Марина Дяченко, Сергей Дяченко

Год черной лошади. Сборник

Баскетбол

* * *

– Это Саша, – сказал тот, что стоял у Антона за левым плечом.

Саша был двухметровым тощим парнем в линялой желтой майке с цифрой «девять» на животе.

– А это Людовик.

Людовик сидел на камушке в тени покосившегося забора. Очки в тоненькой гнутой оправе то и дело съезжали ему на нос, и он время от времени вскидывал голову, забрасывая их обратно. Антон не мог отвести глаз от этих очков – его будто тянули за взгляд, как за ниточку. Людовик усмехнулся и подмигнул сквозь мутное стекло, и от этой усмешки и этого подмигивания у Антона мороз продрал по коже.

– …А это мяч.

Оранжевый мяч звонко подпрыгнул, и Антон машинально поймал его. Ощутил пупырышки на резиновой поверхности – знакомое прикосновение, сразу напомнившее о хорошем. Что-то из давнего славного времени.

– Саша у нас играет с Людовиком, а ты будешь играть со мной, – тот, что стоял у Антона за спиной, вышел наконец на свет. Поднял голову, взглянул, щурясь, на небо:

– Ну и пекло сегодня… Ну, идем.

Он назывался Мэлом, был невысок – во всяком случае, в сравнении с Антоном и Сашей. Носил оранжевую футболку с желто-бирюзовым рисунком на груди: натюрморт из двух груш и неестественно синей сливы. Его джинсы были подвернуты до щиколоток и открывали взгляду огромные белые кроссовки.

– А вот наше поле. Нравится?

Баскетбольная площадка была полностью покрыта снегом. Снег – слой толщиной в палец – подтаял и застыл, и это было неприятно, потому что сверху жгло невидимое, но от этого не менее злое солнце. А снег лежал.

– Вот, ребятки, – Мэл улыбнулся, от его улыбки Антону стало почему-то спокойнее. – Разминайтесь, пристреливайтесь, а мы с Людовиком посмотрим… Давай, Антоша, смелее.

Нет ничего более странного, чем играть в баскетбол на утоптанном снегу. Время от времени кроссовки скользили; долговязый Саша позволил Антону немного постучать мячом, пробежаться, несколько раз бросить со штрафной в кольцо – а потом они встали на центре, лицом к лицу.

Саша взялся отбирать у Антона мяч, и почти сразу отобрал. И рванул к кольцу – Антон не поспевал за ним; бросок – мяч забился в сетке. Саша нервно улыбнулся, потом оглянулся зачем-то на Людовика и Мэла, молча сидящих в тени:

– А ну, давай еще…

Они кружили по площадке, забыв про снег под ногами и невидимое солнце над головой. Саша был, по всей видимости, профессионал; Антон готов был прервать игру, опустить руки и сдаться.

В какой-то момент Сашино лицо оказалось очень близко, Антон услышал едкий запах пота и сбивчивые слова:

– Сачкуешь… Играй! Он же смотрит! Играй, сука!..

Антон обозлился. Раскрыл Сашу обманным движением, наконец-то отобрал мяч, повел по ледяному полю, и с каждым ударом о белый спекшийся снег к нему возвращались и навыки, и рефлексы, и радость Игры.

Он даже успел удивиться.

Чужое дыхание за спиной; Антон крутанулся, обвел Сашу и бросил мяч в кольцо – так яблоко кладут в корзину. Оранжевый шар проскользнул с сетку, будто намазанный маслом.

Со стороны зрителей донеслось несколько хлопков. Антон обернулся; Мэл аплодировал. Людовик усмехался, поблескивая стеклами очков.

– Молодец, – сказал Саша. Его волосы сосульками прилипли к вискам. – Давай еще…

И они играли еще. Саша забросил два мяча, Антон три, причем один из них – почти с середины поля. И всякий раз, когда Сашино лицо оказывалось рядом, Антон слышал сбивчивое:

– Играй… Не филонь…

Наконец мяч, отскочив от Сашиного колена, укатился прямо под ноги зрителям. Людовик придержал него остроносым ботинком, посмотрел на Мэла, перевел взгляд на остановившихся в пяти шагах Антона и Сашу.

– Ступайте, ребята, – сказал Мэл. – Антон, познакомься с командой.

Саша пошел впереди, Антон следом. Обогнули деревянный забор; Антон с трудом удерживался, чтобы не обернуться на Мэла с Людовиком, по-прежнему сидящих в полосатой тени неплотно пригнанных досок.

Саша облизнул губы:

– Ты… Хорошо играешь. Только не сачкуй. Тут один был до тебя… Играй, короче, только в полную силу. Понял?

– А я и играю в полную, – сказал Антон. – Просто я…

– Никого не интересует, – сказал Саша. – Если тебе хоть здесь повезло, так и отрабатывай… Ты мастер?

– Не успел, – сказал Антон. – Кандидат.

