себя называем. Да, мы позволяем Богу выбирать гены и любовь. Так было всегда, именно это сделало нас, двуногих тварей, такими, какие мы есть. А теперь они приходят и ведут себя так, как будто они выше нас по званию!

— Так ли это?

— Где бы мы их ни сконструировали, они уверены в своем превосходстве. Их специализация — она на высоте. Почему нет? Но как ты думаешь, они благодарны? Ни за что! Посмотрите, они пытаются рассуждать и так и так. Они превосходят нас, потому что хороши в том, для чего были созданы. И они обделены, потому что у нас есть история, древняя родина, родовая память, а у них ее нет. Они лучше нас — и они обделены. Они не могут получить и то и другое сразу, но они хотят и того и другого сразу. И здесь начинаются проблемы. Большие неприятности. А Медея недостаточно велика для таких неурядиц. Хорошо. Медея — да, но земные конклавы — нет. Поговаривают, что нас вытесняют генжи.

— Куда?

— Туда. Там настоящий ад, Дом Феликс.

— Кто говорит, что генжи вас вытесняют?

— Ну, все.

— Кто, все? Это генжи вам так говорят?

— Нам они ничего не говорят!

— А-а-а. Так это вы, туземцы, говорите это друг другу.

— Что ж, похоже на то.

— Так ли это? — Дом Феликс сделал паузу. — Скажи мне вот что. Им нравится, когда их называют генжи?

— О боже, лучше не надо. Только не в лицо.

— Ммм. А как они называют тебя между собой?

Отцу Феликсу показалось, что этот человек цветной. Когда ответ, казалось, слишком долго не приходил. Отец Феликс молча повернулся к нему и снова стал ждать. Наконец Альтаир тихо произнес: "Ваг".

— Что?

— Единственное число, Ваг. Во множественном числе — ваги. Это означает "вагина" — рожденные вагиной. И многое зависит от того, как они это произносят. Было несколько довольно серьезных ссор.

— Я могу себе представить… А что это за третья сторона, о которой вы упомянули?

— А, эти, это мулы.

— Мулы?

— Иногда от натурала беременеет женщина-генжи. Но не от меня, меня они нервируют. И наоборот тоже. И обычно, если рождается ребенок, он вырастает бесплодным. Ну, если вы хоть немного разбираетесь в биологии, вы об этом уже слышали. Возьмем льва и тигра — крупные кошки, одинаковый рацион и привычки. Они не будут размножаться. Если вы попробуете это в лабораторных условиях, у вас может получиться один раз из двадцати попыток. И если не будет мертворождения, ты получишь мула.

— Да, я это знаю. Это само определение биологического вида. Одним из основных принципов принятия является простой научный факт, что на Земле нет такой формы человечества, которая не могла бы легко размножаться с какой-либо другой. Неважно, должны ли они это делать, неважно, могут ли — они могут. Как только вы это поймете, вы начнете понимать человека таким, какой он есть, — как отдельный биологический вид.

— И то, что мы имеем здесь, — сказал Альтаир. — это другой биологический вид, и это все, что мы хотим сказать.

— Но у тебя все еще есть Мулы, и это значит, что вы все еще очень, очень близки. Скажи мне, что думают Мулы?

— Это то, чего мы на самом деле не знаем… Дом Феликс, ты знаешь, что такое "промежуточное голосование" на древних выборах?

— Это когда небольшая партия набирает достаточно голосов на ближайших выборах, чтобы решить, кто из крупных победит, хотя им самим придется проиграть.

— С каждым разом ты нравишься мне все больше и больше, — с теплотой в голосе сказал Альтаир. — Ситуация с мулами такова… Никто не знает, на что они решатся. Но вот что я тебе скажу о них — в умственном отношении, в работе, они варьируются от отличных до хороших.

— Это самое приятное, что ты сказал обо мне за весь день, — произнесла Уоллих с порога опасно сладким голосом. — Дом Феликс. Я одна из тех мулов. Хи-хи и все такое…

— О Боже, Уолли! Я, я не хотел, я имею в виду, я… — Альтаир почти в отчаянии повернулся к Дому Феликсу. — Послушай, там стоит лучший специалист по синтезу на всей Медее. Нет никого, кто мог бы сравниться с ней, никого. Химия, биохимия, физиотерапия, психотерапия, она может управлять любым оборудованием в этом заведении, да, она может починить любое оборудование. Именно это я только что говорил ему, Уолли!

— Я так рада, — твердо произнесла она, и в глазах ее стояли слезы. — А теперь скажи ему, что у меня такой же чуткий слух, как у тебя, такие же нежные чувства, как у тебя, и я могу причинить боль не хуже обычного человека. И она тихо повернулась и ушла.

Альтаир вскочил на ноги.

— Чувак, я действительно здорово облажался. Я, пожалуй, пойду и…

С холодной суровостью, которой Альтаир еще не видел, Дом Феликс указал на кровать рядом с собой.

— Тебе лучше снова сесть, — мягко сказал Дом Феликс. — Мгновение замешательства, затем Альтаир подошел и сел.

— От того, что я буду гоняться за ней сейчас, не будет ни малейшего проку, насколько я могу судить, а я так и делаю. Сойдет и позже и я помогу, если смогу — а я могу.

— Итак, ты чуть не поставил меня в неловкое положение, выразив свою симпатию ко мне. Я собираюсь поставить тебя в неловкое положение дважды. Первое — ты мне нравишься, ты мне очень нравишься. Я думаю, что ты очень сообразителен, и я думаю, что твои инстинкты находятся на правильном пути, и я думаю, что ты в основе своей честен. Второе: я думаю, что твой долгосрочный взгляд на человеческие дела настолько сильно завладел тобой, что ты потерял связь с краткосрочным взглядом — вот здесь, сейчас, на Медее. Ты сказал мне, что твоя задача здесь — применить эту ссылку, а я говорю тебе, что ты этого не делаешь и, следовательно, вы не выполняешь свою работу.

— Подождите — ка…

— Настало время испытаний, Господин историк, я рад, что это ваша специальность, и что я могу говорить на эту тему, и что я могу изложить свою точку зрения просто и быстро, не уклоняясь от ответа. Вы знаете, кто такие катаристы?{23}

— Ну… Я…

— Гугеноты, якобинцы?

Альтаир кивнул.

— Гугеноты были…

Дом Феликс неумолимо продолжал: — Вальденсы, адамиты, Иргун Цвей Леуми{24}, мормоны, Мау-Мау, Пье-Нуар, Конфедерация, симбионты? Фредовы рейдеры? Санкюлоты? Полярная банда, ИРА, палачи из Анзака, ООП?

— Большинство из них. Во всяком случае, многие из них. Полярные…

Переопределение. — Спросил Дом Феликс. — Какие проблемы были во время Тридцатилетней войны? Откуда взялась история о том, что мужчин и женщин вешали за то, что они носили зеленый цвет? Знаете ли вы, что мужчин подвергали порке, а церкви поджигали за то, что они клали или не клали конфеты на алтарь? Почему на человека охотились и протыкали его копьем, как кабана, только потому, что видели, как он поднимал бокал вина над стаканом воды? В чем были проблемы? В чем заключались проблемы?"

— Ну, в случае с…

— Ах! Ты знаешь. Вы знаете, потому что вы мистер историк. Но предположим, что вы не мистер историк. Вы современный человек с хорошим образованием и хорошей биографией, и я говорю вам: Катаристы. Я говорю — Вальденсы. Я говорю. в чем проблема?

— Я… я думаю, я должен был бы сказать — я не знаю. Я должен был бы сказать. Я посмотрю…

— Но если я скажу, что современный землянин, имеет ли значение, в чем заключаются проблемы? Для вас это действительно имеет значение?"

— Хорошо. Думаю, нет. Не сейчас.

— Ага. Теперь у нас есть это. Не сейчас, Альтаир Второй. Я подчиняюсь тебе, оглядываясь на долгий путь истории, можно сказать, что тогда не имело значения то, за что люди сражались и умирали, были заключены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и сожжены: что в глубочайшем смысле не имело значения, повернул ли человек свое лицо к Мекке, Риму или Кентербери или стоял в одиночестве на скале в горах и вознес молитву восходящему солнцу. Или платил десятину тому или иному императору. Да, конечно, это было важно для этого человека, но в более широком смысле эти вопросы не имели реального значения. Я читал историю о человеке, который проследил за тремя столетиями войн и убийств, чтобы найти основной закон, и оказалось, что это была ссора из-за королевского завтрака по поводу того, следует ли разбивать вареное яйцо с тупого конца или с острого.

— Это было, ах да, Дин Свифт. "Путешествия Толливера".

— Спасибо. Я совсем забыл. И теперь я заявляю вам, что ваши разногласия здесь, на Медее, с вашими Натами и Мулами и Вагами и Труформами относятся к той-же категории и… не имеют… значения.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. С каждой минутой Дом Феликс становился все меньше и меньше. Альтаир II становился все больше и больше, пока не взорвался.

— Ей-богу, это имеет значение! Как вы думаете, можем ли мы рисковать появлением генжей? Труформы размножаются случайным образом — одни превосходят нас по размеру, а другие — по логике, у них двойной доминант и отродье, которое вырастет таким, с кем мы не сможем справиться? Неужели вы думаете, что мы хотим исправить ошибку Компьютерных войн, когда людям приходилось подчиняться командам своих собственных творений? Черт возьми, Дом Феликс, единственная причина, по которой вы только что выпалили все эти вопросы… о, черт. Вы действительно знаете историю! — заключается в том, что эти проблемы были решены — с ними боролись, победили и покончили с ними, и именно поэтому они не имеют значения. Это здесь и сейчас, и мы будем сражаться, мы будем истекать кровью. Я буду истекать кровью, и это нужно остановить! А потом, через тысячу лет, вы сможете оглянуться назад и сказать. только специалист может вспомнить, в чем были проблемы. Но вы не можете сказать этого сейчас.

— Я могу сказать это сейчас, и я это делаю. Проблемы остаются такими, какими они были всегда, когда мужчины нападали друг на друга. У тебя есть власть, и я хочу ее. У меня есть власть, и ты должен подчиняться. Я убью тебя, если ты не дашь мне власть. Я убью тебя, если ты будешь угрожать лишить меня силы. Это не имеет значения, это тривиально.

— Ну, если ты думаешь, что мы собираемся подчиниться кучке каких-то… каких-то… да они даже не люди!

— Альтаир, в моей книге по истории говорится, что время от времени вестготы, японцы, евреи, немцы, ирландцы, новые джибаро не были людьми, это…

— Пропагандистская болтовня, Дом Феликс, — устало перебил Альтаир. — Но на этот раз они действительно не люди.

— И я тоже действительно не человек.

Голос за их спинами был металлическим и не совсем монотонным, и в такт ему раздавались тихие хрипы, свист и писк, почти неслышимые. Дом Феликс обернулся и ахнул. Альтаир обернулся — и рассмеялся.

У задней стены на корточках сидело самое странное — животное? Создание? Существо? Монстр? — которое когда-либо видел Дом Феликс. Оно поднялось, когда они повернулись; оно было выше его, хотя и не таким высоким, как Альтаир. Оно было покрыто серо-голубым мехом, с большими выступающими треугольными лапами, когтистыми ступнями с тонкими лодыжками и чрезвычайно массивными бедрами, по форме напоминающими волчьи, но, очевидно, соединенными с чем-то очень похожим на человеческий таз, поскольку оно могло стоять прямо, почти выпрямив ноги. Руки были длинными и тонкими, как изогнутый стальной трос, но, в то же время, казались мускулистыми… То, что поначалу казалось украшением или даже чем-то вроде одежды, оказалось необычайно длинным хвостом, обвивавшим туловище по диагонали вверх от основания, прямо над небольшим брюшком, и так далее, пока его заостренный костяной кончик не уперся в область того, что должно было быть у человека — ключицей. Вокруг шеи была закреплена металлическая лента с небольшой решеткой и тонкой изогнутой проволокой, заканчивающаяся шишечкой размером с ноготь большого пальца, которая находилась в нескольких сантиметрах от рта — или, лучше сказать, морды? Высунулся и втянулся пурпурный язычок. Он позволил отцу Феликсу увидеть вспышку бело-голубых зубов, явно принадлежавших всеядному животному, с притупленными клыками и очень ровными, явно острыми резцами. Самой привлекательной особенностью, замеченной Домом Феликсом были кисти рук, на которых было по два противопоставленных пальца с двумя суставами и два очень длинных пальца с маленькими изогнутыми когтями, а на ладонях — пара выступающих хитиновых клешней, или клювов, по форме напоминающих клюв попугая, но более тонких. Когда двое мужчин поднялись и повернулись, он стал ударять и скрести двумя парами клювов друг о друга, издавая сухой звук, пронзительный стрекочущий звук.

— Смеется, — сказал Альтаир Дому Феликсу, на мгновение повторив руками движения существа. — Он так смеется. Вслух он воскликнул: — Аквар! Это ты, старый длиннохвостый попрыгун, я рад, что ты зашел! Наконец — то, это Дом Феликс — он только что прибыл. Дом Феликс, это мой самый старый друг с Медеи. Действительно. Он обычно качал меня на руках, пока моя мама работала в лаборатории.

Длинные тонкие губы задрожали и зашевелились: послышалась странная последовательность свистков и щелчков, а маленькая металлическая решетка произнесла: “Пожалуйста, добро пожаловать и будьте самыми счастливым, Дом Феликс. Мы много говорили о вас и о том, как вы спасли Землю.

— Я тоже много слышал о вас — вы настоящая знаменитость на Терре, вы знаешь. И, пожалуйста, я не спасал Землю, вовсе нет. Я думаю, что Движение, в котором я работаю, принесло много пользы, оно делало это до того, как я присоединился к нему, и все, что я делаю, — это пытаюсь вернуть то хорошее, что оно принесло мне.

— Ах, пожалуйста, удлинись.

Дом Феликс повернул озадаченное лицо к Альтаиру. тот рассмеялся и сказал: — По сути, он имеет в виду, что не надо скромничать. Спроси его, сколько ему лет.

— Что?

— Давай давай.

— Аквар, не могли бы вы сказать мне, сколько вам лет?

— Чирик-чирик-чирик — "Я достиг зрелости",

Альтаир сказал: — Вы знаете, согласно записям, именно такой ответ он дал более восьмидесяти земных лет назад? Спроси его, почему он — единственный Аркан (это его город — Арка) — единственный, кто когда-либо изучал наш язык.

— Почему, Аквар?

— В этом нет необходимости.

— Это тоже было восемьдесят лет назад, — сказал Альтаир. — За много лет до этого он появился в анклаве, когда там не было ничего, кроме купола и нескольких полей. Он просто слонялся без дела, не хотел есть, вообще ничего не хотел. Служба безопасности поначалу была очень встревожена, но, слава богу, у нас был Большой Начальник, у которого хватило ума не взорвать его. Только бдительная охрана и наблюдатели. Однажды — один из них, славный Генжи, Труформ по имени Зило, заметив эти звуки, он утверждал, что распознает слова. Над этим поработала целая команда и разработала первую версию этого компьютерного переводчика, который он носит. С тех пор он был значительно усовершенствован. И он очень помог. За эти годы он организовал дюжину или больше экскурсий по окрестностям, но уже не так много — там ничего не меняется. Но мы научились проектировать жилые дома и научились строить так, как они устроены. Вы сами увидите, когда начнете передвигаться.

Пока он говорил, медеянин стоял совершенно неподвижно, склонив голову набок.

Дом Феликс внезапно осознал, что у него нет бинокулярного зрения. Как у кролика, белки или большинства земных птиц, повернутая голова означала, что Аквар смотрит прямо на него. Альтаир говорил.

— Ни Аквар, ни какой-либо другой Аркан никогда ничего у нас не просили и не брали. Даже когда наши инженеры думали, что у них есть лучший способ что-то сделать, или какое-то устройство, которое они могли бы использовать. Арканы просто посмотрели на это и ушли и старина Акваре просто не сказал бы, почему. "Мы довольны", — передразнил он, и медеянин защебетал — чирик-чирик. — И что за чертовщина: мы просто не конкурируем. Здесь много места, мы никогда не строили близлежащие территории или места для рыбалки или охоты, которые, как мы думали, могли бы им пригодиться: мы не можем есть одну и ту же пищу; просто нет причин для каких-либо трений. Так что со временем Аквар стал свободен приходить и уходить в любое время. Он не путается под ногами, у него на это настоящий инстинкт, и он никогда не заходит в запретные зоны или куда-либо еще, где он может навредить себе. Он будет говорить с вами столько, сколько вы захотите, в любое время, и никогда не обидится, если вам придется прервать его. Он ответит на любой вопрос — почти на любой, — и я просто не могу припомнить, чтобы он когда-нибудь задавал его.

— Он не возражает, что мы вот так говорим о нем за его спиной в лицо?

— Скажи ”нет", скажи "нет", — произнес странный смешанный голос. — Я очень приятный собеседник.

— Еще один землянин прибыл с Домом Феликсом, Аквар. Хотели бы вы с ним познакомиться?

— Его зовут Керт Роу. Я с ним встречался. Он, машины и теории — это счастливая гармония. Я не думаю, что они гармонируют с Медеей. Я не говорю ему этого. Я желаю ему счастья, пока он не отдохнет. Время покажет.

Альтаир застонал. — Ну вот, опять. Все из-за этого проклятого Оккама. Такая замечательная идея в теории — проективный компьютер, который выдаст вам простейшее из возможных решений, используя все данные, потому что, согласно "Бритве Оккама", самые простые решения имеют наибольшую вероятность оказаться правильными. Но как вы объясните Оккаму, что проблемы на Медее не просты, решения, которые работают, никогда не бывают простыми, и, в любом случае, нет способа передать ему все данные?

— Тем не менее, это позволило значительно сократить время передачи данных с Земли на Медею, получать лазерный сигнал до тех пор, пока полет находится в пределах досягаемости, вычислять вероятные результаты и транслировать их в будущее — вот что привело меня сюда в это время, а не, возможно, сорок лет спустя.

— Это действительно ужасная мысль, — сказал Альтаир. Он обратился к медеянину. — Дом Феликс собирается решить все наши проблемы за нас.

— Попробую, — сказал Дом Феликс, подозревая, что в голосе жизнерадостного историка может таиться злая ирония.

— Я слышу, как он решает, — сказал Аквар. — Вальденсы, Адамиты, Иргун Цвей Леуми. — Пауза. — Альтаир-два, ты глубоко погружаешь ухо в рот дона Феликса. Уходи оттуда. — нова пауза. — Возможно, Дом Феликс очень велик. Или очень-очень велик. Или величайший землянин на Земле. На Медее. Скоро я узнаю.

Покраснев, как школьница. Дом Феликс сказал: — Я действительно не думаю, что я такой уж замечательный, Аквар.

— Верно. Правда. Но может быть. Скоро я узнаю.

— Я действительно не знаю, что сказать, — искренне пробормотал Дом Феликс.

— Скажи, что сейчас ты спишь. Ты устаешь больше, чем думаешь. Мечтай о счастье.

— О Боже, да! — воскликнул Альтаир. — Я не должен был мешать вам спать, вы так разволновались… — Он вскочил, развернул отца Феликса и осторожно опустил его на землю. Сон навалился на него стремительно, задержавшись ровно настолько, чтобы он услышал, как Аквар глубокомысленно произнес: — Нет никакого "должен". Есть только ”есть".

Керт Роу, светловолосый инженерный гений, лежал с открытыми глазами и встрепенулся, когда вошел Альтаир.

— Привет. — сказал он, резко приподнимаясь на локте, — вы знаете, кто это там?

— Конечно, знаю. Дом Феликс. И он просто отключился, что и тебе следовало бы сделать.

— Я имею в виду не только его имя. Вы знаете, кто он такой?

— Расскажите мне подробнее. Трудно понять, когда Оккам останавливается на фактах и переходит к прогнозам. Хотя прогнозы довольно впечатляющие.

- Я их не слышал, - сказал инженер, - но, оставаясь незамеченным, видел. И хочу сказать вам, что они не отдают должное этому человеку. Вы просто не знаете, что происходит, когда этот человек включает… как бы вы это ни называли, то, что он включает. - Он засмеялся. - Слова тут ни при чем, понимаете. Послушайте, я видел, как он ввел сто тысяч человек на стадионе в какое-то подобие, о черт, я хотел сказать, транса. Это был не транс. В трансе вы просыпаетесь.

— Он определенно вскружил мне голову, — сказал Альтаир, поджав губы.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Керт Роу. (Альтаир сомневался в этом) — Но вы должны увидеть его в действии, в толпе. Я имею в виду, прежде чем вы сможете оценить, что происходит, когда вы остаетесь с ним наедине. После того случая на стадионе, когда я узнал, что буду готовиться с ним в течение двух с половиной недель, я думал, что он разнесет меня в пух и прах за первые двенадцать минут. Но знаете что? Все это время он позволял мне говорить, он хотел, чтобы я говорил, он действительно слушал. Я был тем, кого вы называете "гуру", а он был учеником.

— Хорошо. Он был учеником. Он сам мне об этом сказал. Он сказал, что злится на себя за то, что у него так мало знаний, так мало таланта в вашей области, и как бы ему хотелось обладать хотя бы частью того, что есть у вас.

— Он это сделал? О… мой… — Это "мой" прозвучало как-то безнадежно, как будто он искал подходящие слова и не нашел ни одного подходящего, и ему пришлось остановиться на чем-то таком бледном. Альтаир надеялся, что тот на самом деле не спросит, было ли у него то же самое с человеком в черном бурнусе, и его надежда оправдалась: Керт Роу внезапно заснул с лучезарной улыбкой на лице. Альтаир не знал, как долго он стоял там, согревая свое сердце этой улыбкой.

— О!

— Он обернулся. Уоллих. Один длинный шаг и он возле нее. Он взял ее за локти и сказал: — Больше никакого "Мула", на публике или наедине. Никогда.

Слезы. Раньше у нее тоже были слезы. но какая разница! У него мелькнула безумная мысль, что у них, должно быть, другой вкус, у слез гнева и… и у этих слез. Он обнял ее, и она на мгновение прижалась к нему. Он поднял голову, затем повернул ее к двери, как бы намекая на это. Она отступила, посмотрела ему в лицо, широко раскрытое и уверенное, и покачала головой. — Не сейчас, Альтаир. И… не очень долго, но — спасибо вам. Она приподнялась на цыпочки, быстро поцеловала его в уголок рта и вышла.

Он взглянул на другую дверь, в соседнюю комнату, где спал Дом Феликс. "Маленький волосатый человечек, — подумал он, — ты здесь все двигаешь и встряхиваешь".

В последующие недели (Земные недели, конечно, Медея упрямо и благоговейно придерживалась времени Старого Света), Дом Феликс посещал, Дом Феликс наблюдал, Дом Феликс задавал вопросы, слушал и учился; он стал таким же вездесущим, как Аркан Аквар, появляясь повсюду, в любом месте, оставаясь в стороне.

Он был свидетелем отправления посадочного модуля, который доставил его сюда, и испытал странную смесь чувств, испытываемых всеми путешественниками; это было не похоже ни на какой другой полет с тех пор, как первые люди путешествовали, поднимались на борт, уносились вдаль, высаживались на берег, потому что не было ни махания с борта, ни сообщения из-за горизонта, ни кресла капитана, ни стюардессы — ничего этого. Семнадцать дней длилась психологическая и биологическая подготовка, а затем погружение в биоэнергетическое фазоинверсионное поле — и все это на планете. Субъективно путешествие длилось мгновенно, объективно — около полувека. В промежутках между этими крайними периодами времени проекционный компьютер Occam пил информацию, пока она не иссякала, поглощаемая расстоянием; производил экстраполяцию и, когда мог, искал и находил свою противоположность на приближающемся корабле (поскольку запуски, какими бы редкими они ни были, были рассчитаны так, чтобы совпадать по времени отправления и прибытия, так, чтобы они могли проходить мимо друг друга где-то в районе середины пути). Пока у них была возможность, они обменивались информацией, а затем отправляли свои сообщения, с помощью лазерного луча, в пункты назначения, так что, когда они прибывали, все их новости и информация были уже там; трудно было воспринимать туристов как незнакомцев. Странным был только пункт назначения, да и то только для самого Туриста. Зная все это, было совершенно неописуемым эмоциональным переживанием наблюдать за отлетом шаттла, направляющегося на околопланетную орбиту, — запуск, который, если бы вы снова решили полететь, вы бы не почувствовали, полет, который от начала до конца вы бы по-настоящему не пережили, на корабле, который вы никогда не увидели бы. Несмотря на все это, запуск представлял собой расставание, сожжение мостов, упущенную возможность вернуть все назад, отменить планы, вернуться домой… и, особенно, впечатление, которое не могла полностью стереть никакая подготовка — ты не сможешь вернуться домой (эта горькая истина, которую так часто постигает любое растущее сознание), неизмеримо возросло: дома больше не было. Бег истинного времени позаботился бы об этом.