– Мэл никого ниже мастера не берет, – сказал Саша. – Видать, ты очень-таки фартовый. Пруха тебе… Только не трясись. Тут еще неплохо – если привыкнешь.

Антон оглянулся. Рядом, метрах в десяти, двумя тесными группками стояли парни – из тех, чьи головы обычно плывут над толпой. Четверо в желтых майках и четверо – в зеленых. Один, наголо стриженый, держал зеленую майку в руках.

– Привет, – сказал стриженый. – Это твоя.

– Антон, – сказал Антон, протягивая руку.

– Вова, – сказал стриженый.

У них у всех были влажные ладони. И крепкие, без задней мысли, пожатия.

– Артур…

– Игорь…

– Костя…

Саша кивнул своим. И те тоже подошли знакомиться:

– Олег…

– Славик…

– Я тоже Славик…

– Дима…

Все они стояли, переминаясь с ноги на ногу. Смотрели, как Антон стягивает белую футболку, как надевает зеленую майку, пахнущую… чем?

– Значит, вместе будем играть, – сказал Вова, и видно было, что ему неловко.

– Ага, – сказал Антон.

– Ты за кого играл?

– За юношеский «Зенит»…

– Как за юношеский?

– Так… Я кандидат… Мастера не успел получить…

Парни в зеленом переглянулись.

– Он классно играет, – сказал Саша. – Мэл же его взял.

– Ну да, – сразу согласился Вова. Как показалось Антону, с облегчением.

– Пошли, – сказал Саша. – Уже пора.

Антону показалось, что прошло всего две минуты с того момента как Людовик сказал «Ладно, ребята, идите»…

И Людовик, и Мэл сидели все там же. В тени забора.

– Готовы? – Мэл улыбнулся. У него была хорошая, искренняя улыбка; Антону сразу стало легче, он несмело улыбнулся в ответ:

– Мы же… а тренировка? Комбинации?

– Мы будем играть игроками, а не комбинациями, – серьезно сказал Мэл. – Я буду помогать вам, Людовик – им… Фолить не надо, грубо играть не надо, свисток слушать надо, а в остальном – сам все увидишь, – и Мэл кивнул, давая понять, что время разговоров прошло.

– Будешь играть в связке со мной в нападении, – шепотом сказал Вова.

– Но мы же не тренировались, – робко возразил Антон.

Вова насупился:

– А ты разуй глаза и следи за игрой. Я пойду в проход и вытащу твоего защитника на себя, а потом отдам тебе пас за голову, а ты тогда вколачивай сверху…

Людовик подобрал губы и свистнул. Взлетел мяч; команда Людовика рванула в атаку сильно и слажено. Антон на секунду растерялся – Вова толкнул его в спину, выкрикнул что-то непечатное, тогда Антона будто включили: он увидел мяч, бьющий в наст под широкой ладонью парня с цифрой «пять» на желтой майке, потом увидел Сашу, который ожидал передачи, а потом увидел всю игру – колесики и шестеренки, готовые зацепиться одна за другую, и вот механизм команды соперников приходит в движение, и вот уже Саша атакует кольцо, которое защищают, кажется, Костя с Игорем…

Бросок сорвался. Костя перехватил мяч, отдал передачу Игорю, а тот – Артуру; Антона перекрывал защитник с номером «шесть» на майке, Антон не помнил его имени. Следовало избавиться от опеки как можно скорее; Вова ждал паса, и Артур отдал ему пас, но Саша – это был Саша! – выпрыгнул и перехватил мяч, и понесся к кольцу, танцуя, обводя защитников, отдал пас кому-то из своих и получил ответную передачу, снова выпрыгнул…

Боковым зрением Антон видел, как Мэл взмахнул рукой. Круглый камень величиной с куриное яйцо ударил Сашу в затылок; мяч отскочил от кольца. Саша упал, выбросив вперед длинные мосластые руки.

– Ноль-ноль, – спокойно сказал Мэл.

Антон уже был рядом с Сашей и видел, как закатившиеся было глаза вернулись на место. Антон протянул руку, но Саша поднялся без его помощи, хотя и с трудом. Выпрямился; носком кроссовка отшвырнул камень с поля. Осторожно потрогал затылок.

– Не стой! – раздраженно бросил Антону. – Играй…

Антон удивленно обернулся на Мэла.

– Играй, Антоша, – мягко сказал тот. – Ничего страшного.

Антон оглядывался, ища взгляды товарищей по команде. Кто-то отворачивался. Кто-то ухмылялся.

Мяч снова был в игре. Команда противников почти сразу провела удачную комбинацию, выведя на бросок одного из Славиков, но тот промахнулся.