Его акклиматизация заняла значительно меньше времени, чем кто-либо ожидал, и вскоре он смог вполне комфортно расположиться на вершине, вдыхая 90 %-ный воздух Медеи и привыкая к странному и затененному свету Медеи — тому, что какой-то уже давно позабытый техник с поэтическим оттенком назвал "густым светом". Как и другие до него, он обнаружил, что его глаза все чаще и чаще отворачиваются от яркого света, окутывающего земные сельскохозяйственные предприятия, находя утешение в более приглушенных тонах местности и слабо светящихся тускло-оранжевых красках устья реки. Крылатые конструкции надворных построек очаровали его, потому что Земля никогда не видела ничего подобного; в конце концов, он заявит права на одно из них как на свое собственное.

Его главной заботой, конечно же, были люди, взаимодействие людей с людьми, а также людей и идей. Он завоевал доверие Большого начальника. Директор Кессеридж, прирожденный администратор, который так хорошо справлялся со своей работой, что ходили слухи, что он, возможно, настоящий профессионал, сделанный на заказ; так хорошо справлялся со своей работой, что она ему наскучила, так наскучила, как может наскучить только человеку, у которого нет ни какого другого занятия, кроме работы, с которой он справляется очень хорошо. Отцу Феликсу удалось заинтересовать его тем аспектом Принятия, который учил умению выслушивать, когда человек не прав, не поправляя его. Это было трудно сделать, поначалу он даже пытался постичь это, но когда начал практиковать, то обнаружил, что его все больше и больше приветствуют в местах и ситуациях, к которым он раньше никогда не осмеливался приблизиться. Он думал, что это чудо, а Дом Феликс — волшебник, и с тех пор все двери были открыты для маленького волосатого человечка в черном бурнусе.

Дом Феликс ознакомился со всеми разделами хозяйства Медеи: астрономией, сельским хозяйством, метеорологией, биохимией, радиологией, ксенологией, биоэнергетикой, экологией и всеми подразделениями жизнеобеспечения. Чаще всего он был студентом или специалистом — преподавателем; иногда он демонстрировал совершенно поразительные знания в той или иной области. У него не было интуитивного понимания механики или чисел в самом широком смысле этого слова, но он был очарован тем, на что они способны, как удивленный ребенок. Казалось, он (потому что это было искренне) стыдился того, что считал огромными пробелами в своей эрудиции, и его выражение этого можно назвать только откровенным смущением — немедленной готовностью объявить о факте, которого он не знал и который не мог постичь. Это было очень обезоруживающе и не вело к враждебности. И он начал демонстрировать свой жест или знак.

Интерес к этому проявлялся медленно. Он не навязывал это, не продавал и, казалось, не придавал этому особого значения; он просто делал это. Поначалу это воспринималось как простая причуда, но потом стало привлекать внимание, а затем и любопытство: когда в разговоре он делал этот жест, и было ли у этих случаев что-то общее? Какова была его цель и что он означал? Разговаривая с кем-нибудь, он протягивал руки ладонями вниз, положив левую на правую, и поднимал их почти на уровень лица, слегка наклоняя голову. Затем руки опускались, и разговор продолжался. Поначалу это считалось жестом приветствия или прощания — своего рода "сайонарой", — но постепенно стало заметно, что ни на одном из мероприятий этого не происходит.

Это делалось спокойно, но оказалось необычайно убедительно. Сложенные вместе и поднятые руки, казалось, защищались, говоря "Стоп!", но наклоненная голова превратила это в дань уважения, уступку: "В этом ты прав". Одно можно было сказать наверняка: что бы ни спровоцировало этот жест — напряженность, страстность, грубость, тот вид позитива, который когда-то назывался "быть неправым во весь голос", или даже простая неточность, — как только жест был сделан, все заканчивалось тем, что слово брал дом Феликс. Это был один из самых оригинальных стопоров, когда-либо изобретенных, и чем больше понимали ее значение, тем более действенной она становилась.

В тот день, когда в Медею пришло Признание, кто-то спросил о знаке: "Что это значит, когда ты так делаешь?” Дом Феликс улыбнулся и ответил. “Это способ стать". Долгое время он больше ничего не говорил об этом.

В тот день, когда в анклаве начало зарождаться Понимание, кто-то догадался спросить. "Способ стать кем?" И Дом Феликс улыбнулся и ответил. “Это способ стать самим собой”.

Он охотно обсуждал это, когда его спрашивали, хотя никогда не принуждал к этому. Он объяснил, что, когда он использовал этот знак, он отстранял свои собственные мысли и даже свою собственную идентичность и прилагал огромные усилия, чтобы стать другим человеком — видеть его глазами, чувствовать кончиками пальцев, мыслить всеми его методами и манерами, опытом и знаниями. Таким образом, жест действительно означал "Остановись” — но не для наблюдателя, собеседника или оппонента, а для самого Дома Феликса. И это было настоящее почтение, потому что в тот момент доминировал другой. И атмосфера уступки была настоящей, потому что в этот момент другой был таким же правым, таким же авторитарным, таким же властным, каким он себя чувствовал.

В тот день, когда Медея полностью приняла это, один человек использовал этот знак для другого — и Дом Феликс тоже.

И день, когда Признание смогло признать свою победу, был днем, когда Естественный человек использовал этот знак в разговоре с Истиной. Миссия была выполнена.

Конечно, эта задача не была выполнена за один час, поскольку концепция должна была впитываться в себя клетка за клеткой, как хлеб впитывает красное вино. И, как любая победа в сражении, она требовала закрепления и на это Дом Феликс теперь обратил свое внимание. В то время поднятые руки заменяли поднятый кулак. Дом Феликс работал над поиском первопричины разрыва между естественным и формальным. "Это должно быть просто”, - сказал он Альтаиру. "Все основные вещи просты. Сложные вещи могут быть жизненно важными, из них могут получиться великие произведения литературы и музыки, империи и человеческие катастрофы, но если они сложны, то по определению не являются основными". Альтаир провел с ним много времени. особенно после того, как Дом Феликс мягко указал ему на то, что ему следовало бы знать, на то, что ускользнуло от внимания историков с тех пор, как первый троглодит впервые пробурчал что-то на состязании с лесным волком в прошлом месяце: история — это не только тогда, но и сейчас. Дом Феликс, в свою очередь, был в восторге от ворчливых и содержательных комментариев здоровяка. “Вы познаете истину", — сказал он однажды. “И истина сведет вас с ума. Человечество так и не решило свои проблемы. Оно просто заменило их более серьезными”.

И Уоллих… Уоллих была бесценна для Дома Феликса благодаря своим обширным знаниям о множестве технологий и их теоретических основах. Ее способность проводить четкие аналогии между тем, что она хорошо знала, и тем, что она наблюдала, была настолько отсутствующей у Дома Феликса способностью, что вместо нее у него был своего рода вакуум. Как и у всех влиятельных людей до него, он был одержим, и ему недоставало способности синтезатора искать баланс в вещах, переворачивать монету, искать паритет, когда дисбаланс нарушался в желаемом направлении. Уоллих радикально изменилась с тех пор, как он прилетел, она, как всегда, была вежлива и деловита, но ни с кем не общалась. Она старалась быть полезной, почти незаменимой для Дома Феликса, выполняя все свои другие обязанности, и если это стоило ей отдыха и сна, она хорошо это переносила: никто не знал.

Третьим любимцем Дома Феликса был молодой инженер-агроном, который вместе с ним увлекся сельским хозяйством. Керт Роу. Как и предсказывал Альтаир II, оборудование, которое он привез с собой, — автоматическое оборудование для инверсии и нейтрализации гормональных ядов, которые делали земные культуры и бактерии смертельно опасными для медейских, — оказалось бесполезным, как и теория, на которой оно основывалось, ерунда. Столкнувшись с фактами, он не пытался их отрицать, несмотря на годы работы в области исследований и разработок того, что, по заверениям компьютеров, должно было сработать, но на самом деле не сработало. но всю свою энергию и дизайнерский гений он направил на решение новых задач, которых было с полдюжины, начиная от усовершенствования реактивного двигателя (говорят, это его рук дело — стабилизатор уровня) и новой центрифуги с высоким ускорением, заканчивая конвейерами для столовой и мольбертом сбалансированного освещения для художественной секции в рекреационном центре. Его понимание физических принципов было настолько ясным и непосредственным, что именно он, например, именно он, а не Аквар или кто-либо из старых мастеров, смог объяснить Дому Феликсу основную идею строения тайного крыла, просто взглянув на него. Теперь все земные здания были спроектированы таким образом, строительство куполов было практически заброшено. Свирепые, непредсказуемые ветры Медеи были способны смести практически любые наземные сооружения, подобно тому, как ураган разрушает здание, защищенное от ураганов. “Ей-богу, у них есть крылья!" — воскликнул Керт Роу, когда они с отцом Феликсом в первый раз выглянули из-за Пеллюсидара на территорию терранов. “Эти здания — видите? Крылья. Аэродинамические профили!"

Дом Феликс озадаченно разглядывал странные сооружения. Они вросли в землю и ощетинились короткими толстыми полками, как будто строитель, которому было поручено установить карнизы, страдал острым приступом сюрреализма и разрисовал крышу и стены короткими кусками камня. По команде Керта Роу он внимательно наблюдал за ними сквозь завихрения и удары медейских порывов ветра. "Крылья” дрожали, становились толстыми, затем тонкими, скручивались, деформировались.

— Как вам это нравится! — восхищенно сказал инженер. — Как насчет этого, черт возьми?

— Я не понимаю.

— Эти здания не борются с ветром — они его используют! Смотрите-ка… вон там — видите? Вы видите, что происходит? Эти пленки могут определять направление и силу ветра, превращая один край в передний, а другой — в задний, и выпячивать хорду настолько, чтобы обеспечить положительную или отрицательную подъемную силу, или… или… да… видите это? Они могут изгибаться от корня, действуя как рычаги управления на подводном судне. Но, работая вместе, они управляют ветром или используют его для снижения нагрузки, независимо от того, откуда дует ветер и насколько он силен. Но, Боже мой, они должны чувствовать и реагировать за микросекунды! Как, черт возьми, они это делают? — спросил он.

— Ты действительно спрашиваешь меня?

Дом Феликс был потрясен и по-настоящему скромен.

— Я пойду узнаю, — сказал Керт Роу и бросился прочь. Когда он был взволнован, он мог изъясняться на каком-нибудь своем наречии, что-то вроде детского лепета. Дом Феликс с восхищением посмотрел ему вслед и повернулся, чтобы полюбоваться щетинкой нервных крыльев.

Керт Роу действительно узнал и вернулся с объяснением, из которого Дом Феликс не понял и одного слова из десяти. Это была путаница чипов и микросенсоров, кассет высокого давления, выпускных клапанов, сердечников из динафлекса и других сплавов, микрокриогенные сверхпроводящие нити и многое другое. По определению, это не просто, подумал Дом Феликс, но это работает. Он был восхищен способностями Керта Роу в этой, по его мнению, непроницаемой области. Он позволил себе поплавать, ничего не понимая, в этом море слов, пока не услышал, как Керт Роу сказал: — и знаешь что? Это загадочный рисунок.

— Это что? Как я понял, у арканов не было технологий, о которых стоило бы говорить.

— Верно. Они этого не сделали. Они отращивают крылья для своих зданий. У них есть центральное здание с башней высотой в тридцать метров — при таком-то ветре!

— Выращивать их? — Спросил Дом Феликс.

— Это сумасшедшее место, — сказал инженер, и это был комплимент этому месту. Это сумасшедший магазин игрушек. Здесь самая лучшая погода, какая только была, то одно, то другое место: небольшие экологические очаги, всевозможные виды мутирующей радиации. Но посмотрите, даже на Земле есть маленькие растения, которые сворачивают свои листья, когда вы к ним прикасаетесь: почему бы не вырасти растению, которое приспосабливает свои листья, чтобы поддерживать растение при переменчивых ураганах? Выживание есть выживание.

— Что ж, это элементарно, — сказал Дом Феликс, в основном самому себе, и подумал, что основы могут быть простыми, но когда вы дойдете до конца, вы не получите ничего или даже метода: вы получите принцип. “Тогда зачем нам нужно все это оборудование?”

— Потому что мы являемся ядом для медейских форм жизни, точно так же, как они являются ядом для нас. Мы не можем работать с живыми растениями или с чем-либо живым, не можем быть надежными. Мы можем работать с их принципами.

— Это то, что я только что сказал, — и только тогда Дом Феликс осознал, что не произнес этого вслух. Он ушел, чтобы поразмышлять о природе основ и о природе принципа. И именно благодаря этому он добился признания Медеи.

— Я хочу узнать правду, настоящую правду кое о чем, — сказал он однажды Уоллих. — И я думаю, что спросить об этом следует у вас. Вы не натурал и вы не соответствуете действительности. Он заметил, что она напряглась, но только потому, что теперь он точно знал, на что обращать внимание. и искал это. Боже, она была классной.

Она спокойно посмотрела на него.

— И кем же я являюсь в твоих глазах?

— Настоящим человеком.

Это было совершенно правильно сказано.

— Что ты хочешь знать?

— Что-то, о чем, возможно, мне не следовало спрашивать. Если я действительно не должна… Ты сохранишь мой вопрос в тайне и все равно ответишь мне?

Она долго смотрела на него, не отводя глаз из-под обрамления густых медовых волос. Казалось, она нашла в нем мужчину, способного сохранить доверие, и, возможно, к тому времени у нее самой появилось такое, которое, возможно, стоило бы сохранить. Она кивнула.

— Спасибо. Это было не простое “спасибо”, нажатое на кнопку. — Наты плодовиты. Истинные — нет. Почему?

— Из-за того, как оформляется и декантируется Truform. Перестройка его ДНК дает ему необходимый особый талант, но лишает его способности к размножению. Но почему это должно иметь для него значение? Он, она, они могут заниматься любовью или сексом с удовольствием, как и все остальные, и если они хотят детей, то могут достаточно легко получить их по контракту.

— У него особый талант или структура, и это стоит ему деторождения. Одно означает другое.

— Все это знают.

Дом Феликс улыбнулся.

— Вы бы удивились, узнав, о чем "все знают" время от времени. Когда-то все знали, что старая Земля плоская, и если зайти слишком далеко, то можно упасть с края, а она покоилась на спине большой черепахи, и солнце обходило ее стороной.

Она рассмеялась.

— Нет.

— О да. Теперь все верят, что инженеры не могут создать что-то новое, не устранив плодовитость.

— Ну, они не могут. Или не хотят. И никогда не делали. Дом Феликс, к чему вы клоните?

— Я просто фантазировал, что, может быть, Земля круглая, как шар. Временами на его лице появлялась внезапная детская улыбка, и он использовал ее сейчас. — Я тут подумал, что, может быть, генетики могут привнести особую характеристику, не исключая фертильности, — всегда могли. Просто они этого не делают.

— Ну, они не могут, — решительно заявила она. — А если бы и могли, то почему со временем этого не сделали? Если бы они могли, то не было бы этих проблем между ними и Ва — эрами и Натами.

Он развел руками.

— Если бы я знал… наверняка. Я мог бы перестать фантазировать об этом, Уоллих, ты проверишь это для меня?

— Ну, конечно, если ты действительно этого хочешь, хотя это все равно, что выяснить, действительно ли мы дышим кислородом.

— Тогда выясни, действительно ли мы дышим кислородом, — улыбнулся он. — Но, Уолли, выясняй осторожно, хорошо? Я бы хотел, чтобы никто не знал, что я задаюсь этим вопросом. И — будь осторожна. Это может оказаться очень острым вопросом — более острым, чем ты думаешь.

— Я в это не верю. Но… ладно. Я буду осторожна. Она поднялась, окутанная воздушным вихрем, и вышла.

Дом Феликс откинулся на спинку шезлонга, который мягко массировал ему поясницу, и погрузился в медитацию. Через некоторое время его прервало тихое быстрое чириканье. “Аквар!" Он открыл глаза: он был прав. Странное существо присело на корточки у стены рядом с дверью, сложив свои длинные странные руки вместе в своем обычном стиле смеха.

— Ты смеешься надо мной. Дом Феликс произнес это без злобы. К тому времени он уже вполне привык к появлениям Медейца, которые, казалось, происходили все чаще и чаще. Когда он размораживался, ему сказали, что Арканы, как и практически все остальное на Медее, здесь не было конфликтов с человечеством, не было конкуренции за что-либо, за исключением, возможно, жизненного пространства, и на большом количестве земли все еще было много места, и, вероятно, так будет всегда. Функция Медеи во вселенной — в понимании землян — заключалась в обеспечении единственного экспорта — знаний. Казалось, не было причин для появления Арканов или даже одного Аркана. у них была разная мотивация: приобретать знания без конфликтов, без конкуренции, без трений. И если время от времени Терран и Аркан находили друг друга забавными, этого следовало ожидать. Принято.

— Смеяться — значит быть умным, ты глупец.

— Что?

— Я вижу, что тебе стыдно смеяться.

— Аквар, я не понимаю…

— Смех — это притворство, все знание — притворство, — продолжал почти бесцветный голос, на фоне негромких писков и бульканья. Дом Феликс перестал пытаться отвечать и начал просто слушать, пытаясь уследить за ходом событий. Смеяться — значит скрывать страх. Смеяться — значит быть несчастным. Я рад, что я — это не ты. (Дом Феликс наконец понял, что Аквар составляет список.) Смеяться — значит дарить тебе счастье, а потом радоваться вместе с тобой. Смеяться — значит, внезапно восхищаться. Смеяться — значит, я вижу, что мне нечего сказать. Смеяться — значит, мне нечего сказать, не могу подобрать нужных слов, нет, никогда и не должен больше говорить. Смеяться — это еще, еще, еще. Чирик-чирик.

— Ах, — сказал Дом Феликс. — Вы хотите сказать, что существует много видов смеха, и он может означать самые разные вещи. Вы совершенно правы. О смехе написаны целые большие книги, целые исследования. Итак… почему вы смеялись надо мной?

— Внезапно — быстро восхищаюсь. Снова. Больше.

— Что ж, спасибо, Аквар. Я действительно не знаю, что я мог сделать, чтобы заслужить это.

— Все. Пока.

— Пока что. Ты хочешь сказать, что я на правильном пути. Двигаюсь в правильном направлении.

— Что правильно? В голосе не было интонации, указывающей на то, что это может быть вопросом, но что еще, подумал Дом Феликс, это могло быть? Что правильно? Что правильно, для кого, при каких обстоятельствах и. в период роста и перемен, надолго ли? Что правильно? Это был важный вопрос.

Он рассмеялся. Смеяться — это то, что мне нечего сказать и медеец защебетал вместе с ним.

Некоторое время они сидели в дружеском молчании. Во время своих многочисленных встреч со странной медеянкой — а он понял, что в последнее время их было очень много, и их число росло по мере того, как он перемещался, заронить семена Принятия — он заметил, что его вполне устраивают молчаливые краткие появления и разговоры, короткие и продолжительные, поверхностные и немногословные, как они происходили, но также и с ассоциацией типа "быть вместе". — Быть- вместе. — пробормотал он.

— Чирик-чирик-чирик-чирик.

Вошла Уоллих.

— Дом Феликс, я-о-о…

— Чирик-чирик. Аквар поднялся с корточек у стены и пошел прочь.

— Надеюсь, я не…

— Он все равно собирался уходить, — перебил ее Дом Феликс. (Откуда он это узнал? Знал ли он об этом?) У него не было времени обдумать это: слова вырвались у девушки сами собой.

— Я никого не спрашивала. Я имею в виду, я спрашивала, но это был не кто-нибудь, а Главный. Думаю, если бы вы меня не предупредили, я бы зашла и спросила Джета, или Харрика, или еще кого-нибудь из специалистов по генжинирингу, но я этого не сделала. Я подошла к компьютеру, и знаете что?

— Думаю, что да.

— Там просто значилось: СП. Я спросила, является ли стерильность результатом характерной инъекции, и получила СП. Я спросила, обязательно ли изменение структуры ДНК приводит к стерильности, и там было написано СП. Я задавала один и тот же вопрос со всех возможных сторон, и это все, что я получила — СП, СП, СП, СП.

— Я не знаю, что значит СП.

— О. Стандартная Процедура. Но, знаете, это глупый ответ. Это вообще не ответ!

— Совершенно верно.

— Как будто Центр был запрограммирован на то, чтобы отвечать на любой вопрос подобным образом.

— Совершенно верно.

— Как вы догадались, Дом Феликс?

— Я не знал. Просто… ну, так и должно было случиться, что Ваги, Джиги и Мулы — извините меня — и весь этот страх — должно было быть что — то, о чем люди просто не знали. Такого рода страх всегда возникает из-за чего-то, чего люди просто не знают. В данном случае это не та или иная группа, которая не знает; никто не знает, поэтому все подозрительны и боятся. Скажи мне что-нибудь, Уолли. Что касается стандартной процедуры — кто ее установил этот стандарт?

— О, кто знает? Генная инженерия проводилась на Медее в течение ста лет, а еще раньше процедуры были запрограммированы на Терре. Единственные изменения, которые мы делаем здесь, связаны с особенностями конструкции: физической, ментальной, а не с неограниченным их количеством. Основные процедуры — то, что формирует целостное человеческое существо, — ну, они просто повторяются, вот и все.

— Это называется "традиционно", — сказал Дом Феликс, — и это приводит к правилу мертвой руки. Уолли, причина, по которой я просил тебя быть осторожной в своих вопросах, заключается в том, что я подумал, что мы наткнулись на глубокий, темный, смертельно опасный заговор. — Его улыбка появилась и погасла. — Это не так. Это мертвая рука. Это люди, которые давным-давно поступали правильно, и то, что они делали, осталось после них, те же самые вещи, тем же способом. в то время как мир и вселенная менялись вокруг них. Спросите Альтаира о марксизме и ревизионизме. Спросите его о католицизме и Лютере. Максимальный воротилы нашего вида никогда не известно, величайшими мыслителями, имеют, один и все, сделал одну непростительную вещь: они умерли, и их достижения замер в этот момент. Ничто во Вселенной никогда не останавливается, кроме человеческой политики, человеческого решения той или иной проблемы; и когда мы останавливаемся, мы терпим неудачу. Остановка — это единственная неестественная вещь, которая существует; каждая сила в природе, каждый объект во Вселенной находится в движении, меняется, преображается… — Мысленно он повторил почти неизменные слова Аквара о том, что правильно… "Ничто, — думал он, — не является правильным во всех отношениях и навсегда". Он вскочил на ноги. — Я иду к Большому начальнику. И он так и сделал, ясноглазая черная пуля, вылетевшая из медововолосого технического синтеза! изумленно глядя ему вслед.

И где-то там, в сгущающихся сумерках, которые на Медее считаются дневными, на обратном пути в свой город Чародей хлопнул в ладоши: чирик. Чирик-Чирик-Чирик…

Остановись и позволь мне поприветствовать тебя — жест согласия — распространился по анклаву к тому времени, как Большой вождь произнес слово, последнее слово, которое навсегда сгладило опасные трения между группировками. Это была — когда-то была — тайна из тайн, психологический динамит, который вполне мог разнести человеческие колонии на куски, унесенные коварными ветрами Медеи, чтобы прибывающие корабли могли найти их и удивиться. Секрет был просто в том, что стерильность не была ценой особых способностей; что при создании подлинной формы из нормальных человеческих генов стерильность достигается в результате одной запрограммированной операции по изменению ДНК, а применяемые особые способности — совсем в другой; другими словами, стерильность вовсе не обязательна для любого человека, но она необходима для всех.

Поскольку без этого новая черта передавалась бы по наследству, а изменение генофонда было неизбежным и непредсказуемым. Чтобы сохранить особые связи, которые Медея ощущала с родной планетой, возможность подлинного изменения видов была немыслима, поэтому Тм-формам просто не разрешалось размножаться. Однако все остальные человеческие качества были сохранены ради гармонии в колониях. Это казалось очевидным и простым решением, и оно было на грани провала, когда прибыл Дом Феликс. Оно должно было провалиться, потому что было навязанным решением; любое решение, навязанное какой-либо части человечества, рано или поздно обречено на провал. Выжить может только правительство, основанное на согласии управляемых.

Объяснить это колонистам с самого начала, возможно, было невозможно; то, что это знание было свободно передано принимающему обществу, устранило все противоречия. Сопереживать, чувствовать кончиками пальцев другого человека и видеть его глазами — вот цель Принятия и средство для ее достижения.

И Дом Феликс сотворил свое чудо всего за четыре земных месяца. И Большой Вождь сказал отцу Феликсу: "Теперь разберись с Арканами”.

— Они просто чертовски сдержанны, — объяснил Альтаир II Дому Феликсу. — Я почти могу понять, почему они не предлагают нам ничего из того, что у них есть, но для них просто не имеет смысла отказываться от того, что мы предлагаем. Для них это было бы только прибылью, а не убытком. Мы разработали для них наземный транспорт, например, защитные накидки на плечи, ботинки, чтобы их не покусала местная природа, но нет, вот и они, босиком, пешком, во власти этих сумасшедших ветров, сумасшедших насекомых и зверья. Не думаю, что они отдали нам флигель. Мы наблюдали за ними, мы копировали их, мы проектировали их по-своему. Но они никогда ничего не предлагали.