Игра есть игра; сквозь потрясение и сквозь звон в ушах к Антону понемногу возвращалось ощущение поля, мяча, команды. Он начинал понимать Вову, мысленно достраивать победную комбинацию; он ввязался в борьбу за мяч, отобрал и отдал точную передачу Косте, получил ответную передачу и тут же отдал мяч Вове. Вова снова пошел в прорыв, ему удалось-таки увлечь за собой Антонова защитника, Антон открылся, Вова отдал пас, и Антон впервые с начал игры ощутил настоящий кураж. Рванул, чтобы заколотить мяч сверху…

Он успел увидеть, что мяч в кольце. И тут же – с опозданием – пришла боль; из Антонова плеча торчал маленький дротик, похожий на швейную иголку с головкой, одетой в шелковый парик.

Преодолевая темноту перед глазами, Антон вырвал иглу. Крови было немного, и она тут же запеклась.

Кто-то аплодировал. Мяч, только что побывавший в кольце, укатился за поле.

– Два-ноль, – удовлетворенно сказал Мэл. – Блестяще, Тоша.

Антон растеряно огляделся.

– Играй, – быстро сказал Вова.

Антон непонимающе взглянул на Мэла.

– Хватит помнить об этой царапине, – сказал Мэл. – Ты же забросил! Мы ведем два-ноль. Давай закрепим преимущество?

Игра началась снова, но Антон уже не понимал ее. Был наблюдателем. Видел, как «желтые» рвутся к кольцу, какое ожесточенное сопротивление оказывают «зеленые»; видел, как Вова орет на Игоря. Видел, как Олег идет в атаку, выпрыгивает на линии штрафных для броска – но вместо того, чтобы атаковать корзину, дает красивую передачу Саше, который к тому времени освободился от опеки. Саша взметнулся над кольцом – в эту секунду железный шарик, подшипник от какого-нибудь гигантского колеса, ударил его в висок.

Мяч прокатился по ободу корзины – но внутрь так и не попал, свалился снаружи; кто-то – Людовик! – разочарованно выругался.

– По-прежнему два-ноль, – удовлетворенно сообщил Мэл.

Саша поднялся с подмерзшего снега. Слепо огляделся. Скользнул взглядом по Антону, но не увидел его.

– И снова мяч в игру, – сказал Мэл. – Что с тобой, Тоша?

Антон молчал. Смотрел, как Саша бредет по площадке – по-прежнему вслепую. Как будто перед глазами у него до сих пор темно.

– Что с тобой, Антон? Идет игра…

– Но я так не могу, – сказал Антон.

Людовик усмехнулся. Резко запрокинул голову, водворяя на место очочки. Тряхнул длинными тусклыми волосами.

Мэл поднял брови:

– А через «не могу»? Как тебе мама в детстве говорила, когда ты отказывался от каши?

Слово «мама» было, как скрип железа по стеклу. Антон дернулся; Мэл кротко улыбался и смотрел ему в глаза.

Тогда Антону – снова – захотелось спрятаться. И от этого взгляда, и от слова «мама», и от всего. Он подобрал мяч; где-то внутри его крепло знание, что спрятаться можно в игре. Ему захотелось забросить оранжевый шар в кольцо – захотелось с такой силой, как хочется иногда почесать зудящий комариный укус.

Вперед. Стук мяча о мерзлый снег. Вова понял его сразу же – отличный он разыгрывающий, Вова. Передача, еще передача, обманное движение; рывок, обводка, прыжок…

Что-то ударило Антона сзади. Он споткнулся и упал, растянувшись на снегу; он не чувствовал тела и не мог видеть своей спины, но откуда-то знал, что прямо из середины ее точит сейчас рукоятка тяжелого метательного ножа, что это конец, что это несправедливо, и подло, однако жестокая игра наконец-то закончена…

– Четыре-ноль, – донеслось издалека и сверху.

– Это только начало, – донеслось в ответ.

– Хорошее начало… Ты видишь, Лю, я был прав.

– Продолжаем…

– Продолжаем…

– …аем…

Антон закрыл глаза, ожидая, пока назойливое эхо в ушах не стихнет совсем. Пока не настанет окончательная тишина.

– Что ты разлегся? – носок ботинка несильно ткнул его под ребра. – Вставай…

И Антон почувствовал, как из спины у него – вжжик! – с усилием выдернули нож.

– Вставай-вставай… Поднимайся.

Его взяли за майку и потянули вверх; он понял, что снова может двигать руками и ногами. Что спина глухо болит, будто по ней ударили сгоряча древком лопаты. Был такой случай когда-то в деревне, сосед очень обиделся за обобранное вишневое дерево и…

Деревня? Сосед?

Он встал на четвереньки. Потом сел на корточки; Людовик стоял рядом, вытирал нож о штанину, насмешливые, но не злые глаза поблескивали из-под мутных стекол:

– Удачно тебя Мэл подобрал… Упрямый ты. Играем дальше?

– Сейчас? – тихо спросил Антон. И сам услышал, каким жалобным получился вопрос.

– Ну что, пусть отдохнет? – донесся откуда-то издалека голос Мэла.

Антон через силу выпрямился.

– Ладно, – усмехнулся Людовик. – Ступайте, ребята, в душевую.