— А как насчет их города? Чем они там занимаются?

— Ничего! Я имею в виду. Я действительно не шучу, совсем не шучу. Прежде всего. Район — это не город. Я бы назвал это чем-то вроде святилища, если бы на мгновение подумал, что у них есть религия или какая-то благоговейная философия, но у них ее нет, а если и есть, то это не видно невооруженным глазом. Чем они занимаются? Ничем! Они сидят сложа руки, вот что они делают. Если у вас есть возможность пойти туда, не беспокойтесь. Центр может предоставить вам все голограммы, которые вы можете сделать; если самоубийство — ваше хобби, вы можете до смерти заскучать с ними. Там ничего не изменилось за прошедшее столетие. Они просто сидят там — ни разговоров, ни музыки, ни ритуалов, и уж точно никаких развлечений и игр. Никакого сельского хозяйства, никакой торговли, никакого производства. Время от времени около дюжины людей встают и уходят, уходят гуськом в горы. Время от времени к ним возвращается около дюжины человек. Те же они или нет, узнать это невозможно. Они не носят одежды или украшений, так как вы можете определить, кто здесь хозяин, шеф или что-то в этом роде? Они не пользуются оружием, даже заостренной палкой. Они поддерживают порядок в основном вручную — должен признать, они могут сделать чертовски много с такими руками. И они просто сидят.

— А как насчет Аквара?

— К настоящему времени вы знаете столько же, сколько и все остальные, а может, и больше. Он провел с вами больше времени, чем с кем-либо еще. Может быть, он какой-то чудак. Может быть, он единственный из всех, кто когда-либо рождался, у кого было хобби, и мы — это все. Одно можно сказать наверняка: он единственный, кто может говорить с нами или когда-либо говорил. Можете не сомневаться, что как только у нас заработал этот переводчик, мы заработали больше — более сотни. Мы думали, что это настоящий прорыв, что мы будем проводить конференции, что мы найдем специалистов, что у нас будет краткое представление об их истории, культуре и науке, если таковые имеются, не говоря уже об их знании местной флоры и фауны.

— Ладно, забудь об этом. Мы соорудили для Аквара упряжь, чтобы он мог отвезти некоторых из них обратно в Район, но он просто вежливо отказался. "В этом нет необходимости". — Вот и все, что он мог сказать по этому поводу. ”В этом нет необходимости". Итак, мы отвезли их на место в колонне циклеров. Попытались раздать их. Арканы отказались их брать. Так что нам просто пришлось сложить их в кучу и оставить там. Они просто лежали там, куда мы их положили, пока их не начали пинать ногами и они в основном не потерялись. Держу пари, что кое-что еще валяется там.

— А как же Аквар? — Снова спросил Дом Феликс. — Я никогда по-настоящему не говорил с ним о Медее или Арканах. Может быть, он и говорил… Ей-богу. он уводил разговор в сторону от этого. Но нам всегда было о чем поговорить. Своего рода философия, к которой… ну, к которой я могу прикоснуться, но не могу постичь.

— О, конечно, я понимаю, что вы имеете в виду. Но, черт возьми, он не человек, и было бы глупо ожидать, что он будет мыслить как человек, — сказал Альтаир. — Но от него не было никакой пользы в том, что касалось местной флоры и фауны, погоды или, черт возьми, чего угодно еще. Большой вождь, который у нас был раньше, так разозлился из-за этого, что запер Аквара: запретил ему входить в помещение. Аквар не спрашивал почему. Ни тогда, ни когда-либо еще, он не уходил, простоял там на ветру несколько недель, пока Старый вождь не смягчился и не впустил его обратно. И тогда он тоже не спрашивал почему. — Он покачал головой. — Но если ты сможешь заставить этот трюк с Принятием сработать с Арканами, это принесет бесконечную пользу. Как вы думаете, сколько времени нам потребуется, чтобы узнать о Медее столько, сколько любая из этих жаб-прыгунов могла бы рассказать нам за один час реального общения? Возможно, месяцы, годы.

— И пока вы объединяете различные виды, — резко добавилАльтаир. — Посмотрим, что ты сможешь сделать с Уоллих. Мы с ней часто развлекались и я не против тебе признаться. Я скучаю по ней.

— Вы с ней редко видитесь? — Дом Феликс был удивлен, но ведь он был занят.

— Я ее ни разу не видел! Ни разу с того дня, как тебя разморозили. Она все время рядом с тобой и сама выполняет свою работу.

— Она мне очень помогла. В ней есть что-то особенное. Я бы все отдал за то, чтобы она разбиралась… ну, в общем, во всем.

Альтаир кивнул.

— Синтез!. Она была произведена на свет одним из них. Правда. Также синтез! Созданный специально для этого, но я верю, что она лучше, чем он. Во всем этом месте есть только одна голова, которая может сравниться с ней, а это ваш друг Керт Роу. Звучит немного глупо, ну, по-детски, понимаете, о чем я? Но в области технологий он такой же, как Уолли в теории. Супер-гений. Это не то, что они знают, а этого достаточно. Они так думают.

Дом Феликс кивнул.

— Это меня просто поражает. Что ж, если хочешь. Я расспрошу ее о тебе.

— Я бы хотел, чтобы ты это сделал. По правде говоря. Я сам себе удивляюсь. Никогда не думал, что буду так сильно по ней скучать.

Дом Феликс отправился в Арку. Он был достаточно мудр (или опытен), чтобы понимать, что, хотя конечное завершение его миссии было еще далеко в будущем, оно было выполнено. Он также был достаточно мудр, чтобы отделить это наблюдение от принятия желаемого за действительное и поверить, что это так. Но такого человека, как Дон Феликс, невозможно остановить только потому, что с ним покончено, и предложения Большого вождя (в качестве случайной прихоти) и историка Альтаира II (в качестве воодушевляющего и весьма лестного предложения) было достаточно, чтобы дон Феликс понял, что это его главная задача, и он решил ее выполнить и он справился с этим. Добиться признания не только между различными группами человечества, не только между теми, кто казался видами и подвидами человечества, но и на самом деле между человечеством и совершенно другим видом — это было бы достижением его жизни.

Он сидел с готовностью, а затем с мрачным видом, просматривая бесконечные часы голографических отчетов об экспедициях в этот район, охватывающих 112 земных лет назад и… действительно, Альтаир II был прав, когда сказал, что там никогда ничего не происходит. Однажды произошел сейсмический разлом, который разрушил почти треть центрального здания, и это создало несколько интересных визуальных эффектов, когда арканы, практически без инструментов, за исключением простых рычагов и чего-то вроде тележки с ремнями для переноски материалов, копошились над зданием, как потревоженные муравьи, и восстанавливали его с удивительной быстротой. Комментарий, прозвучавший в этот момент, привлек внимание к тому, на что Дом Феликс уже обратил внимание, — что каждый человек, казалось, был способен выполнить любую задачу с одинаковой степенью мастерства, и что все работали вместе без явного руководства со стороны лидера. Они не издавали ни звука, кроме учащенного дыхания, когда груз был тяжелым; не было слышно или видно, как они передают друг другу сигналы. Муравьи, по крайней мере, останавливаются и “приветствуют” друг друга, прикасаясь усиками. Пчелы “танцуют”, чтобы сообщить улью об этом. Если у арканов и был эквивалент, то он не был обнаружен (или еще не был обнаружен). Когда его спросили, как они общались, и если нет, как они могли сотрудничать, не общаясь друг с другом. Аквар пробубнил “В этом нет необходимости” через своего переводчика, и, как он часто делал, его больше никто не расспрашивал. И в двух случаях чувствительные аэродинамические профили крыла не выдержали безумных порывов медейских ветров, и конструкция была повреждена. Дважды — за столетие. Он видел, как прибывали наземные экспедиции, как земляне исследовали, тестировали и отчаянно пытались установить контакт с пассивными арканами и потерпели неудачу два года назад, как они неоднократно терпели неудачу в предыдущие девяносто лет. Он видел, как предлагаемые переводчики отказывались (лучше сказать, игнорировали), накапливались и при последующих просмотрах постепенно рассеивались и терялись. И замечание Альтаира о том, что в Арке никогда ничего не происходит, оказалось правдой. Главный зал и его башня практически не изменились со времени первых записей. Хозяйственные постройки появлялись и исчезали, но не сильно. Время от времени появлялась дюжина или два десятка арканов, и можно было видеть, как они удаляются в горы, пока их не скрывал “густой свет". Дюжина или двадцать человек спускались с гор и направлялись в зал — невозможно было определить, были ли это одни и те же люди или нет. Не было заметной половой дифференциации, и не было молодых. “В этом нет необходимости”, как объяснил Аквар (Объяснил?).

До тех пор, пока Дом Феликс не усвоил всю имеющуюся информацию (а чтобы сделать это, не тратя на это всю жизнь, ему пришлось попросить компьютер сообщать только об изменениях и удалять все повторения), он держал свои планы при себе и часть своего сознания посвящал разработке путей и средств, позволяющих убедить Аквара стать его гидом в Арке. В физических и географических ориентирах не было необходимости, и, конечно же, не было бы никакого сопротивления или вмешательства со стороны арканов, но ему нравилось думать, что у него установилась какая-то связь с вездесущим существом, и что он может расширить ее, если не использовать. Некоторые из его планов были довольно сложными, начиная с хитрости и заканчивая предложением посетить Арку, а Аквару сопровождать его. Многие из них представляли собой сценарии того, как можно манипулировать Арканом, чтобы он сам предложил это, а также нежелание Дома Феликса и постепенные уговоры. Он всегда сталкивался с трудностями, когда имел дело с существом, которое мыслило не хуже человека, но в то же время не было похоже на человека. В конце концов он решил начать с самого верха, или с самого низа, или как бы там ни было, что можно было бы описать как непреклонную прямоту, и он сказал.

— Аквар, я хочу пойти в Арку и хочу, чтобы ты пошел со мной.

И Аквар издал радостный писк, который переводчик воспринял как "Да”. Дом Феликс, полностью подготовленный и напряженный к долгой кампании проб и ошибок, перегруппировки и обхода с флангов, почти физически споткнулся, как человек, взбегающий по семи ступенькам, когда архитектор заложил в пролет всего шесть. Спросите его, из-за чего он упал.

Альтаир (после того, как он произнес неизбежное “какого черта?”) сказал ему, что ему придется сначала отправить Аквара и выехать на пару земных дней позже, потому что ни один аркан никогда не соглашался ездить на циклере, и единственной альтернативой было бы прокатиться на нем с Акваром, чего ни один человек в здравом уме не предпримет, особенно на Медее. Аквар, который присутствовал при этом разговоре, что-то пробормотал и пискнул, а его переводчик ответил. “Я еду верхом”. И Альтаир споткнулся о ступеньку, которой там не было.

Циклер — а это был один из новейщих, оснащенный устойчивой платформой, разработанной Кертом Роу, — не требовал особых инструкций. Маршрут до Арки сканировался много раз и не только отображался на большом экране, но и сравнивался со сканируемой реальностью по мере прохождения, так что любое изменение — например, валун на пути, животное определенного размера или таинственный пешеход — было бы замечено. Это было бы замечено, предупреждено и избегалось бы мгновенно и автоматически.

Как такового управления скоростью не было, но был простой рычаг переключения передач и кнопка включения/выключения режима "Оптимум". В положении on скорость была надежным балансом между производительностью и рельефом местности. Были предусмотрены ручные настройки скорости и рулевого управления, но трудно представить ситуацию, в которой они могли бы пригодиться. Машина поддерживала постоянную связь с анклавом, а не только с помощью постоянно готового голосового передатчика, который, впрочем, можно было отключить. включался бы снова даже при малейшей аварийной ситуации, а также подавал бы сигнал локатора, который невозможно было бы переопределить. Он питался от аккумулятора, который для наземных путешествий был практически неисчерпаем и который мог работать в течение нескольких дней подряд, прежде чем ему требовалась подзарядка, достаточная для повторного прыжка. Прыжки, по десять-двадцать метров за раз, выполнялись только тогда, когда компьютеры автомобиля решали, что они безопасны, после проверки всех параметров: скорости, уклона, запланированного курса, препятствий и особенно ветра. Странная стремительная поступь этой машины стала традиционной в анклаве, и даже послужила основой для некоторых любовных стихов: она (походка, а не поэзия) возбуждала некоторых землян, успокаивающий для других и абсолютно тошнотворный для некоторых. Утонченность Кена Роу смягчила все эти явления. Ему еще только предстояло найти свое отражение в литературе.

Два с половиной дня пешего похода за Арканом равнялись двум с половиной часам езды на циклере, и для Дорна Феликса было сюрпризом, обнаружить, что в его бурнусе было все необходимое снаряжение, и что время отправления полностью зависело от него, поскольку голограммы сообщили ему (и постоянно сообщали его), что Арканы не соблюдали никакого особого времени сна. Он был рад этому открытию, хотя и испытал легкое, как у ребенка, разочарование из-за того, что не было никаких приготовлений к сафари, толпы людей, машущих на прощание у ворот, или делегации, которая должна была пройти с ними первый километр, никаких леев на шее, ничего, что могло бы ускорить их путь за исключением (из трех разных источников) “Собираешься в Арку? За каким чертом? В Арке никогда ничего не происходит”. Они просто вышли из пятого коридора, расположенного на окраине Пеллюсидара, и с трудом пробрались через сумрачный, продуваемый ветрами комплекс к гаражу, где их ждал циклер с его жужжащими гироскопами и сверкающим прозрачным колпаком. (Это был Дом Феликс, который сражался, короткий плоский мех Акваре был бесконечно лучше приспособлен для того, чтобы его можно было схватить в бурлящей атмосфере Медеи, чем развевающийся и хлопающий на ветру бурнус.) Служащий подождал, пока они подойдут к машине, и велел Дому Феликсу поставить одну ногу на подножку, прежде чем активировать тент. Она отодвинулась ровно настолько, чтобы они могли юркнуть внутрь, прежде чем захлопнуться, и даже тогда потребовалось полминуты, чтобы откачать пыль, которая попала внутрь вместе с ними. Чип с курсом уже был подключен, и экран светился: все, что нужно было сделать Дому Феликсу, — это нажать на рычаг "Пуск". Когда машина развернулась, чтобы вписаться в намеченный курс, он увидел, как служащий поспешил обратно в свое укрытие: парень даже не помахал ему рукой. "Ну что ж", — сказал он бессмысленно, — "начинаем". Аквар, по-видимому, не счел, что это требует ответа. Они молча сидели бок о бок, пока циклер поднимался и опускался, скользил и поднимался с шипением. Они пронеслись мимо пронзительного сияния земных полей, света, так сильно отличающегося от множества естественных для Медеи огней, и дальше, в зыбкие сумерки сельской местности.

Какое-то время Дом Феликс наблюдал за проходящей сценой, но это потребовало больших усилий; в топографии Медеи есть сходство со многими различиями, и землянину нелегко разглядеть детали, даже стоя на месте. Прыжки и скольжение по нему сводили на нет надежду увидеть впечатляющее зрелище или убегающее животное, а устойчивая платформа лишала реальность стремительного движения по склону холма или подъема на склон. Земной глаз притягивает яркость, и он обнаружил, что уделяет больше внимания экрану перед собой, чем виду снаружи: это было все равно что смотреть на линейный рисунок Моны Лизы, а не на саму картину, и почему-то, к своему собственному раздражению, находил это более удовлетворительным.

От этих запутанных мыслей его отвлекло прикосновение к плечу, и он повернулся к Аквару.

Медеец указал двумя длинными пальцами на панель перед собой, где маленькая пластинка светилась зеленым. Он сделал легкое колющее движение в ее сторону. Дом Феликс осознал сразу несколько вещей: во-первых, никогда, ни разу, даже случайно, Аквар не прикасался к нему: прикосновение к его плечу было настолько необычным, что, каким бы легким и кратким оно ни было, он все еще ощущал его последствия. Во-вторых, он указал на управление голосовым коммуникатором анклава. В-третьих, он (также впервые) передавал что-то жестами, а не говорил через свой переводчик. Дом Феликс подавил желание выпалить вопрос и развел руками: "Чего вы хотите?"

Акваре снова ткнул пальцем в сторону светящейся зеленым пластины. Дом Феликс потянулся к ней — медленно, опасаясь, что это не то, что имелось в виду, — пока не коснулся ее. Он сразу же стал красным. с диагональной линией: по древней традиции: выключено.

"Ак…", но прежде, чем прозвучало полное имя, медеец повелительно взмахнул рукой, безошибочно давая понять. Дом Феликс заткнулся. К его изумлению, Аквар присел на корточки перед своим креслом и, захватив мощным клювом на ладони фиксатор, вытащил его. Панель приоткрылась, он открыл ее и сунул руку внутрь. Он не стал шарить: казалось, он точно знал, что делать. Раздался слабый щелчок, он поднялся и откинулся на спинку кресла.

Дом Феликс уставился на него в полном изумлении. Он никогда не видел, чтобы Аквар управлялся с какой-либо машиной или устройством, и ничто из того, что Уоллих или Альтаир когда-либо говорили о нем, не намекало на то, что он может что-то понимать в этом. Более того, ничто в этих бесконечных голограммах не демонстрировало использование инструментов, помимо клина и рычага, эти сильные и гибкие руки и тот инстинктивный, возможно, заранее запрограммированный дизайнерский талант, который потребовался для создания надворных построек (что примечательно, по единому и повторяющемуся образцу), на самом деле были не более примечательны, чем гнездо домашней птицы, или бобровая плотина, или пчелиный улей. И все же здесь был Аквар, удобно устроившись на мягком сиденье, он весело щебетал и авторитетно заявлял: “Теперь можно говорить. Автоматический диктофон тоже выключен”.

— Аквар, ты… как… Я никогда не знал… — Дом Феликс перестал отплевываться и попытался снова. — Почему ты никогда никому не рассказывал, что ты… что ты мог… знал, как… — Он снова начал что-то бормотать, поэтому замолчал.

Чирик-чирик-чирик. — "В этом не было необходимости".

— О, ради бога, не поступай так со мной.

Аквар был совершенно спокоен и ничего не сказал. Казалось, он ждал. Дом Феликс посмотрел на светящийся красным переключатель коммуникатора, на все еще приоткрытую панель под пультом управления. Теперь я могу говорить. Могу говорить так, чтобы нас не подслушивали и не записывали на пленку.

— Что ты хочешь мне сказать, Акварель?

Аквар, повернулся к нему торсом, отвернув голову, и Дому Феликсу снова пришлось напомнить себе, что у туземца нет бинокулярного зрения. Наклон тела странным образом усиливал ощущение, что за ним наблюдают. Тихое бормотание и стоны были переведены переводчиком как “Вы вселяете уверенность”.

— Спасибо. Что-то в неподвижности Аквара подсказало ему, что это не совсем правильно. Он исправился. — Если ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, то спасибо тебе.

— Не благодарите меня. Ошибочная уверенность.

Это прозвучало с запинкой: очевидно, Аквар раньше не употреблял таких слов

Ошибочная уверенность. Что же тогда означает правильная уверенность? Придаст кому-то уверенности в себе. Подбодрит кого-то. Уверенность… о, та уверенность, которую вы сохраняете.

— Ты хочешь сказать, что тебе есть в чем признаться? Такого рода…

— Да. Нет. — Долгая пауза. — Я доверяю тебе. Тыне говоришь.

— Продолжай. Я не буду перебивать.

Гибкие руки поднялись и сомкнулись, клювы соприкоснулись один раз. На этот раз никакого щебетания — и это тоже было впервые; в первый раз Аквар проявил нетерпение.

— Доверие, — сказал он наконец. — Я доверяю. Ты не разговариваешь. Никогда. Никогда. Никогда.

— Ах. — Внезапно его осенило. — Могу ли я сохранить тайну? Ты об этом спрашиваешь? Если ты расскажешь мне что-то по секрету, сможешь ли ты мне доверять? Это то, что ты хочешь знать? Поэтому ты, — он махнул рукой, — отключил коммуникатор и диктофон?

— Уверенность, да.

— Ну что ж, Аквар, — благоговейно произнес Дом Феликс. — Я даю тебе честное слово, что все, что ты мне скажешь, останется между нами. Я никогда не повторю это ни единой живой душе.

— Душа.

Вероятно, это был вопрос.

— Я никогда и никоим образом не повторю свою уверенность ни одному человеку.

— Никогда.

— Никогда.

Дом Феликс настроился на получение откровений — потрясающих откровений. Он с новым изумлением наблюдал, как Аквар соскользнул с сиденья, потянулся за панель и включил диктофон. Он закрыл панель, вставил фиксатор и жестом велел дону Феликсу включить коммуникатор. Ошеломленный. Дом Феликс так и сделал. (Только несколько недель спустя он узнал, что такие органы управления будут реагировать только на прикосновение человеческой руки, сконструированные таким образом, чтобы никакой падающий предмет или небрежно размещенный груз не могли случайно активировать их, и что рука медеянина не могла бы повлиять на этот тип переключателя. Насколько же хорошо это существо разбиралось в земных технологиях?) Он сидел, уставившись на своего собеседника, и испытывал целую головокружительную цепочку реакций: разочарование, недоумение, а когда открыл рот, чтобы потребовать дополнительной информации, гнев, потому что зеленый огонек коммуникатора сообщил ему, что он не может этого сделать, не нарушив доверия, которое он так искренне оказал всего лишь одному человеку мгновение назад. Затем его охватило восхищение мастерством манипулирования медеянина, несмотря на то, что он сам был его объектом… объектом? мишенью? жертвой? и он рассмеялся. Он засмеялся, а Аквар защебетал, и в назначенное время они прибыли в Арку.

Голограммы. Дом Феликс подумал: "они просто чертовски хороши". Он был далеко не первым, кому пришла в голову эта мысль: это было обычным наблюдением, а иногда и боевым кличем, на протяжении более чем столетия, прежде чем он покинул Землю. Психологи и педагоги долгое время сокрушались по поводу этого технологического усовершенствования, сетуя на растущую склонность землян погружаться в личную спячку под сиянием своих голограмм, опосредованно переживая другие места, другие времена в течение (иногда) нескольких дней подряд, пока автоматы кормили, массировали и убирали их выделения. С одной стороны, утверждалось, что голограммы расширяют сознание, умножают опыт и понимание, и что по мере того, как искусственное качественно приближается к реальному, а копия — к оригиналу, разницы практически не будет, с высшим благом на стороне совершенной имитации, поскольку она устраняет все опасности реального опыта. С другой стороны, так было всегда, и так будет всегда, часть человечества, которая настаивала на собственном реальном опыте и была готова рисковать и платить ценой потенциальных травм, агонии и смерти. Или насмешек… все это является еще одним свидетельством того, что человек-животное постоянно стремится разделиться на враждебные фракции, что требует существования таких движений, как Принятие, которые одни могут помешать этому виду ужалить себя до смерти собственным ядом, подобно скорпиону.

Эти мысли проносились в его голове, пока он сидел на слегка упругом полу, прислонившись спиной к блестящей лакированной стене центрального здания Aрки, того самого, где находится авиационная башня. Сделанные полностью из того же материала, легкие, прочные и состоящие из частиц, каким-то образом связанных друг с другом, в холле не было никакой мебели. Неровно расположенные светящиеся пятна, часть самой стены, светились тускло, но их было так много, что света, по крайней мере по медейским меркам, было достаточно, хотя землянину требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к нему. Около сорока арканов сидели на корточках у стен, стояли на коленях или скорчились на полу. Он не заметил ни одного лежащего. Время от времени кто-нибудь вставал и уходил, предположительно, чтобы поесть. Вся конструкция гудела, поддаваясь постоянно меняющемуся давлению несущих крыльев, но из-за огромных размеров замкнутого пространства общий тон был ниже звуковой частоты и, скорее, ощущалась, чем слышалась. Также был слышен постоянный шелест, мягкий и не имеющий определенного источника звук, вероятно, является результатом того, что твердые частицы постоянно ударяются о внешние поверхности конструкции и проходят вдоль них, поглощая и рассеивая звук, задерживая и смешивая его. Это было похоже на то, как если бы я сидел внутри гигантской барабанной перепонки, которую энергично бомбардировали снежками, сделанными из впитывающей ваты. Не было слышно ни звука, ни речи, ни песни. Не было никаких украшений, никакого искусства, за исключением красиво расположенных элементов крыши, но это было не столько искусство, сколько инженерия; своего рода видимая логика, подобная шестиугольной форме медовой соты.

И все это, во всей глубине и деталях, окружало его в течение многих дней его исследований; он был полностью знаком с каждым видом, звуком и текстурой, и разница между голограммой и реальностью была действительно незначительной. Именно это навело меня на мысль о функции голографии в земной культуре, и: "Отправляешься в Арку? За каким чертом?..”

Он выяснил, за каким чертом…

Аквар, сидящий рядом с ним, захныкал и рыгнул в переводчик, который сообщил: "Еда для вас по расписанию”. Почти монотонный голос прозвучал резко и громко в большом зале. Ни один аркан не указал на какой-либо ответ.

— Спасибо, Аквар. Я знаю. Я сейчас не голоден.

— Сон.

"Черт возьми, — подумал Дом Феликс, — а разве это не в рамках современного искусства — придумать какие-нибудь знаки препинания для его разговорника? Сон. Будет ли это повелительным, вопросительным, информационным, абстрактным или чем-то, о чем он еще не думал? Он рискнул и сказал:

— Мне тоже не хочется спать.

— Доверяю, — сказал Аквар.

Сцена из циклера промелькнула в памяти. "Безусловно, Аквар. Даю вам слово. Вы можете мне доверять."

— Доверяю. Да.

Снова молчание. "Как, со временем, — подумал Дом Феликс, — ты привносишь Принятие в жизнь людей, которые не могут или, во всяком случае, не хотят общаться с тобой и не могут, или не хотят, или, может быть, им не нужно общаться друг с другом? Они…

Он задохнулся.

Примерно в течение пятнадцати секунд его там вообще не было — ни в Арке, ни на Медее, ни где-либо еще, где он когда-либо бывал, о чем читал, о чем ему рассказывали или где его снимали.

Небо было белым, ослепительно ярким повсюду и еще ярче на далеком горизонте, перед которым он стоял. Земля представляла собой расколотые скалы, серые и коричневые вблизи, дымчатые вдали по мере удаления. Земля была безлесной, и он вырос на высоком утесе, устремленном к светлеющему горизонту. Все вокруг него звенело, когда ледяной ветер, свежий холодный ветер, шевелил листья его и других растений с красными листьями и синими прожилками. Все склонилось навстречу растущему свету и раздвинулось. С ослепительной вспышкой появился краешек солнца, и когда оно поднялось, то стало очень бледно-оранжевым, а его краешек был огромным, в виде расширяющейся дуги. Огромный, близкий и щедрый, щедро излучающий добрый, нужный оранжевый свет, разливающийся по прерии и отбрасывающий вперед длинные острые осколки и копья теней.

Земля содрогнулась, и он увидел приближающееся огромное существо — бронированного слизняка со множеством пар ног и тяжелыми ступнями, с низко расположенными горизонтальными жвалами, скользящими по гребню утеса. Оно цеплялось за красные листья, беспомощное в своем предрассветном голоде, и питалось на ходу, расчищая полосу на каменистой почве. Он знал, что находится на его пути: ему — растению, никогда не приходило в голову бежать, а бояться — вряд ли. Потому что страх был просто неразумным. Когда челюсти сомкнулись на нем, он испытал сожаление и, о да, на мгновение мучение и что-то еще:

Принятие.

Дом Феликс попытался открыть глаза и не смог: он еще не успел их закрыть. Он начал задыхаться, на мгновение схватился за пол с обеих сторон, начал отходить от стены, а затем ему пришлось стянуть капюшон, чтобы вытереть пот, заливавший ему глаза.

— Что это было?

Аквар молча указал на Аркана, притаившегося у стены справа.

— Я не понимаю.

— Попробуй.

…и он был невесомым… нет, более подходящее слово — свободным, летящим на теплом ветру. Он посмотрел вперед и увидел себе подобных с широкими изогнутыми крыльями и белыми, чистыми телами. Он посмотрел вниз, на тысячу метров, на сверкающее синее море, испещренное взбитой пеной. Он посмотрел налево и увидел длинную вереницу птиц, похожих на него самого, одиннадцать штук, и понял, что они летят V-образной линией, клином, уверенно и непринужденно, им есть куда лететь, все в порядке.

Он моргнул и снова оказался на месте.

Потрясенный, он сказал.

— А они сказали, что в Арке никогда ничего не происходит, — и попытался рассмеяться.

Чирик-чирик-чирик. Это прозвучало странно здесь — никто другой этого не делал.

— Аквар, пожалуйста…

Аквар повернул свою странную голову, чтобы посмотреть на дона Феликса. Он сказал.

— Пойдем со мной. Но когда Дом Феликс начал подниматься, он жестом остановил его и усадил обратно.

…и они двинулись по медейским пустошам, спустившись с вершины горы в узкий каньон с маленьким озерцом на дне. Он был густо зарос различными видами низкого кустарника и раскидистыми деревьями с длинными ветвями. Здесь, в этой защищенной долине, ветер был более мягким, и было легче видеть без постоянных вихрей пыли и окутывающих облаков, которые досаждали прибрежным равнинам Кольцевого Океана. Дом Феликс теперь был Домом Феликсом, ни растения, ни птицы: он ощущал присутствие Аквара рядом с собой и, на удивление, без всякого удивления осознавал, что они оба невидимы друг для друга и для того, кто мог бы находиться в долине и видеть их.

Какое-то животное, принюхиваясь, пряталось в кустах — то ли для того, чтобы пощипать траву, то ли для того, чтобы поохотиться. Дом Феликс не был уверен. Оно было несколько крупнее земной лисы; у него было шесть, нет, восемь ног, а сегментированное тело покрывал прекрасный рыжий мех. Когда оно, пятясь, выбралось из подлеска. Дом Феликс разглядел две маленькие конечности, свисающие с основания шеи, которая была вытянута вверх, как у ламы; конечности были меньше и тоньше ног, скорее напоминая передние конечности кенгуру.

На их глазах появилось животное другого вида — или того же? Оно было крупнее, с более длинными передними конечностями, снабженными когтеобразными пальцами, и — да, у него было всего четыре ноги и короткий, прямой, толстый хвост; что-то вроде кентавра; это существо, без предисловий, повисло на спине первого, вонзив когти в переднюю часть первого сегмента тела, и с энтузиазмом приступило к совокуплению. Самец с четырьмя ногами, самка с восемью.

Все, казалось, затуманилось и снова стало ясным. Очень маленькая часть сознания дона Феликса была поражена этим сочетанием в нем напряженной наблюдательности и некритического восприятия. Наблюдай сейчас, думай потом.

В долине произошли какие-то изменения, вероятно, сезонные, являющиеся частью сложных погодных условий Медеи, к которым, как и ко всему ее виду, растительность научилась приспосабливаться. Кусты, которые мы видели раньше, теперь были безлистными; новые лианы взбирались по деревьям, которые сами нарядились по какому-то новому случаю. Очевидно, прошло какое-то время.

Он снова увидел двух животных. Самец настороженно парил рядом с ней. Она заметно изменилась. Ее задние конечности сильно раздулись, а последняя пара ног, казалось, едва держалась на них и частично утратила подвижность, так что они скорее волочились, чем поднимались. Она казалась совершенно беззаботной, когда пробиралась сквозь подлесок.

Внезапно самец развернулся и замер, настороженный, подняв передние конечности и растопырив клешни, как некоторые крабы, предупреждающие об опасности. Вниз по склону к нему галопом несся второй самец, готовый, очевидно, врезаться прямо в первого. В самый последний момент он уклонился и нанес удар правой задней лапой, который, приземлившись, выпотрошил бы противника. Но животное, охранявшее самку, ловко изогнулось, избегая удара ногой, и нанесло удар передней лапой, которая, казалось, каким-то образом дотянулась гораздо дальше, чем следовало, а когтистая лапа (рука?) нанесла другому страшный удар по задней части длинной шеи, который, когда захватчик наклонился вниз, скорость, с которой он кувыркнулся вниз по склону, заставила его приземлиться, растянувшись и скользя.

Он с трудом поднялся на ноги и начал подниматься обратно, но вид другого, стоящего там невредимым, с вытянутыми передними конечностями и подрагивающего от нетерпеливой готовности, по-видимому, заставил его одуматься. Он остановился, сорвал лист с куста, положил его в рот, немного пожевал, затем повернулся и затрусил прочь.

Другой повернулся к самке, которая наблюдала за этим рыцарским поединком с тупым безразличием. У нее были другие заботы. Ее тяжелые задние лапы подломились, и она беспомощно волочила их по земле. Дом Феликс почувствовал непреодолимое желание помочь ей. чтобы остановить ее, не дать ей навредить себе, но он был невидим, его на самом деле там не было, не так ли?

Очень обеспокоенный, он наблюдал за растяжением последней части тела, расположенной в углублении между ней и следующей, и увидел, что она раскололась и кровоточит. Самка продолжала усердно волочить ее по земле, направляясь теперь к более густому подлеску, самец настороженно следовал за ней. Наконец она остановилась, передохнула, а затем внезапно сделала выпад. Вся задняя часть отломилась почти полностью, за исключением конца позвоночника. Еще один выпад, и она полностью освободилась от него. Он лежал под кустами, подергивая маленькими ножками. Удивительно, но крови было не так уж много.

Самка стояла, тяжело дыша, не обращая внимания на то, что лежало под кустом, и Дом Феликс с ужасом увидел, как самец немедленно снова набросился на нее, удерживая ее неподвижной передними лапами, пока он проникал в нее куда-то в центр того, что больше всего походило на рану. Вскоре он закончил и бросился прочь. чтобы подойти и постоять возле брошенной вещи, лежащей в листьях. Самка отошла, снова начав принюхиваться в поисках пищи; самец не удостоил ее даже взглядом.

Сцена снова затуманилась и прояснилась. Очевидно, снова прошло время. Самец истоптал большую часть близлежащей земли, как будто в беспокойном хождении, и существо под кустом претерпело изменения. В целом оно стало меньше, с него сошла большая часть лишнего жира. Оно, очевидно, было еще живо, хотя ноги у него атрофировались и превратились в маленькие кривые палочки. Оно дрожало и время от времени совершало короткие конвульсивные движения. Самец приблизился к нему, напряженно глядя по сторонам, и, по-видимому, был чем-то занят, когда на него напали.

Второй самец (был ли это тот, которого он видел раньше, или нет. Дом Феликс не был уверен) появился на сцене словно из ниоткуда, приземлившись на спину первому и обрушив на него град ударов в верхнюю часть шеи. Защитник немедленно упал и перекатился, сбив нападавшего с ног. Он подобрал под себя все четыре лапы и подпрыгнул прямо вверх, чтобы с пугающей точностью опуститься на голову нападающего. Два сильных удара завершили дело. Тяжело дыша, он опустился на землю, чтобы немного передохнуть, а затем склонился над трупом.

Серией ударов твердым отростком в центре передних конечностей он проделал линию впадин вдоль гребня черепа, как можно было бы проделать линию на глыбе льда, готовясь расколоть ее надвое. Это было сделано с таким мастерством, что казалось, что это был старый навык или предварительное программирование, как у насекомых. Затем он просунул длинные, похожие на пальцы когти обеих рук в щель и потянул. Череп с треском раскрылся, как книга, и он уткнулся в него лицом, глотая.

Тем временем существо под кустом начало биться в конвульсиях не на шутку, да так сильно, что даже перевернулось. Одна ее часть — наполовину зажившее, наполовину засохшее место, где был вырван корешок, — проявила некоторое возбуждение, и внезапно изнутри появился маленький острый зонд, за которым последовал второй. Эти двое хлестали и рвали плоть, замирали, дрожа, хлестали и рвали снова, пока не стало видно, что что-то пытается вырваться наружу. По мере того, как оно постепенно появлялось и освобождалось от пут того, что должно было быть маткой. Дом Феликс увидел, что это поразительно совершенная миниатюрная копия первой увиденной им самки, с восемью лапами и двумя передними конечностями с маленькими острыми коготками на них — инструментами ее первого появления.

Самец, с длинной морды которого капали кровь и мозги, стоял над — детенышем? — пока тот почти не вылез и нетерпеливо вытащил его до конца. Из центра живота, между второй парой ног, тянулась вена или трубка — очевидно, пуповина. Он схватил ее своими длинными пальцами и разорвал. Младенец начал ползать, а через несколько минут оторвал свое сегментированное тельце от земли и начал ходить. Он вслепую доковылял до ближайшего куста и начал тыкаться мордочкой в листья, пытаясь насытиться. Самец ухватился за пуповину и из того, что осталось после родов, извлек сморщенную, размером с кулак, массу ткани с множеством прожилок — послед или настоящую матку. Он немедленно проглотил это и пошел своей дорогой.

Дом Феликс последовал за ним, потрясенный, испытывающий тошноту и в то же время очарованный. Возможно, это снова был быстрый туман; он не был уверен, но теперь ему казалось, что это другая, более низкая часть долины, озеро ближе, а гора поднимается выше. Самец приблизился к той же самке, которую он видел раньше, опустив ее заднюю часть; Дом Феликс узнал ее, потому что у нее было всего шесть ног, а не восемь. Она снова пыталась отбросить последнюю пару…. Аквар, неужели мне придется проходить через все это снова?

Очевидно, нет; сцена то затуманивалась, то прояснялась, и лишь мельком было видно, как самец глотает послед, а младенец отползает в ближайшую тень. Дом Феликс обнаружил, что следует за теперь уже четвероногой самкой, которая, по-видимому, ничуть не пострадала, начав вставать на дыбы, скакать и подскакивать, как молодая козочка, без всякой причины, кроме как от радости. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что это уже не самка, а молодой, сильный, незрелый четвероногий самец.

Туман, и снова вид взрослого самца. Казалось, ему было трудно сохранять твердую походку, когда он бежал по плоскому камню в русле ручья над озером.

Внезапно он упал, попытался подняться, но не смог. Некоторое время он лежал, собираясь с силами, а затем изогнулся и начал яростно атаковать собственные бедра, как будто его мучил совершенно невыносимый зуд. Дважды он останавливался, чтобы передохнуть и переместить свое тело, чтобы снова напасть на него, когда невероятным поворотом и судорожным рывком буквально отрывал свои бесполезные задние конечности. Он упал на спину, задыхаясь, превратившись в двуногое существо с длинным хвостом в который трансформировался позвоночник; а мертвые задние конечности, несомненно, несли с собой мужские органы.

Наконец существо поднялось на ноги, сделало несколько неуверенных шагов и, если бы не быстрое движение и не прикосновение к земле одной из жилистых передних конечностей, упало бы. Он попробовал еще раз, с чуть большим успехом, и очень скоро уже ходил почти вертикально — конечно, слабо, но с растущей уверенностью.

Туман: затем взрослый двуногий человек, сидящий на камне и смотрящий вдаль. Под камнем другой, задумчиво жующий похожий на дыню фрукт. Третий, ковыряющийся в русле ручья. очевидно, он ищет там что-нибудь съедобное. Молодой взрослый самец вышел из подлеска и остановился на берегу, глядя на двуногого и облизываясь. Двуногое медленно подняло обе передние лапы и прикрыло ими голову, после чего остальные, находившиеся на большом камне и вокруг него, спустились вниз, двигаясь осторожно и уверенно, чтобы собраться вокруг того, кто был в ручье. Самец уставился на них, они уставились в ответ, а затем самец встал на дыбы, повернулся и затрусил прочь. Двуногие посмотрели ему вслед, а затем вернулись к своим размышлениям.

Туман, затем Арка.

Сколько времени это заняло? У Дома Феликса не было с собой хронометра; в циклере был один, но он не решился воспользоваться им. Судя по показателям голода и жажды, он чувствовал себя не лучше и не хуже, чем в тот момент, когда на него обрушилось первое видение.

— Аквар, что ты делаешь?

— Отвечаю.

— На что отвечаешь? Я ни о чем не спрашивал.

— Да, ты спрашиваешь, — проскрежетал переводчик. — Ты спрашиваешь из "разморозки". весь день. все время.

— Аквар! Я ничего не говорил! Ты можешь читать мои мысли?

— Не умею читать.

— Ты знаешь, о чем я думаю, когда молчу?

— Уверенность.

Дом Феликс был немного раздражен этим.

— Я дал обещание и буду его выполнять. Ты знаешь, о чем я думаю?

Акваре бубнил: “Мерзкий маленький паразит-каннибал. И еще, какого черта. И еще, что он заставляет меня бояться".

— Должен ли я бояться?

— Не должен. Есть только страх.

С оттенком раздражения Дом Феликс перефразировал это.

— Ты… ты намеревался причинить мне какой-нибудь вред?

— Никакого вреда. Может быть, и больно. Только правда.

— Правда не может ранить, — торжествующе произнес Дом Феликс.

— Чирик-чирик-чирик.

— Если не принимать, то не может, — произнес Дом Феликс своим вопросительным тоном. — Мерзкие мелкие паразиты-каннибалы — это приемлемо.

Дом Феликс подозревал, и не без оснований, что в этом вопросе стоит вопросительный знак. Аквар, я не выношу моральных суждений о поведении животных. Я оставляю за собой право выражать отвращение к тому, что нахожу отвратительным. Ты так и не рассказал мне, как ты это делаешь, что это за картинки.

— Все разумные существа могут это делать. -

— Хорошо. Я не могу.

Аквар ничего не ответил. Молчание длилось довольно долго, и чем больше Дом Феликс прокручивал в голове этот разговор, тем больше нервничал. Он сделал то, чему его учили: вступил в конфронтацию.

— Я думаю, ты только что сказал, что я не обладаю разумным разумом.

— Пока нет.

— Я мог бы научиться этому, тогда. Здесь? От тебя?

— Мог бы.

Кипя от злости. Дом Феликс думал о своем.

— Не высокомерие. Правда, — ответил медеец, как будто Дом Феликс произнес это вслух.

Это может стать настоящей помехой. Спешу перейти на более безопасную почву.

— Что это были за… э — э — э… фотографии, которые я видел? место с белым небом, то, где птицы?"

— Это не картинки. Это реальность.

— Где-то на Медее?

— Не на Медее.

— Птицы, это море — оно было похоже на Терру.

— Это и есть Терра.

— Как давно это было?

— Это сейчас… Ты не веришь.

— Конечно, я не верю. Лучу света требуется пятьдесят земных лет, чтобы преодолеть такое

расстояние!

— Это не свет. Это сейчас.

Именно в этот момент на свет появился Трансивер.

Ты можешь показать мне Терру еще раз — Терру сейчас?

Одним движением головы. Акваре осмотрел всю камеру.

— Сейчас на Терре никого нет.

— Я так и думал, что нет, — желая, чтобы он мог отказаться от этой мысли, сказал Дом Феликс. — Я бы хотел, чтобы ты объяснил это.

— Это место награды, Арканы здесь в безопасности. Арканы приходят, садятся, будь в отдаленных местах. Будь любым разумным существом, где угодно, прямо сейчас, — почувствовав замешательство отца Феликса, он, очевидно, решил продолжить. — Награда, — повторил он.

Трудная жизнь. Близок конец, иди сюда, сядь, будь где угодно. Хватит, иди и покончи с этим.

Что-то вроде святилища, убежища. У него было раздражающее чувство, что он почти понимает Аквара.

— Зачем ты мне это рассказываешь — мне, когда ты никому больше не рассказывал?

В ответ Аквар изобразил жест Принятия: рука об руку, поднятые руки, склоненная голова. Это выглядело очень странно, когда он это делал.

— Ты говоришь, что у тебя есть идея Принятия, будь им, будь ею, будь кем-то другим. В шаге от этого, будь птицей на Земле. Будь растением на месте под белым небом, у которого нет названия. Я уже говорил, может быть, ты очень, очень великий землянин. Может быть, ты самый великий землянин. Может быть, ты заставляешь всех землян быть разумными существами где угодно, прямо сейчас.

— Простите, но я должен делать это очень медленно. Вы можете научить меня жить как… быть каким-то другим существом, видеть и чувствовать то, что видят и чувствуют они прямо сейчас, мгновенно? А потом я смогу научить этому кого-нибудь еще?

— Если ты очень "великий землянин", да. Если нет, то нет.

— Ты меня не учишь — ты меня проверяешь!

— И то, и другое.

— Тогда давай. Должен тебе сказать — мне чертовски интересно, но я не уверен.

— Ты хочешь увидеть больше… — Последнее слово было не словом, а мелькнувшей картинкой — четвероногий самец.

— Господи, нет. С меня хватит. Зачем ты вообще дал мне этот… урок естественной истории?

Ответ пришел в виде картинок: обнаженный землянин, затем, рядом с ним ребенок. Нет, не ребенок, а крошечный, сутулый, тощий, волосатый гуманоид, похожий — не похожий, это был австралопитек. "Человек рассвета".

Фигуры остались рядом с ними, загадка, возможно, сам Аквар, а рядом с ним маленькое двуногое существо с длинной мордой и длинным хвостом. Фотографии не выходили из головы, заслоняя все остальное, пока до Дома Феликса не дошло: “Ты происходишь от этого… того существа!”

Картинки поблекли, и Дом Феликс протер глаза, хотя видел их не глазами. О, боже мой. Мерзкие маленькие паразиты-каннибалы. Искренне сказал он. — Аквар, мне жаль. Я не мог бы сожалеть больше. Я — я уверен, что у австралопитека тоже были довольно ужасные привычки. Он сделал этот жест.

Он подумал, что Аквар собирается ответить ему тем же, но это было что — то другое — длинные пальцы указали на сидящего на корточках Аркана у дальней стены.

— Это Земля.

Видение дона Феликса исчезло прежде, чем он успел пересечь комнату, и на смену ему пришло это необыкновенное ощущение бытия…

…о том, что он сильный, быстрый, прекрасно приспособленный и преисполнен чувства здоровья и радости, превосходящих все, что он когда-либо испытывал. Изящные, обтекаемые, двигающиеся так, словно их поставили в лучшей компании: смотрите, как они выныривают из воды и плывут по воздуху, друзья, влюбленные, с их неизменными улыбками и излучением радости.

Однако это было нечто бесконечно большее, чем невыразимая правильность красных листьев под белым небом и приятная жажда бледно-оранжевого света, нечто большее, чем карабкаться по ветру по пути к дому, который зовет. Дельфин — это нечто большее, чем растение или птица: дельфин живет не только в скорости, пене и радости. К пяти чувствам добавьте еще дюжину, у некоторых даже сейчас нет названий: прикасайтесь к ним и разговаривайте с ними, живите в них, сплетайте их в хитросплетения, недоступные человеческому пониманию. Ни одно живое существо не существует так непосредственно, так тесно связано со своим "здесь" и "сейчас", как дельфин: немногие находятся в более тесном контакте с тем вневременным и непреходящим "Я", которое смутно проявляется и мерцает у некоторых людей как то, что называется "родовой памятью", но которое таковым и является, в дельфине — тотальное присутствие. В этом смысле все дельфины — это один дельфин, и так было с тех пор, как они по сознательному решению и по уважительным причинам вернулись в море после своего эволюционного отрочества на берегу. "Общность” всех дельфинов в пространстве и времени является аналогом и микрокосмом единства сознания во всей Вселенной. Высокое эволюционное развитие не является свидетельством принадлежности к этому единству: большинство его элементов не более развиты, чем испещренная прожилками красная листва мира белого неба и все же они имеют доступ к другим разумным существам и позволяют им существовать где угодно. Из-за этого у красного растения и радостного дельфина есть одна общая черта: слияние с этим великим Единством имеет первостепенное значение, а индивидуальное самосохранение — второстепенное. Дельфин будет сражаться насмерть, чтобы освободиться из сети, но когда наступает смерть, это имеет не большее значение, чем потеря мертвых клеток кожи из организма в целом — для него самого или для других представителей его вида. То, что было у него, когда он был индивидуумом, было разделено. Когда индивидуума больше нет, обмен продолжается и становится бессмертным.

Многое из этого — потому что здесь так много всего интересного — ускользнуло от внимания Дома Феликса, но это навсегда наложило на него свой отпечаток. Что перевесило все это, так это вид города.

Город располагался в небольшой глубокой бухте, окруженной скальными колоннами — огромной с северной стороны и гораздо более высоким тонким шпилем с южной. Большая часть города была белой, с соответствующей архитектурой, изогнутыми стенами и слегка куполообразными крышами, и возвышалась над ним, на скалах, которые служили фоном для города, возвышались соединенные друг с другом белые здания — их было девять.

Дом Феликс хорошо знал этот город — он прожил в нем большую часть своей земной жизни, принимал активное участие в его проектировании и развитии, особенно в строительстве цепочки зданий на вершинах скал. Исследовательский центр и штаб-квартира по приему заявок. Сомнений быть не могло: этот город был уникальным на всей Земле. Что наполнило его изумлением и недоверием (о нет, доверчивостью!), так это то, что там, настоящие, сверкающие и завершенные, и, вдобавок, с обветренным видом чего-то устоявшегося и подержанного, а не нового, как в картонной коробке, было девять зданий — девять, когда у него было. перед отъездом он попрощался с четырьмя, некоторыми дизайнерскими планами и несколькими градуированными планировками местности — планами, на завершение которых ушло бы полвека.

Он верил в эти ошеломляющие мистические переживания и осознавал их связь: сомнение в реальности этих чудес или в том, что они могут быть не такими, как о них говорил Аквар.