* * *

Стены душевой были облицованы белой кафельной плиткой. Кое-где вместо выпавших кафельных квадратов темнели пустые бетонные четырехугольники; на потолке набрякали тяжелые капли, а из душа – пластмассового распылителя на высокой никелированной трубе – широким веером хлестала горячая, очень горячая вода. Антон попытался покрутить вентиль – тщетно; температура воды не регулировалась.

Ребята стояли, запрокинув головы, подставив лбы обжигающим потокам. Сейчас на них не было футболок, и Антон не мог различить, где свои, а где чужие. Где игроки Мэла, а где – Людовика.

Душевая была просторная. Кранов хватало на всех. Случайно – или не случайно – Антон выбрал себе душ напротив кабинки Саши.

Из всех этих ребят Саша – соперник – был ему ближе всего. Может быть потому, что именно Саша был первым, кого он встретил?

– Становись под струю сразу, – сказал Саша глядя, как Антон пытается остудить воду в ладонях. – Привыкнешь. Это все-таки не кипяток.

– Да? – неуверенно спросил Антон.

– Послушай меня, – сказал Саша. – Иди сразу под душ.

Антон послушался. В первую минуту было нестерпимо, но потом – очень быстро – он действительно привык. Только морщился.

– Ты – почему? – спросил Саша, глядя в сырой потолок. Щеки его были очень бледными для человека, стоящего под горячей водой.

Антон решил промолчать.

– Я в армии, – сказал Саша. – Меня эти козлы… Ну, не важно. Короче говоря, я в армии, а ты? Тоже?

– Я в армии не был, – сказал Антон. – Я в институт…

– Так ты на гражданке? – удивился Саша. – А с чего?

Антон сделал вид, что не слышит.

– Я думал, что мне будет как бы послабление, – задумчиво сказал Саша. – Через этих козлов. Оказалось – ни фига. Просто мне повезло, что Людовик искал баскетболиста. А то загремел бы на общих основаниях…

– Как это – на общих основаниях? – спросил Антон.

Саша поежился под горячим душем:

– Хрен его знает. Я думаю, что это хуже, чем здесь… Сильно хуже. Тот парень, который играл с Мэлом раньше – он теперь на общих основаниях.

– Ты меня почему сукой обзывал? – спросил Антон.

Саша покосился недобро:

– А ты не понял, с понтом дела… Если бы ты так дальше играл, как в первые десять минут – тебя бы уже здесь не было. Было бы тебе совсем другое.

Хлестала из душей вода. Лаково поблескивала кафельная плитка.

– А тебе-то что? – спросил Антон.

Саша вздохнул:

– Люди друг друга поддерживать должны…

Рядом переговаривались другие ребята. Их голоса странно, по-птичьи звучали под мокрыми сводами.

– Да, – сказал Антон, чтобы прервать молчание.

– Вот прикинь, – сказал Саша, потирая ладонями плечи. – Если бы даже кто-то из тех козлов здесь вот оказался… Я бы и то ему добра желал. Вот честно.

– А что тот парень сделал? – тихо спросил Антон. – Который на моем месте играл?

– Филонил, – нехотя сказал Саша. – А может, не филонил. Может, характер такой. И он ведь мастер был, международного класса… Мэл сказал, что он игру не любил. Игру любить – это значит… Вот ты сегодня дважды забросил. А я лопухнулся два раза. Еще пару раз лопухнусь – и тоже на общих основаниях пойду…

– Нет, – быстро сказал Антон.

Саша пожал плечами:

– Нет… Потому что в следующий раз я не лопухнусь.

– Как можно любить эту игру? – шепотом спросил Антон.

Саша невесело усмехнулся:

– Игра – она игра и есть… Я со школы в баскетболе. С первого класса. Так, думал, и буду всю жизнь в баскетболе… А вот с армией… Я в команде ЦСКА не удержался… тренер там был один, скотина. И пустили меня… тоже на общих основаниях, – Саша вздохнул. – Вот… А ты, если рассказывать не хочешь – так я же не пристаю. Я так просто… Поговорить.

Антон выгнулся, пытаясь дотянуться до середины спины. До того места, куда вошел нож; ничего не было. На ощупь – совершенно гладкая кожа.

– Это поначалу жутко, – сказал Саша. – А потом – ничего… Втягиваешься. Главное – ни о чем не думать. Вот Вовка ваш. У Мэла нападающие меняются, как у младенца памперсы… А Вовка держится. И ты держись…

Журчала вода.

– Что сейчас? – спросил Антон.

– Играть.

– Снова? А…

– Времени-то нет, – сказал Саша как-то очень печально. – Самое неприятное… времени здесь нет. Ни утра, ни ночи… Ничего. Площадка и душ. И все. И, если Людовик позволит – посидеть в тенечке… Но тебе надо у Мэла спрашиваться. А он, по-моему, злее.

Антон вспомнил, как Людовик вытирал нож о штанину. Мэл – злее?

* * *

Он помнил зеленый двор под ногами, скрип жестяного козырька, угрюмую решимость кого-то за что-то наказать.

Себя? Ленку? Маму?

Весь последний месяц он находил и выписывал в блокнот изречения великих и просто известных. О том, что события имеют свойство развиваться от плохого к худшему, что если неприятность может произойти – она обязательно происходит, о том, что единственный свободный выбор в этой рабской жизни – отказ от нее.

Он помнил момент толчка. Он даже полет немного помнил. Секунда, замирание, и кровь в жилах превратилась, кажется, в холодец…

И он знал, что было потом. Он очень многое откуда-то знал.

Мама вернулась с работы, вымыла руки и стала готовить ужин. На столе в кухне стоял маленький телевизор, там крутили сериал…

Телефонный звонок зазвонил одновременно на экране – и в прихожей.

Мама вытерла руку о полотенце и подняла трубку.

И голос, незнакомый и официальный, спросил ее, она ли такая-то.

И тогда она все поняла.

* * *

…Саша и в самом деле забросил – красиво завершил атаку зеленых маек.

И тут же упал, потому что в шее у него сидела короткая стрела с черным оперением.

– Ее выдергивать трудно, – сказал кто-то, кажется, Олег.

Выдернули. Из маленькой дырочки выкатилась большая капля крови, сползла вниз, оставляя вокруг шеи лаковую спиральную дорожку. Докатилась до ложбинки между ключицами, остановилась; Саша вытер шею тыльной стороной ладони. Не стер – размазал.

Вова с Антоном провели несколько комбинаций, но безрезультатно.

– Тебе в бросках надо тренироваться, – в сердцах выговаривал Вова. – А то комбинируй-не комбинируй, а результативность никакая… Команду подводишь!

Людовик был доволен, покачивал острым носком ботинка. Мэл грыз соломинку.

Антон устал. Мышцы повиновались, и ноги были легкие, будто на разминке – тем не менее внутри он устал смертельно. Сверху палило невидимое солнце, под ногами поблескивал оледеневший снег, оранжевой молнией метался перед глазами яркий пупырчатый мяч. Вова что-то говорил – Антон понимал с пятого на десятое.

– Тоша, – позвал Мэл. – Подойди сюда…

Антон подошел. Тень забора упала на лицо – на мгновение сделалось легче.

– Тоша, – сказал Мэл. – Я ведь на тебя рассчитываю. Возьми себя в руки, а то, гляди, у меня уже двое кандидатов на твое место в заначке… Понял?

– Мне бы отдохнуть, – выговорил Антон.

– Не нужно тебе отдыхать… Ты в прекрасной физической форме, – Или ты играешь сейчас – или отправляешься, куда следует… Понял?

Антон молча кивнул. Вернулся на площадку; перед ним расступились.

– Играй, – сказал Саша умоляюще. – Там – хуже. Поверь.

* * *

Утра не было. Не было ночи. Никто не ложился спать. Антон только теперь понял, что это такое – быть без времени.

Может быть, они играли день. А может, неделю. А может, год. Мышцы не уставали – не выдерживали нервы. Игра делалась все напряженнее; фол следовал за фолом, штрафной за штрафным. Противники, прежде более чем лояльные друг к другу, теперь чуть что сыпали оскорблениями и даже норовили ударить. Счет был тысяча двести шестьдесят четыре – тысяча двести шестьдесят в пользу команды Мэла. Антон набрал девятьсот двадцать шесть очков и сделал четыреста пять «подборов».

Кажется, Людовик и Мэл тоже поддались азарту. И тоже повздорили; они сидели, не глядя друг на друга, и с каждым броском все стремительнее разворачивали «гонку вооружений».

Антон получал сперва камнем по затылку. Потом дротиком в шею. Потом ножом в спину. Потом стрелой в сонную артерию. Потом во время его броска раздался выстрел; мяч прокатился по кольцу и не попал в корзину. Пока Антон лежал на снегу с пулей в пояснице, Мэл и Людовик устроили тихое разбирательство: Мэл утверждал, что соперник выстрелил не в момент броска, а раньше, а Людовик предлагал ему проигрывать с достоинством.

В отместку Мэл тоже начал стрелять игроков Людовика, причем калибр у него был, будто для охоты на слона. Атакующего Олега он убил раз сто, а Сашу – двести семнадцать раз, причем последним выстрелом размозжил Саше голову, и тот минуты три лежал под кольцом, прежде чем сумел подняться.

– Разобрали игрочков! – орал Вова.

– Не тормози! На скорости! – кричал Саша.

Счет был тысяча триста девяносто шесть – тысяча триста девяносто восемь в пользу команды Людовика, когда Мэл вытащил огнемет…

* * *

С потолка срывались капли – тяжелые и прозрачные, и очень холодные в сравнении с остальной водой.

Пар сгустился. Казалось, что смотришь на мир сквозь школьную промокашку.