То, что он теперь увидел в своем "я", было чем-то, что вряд ли могло волновать дельфина, но что было в высшей степени важно для него: проектируемое сооружение на скалах было завершено, оно было завершено в течение пятидесяти одного года после его прибытия на Медею.

Следовательно, он был таким, он действительно был таким, глядя на Терру сейчас, он наблюдал передачу со скоростью, превышающей скорость света.

Человечество всегда откликалось на этот стимул. Докажите, что что-то можно сделать, и человечество найдет способ это сделать. даже если этот путь не такой, как у землян. Посмотрите на земные жилые дома. Посмотрите на полет человека: человек узнал, что не может летать, как птицы, но он нашел способ летать — и этот способ был выше и быстрее.

(Но… всегда выше и быстрее?)

Город и море исчезли: высота прыжка дельфина и его возросшая осознанность заставили его застыть на месте, ошеломленного настолько, что, когда Аквар дважды обратился к нему, ответа не последовало. Дом Феликс погрузился в типичную для тайной медитации вневременную тишину, готовый ждать, сколько бы времени это ни заняло.

Наконец Дом Феликс вынырнул из своих глубин и сказал: "Мне нужно знать больше". Простые слова, за которыми скрывается вдохновение, настойчивость, очарование и последовательные всплески планирования.

"Да."

Видение за видением, с этой быстрой перегородкой из тумана между ними:

Загадки, гуськом пробираемся через бесплодные земли к горам.

"Вход" (это не тайное слово, у арканов нет слов) — не столько вход в пещеру или дверной проем, сколько мириады выступов, полостей, входов, которые впитывали паломников, как струйка воды, падающая на губку.

Андеграунд (конечно, андеграунд! Разве высокая культура, но культура нетехнологическая, не смогла бы найти для себя некую среду преемственности, не подверженную адским атакам медейской погоды? И, конечно же, земные анклавы, озабоченные собственным выживанием, еще не подозревали об этом!) — подземелье, город, страна арканов. Здесь было их сельское хозяйство (в основном грибковое) и животноводство, самые разнообразные животные в клетках и загонах, корма и экскременты, аккуратно распределенные по всему фермерскому хозяйству, или его аналогам, здесь была их промышленность, какой бы она ни была, орудиями были руки и клешни, мощные конечности, огромное количество людей и эта странная способность, которой никто не владел, командовать — двигаться согласованно или индивидуально с почти идеальной синхронизацией. В основном это был безмолвный город, полностью лишенный речи. потому что у них, очевидно, было что — то получше — по крайней мере, что-то лучшее для них: и они так же мало пользовались машинами, как и словами.

Здесь были молодые люди и женщины — и объяснение почти полного сходства всех Тайн, которые до сих пор видел Дом Феликс. Обитатели были совсем не похожи друг на друга.

У младенцев было по десять конечностей, как и у всех детей до подросткового возраста. Отец Феликс прошел через множество этапов упорядочения, организации и ритуалов, большинство из которых он не мог понять, но в которых он мог распознать их школы, религиозные учреждения и их обычаи. Он не видел больниц, и лишь несколько человек получили ранения или увечья, хотя один или два раза поврежденная или даже ампутированная часть тела явно заживала и даже регенерировала. Ему пришло в голову, что из тех существ, которых он видел в карманной долине, произошел вид. Прометеи, претерпевающие последовательные метаморфозы в течение каждой отдельной жизни, вполне могли обладать способностью к регенерации. Что касается болезней, то все, что выжило на Медее, по определению было основным типом выживания, и все, что еще не убило их к настоящему времени, не мог.

Он видел ухаживания и выбор — все это было далеко от грубой жестокости совокуплений первобытных людей; и как только он узнал об этом, он должен был заметить, что только за шестиногими женщинами так ухаживали.

Он начал узнавать что-то похожее на семейную группировку: похожий на кентавра самец, шестиногая самка, младенец. Иногда самцов было двое, один неизменно старше другого.

Когда на смену любопытству и замешательству пришло знакомство. Дом Феликс познакомился с более интимными и — можно ли сказать "священными"? — аспектами жизни города.

Он видел метаморфозы, каждая из которых сопровождалась нежным ритуалом: первые роды, которые, по-видимому, превращали ребенка в женщину, готовую к вступлению в брак, и две их фазы, отделение последней части тела, а также уход и оберегание, которым он подвергался до тех пор, пока не наступал его час и не наступали роды, за которыми с радостью наблюдали родители. вся “семья" и (ритуал, перекликающийся с биологией далекого прошлого) доставка последа мужчине. Затем вторые роды, которые превратили невесту в мужчину-кентавра, и передача этого тела после рождения отцу нового ребенка.

Затем следует ритуал прощания с новым кентавром, который больше не жена и не мать, а одинокий, свободный мужчина, готовый искать жену.

И, наконец, испытание окончательной метаморфозой — отделение мужской части кентавра и появление двуногих, известных землянам, — полностью зрелых, завершенных.

Дому Феликсу пришло в голову, что это настоящая сокровищница, что такие люди, как Альтаир II, антропологи и культурологи-компаративисты, отдали бы все на свете, чтобы иметь возможность изучить этих людей. Слово “уверенность” так быстро и с такой силой вторглось в его размышления, что он вспомнил о своем присутствии в Арке, рядом с Акваром, и это испугало его. Он посмотрел на бесстрастную фигуру, страстно желая, чтобы медеец был способен к какому-то выражению, к языку тела, к тому, чтобы как — то раскрасить свои невыразительные послания, но не было ничего, кроме ощущения внутри дона Феликса, что это существо разгневано — разгневано даже самой мыслью о том, что это доверие может быть нарушено.

В этот момент не было произнесено ни слова: достаточно было сожаления дона Феликса о своей собственной наполовину сформировавшейся мысли и искреннего подтверждения своего обещания. Или, возможно, Аквар нуждался в подкреплении не из-за своенравной мысли, а из-за откровений, которые он собирался сделать.

Видения возобновились.

Там было собрание двуногих, арканов, которых он знал, и то, как население наблюдало за их шествием к месту, которое Дом Феликс назвал Входом. Двуногие гуськом прошли через весь город, их руки были странным образом прижаты к голове (где он мог видеть это раньше?) пока они не появились на пути к святилищу, где их сняли.

Это было первое совокупление, совершенное над взрослеющим ребенком главой семьи, кентавром.

После рождения первого ребенка состоялось торжественное принятие пищи, о последе, произведенном отцом.

Подобный ритуал совершал супруг самки после вторых родов.

А потом, а потом… А потом было обратное паломничество в город…

Дом Феликс как-то читал рассказ о парсах или парсийцах ост-индская секта, созданная в конце первого тысячелетия. Они были высококультурными людьми, и многие из них путешествовали по другим странам и занимали высокие посты в правительстве и промышленности. И ни один ортодоксальный парс не упускал случая спланировать свою жизнь и свои дела иначе, чем вернуться домой, чтобы умереть и не упускал случая позаботиться о том, чтобы его тело вернули, если он умрет за границей. Ни один парс не избежал любопытных, назойливых, невежливых, бессердечных расспросов о подробностях похорон парсов и не знал о том отвращении, даже ужасе, которые эти подробности вызывали в других странах. Ни один парс не был настолько образован, настолько цивилизован, настолько превосходен во всех своих достижениях и не обладал такими безупречными манерами, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения в своем присутствии: рано или поздно этот вопрос обязательно возникал, и уж точно не один раз.

Таков был обычай похорон у парсов: после заключительной службы тело заворачивали в ткань, клали на носилки и относили в большую каменную башню цилиндрической формы без крыши. Носильщики отпирали дверь внизу, переносили свою ношу через груду сухих сломанных костей в центр загона, ставили ее на землю и уходили так быстро, как только могли.

При приближении похоронной процессии небо начали заполнять стервятники. они слетались отовсюду к башне, где усаживались на стену, их становилось все больше и больше, они дрались за места, кружились и садились, пока, наконец, не осталось ни одного. А когда носильщики уходили, звук захлопывающейся нижней двери заставлял птиц, десятки, а иногда и сотни, с воем устремляться вниз по каменному дымоходу, чтобы за считанные минуты растерзать и сожрать труп.

Несмотря на то, что процедура была экологически чистой, несмотря на то, что она означала здравую оценку изменчивости плоти и свободы от нее души, парсы, какими бы возвышенными ни были их поведение, их религия, их культура, считались многими варварами из-за этого единственного аспекта их жизни их ортодоксальность.

Дом Феликс, наблюдавший за процессией возвращающихся паломников из этого района и молчаливо встречавшим их населением, вспомнил об обрядах парсов. Ибо, когда они все оказались в городе, шагая размеренно и степенно гуськом, на этот раз без странного защитного положения предплечий на головах, для мидийцев прозвучал — должен был прозвучать — какой-то безмолвный сигнал, все до единого, люди всех возрастов и степеней зрелости устремились вперед и набросились на пилигримов; если бы не тишина, это было бы по мнению Дома Феликса, то же самое, что налететь на стервятников парсов. В считанные мгновения пилигримы были сбиты с ног, их головы были разбиты, черепа вскрыты, а мозги вычерпаны и выпиты. Более крупные и сильные приносили полные пригоршни воды тем, кто был поменьше и послабее, пока каждый не получил свою долю. Затем трупы собрали и унесли, чтобы замульчировать и вернуть в почву сельскохозяйственных участков.

— Боже. Боже! О, мой дорогой Боже… — Дом Феликс снова запел старую песенку, чтобы сдержать свои чувства, пока он снова не сможет их контролировать. О скольких из них мог догадаться бесстрастный медеец, он не мог знать.

— Может ли Акцептант принять? — наконец произнес Аквар. — Очевидно, это вопрос.

— Ну, конечно. Принятие не выносит суждений, особенно по отношению к каки… Я имею в виду поведение других видов… Аквар, почему ты… они убили пилигримов, древних?

— Чтобы поделиться с вами напоследок.

— Я этого не понимаю.

— Теперь вы видите, как мы все живем, что мы делаем, как мы поступаем.

— Но не почему, Аквар.

— Может быть, ты не хочешь знать, почему. Может быть, ты знаешь, почему, не хочешь знать.

— Нет ничего, чего бы я не хотел знать! — горячо воскликнул Дом Феликс. — А теперь скажи мне, почему древние были убиты таким образом? Что такое ”последний обмен информацией"?

— Чтобы потом… — (Вспышка высокого полета, мелькание красных листьев под белым небом.) — А также… — (Вспышка благоговейного извлечения последа, поднесения его к губам кентавра.) — Вместе мы сможем увидеть.

— Я изо всех сил пытаюсь понять, ты хочешь сказать, что, поедая мозги себе подобных и проделывая то же самое с последом, ты можешь обрести эту способность — проецировать видения, видеть быстрее, чем может пролететь свет?

— Вот как. Ты тоже.

— Что значит, и я тоже?

— Возможно, не так хорошо. Но могу поделиться с другими. — Очевидно, почувствовав недоумение Дома Феликса, Аквар продолжал:

— Если ты ешь мозг музыканта, ты сочиняешь музыку лучше. Ты ешь послед художницы, ты рисуешь лучше.

— Чепуха!

— Не чепуха. Я много-много разговариваю с землянами, подолгу, но мало с кем, немного другой, гораздо больше Альтаир. У землян может быть что-то вроде Аркана, как и во многих других местах. Земляне всегда говорят "нет", отойди. Земляне видят садху — верно, садху?{25}

— Святой человек, — кивнул Дом Феликс.

— Землянин видит садху, садху видят издалека. Землянин говорит чепуху. Землянин делает лекарство, лекарство дает видеть издалека. Землянин запрещает принимать лекарство, делать лекарство, изучать — изучать медицину.

— Ты разговаривал с Альтаиром, все в порядке. Я думаю, вы имеете в виду наркотики, особенно препараты, изменяющие сознание. Они считались опасными — ну, они и были опасны. Поэтому их изъяли, а исследования прекратили. Но я не понимаю…

— Землянин находит другого землянина и ест землянина. Сделайте остановку.

— Каннибализм! Конечно, мы остановим это!

— Ни одно животное, Медея, ни одно животное, Терра, не остановит это. Все едят вид, кроме тебя. Ты порождаешь сестру.

У дома Феликса не было сестры, он чуть было не сказал об этом, но потом понял, что слова Акваре были не утверждением, а вопросом. “Стал бы я спариваться со своей сестрой?

— Конечно, нет.

— Все животные Земли, все Медеи, спариваются с сестрой, дочерью. Все животные Земли созданы для того, чтобы есть, работать. Земляне разводят сестер-братьев, отцов-дочерей.

— И ты хочешь сказать, что, если бы земляне занимались кровосмешением и каннибализмом, у них был бы… был бы это видение?

— Да.

— Тогда, — торжествующе произнес Дом Феликс, — почему этого нет у наших свиней, лошадей, тропических рыб, кошек и собак?

И Акварель нараспев произнес: “У многих есть”.

"Как завести спор в тупик", — подумал Дом Феликс. Он попробовал зайти с другой стороны.

— Аквар, вы не ответили на мой вопрос. О старых пилигримах.

— Да, я отвечаю. Вы хотите услышать ответ подробнее. Да. Вы видите, как рождается Аркан, восемь ног, две руки. Самка. Заводит одного детеныша, отбрасывает последние ноги. Заводит еще одного детеныша. Отбрасывает две ноги. Самец. Скоро спаривается. один. два. еще раза. Отбрасывает две ноги. Больше не самец. Больше не самка. Это Аркан. В мозгу находится "я" всего живого, женское "я", материнское "я", женское "я", мужское "я", мужеподобное "я". В мозгу находится все "я" прошлого и настоящего. Сейчас — это Аркан, пришло время награды. Наступает Арка. Теперь, после жизни, полной перемен, перемен, теперь никаких изменений, теперь отдохни. А теперь замри, посмотри, далеко ли отсюда, на их место. Каждый Аркан когда-нибудь найдет новое место, поделится, поделится.

Сейчас — это тайна. наступает время награды. Наступает Область. Теперь, после жизни, полной перемен, перемен, теперь никаких изменений, теперь отдохни. Теперь стой спокойно, смотри — далеко отсюда-место. там-место. Каждый Аркан когда-нибудь находит новое место, делится, делится.

Приходит время умирать. Теперь я старый. Осталось сделать еще одну акцию. Пойти домой. Последняя доля.

— Они всегда возвращаются, старики? А если они умрут по дороге?

— Все делятся.

"Все делятся". Отец Феликс мог себе это представить — древние Арканы собираются вокруг умирающего на тропе, раскалывают череп, высасывают мозги, сбрасывают тело с тропы.

— Принятие.

— Если это был вопрос, то, конечно, к нему применимо Принятие — Принятие всего, что ты есть, и всего, что ты делаешь. Ты сомневаешься в этом?

— Принятие принимает Медеан.

Дом Феликс все прекрасно понял и намеренно отказался отвечать на него. С большой точностью Аквар осознал тот факт, что Терра этого не сделает. вероятно, не сможет принять эти практики как свои собственные, независимо от вознаграждения.

Он забыл, что речь была нужна ему, а не Аквару и не была необходима медейцу, который прекрасно знал, что он думает и чувствует.

Аквар поднялся, и Дом Феликс поднялся вместе с ним. Аквар сказал:

— Арка здесь, чтобы быть рядом с землянами. Будь рядом. Аквар отправляется к землянам. Надеюсь, присоединяйтесь к землянам в дальних краях. Надеюсь, земляне научатся объединяться с разумом повсюду. Надежды нет. Нет надежды. Потом приходишь ты. Это надежда. Принятие говорит, что все учатся чувствовать себя как все. Я буду тобой. Я буду молодым, старым, мужчиной, женщиной, большим, маленьким, кем угодно. Это надежда. Это надежда. Я открываю тебе Арку, рассказываю все. Ты не самый великий землянин. Ты не великий Терран. Ты всего лишь еще один землянин. Надежды нет. Надежды нет. Спроси Альтаира, почему дельфины никогда не кусаются, — и он снял свой переводчик и бросил его на пол.

А отец Феликс еще долго стоял, после того как Аквар сел у стены, и разговаривал с ним и кричал на него и схватил переводчик и сунул ему, но все это не имело никакого значения: Аквар как и остальные арканы, просто сидел. Итак, Дом Феликс вернулся в анклав один и обнаружил, что Уоллих беременна его ребенком.

Альтаир II был уже очень стар, когда корреспондент "Трансфакса" связался с ним по телефону с Земли. Голос историка дрожал и был бессвязным время от времени он проявлял остроумие и способность подбрасывать афоризмы, но писательница по имени Труди удержала его больше чем на неделю и вытянула из него забавную, хотя, возможно, и неточную историю, поскольку развлекательность ценилась выше, чем точность, однако постоянного вреда от этого не было участвовал в написании истории. Что на самом деле является одним из афоризмов старого Альтаира.

Причина, по которой Труди предприняла попытку найти Альтаира II и поговорить с ним, заключалась в том, что она где-то узнала, что он был единственным оставшимся в живых человеком, который действительно знал Дома Феликса. То, как он прожил так долго, во многом было связано с домом Феликсом; он, Альтаир был Двойным путешественником. Двойное путешествие было привилегией, предоставляемой долгосрочным поселенцам на Земле или их ближайшим детям, если они хотели прекратить свою субъективную жизнь в определенный момент и возобновить ее примерно столетие спустя. При наличии свободного места это делалось путем возвращения на Терру в режиме биостаза, но вместо того, чтобы размораживаться там, храниться до отлета следующего корабля и возвращаться на Медею. Что Альтаир и сделал. и прожил долгую жизнь после этого.

Почему? Во многом это было связано с Домом Феликсом. Конечно, были и другие причины, но даже они привели к Дому Феликсу. “Забавный малыш”, - сказал он Труди. “Сумасшедший, конечно. Не сумасшедший, может быть, одержимый. В этом нет ничего плохого. Все деятели истории были одержимы своей идеей. Разумные люди, которые могут видеть обе стороны вопроса, сводят на нет себя. Единственное, что он сделал для меня, — он помог мне прийти в себя. Я так долго погружался в прошлое, что забыл, что настоящее — это тоже история, и стоит внимательно следить за ней. Теперь я Двойной путешественник, у меня впереди много лет, и подарок, который у меня был, теперь стал историей каждого, даже моей. Хех!”

— Насчет Дома Феликса, — мягко подтолкнула его Труди.

— Ну, видите ли, именно из-за него я Двойной путешественник. Я имею в виду. Я должен был знать — вы понимаете это, не так ли? Как историк может не знать о таких вещах?

— О чем, например?

— Что с ним случилось? Я имею в виду, человек прилетает на планету, решает неразрешимую социальную проблему, решает неразрешимую техническую проблему, меняет историю всего человеческого рода и, возможно, многих других вместе с ним, затем возвращается на Землю и что? И что? Больше о нем ни слова, везде. Историк не может сидеть сложа руки из-за этого!

— Хорошо, — сказала Труди, чтобы покончить с этим вопросом. чтобы перейти к главному. — Хорошо, тогда что с ним случилось?

— Согласно расшифровке, которую я положил в свою морозильную камеру, когда вернулся, очень мало. То есть, много, но очень мало что объясняло. Он присоединился к братьям стыда.

— Что такое "стыд"? — Труди задумалась.

— Это похоже на чувство вины. Он дал клятву молчания и никогда больше не писал и не произносил ни слова. Братья посвящают себя размышлениям о своей греховности. Проводят за этим всю свою жизнь и умирают в этих стенах, не оставив даже записи о смерти. Вот что он сделал, и я никогда не узнаю почему.

— А-а-а, — протянула Труди, не в силах придумать ничего другого. Затем: — Ты собирался рассказать мне, как он изобрел Ресивер.

— Да. Да. Он вернулся из Арки. Я был в гараже циклеров, когда он пришел, он сказал, что у нас может быть мгновенная передача данных, быстрее света, он сказал, что это возможно. Но не таким способом, он сказал, что никогда. Я не понял, о чем он говорил.

— Подождите немного. Что такое Арка и где она находится?

— О, ее давно нет. Поселение или что-то в этом роде. Аборигены Медеи, разумные существа, тоже давно исчезли, насколько я знаю. Или, возможно, ушли под землю. Вот вам и Медея, полная экологических проблем, мутационной радиации, быстрой эволюции; виды появляются и исчезают. Говорят, что на Касторвью обитает целая раса разумных воздушных шаров. Старая теория, но теперь ее можно опровергнуть. Они—…

— Пожалуйста, о Доме Феликсе.

— Да. Да. После того, как он вернулся, местные жители покинули этот район. Должно быть, вокруг не было трупов. Они, должно быть, отключили крылатые дома, так что Арку, натурально, просто ветром сдуло. Крылатые дома были…

— Неужели Дом Феликс…

— Я подхожу к этому, — раздраженно сказал старик. — Большой вождь был готов предоставить Дому Феликсу все, что тот пожелает, включая его собственную работу. Дом Феликс, он предложил идею Принятия, и не успели вы оглянуться, как анклав, готовый к саморазрушению, превратился в одну большую счастливую семью. Ты видишь. Дом Феликс…

— Я знаю об этой части. Альтаир. Расскажи мне о Ресивере.

— Ресивер, да. Был такой технический гений. Его звали Керт Роу, и Уоллих. Мул, теоретический синтез! — Лучшее, что я когда-либо видел. Она тоже была такой хорошо. Какое-то время я был по-настоящему влюблен в нее, ну, а потом, после того, что случилось, она во многом повлияла на то, что я стал Дважды путешественником.

— Что же случилось? — смиренно спросила она.

— Дом Феликс снял небольшой флигель на территории комплекса и пригласил Кена Роу и Уоллих помочь ему изобрести Ресивер. Заметьте, он понятия не имел, во что это выльется, но у него был энтузиазм и уверенность в том, что это можно сделать, а Кен Роу и Уоллих обладали знаниями и техникой, которых не было у него. Как сильно он их подгонял, да и самого себя тоже, вы не поверите. И Уоллих в то время тоже была беременна. У него была какая-то безумная идея, что это можно было бы сделать каким-то другим способом, каким-то способом, который разорвал бы Терру на части; он боялся этого. Более чем боялся. Напуганный. В любом случае, биоэнергетика была ключом к этому и Уоллих была одним из величайших ученых всех времен. Именно Уоллих разработала технику размораживания с помощью оргазма, полное органическое биоэнергетическое поле, которое лучше, чем что-либо, когда-либо изобретенное, выводит путешественника из стазиса. Вот так она забеременела от Дома Феликса. Этого не мог сделать никто на Медее, потому что она была Мулом, если вы понимаете, что это такое.

— Я знаю, что это такое. А Дом Феликс…

— Дом Феликс был с Земли, и у нее были все его данные, вплоть до последней молекулы, он подходил по генетике, и она знала множество приемов, чтобы сделать его идеальным. Она обработала образец его спермы, чтобы быть абсолютно уверенной.

— Зачем она это сделала?

— Ах, Уолли, у нее были странности, небольшие невротические странности, понимаете, о чем я? Мул, знаете ли; я помню, она как-то сказала мне об этом — "Альтаир, о Боже, чего бы я только не отдала, чтобы быть настоящей женщиной". А я сказал ей: "Ну, ты такая и есть. Целиком и полностью." А она заплакала и сказала, что это не так. Ну, она такая и была, Труди. у нее были волосы, как…

— Да, да. Все еще заставляет тебя плакать. Не так ли? Ха-ха! И она подумала, что если у нее будет ребенок, то она будет более чем реальной. А теперь продолжим о Ресивере.

— Хорошо. хорошо. Они втроем отбросили электромагнитный спектр и эйнштейновский комплекс полей, пространство, время, гравитацию, материю и начали с того, что отошли от всего этого, взяв за основу биоэнергетику. Хорошо. В конце концов, оказалось, что это не биоэнергетика, но это его аналог, нечто совершенно новое, Вибрационный…

— Да. Я знаю, как это работает, все знают, как это работает. Я хочу знать, как это было изобретено. Значит, они втроем это провернули?

— Ну, нет. не совсем так; это был Дом Феликс. Керт Роу был убит. Он шел во флигель к дому дома Феликса с чем-то, за чем его послал Дом Феликс, когда на него упала подпорка от дома. Размозжила ему голову. Один механик из гаража циклеров распустил по этому поводу неприятный слух, сказав, что кто-то подделал сенсорные чипы внутри дома, из-за чего дом приподнялся и повалил колонну. Сказал, что видел, как Дом Феликс бил Кена Роу по голове. Не верьте этому. Я сам был там меньше чем через десять минут после этого и видел, как Дом Феликс работал как одержимый, снимая с него колонну, не то чтобы это принесло какую-то пользу, у него была разбита голова, и Дом Феликс плакал, повторяя это снова и снова. "Это способ мышления, вот и все, этот особый способ мышления." Я знал, что ему будет не хватать этого особого способа мышления, и готов поспорить, что так оно и было, но он все равно справился. Возможно, это мог сделать только сумасшедший, и я говорил вам об этом, он действительно был немного сумасшедшим.