На Сашином теле не осталось уже ни следа копоти, а он все тер и тер бока, плечи, спину. Лицо. Коротко стриженые волосы.

– …А бывает, стыдно признаться, – говорил Вова. – Стыдно признаться людям, какую подлость совершил…

– Глупость, – поправил, поморщившись, Олег.

– Подлость, – хрипло отозвался Саша. – Правильно Вован говорит.

– А я детдомовец, – надменно бросил Олег. – Кому я нужен?

– У тебя дети могли быть, – укоризненно сказал Саша.

– А могли и не быть, – огрызнулся Олег. – Это вы, у кого мать там, отец, кто из-за жвачки повесился – вы дураки. А мне другой дороги не было… Так и так пришили бы…

– Ты бы рот заткнул… Кто, ты сказал, из-за жвачки повесился?!

Антон потихоньку отошел в сторону. Отвернулся лицом к стене.

Горячая вода хлестала по макушке.

* * *

…Не в один день. Медленно. Долгие месяцы.

Тогда еще было время.

Уже полгода прошло с тех пор, как Ленка вышла замуж. Ее живот был как огромный баскетбольный мяч. Злые языки говорили, что свадьба случилась «по залету», и уговаривали Антона «не переживать». Потому как «невеликое сокровище».

Антон слушал. Не кивал, но и не спорил. Только потом, вернувшись домой, долго мыл руки, уши, тер мылом щеки.

Кожа на лице скоро стала шелушиться. Мама купила ему крем.

Мама смотрела бесконечные нудные сериалы.

Он уходил на школьную спортплощадку и играл. Сам с собой. До остервенения. Забрасывал мячи в лысое, без сетки, кольцо. Колотил об асфальт. В темноте. Вслепую. Играл.

– Ты понимаешь, что если вылетишь из института, тебя сразу загребут в армию?!

Он послушно ходил на лекции. Ничего не понимал. Сидел, как болванчик.

Над ним смеялись – из-за роста. Звали «кишкой», «шпалой», да ну, всех баскетболистов дразнят одинаково…

В глубине стола хранились их с Ленкой фотографии – он их не выбросил. Идиот.

Ему надоели мамины упреки. Ему надоели сериалы. Он понимал, что сессию не сдаст.

У него не было ни одного друга.

Он был лишний.

А мама в тот день приготовила ему бутерброд с маслом и сыром. Заварила чай в маленьком термосе. И положила яблоко.

Он не знал об этом. Он не открывал сумку. Он только теперь об этом знал.

Если бы он открыл сумку – это яблоко удержало бы его.

* * *

– Мэл…

– Да?

Антон понял, что не сможет сказать приготовленную фразу. Глаза у Мэла были темно-зеленые, вязкие, а кроссовки белые, как яичная скорлупа.

– Я сожалею, – выговорил Антон. – Я раскаиваюсь.

– В том, что плохо играл?

– Нет… В том, что я…

И замолчал.

– Ну и? – Мэл чуть заметно подмигнул.

– Я мерзавец! – почти выкрикнул Антон. – Я предатель…

– И что? – Мэл усмехнулся.

Антон молчал.

– Не имеет значения, – сказал Мэл. – Я тебе не судья. Теперь у тебя одна задача и одна мысль в голове: как бы забросить мяч в корзину. Это единственное утешение, которое я могу тебе предложить… И будь доволен: другим и такое утешение недоступно.

* * *

Смысл его слов дошел до Антона много позже.

Игровое поле было местом, заменяющим жизнь, а душевая – аналогом смерти. Символом отчаяния.

Во время игры он думал только о мяче. Только о том, как избавиться от защитника-опекуна и «предложить» себя разыгрывающему. Как точнее сделать передачу. Как обвести. Как отобрать. Как забросить.

Будничная гибель, подстерегающая его в момент результативного броска, перестала пугать. Только огнемет по-прежнему вызывал ужас, но огнеметами и Людовик, и Мэл пользовались в исключительных случаях. На глазах Антона однажды сожгли Сашу и однажды – Вову. Сам он подобной участи до сих пор избегал.

Зато в душевой он всегда помнил, что случилось. В душевой он всегда думал о маме и о красном яблоке на дне спортивной сумки. Стоял лицом к мокрому кафелю, слушал, как переговариваются ребята в соседних кабинках, видел зеленый двор под ногами – и мамино лицо, когда она узнала.

Ленка почти не вспоминалась.

Она, наверное, уже родила. А может быть, прошел только один день… А может быть, сто лет. И там нет уже никого, кто его знал. И, значит, мама уже свободна от…

А может быть, это навечно.

– Слушай, Сашка…

– Чего?

– А что эти козлы, в армии… что они с тобой делали?

– Отстань, – Саша сразу отдалился, насупился и поскучнел.