— Например, о ребенке. Когда Уоллих должна была родить, ему пришла в голову идея родить его самому. Он все еще был супергероем Большого вождя, конечно, он мог добиться того, чего хотел, Уолли. Я думаю, она любила его — тогда, а не позже, о Боже, нет, — но она была готова сделать все, что он захочет. И он сделал это, все сам, и все было в порядке. А потом он вызвал медиков, и они забрали ее и ребенка в дом. И с того дня он ни разу не взглянул ни на одну из них, а она даже не упоминала его имени и никому другому не позволяла. Все, что она сказала мне, это то, что он сделал что-то настолько отвратительное, что ей стало слишком плохо, чтобы думать об этом и это должно быть забыто до того, как ребенок вырастет. И в любом случае, ребенок умер, а после этого умерла и она. и это все, что я знаю.

— Это все, что вам известно о Ресивере?

— Это все, что я знаю об Уоллих. Ресивер, ну, можно подумать, без Керта Роу и Уоллих. Дом Феликс остановился бы на месте. Отнюдь нет. Ничто не могло бы остановить такого драйва, как у него; и потом, хотя у него не было настоящей подготовки, возможно, что-то от дизайнерского гения Керта Роу и таланта Уоллих к обобщению теорий каким-то образом передалось и ему. В любом случае, он справился с этим сам, и теперь вы разговариваете со мной. И все поселения на всех планетах снова объединились…Забавно, что он начал с неудачи. Может быть, это и зажгло в нем искру.

— Неудача? На что?

— Помните. Я рассказывал вам о Арке, медейском городе, или святилище, или о чем бы то ни было, что это было. Дом Феликс отправился туда, чтобы принести им Принятие и начать новую эру на Медее, любовь и братство между двумя разными расами, впервые. И в тот раз он точно снес большое яйцо. Один его визит, и они ушли, и мы их больше никогда не видели.

— Я никогда не думала, что Принятие может не увенчаться успехом.

Старик рассмеялся.

— Может быть, они просто не захотели его принять. Я же говорил вам, что он не просто немного сумасшедший.

— И еще кое-что, Альтаир, не могли бы вы поделиться со мной своим впечатлением о Ресивере, что вы о нем думаете и что он дал?

— Я думаю, что это замечательно, дивно-поразительно, чудо и все остальное, что они говорят об этом, и это, безусловно, упрочило коммуникации, и все, что подтверждает, что человечество нуждается в этом, через пространство, через комнату или через кровать. Мы очень хороши в разговорах и очень плохи в реальном общении. Все, чего мы когда-либо добивались, мы делали ценой чего-то важного: как будто мы не были способны увидеть все факторы, лежащие в основе любой проблемы. Кто-то привез кроликов в Австралию в качестве домашних животных, и кролики, черт возьми, чуть не съели весь континент. Кто-то обнаружил, что из нефти можно делать топливо, и они использовали ее в качестве топлива до тех пор, пока, так или иначе, от нее не погибло больше людей, чем от любой войны за всю историю. Кто-то нашел гормон, который предотвращал выкидыши, и произвел на свет целое поколение женщин — их дочерей — с новым видом рака. Кто-то придумал, как сохранить жизнь недоношенным детям, и произвел на свет пару сотен тысяч слепых людей. Мы всегда были такими. Я думаю, мы всегда будем такими.

— Как вы применяете это к Ресиверу? Или как вы это делаете?

— Конечно, знаю, но это просто ощущение, вот и все: прошло слишком мало времени, чтобы быть уверенным, но признаки уже видны. Из великого открытия, чуда это превратилось в игрушку, как и все изобретения, когда они превращаются в развлечение. У меня просто такое чувство по этому поводу… Не знаю, что заставляет меня думать об этом прямо сейчас, но когда Дом Феликс в тот раз вернулся из Арки, он спросил меня: "Почему дельфины не кусаются?" — Что ж, именно эту фразу я часто повторял в те дни: Дельфины — хищники, у них много острых зубов, много силы и скорости, они могут справиться даже с акулой и прогоняют их прочь: и люди ловили их, и унижали, и пытали, и промывали им мозги, и ни разу дельфин не напал на человека и не укусил его: известно даже, что они помогли человеку выбраться на берег. И я обычно говорил, это потому, что они знают что-то, чего не знаем мы, и им жаль нас.

— Я все еще не понимаю, как это относится к Ресиверу.

— Я тоже не понимаю, дорогая, не совсем. Я говорил тебе, у меня просто такое чувство, что, используя маленькие части целого, мы создаем чудеса, которые по-своему намного меньше, чем могли бы быть в свое время. Я вижу, как Ресивер превращается в игрушку и мне становится грустно.

— Требуется минимум изменений в дизайне, чтобы превратить распятие в пого-стик.{26}

В ожидании землетрясения

Роберт Силверберг

Перевод: И. Золотарев

Морисси мог бы эвакуироваться на Землю, как и все остальные… но он предпочел остаться, чтобы погибнуть.

До катастрофы, которая должна была разрушить планету, оставалось два месяца, три недели, два дня и примерно три часа, когда Морисси впервые почувствовал сомнение, что оно вообще когда-нибудь произойдет. Он как раз прогуливался по берегу Кольцевого Океана в пяти-шести километрах от дома и, обернувшись к приятелю, старому фэксу по имени Дайнув, то ли в шутку, то ли всерьез спросил:

— А что, если землетрясения не будет?

— Еще как будет, — бесстрастно ответил абориген. Его спокойствие, переходящее порой в холодность, было результатом различных превратностей в долгой истории развития фэксов. Это был небольшого росточка, аккуратный и плотный субъект, покрытый коротким и густым лоснящимся голубым мехом, и если он чем и был озабочен, так только первыми симптомами климакса.

— А что, если прогнозы не подтвердятся? — настаивал Морисси.

Фэкс поднялся на задние ноги — единственную пару, которая у него осталась, и сказал:

— Ты бы лучше покрыл чем-нибудь голову, друг Морисси, а то еще удар получишь. Солнце сейчас очень активно.

— Может, скажешь еще, что я уже сдвинулся?

— Ты, по-моему, не в себе — вот что я скажу.

Морисси рассеянно кивнул. Он отвел взгляд и, сузив глаза, пристально посмотрел на закат, окрасивший океан в красно-кровавый цвет, словно пытаясь разглядеть за изгибом линии горизонта бело-матовые берега Дальнего. Примерно в полукилометре от берега он заметил на океанской поверхности неровные сверкающие пятна яркой зелени — отражающиеся гроздья воздушных шаров. А высоко над этими ослепительно сверкающими пятнами повисли в воздухе, не снижаясь, сияющие шарообразные существа, покачивающиеся в сарабанде брачного танца. Этим землетрясение вообще не страшно. Когда поверхность Медеи начнет гнуть и ломать, они будут безмятежно плыть в вышине, погруженные в свои трансцендентальные думы и безразличные ко всему.

А может, землетрясения не будет, сказал себе Морисси.

Эта мысль забавляла его. Всю свою жизнь он ждал какого-нибудь апокалиптического события, которое бы положило конец тысячелетней оккупации Медеи человеком. И вот теперь, когда событие это было не за горами, он находил дикое, извращенное удовольствие в том, чтобы отрицать надвигающуюся опасность. Землетрясения не будет! Землетрясения не будет!

Жизнь продолжается, продолжается, продолжается! По коже Морисси пробежал приятный холодок, возникло странное ощущение, как будто он оторвался от земли.

Он представил себе, как посылает радостную весть тем, кто покинул этот обреченный мир. Возвращайтесь, все хорошо, ничего не случилось.

Возвращайтесь на Медею! Он уже видел, как в лучах заходящего солнца целый флот больших блестящих воздушных судов поворачивает и устремляется обратно, двигаясь в пустоте, как стая огромных дельфинов, сверкающих в пурпуре неба, словно спицы, как они сотнями приземляются, чтобы высадить белых обитателей Чонга, Энрике и Пеллусидара, Порт-Медеи и Мадагозара. И вот толпы людей снова текут на материк — слезы, объятия, хриплый смех, старые друзья встречаются вновь, города снова оживают. Морисси била дрожь.

Чтобы унять ее, он закрыл глаза и крепко обхватил себя руками. Его фантазия стала галлюцинацией. У него кружилась голова, его кожа огрубевшая от ультрафиолетовых излучений близнецов-солнц, стала горячей и влажной.

Все домой, все домой! Землетрясение отменено!

Насладившись выдумкой, он отбросил ее, и она сразу стала терять свои яркие краски.

— Осталось около трех месяцев, — сказал он фэксу. — А потом в Медее все начнет рушиться. Ты так спокоен, Дайнув. Почему?

— А почему бы и нет?

— Неужели это тебя не трогает?

— А то тебя трогает!

— Я люблю это место, — сказал Морисси. — Я не выдержу, когда на моих глазах все станет превращаться в руины.

— Возвращался бы тогда домой, на Землю вместе со всеми.

— Домой? Мой дом здесь. В моем теле гены Медеи. Мы прожили здесь тысячу лет. На Медее родились мои прадеды и их прадеды тоже.

— Ты не один такой, тем не менее, когда подошло время, все отправились домой. А ты почему остался?

Морисси молчал, разглядывая какую-то симпатичную зверушку. И вдруг, хохотнув, ответил:

— Да потому же, что и ты. Тебе ведь тоже на все наплевать! Для чего-то мы оба созданы, верно? О Земле я не знаю ровным счетом ничего. Это не мой мир. Мне уже слишком поздно что-либо там начинать. А вот ты? Ты ведь при последнем издыхании. Маток у тебя больше нет, да и мужская сила ушла, все в тебе уже перегорело. О чем теперь беспокоиться, Дайнув? — Морисси хмыкнул. — Как говорится, два сапога пара. Это мы с тобой. Две старые развалины, ожидающие конца.

Фэкс испытующе посмотрел на него странно блеснувшими недоверием глазами и перевел взгляд по направлению к мысу метрах примерно в трехстах от них, на песчаное возвышение, густо поросшее низкорослым желтолистым кустарником. На самой верхушке мыса, заметно выделяясь на фоне пылающего неба, виднелась парочка фэксов. У самки было шесть ног. Позади, крепко ухватившись и уже собираясь на нее взобраться, стоял двуногий самец. Даже на таком расстоянии Морисси мог видеть его неистовые, почти отчаянные движения.

— Что они делают? — спросил Дайнув.

— Спариваются, — пожал плечами Морисси.

— А когда она теперь принесет потомство?

— Через три с лишним месяца.

— Вот выродки! Их что, приговорили к этому? Зачем им потомство, если скоро всем конец!

— Но они же не могут не…

Дайнув поднял руку, прекращая спор.

— На этот вопрос отвечать не обязательно. По крайней мере, до тех пор, пока ты не начнешь понимать, что к чему. Договорились?

— А я и не…

— Ты все понял. Прекрасно понял, — фэкс одарил его улыбкой. Наша прогулка затянулась. Давай я провожу тебя домой.

Они свернули с серповидного пляжа и направились у берегу. Проворно вскарабкавшись по тропе на вершину утеса, они, уже не торопясь, пошли по дороге мимо брошенных дачных домиков туда, где находился дом Морисси.

Когда-то это место называлось Дюны-под-Арго и обитала здесь шумная прибрежная община, но как же давно это было! Морисси предпочел бы сейчас жить где-нибудь на природе, где рука человеческая не успела испортить ландшафт, но рисковать не хотелось, — Медея даже после десяти веков колонизации продолжала оставаться миром внезапных опасностей. Некоторые места так и не удалось покорить. Оставшись после эвакуации один, Морисси поневоле держался ближе к поселкам, где имелись продуктовые и прочие лавки. О красоте пейзажа лучше было не думать.

Дикая природа быстро и самостоятельно восстанавливалась, особенно теперь, когда тех, кто с нею боролся, больше не стало. Когда-то это влажное тропическое побережье кишело разными видами чудовищ. Одни из них подверглись систематическому истреблению, другие, не вынесшие миазмов человеческой цивилизации, куда-то исчезли. Но теперь они начали возвращаться. Около месяца назад Морисси вдруг увидел рыбу-сапера гигантское черночешуйчатое трубчатое существо, отчаянными ударами изогнутых плавников выбиравшееся на сушу; вонзая в песок свои огромные ужасные клыки, оно передвигалось по берегу чуть ли не разгрызая его.

Предполагалось, что эти монстры уже вымерли. И вот одно из них фантастическими усилиями прорыло себе дорогу на пляже, пряча в голубоватом песке двадцать метров своего тулова, из которого через несколько часов выбрались сотни малышей размером с руку Морисси и ринулось к пене прибоя, извиваясь, с дьявольской энергией. Море снова становилось морем чудищ. Но Морисси это не пугало: плавание он давно уже бросил.

Вот уже два года он одиноко жил рядом с Кольцевым Океаном в небольшом, построенном по чертежу старого Аркана домике с почти плоской крышей в виде крыла. Такая конструкция помогала крыше выдерживать ураганные ветры Медеи. В те дни, когда Морисси еще был женат и работал геофизиком, нанося на карты линии сдвигов, он, Надя, Поль и Даниэль имели в пригороде Чонга на Северном Мысу дом с видом на Большие Каскады, а сюда приезжали только зимой. Но Надя ушла ради космических гармоний с безмятежными, благородными, непостижимыми воздушными шарами; Даниэля схватили во время двойной вспышки в Жарком, и он больше не вернулся, а Поль, крепкий старый Поль, которому все было нипочем, вдруг запаниковал, вообразил, что до землетрясения осталось всего десять дней, и между Днем Тьмы и Днем Сумерек рождественской недели сел на корабль, отправлявшийся на Землю. Все это произошло за какие-то четыре месяца, после чего прохладный воздух Северного Мыса потерял для Морисси былую притягательность. Вот почему он перебрался к Дюнам-под-Арго — решил доживать в тепле влажных тропиков. Он взял с собой персональные кубы Поля, Нади и Даниэля, но поскольку просматривать их оказалось для него делом мучительным, он уже давным-давно ни с кем, кроме Дайнува, не разговаривал.

Насколько ему было известно, в Медее он остался один. За исключением, конечно, фэксов и шаров, а также рыбы-сапера, горных чертей, крылатых пальцев, безрогих черепах и всего такого прочего.

Морисси и Дайнув молча стояли возле домика, любуясь заходом солнца.

По темнеющему небу, испещренному зелеными и желтыми красками немеркнущей медейской зари близнецы-солнца Фрикс и Гелла — два кирпично-красных тусклых пятна — медленно катились к линии горизонта. Через несколько часов они исчезнут, чтобы озарить своим слабым сиянием ледяные просторы Дальнего. Впрочем, настоящая темнота на Обратном — необитаемой стороне Медеи — никогда не наступала, поскольку угрюмая громадина Арго, гигантской раскаленной газообразной планеты, спутником которой являлась Медея, находилась от нее на расстоянии всего лишь миллион километров. Медея, заключенная в орбите Арго, все время была обращена к нему, вращающемуся вокруг солнца, только одной стороной. От Арго шло тепло, которое обеспечивало Медею сносной жизнью и постоянным скупым красноватым освещением.

Как только близнецы-солнца сели, на небе начали появляться звезды.

— Смотри-ка, — сказал Дайнув. — Арго почти поглотил белые огни.

Фэкс намеренно выбрал архаичное выражение, слова из народной астрономии, но Морисси понял, что он имеет в виду. Фрикс и Гелла были не единственные солнца в небе Медеи. Две кирпично-красные карликовые звезды, двигающиеся парой, находились в зависимости от двух бледно-голубых звезд Кастор А и Кастор В. Несмотря на то, что бледно-голубые находились от Медеи в тысячу раз дальше, чем кирпично-красные, их холодное сияние было отчетливо заметно и ночью, и днем. Но теперь они должны были зайти за Арго и вскоре — до этого мгновения оставалось два месяца, три недели, два дня и еще примерно час плюс-минус несколько минут — попадут в полосу затмения и окончательно скроются из виду.

Как же тут не быть землетрясению?!

Морисси злился на себя из-за своей дурацкой восторженности, с которой он так носился еще час назад. Землетрясения не будет? В последнюю минуту произойдет чудо? Ошибка в расчетах? Как бы не так! Эх, если бы да кабы…

Землетрясение было неизбежно. Придет день, когда конфигурация небесных сфер сложится следующим образом: Фрикс и Гелла встанут здесь. Кастор А и Кастор В — там, а ближайшие спутники Медеи — Ясон, Тезей и Орфей — вон там, там и там; притяжение Арго как всегда будет сильно чувствоваться в Жарком, и вот тогда-то небесные векторы выстроятся соответственно, и гравитационные силы вызовут в коре Медеи страшные по силе колебания.

Подобное случалось каждые семь тысяч сто шестьдесят лет. И вот это время наступило снова.

Сотни лет назад, когда живучесть апокалиптических тем в фольклоре фэксов побудила наконец астрономов медейской колонии произвести некоторые запоздалые вычисления, никто не придал серьезного значения их результатам.

Услышать, что конец света наступит через пятьсот-шестьсот лет, было все равно, что услышать о собственной смерти, которая должна наступить в последующие пятьдесят-шестьдесят лет. На повседневной жизни это никоим образом не отражалось. Разумеется, позже, когда сейсмические толчки участились, люди стали относиться к ним с большей серьезностью, и, несомненно, за последние сто с лишним лет это негативно отразилось на экономике Медеи. Тем не менее, поколение Морисси было первым, которое посмотрело в лицо надвигающейся опасности. И вот, так или иначе, колония, имевшая тысячелетнюю историю, растаяла чуть более чем за десять дней.

— Как тихо все! — сказал Морисси и взглянул на Дайнува. — Ты веришь, что я здесь один-единственный?

— Откуда мне знать?

— Хочешь увильнуть от ответа? Вам ведь уже давно известны способы передачи информации, о которых мы только сейчас начали догадываться.

Скажешь, нет?

— Мир велик, — серьезно сказал фэкс. — И человеческих поселений в нем было немало. Кое-кто из вашей породы, может, и живет здесь, но точных данных у меня нет. Вполне возможно, ты последний.

— Я думаю. Кто-то же должен остаться.

— И сознание того, что этот последний — ты, приносит тебе определенное удовлетворение?

— Потому что я более вынослив или одобряю в душе крах колонии?

— И то и другое, — ответил фэкс.

— Не согласен. Пусть я последний, но лишь потому, что не захотел уезжать. Вот и все. Здесь мой дом, на этом я стою. Никакой гордости, чувства превосходства или благородства оттого, что остался, я не испытываю. Я только хочу, чтобы никакого землетрясения не было, хотя сделать для этого что-либо совершенно не в силах, а сейчас мне даже как-то все равно.

— Правда? — спросил Дайнув. — А ведь совсем недавно ты, кажется, говорил по-другому.

— Любое постоянство сомнительно, — улыбнулся Морисси. Мы воображаем, что строим на веке, но проходит время и все исчезает; искусство становится остатком материальной культуры, песок — песчаником, и ничего тут не поделаешь. Когда-то здесь был свой мир, который мы превратили в колонию.

Но вот не стало колонистов, а вскоре не станет и колонии — прежний мир возродится снова.

— Ты говоришь, как старик, — перебил его Дайнув.

— А я и есть старик. Я ведь старше тебя.

— Только по годам. Наша жизнь течет быстрее, чем ваша, поэтому я уже в ранние годы испытал почти все, мой конец не заставит себя долго ждать, даже если землетрясение нас и минует. А вот у тебя еще есть время.

Морисси пожал плечами.

— Мне известно, — сказал фэкс, — что в Порт-Медее стоят сейчас звездные корабли, заправленные горючим и готовые к отправке.

— В самом деле? Корабли, готовые к отправке?

— И их немало. Они не пригодились. Ахья видели их и сообщили нам.

— Шары? А им-то что понадобилось в Порт-Медее?

— Кто их знает! Они странствуют где хотят. Но корабли эти, друг Морисси, они видели. Ты мог бы еще спастись.

— Конечно, — сказал Морисси. — Я пролечу тысячи километров над Медеей на своем флиттере и собственноручно выдам кораблю разрешение на путешествие продолжительностью пятьдесят световых лет, а потом усыплю себя и в полном одиночестве отправлюсь домой, пробужусь на чуждой мне планете, где случилось появиться на свет моим отдаленным предкам. Для чего?

— Ты же погибнешь, когда начнет трясти. Поверь мне.

— Если не начнет, я тоже погибну.

— Согласен, раньше или позже. Но если улетишь — позже.

— Если бы я хотел покинуть Медею, я бы улетел вместе со всеми, сказал Морисси.

— Теперь же слишком поздно.

— Нет, — сказал фэкс. — В Порт-Медее стоят корабли. Поспеши туда, мой друг. В Порт-Медею.

Морисси промолчал. Смеркалось. Он, чтобы лучше видеть, опустился на колени и ощупал шапку высокой жесткой травы, уже заполонившей сад. Однажды Морисси попробовал как-то окультурить это место красивыми экзотическими растениями, собранными по всей Медее и способными переносить ливни здешних мест. Но теперь, когда конец был близок и местная флора снова заявила о себе, наступая на посаженные им хлыстовые деревья, близнецовые лианы, тигровые кустарники и все остальное, он уже не в силах был бороться с сорняками. Несколько минут он легонько, только ногтями ощупывал липкие ползучие стебли этих хищников, резко выделявшихся своим оранжевым цветом на фоне бурого песка и пустивших крепкие побеги прямо у входа в дом.

— Я, наверно, сделаю небольшую экскурсию, — сказал он.

В глазах фэкса отразилось удивление.

— Ты отправляешься в Порт-Медею?

— Туда и в другие места. Я же столько лет не был в Дюнах. Надо сделать прощальный облет всей планеты.

Весь последний день, а им был День Тьмы, Морисси провел спокойно размышлял о предстоящем путешествии, собирался в дорожу, читал, бродил в красноватом сумеречном свете по набережной.

Ни от Дайнува, ни от других фэксов не было никаких известий, хотя ровно в полдень около сотни шаров проплыло плотным строем в сторону моря.

Их обычное многоцветное сияние сменилось в темноте слабым мерцанием. Да, все-таки это было величественное зрелище — огромные округлые небесные тела, влачащие за собой свои спиралевидные тягучие органы.

Ближе к вечеру он вынул из шкафчика съестное, хранившееся там на всякий пожарный случай: мадагозарские устрицы, филе какой-то рыбы, спелые бобовые стручки; открыл одну из оставшихся бутылок багряного палинурского вина. Он пил и ел, пока на него не накатила дремота, и тогда, тяжело поднявшись из-за стола, он направился, шатаясь, к своему гамаку, решил, что проспит десять часов вместо привычных пяти, и смежил веки.

Когда он проснулся, было уже позднее утро Дня Сумерек.

Близнецы-солнца еще не были видны, но гребни холмов, тянувшихся на востоке, уже окрасились розовым светом. Морисси, ничуть не заботясь о завтраке, отправился в город и зашел в продовольственный склад. Он наорал провизии на три месяца и загрузил ее в морозилку: неизвестно ведь, как обстоит дело со снабжением в других частях Медеи. На посадочной площадке, где все, кто вылетал на выходные дни в Энрике и Пеллусидар, ставили на стоянку флиттеры, Морисси проверил свой. Это была 83-я модель с резко скошенными наружными линиями и искусно отделанная изнутри переливающейся, под муар, кожей. Не использовавшийся долгое время флиттер во многих местах покрылся ржавыми пятнами. Элемент питания указывал полную загрузку — 90-летний период полураспада; он не удивился этому, но для большей надежности вынул такой же элемент из флиттера, стоявшего рядом, включил его как резервный. Морисси не вылетал на материк уже несколько лет, но это его не слишком беспокоило. Флиттер реагировал на голос и выполнял все отдаваемые ему команды, так что ручное управление вряд ли понадобится.

К середине дня все было готово, он уселся на сиденье пилота и отдал приказание:

— Прошу проверить отстройку систем для длительного полета.

На контрольных панелях заплясали огни. Зрелище этой электронной хореографии было впечатляющим, но Морисси уже успел забыть, что это все означало. Поэтому он потребовал устного подтверждения, и флиттер серьезным контральто ответил, что можно взлетать.

— Тогда курс вест, расстояние 50 километров, высота 500 метров.

Оттуда поворачивайте на норд-норд-ост до Джейнз-тауна, потом курс ост до Ферм Хокмана и обратно курсом зюйд-вест к Дюнам-под-Арго. Затем, не заходя на посадку, двигаться дальше, курс норд, кратчайшим путем в Порт-Като.

Приказание понятно?

Морисси приготовился ко взлету. Взлета не последовало.

— В чем дело? — осведомился он.

— Ждите разрешения, — последовал ответ.

— Никакие разрешения уже не нужны.

И опять ничего. Интересно, подумал Морисси, можно ли перерегулировать программу? Но флиттер, очевидно, подчинился сказанному, и через минуту по всей кабине загорелись взлетные огни, а из хвостового отсека послышалось негромкое гудение. Маленький летательный аппарат плавно убрал опоры, принимая взлетную позицию, после чего, рассекая плотный, сырой воздух, оторвался от земли.