– Ты понимаешь, – сказал Антон, глотая горячую воду. – Меня ведь никто… Я из тех, кто «из-за жвачки повесился». Только я не вешался. Я…

– Мало ли, – сказал Саша. – Вон Славка-младший тоже. У него папаша был бизнесмен. Славка в Англии, в колледже… так ему надоело. Выбрал, понимаешь, свободу. И ты выбрал свободу. Ну и я тут, вместе с вами. Через этих козлов.

– А у тебя мама осталась?

Саша посмотрел вверх, не жмурясь под струями воды, как будто глаза его были стеклянные:

– Хоть бы справедливость была… А так – никакой справедливости. Людовик меня поменяет, если только что… Я ему говорил – вы же все про меня знаете. Я ж не с жиру, а от отчаяния… А он говорит – ну и что.

* * *

– Что с тобой, Тоша?

Антон молчал.

Вот уже вторую игру он откровенно саботировал. Ронял мяч. Промахивался из выгоднейших положений. Равнодушно следил за игрой, ходил по площадке пешком, будто сторонний наблюдатель.

– Что с тобой, ты перехотел играть? Надоело? Готов расстаться с ребятами – и со мной?

– Да, – сказал Антон.

– Что?!

– Я готов пойти на общих основаниях, – выговорил Антон, глядя Мэлу поверх головы. – Это было бы справедливо.

Мэл помолчал. Взял Антона за плечо; его прикосновение было, как ласка гигантского богомола:

– Ты что-то знаешь о справедливости? Поделись со мной. Я вот не знаю.

* * *

– Это Данилка, – сказал Людовик. – Отлично играет в нападении. Прошу любить и жаловать… Антон, можно тебя попросить размяться с Данилом один на один?

Парень был двухметровый и очень молодой. Лет шестнадцати, не больше. Насупленный. Напряженный, но не испуганный. В хорошей футболке от известной фирмы.

– Давай, – Мэл бросил Антону мяч. И пока мяч летел – Антон успел понять, что Сашу больше не увидит.

«Что ты знаешь о справедливости?»

Почему – Саша?!

Он, Антон, добровольно отказался от поблажки. А Саша – тот всегда боялся пойти на общих основаниях…

«Людовик меня поменяет, если только что…»

И вот он, Антон, играет с каким-то Данилкой.

…Этот подросток был решителен и самоуверен. И он был на полголовы выше Антона; игра шла по кругу: Данил прижимал Антона к линии, мяч выходил в аут. И снова: Данил прижимал Антона к линии…

– Хорошо, – сказал Людовик. – Мэл, Антон, обождите меня недолго.

И ушел за забор – вместе с Данилом.

– Менять будет, – сказал Мэл.

– Что? – не понял Антон.

– Этот не годится.

– А чем ему не угодил Саша?!

Мэл пожал плечами:

– Ведь это он себе выбирает игроков, а не я и не ты… Правда?

И в ту же секунду появился Людовик с другим парнем – это был ровесник Антона, затравленный, мосластый, в поношенной флотской тельняшке.

* * *

Когда счет в новой игре сделался две тысячи сто восемь – две тысячи девяносто в пользу команды Мэла, Людовик отложил армейский автомат. Антон еще не видел огнемета – но знал, что он непременно появится; он знал это – но все равно рванулся к кольцу. Зная, что заколотит.

Мяч был оранжевый, а огонь – белый. Если смотреть изнутри. Белый с тонкими черными веточками, похожими на кровеносные сосуды. И Антон бежал и горел – долго, несколько длинных секунд.

В огне сворачивались листья каштана. И листы чьих-то писем – детский почерк; и оплывали, будто льдинки, цветные и черно-белые фотографии…

Они с Ленкой на море. С «сувенирным» видом за плечами. Ленка улыбается и обнимает Антона за шею.

Ленка в тонком халатике на мокрое тело.

Ленка…

«Мама! Забери ты меня из этого лагеря. Тут скучно, в девять вечера спать, и все время дождь. И вожатый противный. Я жду тебя в воскресение…»

Когда Антон смог открыть глаза, в воздухе все еще пахло паленым. И ноги в кроссовках стояли кругом – в серых и синих кроссовках; потом блеснула будто яичная скорлупа, и белые, как пароход в далеком море, большие тяжелые кроссовки выплыли откуда-то и остановились у Антона перед глазами.

– Вставай, – сказал Мэл.

Копоть была всюду. И – запах.

– Теперь ты имеешь представление о месте, куда так просился, – сказал Мэл Антону на ухо. – Поэтому соберись и играй дальше.

* * *

Вода стекала в забранную решеткой дыру посреди душевой. Ребята говорили вполголоса и косились на Антона с опаской. Новенький – его звали Кирилл – сидел на корточках, обхватив руками стриженую голову.

Вода была черной. Копоть никак не желала отмываться.

* * *

– Мэл…

– Да?

– Я ведь не могу ничего исправить… Ничего вернуть. Ведь не могу?

Мэл хмыкнул:

– Ты хочешь, чтобы я тебя утешал?