Морисси решил начать свой полет с посещения ближайшего района — надо убедиться, что после стольких лет простоя его флиттер исправен. Но была у него, вероятно, и задняя мысль — показать всем этим фэксам, что по крайней мере один человеческий летательный аппарат продолжает бороздить небеса.

Флиттер как будто был в порядке. Через несколько минут Морисси уже достиг прибрежной полосы, пролетев над своим домиком, чей сад, казалось, единственный, не зарос еще джунглевым кустарником, и полетел дальше над темным шумящим океаном с белой полосой прибоя. Потом, свернув по направлению к большому порту Джейнз-тауна, где туристические суда умирали, ржавея, в серповидной гавани: и взяв немного в сторону материка, Морисси пролетел над покинутым фермерским селением, где вершины мощных деревьев, увешанных сочными алыми плодами, были едва видны сквозь плотно сплетшие их лианы. Затем, следуя над поросшими кустарником холмами, он повернул к Дюнам. Внизу простиралась унылая, со следами заброшенности местность.

Стало попадаться много фэксов — в иных местах целые колонны. Большей частью это были шестиногие самки, но были и четвероногие с самцами, прокладывавшими дорогу. Казалось странным, что они двигались в противоположную сторону от моря, направляясь к Жаркому, словно происходила миграция. Скорее всего, внутренней частью страны фэксы дорожили больше, а самым святым местом являлся огромный зазубренный центральный пик, который колонисты называли Горой Олимпом; располагался он прямо под Арго, и воздух там был так горяч, что закипала вода, а из живых существ могли выжить лишь самые приспособленные. Фэксам, конечно, не прожить в этой ужасной высокогорной пустыне дольше людей, но может быть, подумал Морисси, ввиду близящегося землетрясения они хотят добраться до священной горы. В конце концов, это событие центральное в космологии этих существ — время чудес, наступающее раз в тысячу лет.

Морисси насчитал примерно пятьдесят отдельных групп этих кочевников.

Интересно, был ли среди них Дайнув? Он вдруг осознал, как велико его желание увидеть, вернувшись из полета, своего приятеля.

Облет района занял меньше часа, и когда в поле зрения Морисси снова оказались Дюны, флиттер, сделав над городом изящный пируэт, помчался вдоль берега на север.

По маршруту, который Морисси задумал, он решил вначале добраться вдоль западного берега до Арки, затем он пролетит над Жарким, держа курс на Северный Мыс, а потом развернется и вдоль другого берега, прежде чем лететь обратно в Дюны, достигнет тропического Мадагозара. Таким образом, он осмотрит те пределы, из которых род человеческий распространился по всей планете.

Медея состояла из двух полушарий, разделенных водным поясом Кольцевого Океана. Дальний представлял собой покрытую льдом пустыню, никогда не получавшую тепла Арго, на ней не было никаких поселений, разве что поисковые лагеря возникавшие, впрочем, в последние четыреста лет крайне редко. Первоначальной целью медейской колонии были научные изыскания совершенно чужеродной среды. Но, как известно, с течением времени первоначальные намерения имеют свойство забываться. Даже в теплых областях континента сфера жизни людей ограничивалась двумя полосами, дугообразно протянувшимися вдоль побережья от тропиков через высокие умеренные широты, и очень небольшими выступами вглубь континента. Центр пустыни был совершенно необитаем, но пограничные с Жарким земли люди нашли вполне пригодными для жизни, хотя воздушным шарам и даже некоторым племенам фэксов тамошний климат тоже как будто нравился. Другим подходящим местом, на котором обосновались люди, явился сам Кольцевой Океан, в экваториальных водах которого, густо покрытых бурыми водорослями, были сооружены плавучие города. Но в течение десяти веков существования Медеи рассеянные по ней человеческие анклавы, постоянно вытягиваясь, как амебы, достигли протяженности в тысячи километров. Морисси видел, что металлическая лента слившихся городских строений сплошь и рядом прерывалась вторжением плотных кустарниковых зарослей. Шоссе, автомобильные трассы, аэродромы, рыночные площади и пригородные жилые кварталы стало уже затягивать огромными пятнами оранжевой и желтой листвы.

«То, что начали джунгли, — подумал Морисси, — закончит землетрясение».

На третий день Морисси увидел впереди Остров Хансония, резко выделявшийся на темном фоне моря своим кирпичным цветом, и вскоре флиттер приблизился к полевому аэродрому Порт-Като на восточном берегу острова.

Морисси попытался установить радиосвязь, но услышал лишь тишину на фоне атмосферных помех. Тем не менее он решил приземлиться.

Хансония никогда не отличалась обилием людей. С самого начала она была выделена как экологическая лаборатория, потому что население ее, отличавшееся особыми формами жизни, тысячи лет развивалось в изоляции от метрополии. Даже в лучшие годы Медеи Хансония сохраняла особый статус. У посадочной полосы стояло несколько электромобилей. Морисси сел на тот из них, аккумуляторы которого еще не сели, и уже через десять минут был в Порт-Като.

Разило красной мильдью. Постройки, плетеные хижины с тростниковыми крышами пришли в полнейшую негодность. На улицах, на крышах зданий, в кронах деревьев — всюду виднелись энергично пробивавшиеся корявые побеги незнакомых древесных пород. Со стороны Дальнего дул обжигающий холодный ветер. Двое фэксов, четвероногие особи женского пола, вышли из полуразрушенного магазина и уставились на него с явным недоумением. Их шкура была такой синей, что казалась черной — островная разновидность, отличающаяся от материковой.

— Вернулся? — спросила одна из них. Выговор у нее тоже был своеобразный.

— Только посмотреть. А что, люди здесь есть?

— Один ты, — сказала другая. Он, верно, казался им чудным. — Землю скоро начнет трясти. Ты в курсе?

— В курсе, — ответил он.

Фэксы обнюхали своих малышей и двинулись дальше.

За три часа Морисси обследовал весь Порт-Като, стараясь держать себя в руках, чтобы не расстроиться. Все выглядело так, как если бы это место опустело по крайней мере полвека, а не пять-шесть лет назад, что на самом деле было более вероятно.

Под конец дня он зашел в маленький домик на окраине, где к городу уже подступал лес, и открыл кубовую, которая, к счастью, все еще действовала.

Кубы были удивительными устройствами. На них можно было записать мимику, жесты, голос, особенности разговора. Сканирующие устройства улавливали и кодировали тончайшие нюансы душевных движений. При включении такого куба с невероятной точностью воспроизводились все особенности человека — любимого, друга, учителя. Электронный фантом программировал эти особенности для получения необходимой информации и, изменяя собственную программу, вступал в разговор, задавал вопросы, наконец, представлялся личностью, которая была закубирована. Это было хитроумное изобретение своего рода душа в коробке.

Морисси ввел куб в приемное отверстие. На экране появился тонкогубый мужчина с высоким лбом и худым подвижным телом.

— Меня зовут Леопольд Браннум, — тут же сказал он. — Моя специальность ксеногенетика. Какой теперь год?

— Девяносто седьмой, осень, — ответил Морисси. — Два с половиной месяца перед землетрясением.

— А кто вы?

— Да в общем никто. Я в Порт-Като случайно и хотел бы с кем-нибудь поговорить.

— Так говорите же, — сказал Браннум. — Что происходит в Порт-Като?

— Ничего. Здесь чертовски тихо и совершенно пустынно.

— Весь город эвакуирован?

— Вся планета, насколько я могу судить. Кроме меня здесь только фэксы да шары. Вы сами когда убыли, Браннум?

— Летом девяносто второго, — ответил человек с экрана.

— Не понимаю, почему вы удрали отсюда так рано.

— Я не удирал, — холодно сказал Браннум. — Я покинул Порт-Като, чтобы продолжать исследования другими средствами.

— Не понимаю.

— Я уехал, чтобы примкнуть к шарам.

У Морисси перехватило дыхание. Зимним холодом повеяло на него от этих слов.

— Моя жена тоже, — не сразу сказал он. — Возможно, вы ее даже знаете… Надя Дюгуа, родом из Чонга…

Лицо на экране криво усмехнулось.

— Вы, кажется, не понимаете, — сказал Браннум, — что говорите с изображением.

— Ну да, ну да.

— Я не знаю, где теперь ваша жена. Я даже не знаю, где теперь я сам.

Могу только сообщить, что там, где мы находимся, царят мир и полнейшая гармония.

— Надо думать, — Морисси вспомнил тот кошмарный день, когда Надя сказала ему, что не может больше противиться духовному воздействию эфирных существ и ищет доступ к коллективному разуму Ахья. Это же делали и другие колонисты — история Медеи знала подобные случаи. Ушедших никто и никогда больше не видел. Ходили слухи, что их души поглощены шарами, а их тела лежат погребенными под сухим льдом Дальнего. Ближе к концу частота подобного отступничества постоянно удваивалась, каждый месяц теперь уже тысячи колонистов предавались этому мистическому — поглощению, к которому звали шары. Для Морисси это разновидность самоубийства, а для Нади, Браннума и множества других — путь к вечному блаженству. Что тут скажешь?

Может, и впрямь сомнительное путешествие к большому разуму Ахья предпочтительней панического полета к чужому миру под названием Земля.

— Надеюсь, вы нашли то, что искали, — сказал Морисси. — И она тоже.

Он отключил куб и быстро вышел.

Он летел на север над морем, покрытым полосами тумана. Внизу виднелись плавучие города, омываемые тропическими водами, — изумительный по красоте гобелен с вытканными на нем паромами и баржами. Должно быть, Порт-Обратный, решил Морисси, гладя на этот растянутый замысловатый узор лиственного орнамента, под которым было погребено великолепие одного из самых больших городов Медеи. Бурые водоросли забили все водные пути. Не обнаружив никаких признаков человеческой жизни, он не стал приземляться.

Пеллусидар, находившийся на материке, был также пуст. Осматривая подводные сады, наслаждаясь концертом в знаменитом Колонном Зале, любуясь солнечным закатом с вершины Хрустальной Пирамиды, Морисси провел в нем четыре дня. В последний вечер плотные группы шаров — целыми сотнями проплыли над ним по направлению к океану. Казалось, что он слышит, как они зовут его, как мягко шепчут, вздыхая: "Я Надя. Иди ко мне. Еще есть время.

Предайся нам, моя любовь. Я Надя".

Неужели это только казалось? Ахья умели соблазнять. Они долго звали Надю, и в конце концов она ушла с ними. И Браннум ушел. И тысячи других.

Даже сам он чувствовал, как его тянет к ним, действительно тянет. Это был самый настоящий искус. Вместо гибели при землетрясении — вечная жизнь или некое подобие ее. Как знать, что было в зоне шаров на самом деле? Слияние душ, трансцендентальное блаженство или сплошной обман, безумие, бред? А может, те, кто к ним стремился, обретал лишь быструю смерть в ледяной пустыне? «Приди ко мне. Приди же». В любом случае, думал он, это было успокоением.

«Я Надя. Приди ко мне».

Он долго и неотрывно смотрел на мерцающие в вышине шары, и их шепот уже начинал казаться ему грохотом.

Морисси тряхнул головой. Союз с космическими существами не для него.

До сих пор он не стремился покинуть Медею, не покинет ее и сейчас. Он оставался всего лишь самим собой и самим собой уйдет из этого мира. А тогда, только тоща, пусть берут его душу.

До землетрясения оставалось два месяца, неделя и один день, когда Морисси добрался до изнывающего от жары Энрике, расположенного прямо на экваторе. Энрике славился своим Отелем Люкс, утопавшим в роскоши. Морисси облачился в один из своих парадных костюмов, и некому было сказать ему при входе «нет». Воздушные кондиционеры продолжали работать, бар был полон, за гостиничным садом тщательно ухаживали садовники из фэксов, которые словно и не знали, что их хозяева уехали. Услужливые роботы поставили перед Морисси различные деликатесы, каждый из которых в былые дни мог стоить ему месячной зарплаты. Проходя через притихший сад, он подумал, как чудесно было бы оказаться здесь вместе с Надей, Даниэлем и Полем. А находиться одному среди всего этого великолепия просто бессмысленно.

Но так ли уж он одинок? В первую ночь, да и в последующую тоже, он слышал в темноте какой-то хохот, сотрясавший плотный приторный воздух.

Фэксы не смеялись. Шары тоже не смеялись.

На третий день, утром, из окна своего номера он заметил в кустах, окружавших лужайку, какую-то возню. Пять, семь фэксов-самцов, мрачных, двуногих похотливых существ… Чем они там занимались? Мелькнуло человеческое тело! Белая кожа, голые ноги, длинные неопрятные волосы.

Женщина! Она возникала тут и там, громко хихикая, увиливая от преследовавших ее фэксов.

— Эй! — крикнул Морисси. — Вы что там делаете? Я все вижу.

Он бросился вниз по лестнице и весь оставшийся день не выходил из сада. Время от времени он замечал на приличном расстоянии от себя мельтешение беснующихся нагих тел, скачущих и прыгающих в разные стороны.

Он громко звал их, но они его словно не слышали. В административном корпусе Морисси обнаружил кубовый видеоинформатор и включил его. На экране появилась молодая темноволосая женщина с сердитым лицом.

— Что? Уже началось?

— Нет еще.

— А я — то думала… Никак не дождусь… Хочу посмотреть, как этот чертов отель начнет разваливаться.

— Куда вы ушли?

— А куда тут уйдешь, — она хихикнула. — Только в кусты. К фэксам. Тут так: либо ты их ищешь, либо они ищут тебя. — Ее лицо вспыхнуло. — Старые рекомбинантные гены, видите ли, все еще очень активны. Фэксов влечет ко мне, а меня к ним. Вам бы тоже не мешало бы быть поактивнее. Кем бы вы ни были.

Морисси, вероятно, следовало возмутиться, но ему уже приходилось слышать нечто подобное. В последние годы жизни на Медее образовалось несколько видов миграции. Одни колонисты выбирали массовый отъезд на Землю, другие примыкали к коллективному разуму Ахья, а третьи просто-напросто возвращались к жизни зверей. А что? В конце концов никого из обитателей Медеи нельзя было назвать чистокровным. В земной генофонд так или иначе вошли здешние гены. И хотя по виду колонисты почти не отличались от людей, на самом деле все были смешаны с шарами или с фэксами, а то и с теми и другими. Без ранних рекомбинантных манипуляций колонии никогда бы не выжить, — человеческая жизнь и природные организмы Медеи были несовместимы. Только благодаря генетическому сращиванию раса получила возможность преодолеть естественную биологическую несовместимость.

Интересно, сколько же колонистов теперь, когда смутное время было на пороге, сбросило с себя одежду и удалилось в джунгли? Было ли это хуже, чем карабкаться в панике на борт корабля, направляющегося на Землю, или, отказавшись от собственной индивидуальности, соединяться с шарами? Разве важно, какой путь к спасению выбран? Морисси вообще не искал спасения, тем более в джунглях с фэксами.

Он летел на север. В Катамаунте голос закубированного старшего администратора сообщил ему: «Все уже выбрались отсюда, а я собираюсь в следующий День Сумерек. Здесь ничего больше не осталось». В Йеллоулифе закубированный биолог говорил о генетической тенденции, о чуждых генах. В Сандиз Мишигос кубов не было, но на центральной площади Морисси обнаружил около двух десятков лежащих в беспорядке скелетов. Неужели жертвоприношение? А может, массовое убийство в последние часы жизни города? Морисси собрал кости и зарыл их во влажной, пористой желтоватой почве. На это ушел весь день. Потом он продолжил полет, останавливаясь в каждом из городов, усеявших пока не добрался до Арки.

И где бы он ни приземлялся, всюду видел одно и то же: из людей никого, только шары да фэксы, причем, большинство шаров плыло к морю, а фэксы в большинстве своем двигались внутрь страны. И всюду, где только было можно, он включал видеоинформаторы, но ничего кроме того, что все уехали, узнать не удалось. Так или иначе люди оставляли Медею. Зачем дожидаться конца? Зачем ждать, когда начнет трясти? Домой, к шарам, в лес — только прочь, прочь, прочь отсюда!

Как много городов, думал Морисси. За тысячу лет мы распространились вдоль побережий, всюду, где только наш образ жизни мог закрепиться.

Изумленно взирая на блистающее небо, на близнецы-солнца, на странные существа, мы понастроили всюду исследовательских станций. Но со временем мы потеряли цель нашего прихода сюда, которая в самом начале была определена как чисто исследовательская. Несмотря на это, мы продолжали оставаться, продолжали все портить. Мы сами стали медейцами, а Медею превратили в безумное подобие Земли. Потом, обнаружив, что все впустую, что стоит этому миру лишь повести плечом, и мы вылетим из него, как пробка, мы испугались, собрали вещички и покинули этот мир. Грустно, подумал он. Грустно и глупо.

Он провел в Арке несколько дней, а потом направился в глубь страны, над унылой пустыней, которая отлого поднималась к Горе Олимпу. До землетрясения оставалось семь недель и один день. На протяжении первой тысячи километров на глаза ему попадались расположившиеся лагерем фэксы-мигранты, двигавшиеся в Жаркий. Почему, с удивлением думал Морисси, они позволили отнять у себя их мир? Они же могли отстоять его. Еще в самом начале было достаточно месяца партизанской войны, чтобы вышвырнуть нас отсюда. Вместо этого фэксы смирились с нашим приходом сюда, и в то время как мы прокладывали дороги в наиболее плодородные зоны, их планеты, позволили обратить себя в домашних животных, рабов, лакеев. Но что бы мы о них ни думали, фэксы продолжали оставаться самими собой. Мы даже не интересовались, как они сами называют Медею. Да, они мало нам доверяли. Но они терпели нас. Почему?

Земля внизу была горячей, как печка, — бесплодная равнина, покрытая вперемежку красными, желтыми и оранжевыми полосами, — и фэксы в поле зрения Морисси больше не попадали. Но вот начались первые зубчатые предгорья Олимпа, — равнина кончилась. Морисси уже видел саму гору, вздымающуюся, словно черный клык, к тяжелой, низко нависшей и закрывшей собой полнеба, массе Арго. Он не отважился приблизиться к ней. Гора была священной и внушала ужас. Исходившие от нее горячие потоки воздуха могли волчком, как сбитую муху, швырнуть его флиттер наземь, а умирать Морисси еще не собирался.

Он снова полетел на север, держа курс к полярному региону. Показался Кольцевой Океан, свернувшийся клубком за полярными берегами, словно огромный змей, удушающий свою жертву-планету. Морисси рванул свой флиттер ввысь, туда, где он мог находиться в наибольшей безопасности и откуда можно было взглянуть на Дальний, в атмосфере которого струились белые реки углекислоты, а долины наводняли озера сжиженных газов. Он чувствовал себя словно шесть тысяч лет назад, когда он вел в этот суровый край отряд геологов. Как серьезны все они тогда были, проверяя ошибочные данные и пытаясь определить результаты, к которым могло бы там привести землетрясение. Словно это имело какое-то значение! Чего ради он бился?

Ради чистого знания, чистой науки? Возможно. Но каким несерьезным казалось ему все это сейчас. Конечно, с тех пор прошла целая вечность. Тогда он был гораздо моложе, жил совсем другой жизнью. Морисси собирался побывать в Дальнем, хотел сказать формальное прости ученому, которым он когда-то был, но передумал. Зачем? Он уже и так со многим простился. Морисси повернул на юг и долетел до Северного Мыса, расположенного на восточном побережье, облетел дивный по своей красоте изгиб Больших Каскадов и приземлился на посадочной полосе в Чонге. До землетрясения оставалось полтора месяца и два дня. В этих высоких широтах близнецы-солнца казались тусклыми, бледными, несмотря на Воскресенье. Даже гигантский Арго казался отсюда каким-то сморщенным. Проведя десять лет в тропиках, Морисси почти совсем забыл вид северного неба. Но разве не было трех десятков лет жизни в Чонге? Однако теперь, когда время сжалось до предела, эти тридцать лет казались мигом.

Вид Чонга тяжело подействовал на него: слишком много ассоциаций, слишком печальны воспоминания. Но он держался как мог до тех пор, пока не увидел всего этого… Ресторан, в который они с Надей пригласили Поля и Даниэля, чтобы отпраздновать их союз; дом на Владимирской, где они жили; геофизическую лабораторию и павильон для лыж сразу за Каскадами. На всем лежал отпечаток его переживаний.

Город и его окрестности были совершенно пустынны. День за днем Морисси бродил взад и вперед, оживляя в памяти время, когда Медея жила такой полной жизнью. Славное времечко! О том, что землетрясение произойдет, знали все, вплоть до часа, но никто не придавал этому значения, кроме разных чудаков и невротиков, никто о нем не вспоминал. Но вдруг все сразу вспомнили. И вокруг все резко изменилось.

В Чонге Морисси не стал смотреть кубы. Сам город, каскады серебристых горячих крыш которого излучали сияние, казался ему огромным кубом, буквально кричащим о том, что с ним здесь когда-то происходило.

Когда стало совсем невмоготу, он решил продолжить полет и отправился дальше на юг, огибая по кривой восточное побережье. До землетрясения оставалось четыре недели и один день.

Его первой остановкой был Остров Медитации, служивший своеобразным трамплином для тех, кто хотел повидать расположенные в Дальнем причудливые и постоянно обновляющиеся ледяные скульптуры Вирджила Оддума. Миллиард лет назад прибыли сюда четверо новобрачных и уехали, смеясь и обнимаясь, на аэросанях, чтобы увидеть одно из чудес искусства, которыми славилась Медея. Морисси нашел будку, где они останавливались. Она совсем потеряла вид, крыша ее покосилась. Он подумал было провести на Острове Медитации ночь, однако через час уже покинул его.

Пролетая над тропиками, он снова видел десятки шаров, плывущих по воздуху в сторону океана, и фэксов, влекомых в глубь материка непонятным ему ритуальным чувством.

Три недели, два дня, пять часов.

Он летел теперь совсем низко. Фэксы спаривались прямо у него на глазах. Это поразило его: какая, однако, похоть перед лицом грядущего бедствия! Была ли это непреодолимая сила гона, заставлявшая их спариваться? Был ли у новорожденных какой-либо шанс выжить? Не лучше ли было их матерям в столь опасное время иметь пустые чрева? О землетрясении знали все и тем не менее… Морисси это казалось безумием.

Но вдруг его осенило. Вид этих фэксов помог ему увидеть туземное население изнутри, и он, хотя бы на первое время, нашел объяснение тому, что они творили. Морисси по-новому взглянул на их терпение, их спокойствие, их терпимость ко всему, что им пришлось выносить. Да и как им не спариваться! Они ожидали этого землетрясения, для них оно не было катастрофой. Святой миг, момент очищения — вот чем это для них было. Как бы он хотел обсудить это сейчас с Дайнувом! Он внезапно почувствовал искушение вернуться в Дюны, разыскать старого фэкса и проверить на нем версию, которая у него только что возникла. Но сначала в Порт-Медею.

Восточное побережье осваивалось самым первым, поэтому плотность заселения здесь была очень большой. Первые две колонии — Воздушная Гавань и сам город Медея — давно срослись в урбанистическое образование, которое радиально расходилось из Порт-Медеи. Приближаясь к нему с севера, Морисси еще издалека мог видеть гигантский полуостров, на котором во все стороны раскинулись и Порт-Медея, и ее пригороды. Тропическая жара волнами окутывала маленький флиттер Морисси, направляющийся к этому ужасающему, отвратительному бетонному спруту.

Дайнув оказался прав. В Порт-Медее действительно стояли звездные корабли, целых четыре — безумное расточительство! Почему их не использовали при эвакуации? Были ли они оставлены для эмигрантов, которые не решились уйти с похотливыми фэксами или предаться душою шарам? Об этом он никогда не узнает. Он поднялся в один из кораблей и сказал:

— Распорядительную дирекцию.

— К вашим услугам, — ответил бесплотный голос.

— Пожалуйста, рапорт о состоянии корабля. Можете совершить полет на Землю?

— Горючим заправлены, техника в порядке.

— А экипировка для усыпления?

— Все в рабочем состоянии.

Морисси прикинул свои возможные последующие действия. Это ведь так легко, подумал он, улечься, заснуть, а корабль пусть несет тебя к Земле.

Так легко, так просто и так бесполезно.

— Сколько вам потребуется времени для обеспечения взлета? — спросил он.

— Сто шестьдесят минут после приказания.

— Считайте, что приказание вы получили. Сделайте отметку и взлетайте.

Пункт назначения Земля, и примите следующие сообщения: «Медея говорит до свидания. Надеюсь, этот корабль еще пригодится. Искренне ваш Дэниэл Ф. Морисси. Дата: День Землетрясения минус две недели, один день и семь часов».

— Подтверждаю. Подготовка к отправке началась.

— Хорошего полета, — сказал Морисси звездолету.

Он поднялся во второй корабль и отдал ему точно такое же приказание.

То же самое сделал в третьем. Помедлил перед тем, как войти в последний, гадая, не осталось ли кого из колонистов, кто, быть может, именно сейчас отчаянно спешит к Порт-Медее, чтобы взойти на борт одного из этих кораблей, прежде чем разразится катастрофа. «Да ну их всех к дьяволу, подумал Морисси. — Надо было раньше решаться». И четвертому кораблю он тоже велел лететь к Земле.

На обратном пути в город он увидел, как с интервалом в несколько минут четыре яркие полосы света прочертили небесную вышину, как, чуть помедлив и резко выделяясь на темном фоне громады Арго, они быстро устремились в окрашенные утреннею зарею небеса. Через шестьдесят один год они опустятся на изумленную Землю с грузом в ноль человек. Будет о чем потолковать любителям загадочных историй. Как же! Еще одна великая тайна космоса — Полет Пустых Кораблей.

Со странным чувством выполненного долга он покинул Порт-Медею и полетел вдоль побережья к прилизанному курорту Мадагозар, где когда-то развлекалась элита Медеи, наслаждаясь тропической роскошью. Морисси всегда посмеивался над этим теплым местечком. Но поскольку все там было в целости и сохранности, все действовало с безукоризненной точностью, Морисси решил немного побаловать себя. Он обходил винные подвалы лучших отелей, завтракал на бочках с охлажденным кавьяром, нежился в лучах солнца, купался в соке гвоздики и почти ни о чем не думал.

За день до землетрясения он полетел обратно, на Дюны-под-Арго.

— Значит, ты решил не возвращаться? — сказал Дайнув.

Морисси решительно тряхнул головой.

— Земля никогда не была моим домом. Медея — вот мой дом. В него я и вернулся. А потом сюда, потому что это место стало моим последним пристанищем. Я рад, что ты все еще здесь, Дайнув.

— А куда мне деваться? — ответил фэкс.

— Все ваши движутся сейчас в глубь материка. По-моему, чтобы быть ближе к священной горе, когда наступит конец. Это так?

— Так.

— А ты почему не с ними?

— Это ведь и мой дом. Времени осталось так мало, что мне уже все равно, где я буду, когда начнет трясти. Но скажи мне лучше, друг Морисси, летал ты не зря?

— Не зря.

— Что ты видел? Что узнал?

— Я видел Медею, всю целиком, — сказал Морисси. — Я даже не подозревал, как много мы у вас отхватили. Под конец мы осели всюду, где только было можно, скажи? А вы не произнесли ни слова. Вы стояли и смотрели, как мы распространяемся по всей стране.

Фэкс молчал.

— Теперь я все понимаю, — сказал Морисси. — Вы ждали этого землетрясения, разве нет? Вы знали о его приближении задолго до того, как мы наконец собрались сделать расчеты. Сколько раз оно случалось за то время, как фэксы появились на Медее? Каждые семь тысяч сто шестьдесят лет фэксы начинают двигаться к возвышенности, а шары — лететь к Дальнему, происходит землетрясение, и все рушится. Потом снова появляются выжившие с потомством в чреве, и все начинается сначала. Вы уже знали, когда мы пришли сюда, когда строили повсюду свои городки, превращавшиеся постепенно в большие города, а вас сгоняли, как скот, заставляли работать на нас, когда мы смешивали свои гены с вашими и заменяли микробов в воздухе, чтобы лучше приспособиться к здешней жизни. Вы знали — то, что мы делаем, не будет длиться вечно, так? Это была ваша тайна, ваше скрытое утешение, что все пройдет. И вот оно прошло. Нас не стало, счастливые молодые фэксы снова спариваются. Я единственный, кто остался, не считая нескольких голых психов в кустах.

Он заметил, что глаза фэкса блеснули. Что это было? Удивление?

Презрение? Сочувствие? Поди пойми этих фэксов.

— Все время вы только и ждали землетрясения, — продолжал Морисси. — Верно ведь? Землетрясения, которое снова сделает всех цельными. И вот-вот оно начнется. Я буду стоять рядом с тобой и ждать, когда оно наступит. Это мой вклад в межвидовую гармонию. Я буду человеческой жертвой, буду тем, кто один искупит вину за все, что мы тут понаделали. Что ты на это скажешь, Дайнув?

— Я хочу, — медленно проговорил фэкс, — чтобы ты сел на один из кораблей и отправился на Землю. Твоя смерть не доставит мне удовольствия.

Морисси кивнул.

— Я минут через пять вернусь, — сказал он и направился в свой домик.

Кубы Нади, Поля и Даниэля лежали рядом с экраном. Он годами их не трогал, но сейчас опустил в прорезь, и на экране появились три человека, которые были ему дороже всего во всей вселенной. Они улыбались ему, и Даниэль радушно поздоровался, Поль подмигнул, а Надя послала воздушный поцелуй.

— Здесь почти все закончено, — сказал Морисси. — Сегодня день землетрясения. Я только хотел попрощаться. Я хотел лишь сказать, что люблю вас и скоро буду вместе с вами.

— Дэн… — сказала Надя.

— Не надо ничего говорить. Я знаю, что вас здесь нет. Мне просто хотелось увидеть всех напоследок. И я счастлив.

Он вынул кубы, вынес их в сад и осторожно зарыл в мягкую сырую землю.

Фэкс невозмутимо наблюдал за ним.

— Дайнув, — сказал Морисси, — еще один вопрос, последний.

— Я слушаю.

— Все те годы, что мы прожили на Медее, нам никак не удавалось узнать, как вы называете ваш мир. Как бы мы ни пытались, нам всегда отвечали, что это табу, и даже если удавалось кого-нибудь уговорить, другие начисто опровергали сказанное. Но сейчас, когда конец близок, я прошу тебя как о последней милости — скажи мне, как вы называете ваш мир.

Пожалуйста, мне нужно это знать.

— Мы зовем его Санун, — сказал старый фэкс.

— Санун? В самом деле?

— В самом деле, — подтвердил фэкс.

— Что это означает?

— Да просто мир, — сказал Дайнув. — Что еще!

До землетрясения оставалось около тридцати минут. Морисси не заметил, как в течение последнего часа белые солнца исчезли за массивом Арго. Вдруг он услышал далекое громыхание и ощутил, что землю начало трясти так, как будто что-то мощное сонно зашевелилось у него под ногами и вот-вот проснется, вырвется наружу. На берег с ужасающим ревом обрушились волны.

— Вот оно, — хладнокровно сказал Морисси.

Прямо над головой, словно подпрыгивая в танце, слабо поблескивающие шары поднимались ввысь — это было очень похоже на танец триумфа.

Воздух сотрясал гром. Еще миг — и землетрясение обрушится на них всей своей мощью. Кора планеты задрожит, страшные толчки будут разрывать ее на куски, а море выйдет из берегов и затопит землю. Морисси заплакал, но не от страха. Однако взял себя в руки:

— Цикл закончен, Дайнув, — криво улыбнулся он. — На руинах Медеи возникает Санун. Эта страна снова стала вашей.

УЧАСТНИКИ ПРОЕКТА

ПОЛ АНДЕРСОН

За свою головокружительную литературную карьеру, которую он называет "зарабатыванием денег на пиво”, он выпустил более шестидесяти книг, включая детективы, документальную литературу и исторические романы, а также такие известные произведения научной фантастики и фэнтези, как The High Crusade (Великий крестовый поход), Tau Zero (Тау — ноль), Brain Wave (Волна мысли) и Three Hearts and Three Lions (Три сердца и три льва) и такие выдающиеся персонажи, как Николас ван Рийн и Доминик Флэндри{27}, Доминик Флэндри и Hokas (Вся стая в сборе), написанный совместно с Гордоном Р. Диксоном! Лауреат семи премий "Хьюго” (одна за Hunter's Moon (Луна Охотника)), трех "Небьюлов", премии "Локус", премии Августа Дерлета 1974 года и премии "Гэндальф" 1977 года как великий мастер фэнтези. Среди последних публикаций Андерсона — Orion Shall Rise (Орион взойдет), Time Patrolman (Патрульный времени) и Past Times (Минувшие времена). Он и его жена, тоже писательница, живут в Оринде, Калифорния.

ХОЛ КЛЕМЕНТ

Известен своей скрупулезной научной точностью, которую он привносит в свою научную фантастику (как Хол Клемент), научно-популярную литературу (как Гарри Стаббс) и астрономические картины (как Джордж Ричард). Среди десятка его книг — Needle (Игла) (и ее продолжение Through the Eye of a Needle (Сквозь игольное ушко), Iceworld (Ледяной ад) и Mission of Gravity (Экспедиция "Тяготение") и два ее продолжения: Close to Critical (У критической точки) и Star Light (Звездный свет). Последние книги мистера Клемента — The Best of Hal Clement (Ход мыслей) и Nitrogen Fix (Влияние азота). Он живет в Милтоне, Массачусетс, где, несмотря на свой литературный успех, он продолжает предаваться своей первой любви — преподаванию естественных наук в старших классах.

ТОМАС М. ДИШ

Его злобное остроумие стало украшением почти тридцати книг, в том числе пяти поэтических сборников. Наиболее известны: 334, Camp Concentration (Концлагерь), Fundamental Disch (Основной Диш — сборник), Getting into Death (Встреча со смертью), Fun with Your New Head (Повеселись со своей новой головой) и Wings of Song (На крыльях песни) (за которые он получил премию Джона У. Кэмпбелла). Среди других наград мистера Диша — "Дитмар", "Локус" и премия Британской ассоциации научной фантастики. Он учредил "Премию Филипа К. Дика" за художественную литературу в мягкой обложке. Его последние книги — The Man Who Had No Idea (Человек без понятия), The Businessman: A Tale of Terror (Бизнесмен: История о терроре и Torturing Mr Amberwell (Муки мистера Эмберуэлла). Мистер Диш живет в Нью-Йорке.

ДИАНА ДУЭЙН (картография)

Опубликовала пять романов, последние из которых: So You Want to Be a Wizard (Как стать волшебником) и The Door into Shadow (Дверь в тень) — это продолжение ее первого романа The Door into Fire (Дверь в огонь). Она живет в Бала-Синвиде, Пенсильвания.

ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

Опубликовал сорок три книги: редактировал новаторские антологии Dangerous Visions "Опасные видения", Again, Dangerous Visions (Новые Опасные видения) (и готовящаяся к выходу книга The Last Dangerous Visions (Опасные видения, окончание). Он получил три премии Гильдии сценаристов, семь с половиной "Хьюго", три "Небьюлы", восемь премий "Локус", два "Юпитера", Британскую премию в области фэнтези, премия Эдгара Аллана По от ассоциации писателей-мистиков Америки и премия "Серебряное перо" от организации "П.Э.Н. Интернэшнл"; и продолжает нарушать самоуспокоенность и вызывать споры в течение своей тридцатипятилетней карьеры, которая не дает ему почивать на лаврах. Среди его книг есть рассказы: Deathbird Stories (Истории о птице смерти), Strange Wine (Странное вино), Shatterday (Вострясение); две последние книги- сборники эссе: Sleepless Nights in the Procrustean Bed (Бессонные ночи на Прокрустовом ложе) и An Edge in My Voice (Горечь в моем голосе) и предстоящая ретроспектива — The Essential Ellison (Настоящий Эллисон). Мистер Эллисон проживает в Шерман-Оукс, Калифорния.

КЕЛЛИ ФРЕАС

Почти за тридцать пять лет установил стандарты научно-фантастического искусства, создав тысячи иллюстраций и рисунков на обложках книг, журналов (в том числе несколько портретов Альфреда Э. Ньюмана для журнала Mad), музыкальных альбомов (News Of The World (Новости мира) британской рок-группы Queen) и НАСА. За это время он получил десять премий "Хьюго" и четыре премии "Локус". Работы мистера Фреаса были опубликованы в книге Frank Kelly Freas: The Art of Science Fiction (Фрэнк Келли Фреас: искусство научной фантастики) и совсем недавно опубликованная A Separate Star (Отдельная звезда). Он и его жена Полли живут в Вирджиния-Бич, Вирджиния.

ФРЭНК ГЕРБЕРТ

Начал свою серию из более чем двадцати книг с "Дракона в море" ("Под давлением") в 1955 году; среди других романов — "Барьер Сантароги". "Ловец душ" и "Совсем недавно". "Эффект Лазаря" (написан совместно с Биллом Рэнсомом). Он. конечно, больше всего он известен благодаря "Дюне" (которая была единственной художественной книгой, предложенной в оригинальном каталоге Whole Earth). Датировать. "Дюна" породила четыре продолжения и многомиллионный фильм, получивший премию "Хьюго". Туманность. Премии "Локус" и "Премия Кометы Ардженто", а также отвечает за ознакомление большинства читателей научной литературы с концепцией экологии. Герберт также считается отцом “Дня Земли". Он проводит время в разных резиденциях в Порт-Таунсенде. Вашингтон, Гавайи и Манхэттен-Бич. Калифорния.

Более двадцати книг ЛАРРИ НИВЕНА принесли ему пять премий "Хьюго", "Небьюла", две премии "Дитмар" и две премии "Локус". Кульминацией его знаменитой серии "Познанный космос" стали "Мир-кольцо" и "Инженеры мира-кольца", а "Соринка в божьем глазу" (написана совместно с Джерри Поумеллом) создала ряд прецедентов в области научной фантастики. Последние книги мистера Нивена — "Парк грез" (написан совместно со Стивом Барнсом). Деревья "Интеграл" и звуки шагов (снова с Джерри Пумеллом). Он живет со своей женой. Мэрилин, в Тарзане. Калифорния.

ФРЕДЕРИК ПОЛ

Успешно работал редактором, литературным агентом, всемирно известным лектором и писателем; в первом качестве он трижды становился лауреатом премии Хьюго за работу в журнале If. Как писатель, он выпустил около пятидесяти своих книг. "Космические торговцы" (совместно с К. М. Комблутом). трилогия "Дитя звезды" с Джеком Уильямсоном. Ворота. Мужчина Плюс. Джем, "Звездный взрыв": и за эту роль получил еще одну премию "Хьюго", две "Небьюлы", две премии "Локус", премию "Аполлон", премию Джона У. Кэмпбелла и американскую книжную премию. Последние книги — "Война торговцев" (продолжение "Космических торговцев" Дж. Демон в черепе. Встреча с хичи. "Годы города", "Мир Мидаса" и автобиографический роман "Каким было будущее". Мистер Пол. недавно женился во второй раз, проживает на Палатине. Иллинойс

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ

Несмотря на то, что он несколько раз ненадолго уходил на покой, остается одним из самых плодовитых писателей из ныне живущих. Самая известная из сотен его книг — "Король Гильгамеш". Коктейль "Конгломероид" — это парирование. Повелитель тьмы и его трилогия "Маджипур": "Замок лорда Валентина", "Хроники Маджипура" и "Валентин Понтифекс". В необычайно плодотворный период, начавшийся в конце 1960-х, всего за пять лет было написано тринадцать крупных научно-фантастических романов, среди которых "Сын человеческий", "Найнвингс", "Тернии", "Человек в лабиринте". Время перемен. Опускаясь на Землю и умирая внутри. Г-н Сильверберг является обладателем двух наград "Хьюго", четырех "Небьюлов", премии "Аполлон". Премии "Комета Ардженто". и "Юпитер". Милфорд, а также трех премий "Локус". В 1956 году он впервые получил премию “Хьюго" как "Самый многообещающий новый автор" (двумя неизвестными авторами, которых он обошел, были Фрэнк Герберт и Харлан Эллисон). Мистер Сильверберг выращивает кактусы в Окленде. Калифорния.

ТЕОДОР СТАРДЖОН

Способствовал становлению “золотого века" научной фантастики, создав такие произведения, как "Микрокосмический бог", "Киллдозер". "Гром и розы" и "Самолет Мьюху". Среди его двадцати пяти книг — вестерны, исторические романы, детективы и романы в жанре психологического саспенса. Пожалуй, больше всего он известен благодаря фильму "Больше, чем человек" (лауреат Международной премии в области фэнтези). "Драгоценности сновидений" ("Синтетический человек"). "Венера плюс Икс" и сборники рассказов "Единорог во множестве" и "Стерджен жив и здоров…"; в последний входят его работы, получившие премии "Хьюго" и "Небьюла" в 1970 году. "Медленная скульптура" мистера Самые последние книги Стерджена — "Звезды — это Стикс" и "Инопланетный груз", его поклонники с нетерпением ждут его долгожданного "Божественного тела". Он переезжает с места на место в Спрингфилде. Орегон; Сан-Диего. Калифорния; и на главный остров Гавайи.

КЕЙТ ВИЛЬХЕЛЬМ

Получила премию "Небьюлу" за свой рассказ. "Планировщики" — ее роман 1976 года. Там, где поздно запели птички, получил премию "Хьюго". Премии "Юпитер" и "Локус". Последняя из двух десятков ее книг — "Чувство тени". О, Сюзанна!. Слушать. Слушайте и добро пожаловать. Хаос. Считаясь одним из полудюжины самых выдающихся стилистов прозы в области художественной литературы, она продемонстрировала разносторонний талант, который принес ей столь желанную популярность в мире общей художественной литературы. Она живет со своим мужем, также писателем и редактором, в Юджине. Штат Орегон.

ДЖЕК УИЛЬЯМСОН

Первый рассказ. "Металлический человек" появился в сборнике "Удивительные истории" в 1928 году; автору было двадцать лет. За свою последующую карьеру, охватывающую семь десятилетий, он опубликовал более тридцати книг, среди которых такая классическая книга, как "Темнее, чем ты думаешь". “Гуманоиды" и серия "Космический легион". Среди его последних книг — "Жизнь Херста". "Стена вокруг звезды" (совместно с Фредериком Полем). "Королева легиона". "Прикосновение гуманоида" и автобиография. Чудо-дитя: моя жизнь в научной фантастике. В 1976 году мистер Уильямсон получил премию "Гранд мастер" от союза писателей-фантастов Америки. По словам редактора этой книги. “Мистер Уильямсон сегодня пишет с большей энергией, умом, стилем и юношеским задором, чем в 1928 году". Он живет в Порталесе. Нью-Мексико.

Это первое издание "МЕДЕИ: МИР ХАРЛАНА" под редакцией Харлана Эллисона выпущено ограниченным тиражом в тысячу двести экземпляров. Первые четыреста семьдесят пять экземпляров пронумерованы и подписаны редактором и авторами в специальном переплете и картонной упаковке.

Комментарии

1

система газового гиганта по типу Юпитера — прим. переводчика

2

Имеется в виду стихотворение А.С. Пушкина "Герой" — "Тьмы низких истин мне дороже/Нас возвышающий обман…" — прим. переводчика

3

Гипотетический процесс одноэтапного происхождения (самопроизвольного зарождения) живой системы из неживого вещества; элемент многих идеалистических концепций происхождения жизни. — прим. переводчика

4

Здесь использована труднопереводимая игра слов Gray Eminiens, что может означать "Серое Высокопреосвященство" или привычное в русском языке "Серый Кардинал", но так же и "Серое Возвышение", Gray Declivity — такой устойчивой формы нет и словосочетание в переводе означает "Серое Понижение" как противопоставление предыдущему. — прим. переводчика

5

Возможно, здесь Старджон немножко хулиганит и коверкает слова Шекспира из "Ромео и Джульетты" Акт второй, сцена вторая: "Parting is such sweet sorrow" —

(Расставание — это такая сладкая печаль). Возможно он переделал эту фразу в "Farting is such sweet sodom" — перевод которой и дан в тексте. — прим. переводчика

6

«The Moving Finger writes; and, having writ, Moves on» — это строка из рубаи Омара Хайяма в переводе английского поэта Эдварда Фицджеральда. — прим. переводчика

7

Сиро́кко, реже широ́кко, — сильный жаркий ветер в странах средиземноморского бассейна, зарождающийся в пустынях Северной Африки… — прим. переводчика

8

Ветра Санта-Аны, также иногда называемых ветрами дьявола, сильные, чрезвычайно сухие ветры, дующие вниз по склону… — прим. переводчика

9

KPFK (90,7 FM) — радиостанция, спонсируемая слушателями, базирующаяся в Северном Голливуде, штат Калифорния, которая обслуживает Южную Калифорнию. Это вторая из пяти некоммерческих радиостанций, спонсируемых слушателями, в сети Pacifica Radio. — прим. переводчика

10

Improve the shining hour (англ.) — Эта фраза взята из сборника «Божественные песни для детей» Исаака Уоттса, опубликованного в 1715 году: «Как маленькая трудолюбивая пчелка улучшает каждый светлый час». Что означает Эффективно использовать время, чтобы быть максимально продуктивным. — прим. переводчика

11

Ро́берт Бра́унинг (англ. Robert Browning, 7 мая 1812, Лондон — 12 декабря 1889, Венеция) — английский поэт и драматург. — прим. переводчика

12

Имеется в вид стихотворение "REPHAN" Роберта Браунинга. — прим. переводчика

13

Две строфы из стихотворения Роберта Браунинга "REPHAN" — прим. переводчика

14

следы на снегу (фр.) — прим. переводчика

15

(Da Capo или D.C. (итал.) — «с головы»; с начала — музыкальная аббревиатура, используемая композиторами для указания, что следует повторить предыдущую часть. — прим. переводчика

16

внезапно, не раздумывая (фр.) — прим. переводчика

17

смысл существования (фр.) — прим. переводчика

18

Шатокуа (chautauqua) — американское общественное движение по распространению образования среди взрослых жителей отдалённых сельских районов, существовавшее преимущественно в конце XIX — начале XX веков. — прим. переводчика

19

Absolvo te — это устойчивое сочетание (фразеологизм) в латинском языке. Оно означает «отпускаю грехи твои». — прим. переводчика

20

«Португальский кораблик» или «португальский военный кораблик» (Portuguese man o' war) — это сифонофора, которая путешествует по ветру на тысячи миль, используя надутый газом поплавок в качестве паруса. — прим. переводчика

21

наивность (фр.) — прим. переводчика

22

Пеллюсидар — это внутренняя поверхность вымышленной Полой Земли, придуманной американским писателем Эдгаром Райсом Берроузом для серии приключенческих рассказов. — прим. переводчика

23

Катаризм (от древнегреческого: καθαροί) — христианское квазидуалистическое или псевдогностическое движение, которое процветало в Южной Европе, особенно в северной Италии и южной Франции, между 12 и 14 веками. — прим. переводчика

24

ИРГУ́Н ЦВАИ́ ЛЕУММИ́ (אִרְגוּן צְבָאִי לְאֻמִּי, `Национальная военная организация`; сокращенное название — Иргун, акроним — אֵצֶ"ל, Эцел), еврейская подпольная вооруженная организация в подмандатной Палестине. — прим. переводчика

25

Са́дху (санскр. साधु, IAST: sādhu) — термин, которым в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов, более не стремящихся к осуществлению трёх целей жизни индуизма: камы (чувственных наслаждений), артхи (материального развития) и даже дхармы (долга). Садху полностью посвящает себя достижению мокши (освобождения) посредством медитации и познания Бога. Садху часто носят одежды цвета охры, которые символизируют отречение. — прим. переводчика

26

Pogo stick (The Pogostick) (англ.) — Палка-попрыгунчик — это средство для прыжков с земли в положении стоя с помощью пружины или новых высокоэффективных технологий, часто используемое в качестве игрушки, тренажёра или инструмента для экстремальных видов спорта. Это привело к появлению экстремального вида спорта под названием экстремальный попрыгунчик или «Экспого»/ — прим. переводчика

27

Николас ван Рейн (2376 — ок. 2500 гг. н. э.) и Доминик Флэндри— вымышленные персонажи, играющие центральные роли в первой и второй половине, соответственно, «Технической истории» Пола Андерсона. — прим. переводчика

Content

Медея: Мир Харлана

ВСТУПЛЕНИЕ: КОСМИЧЕСКИЕ КАМЕНЩИКИ Харлан Эллисон

ЧАСТЬ I: СПЕЦИФИКАЦИИ

ВВЕДЕНИЕ

Основные понятия: Астрофизика Геология Хол Клемент

Геология Метеорология Океанография География Номенклатура Биология Пол Андерсон

Биология Экология Ксенология Ларри Нивен

Ксенология Социология Политика Теология Математика Фредерик Пол

ЧАСТЬ II: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ СЕМИНАР

ЧАСТЬ III: ЭКСТРАПОЛЯЦИИ И ВОПРОСЫ Предоставлено слушателями концептуального семинара

ЧАСТЬ IV: ДРУГИЕ СООБРАЖЕНИЯ

ЧАСТЬ V: Рассказы

Станция Фарсайд Джек Уильямсон

Время Вспышки Ларри Нивен

С Вирджилом Оддамом на Восточном полюсе Харлан Элиссон

Песнь Сванильды Фредерик Пол

Острая приправа Хел Клемент

Концепты Том Диш

Песни разумной флейты Фрэнк Герберт

Луна охотника Пол Андерсон

Обещание Кейт Вильхельм

Почему дельфины не кусаются Теодор Старджон

В ожидании землетрясения Роберт Силверберг

УЧАСТНИКИ ПРОЕКТА

Комментарии