– Нет, – сказал Антон. – Я просто спросил. Я подумал… Ведь трудно забросить мяч под огнеметом, правда?

– Трудно, – согласился Мэл.

Антон отвел глаза. Посмотрел на свои руки. Ладони были серые как пепел.

– А что, если кто-то сделает? Это? Забросит в огне?

Мэл некоторое время его разглядывал, а потом вдруг расхохотался:

– Ты хочешь торговаться, что ли? Нет – я тебя правильно понял? Ты хочешь заключить договор?

У него были ровные острые зубы. Большая слива на футболке переливалась всеми оттенками синего.

* * *

Счет был пять тысяч сто тридцать шесть на пять тысяч двести в пользу команды Мэла. Новичок Кирилл был очень хорош в игре, но слаб психологически. Всякий раз, когда в спину ему ударяла автоматная очередь, он умирал всерьез и надолго; его приходилось едва ли не силой поднимать с подмерзшего снега и пощечинами приводить в чувство. И долгие минуты после этого Кирилл мыкался по площадке, будто слепой котенок; команда Людовика теряла очки, и Антон знал, что скоро придет очередь огнемета.

Пришла.

Антон выпрыгнул с линии штрафной – и увидел Вову, который рвался к кольцу и был совершенно открыт. И Антон паснул, и Вова обязательно заколотил бы, если бы тонкая огненная струя, прицельно выпущенная Людовиком, не превратила его в пляшущий факел.

Мяч ушел в аут.

Новичок Кирилл сел на снег.

Антон подошел к черной кукле, которая еще секунду назад была Вовой, и которая через секунду снова станет Вовой, грязным и отвратительно пахнущим.

– Моя очередь, – сказал Антон угрюмо. – Вытащишь на себя меньшего Славика и паснешь мне… Понял?

И Вова кивнул.

* * *

…Внизу был зеленый двор. Большие каштаны. Машины у соседнего подъезда. Провода.

Скрежетал жестяной козырек.

Приглашающе покачивались кроны. Мягкими струями изгибались облака, звали полетать…

Опрометью, как нашкодивший кот, он кинулся прочь от края крыши. Спотыкаясь, путаясь в какой-то проволоке, налетая на антенны, снося все на своем пути – прочь, на лестницу, в полумрак.

Шестнадцатый этаж. Пятнадцатый. Четырнадцатый…

Кто-то отшатнулся с дороги:

– Ты чо, сдурел?

(Огонь мешал и думать, и видеть. Мяч был белый. Все было снежно-белое. Пальцы уже лопнули, обуглились, но глаза еще видели белый-белый свет этого последнего огня.

Пламя было плотное, будто желе. Белое с черными прожилками.

Антон успел увидеть, как над кольцом со сгоревшей сеткой…

К тому моменту его уже не было, он сам уже почти сгорел…

Опускается большой, неправильной формы мяч, будто голова снежной бабы…

Катится по краю кольца – и валится внутрь…)

Он выбежал на этот незнакомый двор, под это незнакомое солнце, под взгляды незнакомых старушек. Тех старушек, которым так и не пришлось стать свидетелями его полета…

(Огонь…)

Его провожали прокручиваниями пальцев у виска; он бежал по тротуару, задевая прохожих, кинулся к телефону-автомату, но не смог набрать номер и бросился бежать дальше…

(Зеленый двор под ногами. Скрип жестяного козырька…)

Вот дом.

Вот этаж.

Вот дверь.

Сейчас откроют.

– Мама!..

* * *

Стены душевой были облицованы белой кафельной плиткой. Кое-где вместо выпавших кафельных квадратов темнели пустые бетонные четырехугольники. На потолке набрякали тяжелые капли, а из душа хлестала широким веером горячая, очень горячая вода.

Волосы

* * *

Газетенка, где Егор работал одновременно редактором, корректором и верстальщиком, долго болела, задерживала тираж, зажимала зарплату, морочила голову – и наконец развалилась, задолжав Егору денег за три рабочих месяца. Таким образом накануне свадьбы (а о свадьбе они с Олей решили давно и окончательно) он оказался безденежным, безработным и печальным.

Разумеется, он тут же взялся искать новую работу. Все знакомые уверяли, что с его-то разнообразными умениями устроиться будет проще простого – однако хорошие места были уже заняты, а плохие (крохотная зарплатка плюс двести сорок дурацких обязанностей) Егора не устраивали.

Свадьба откладывалась. Что это за свадьба – студентка и безработный? Олины родители роптали.

И Егор уже смирился с необходимостью устраиваться на плохую работу, когда во время очередного обзвона по газетным объявлениям ему ни с того ни с сего назначили собеседование. И он поплелся, заранее зная, что ничего из этой затеи не выйдет, потому что вакантное место предполагалось не просто хорошее – оно было на диво хорошо, а значит, и занять его предстояло чьему-нибудь другу или родственнику.

– Вы нас устраиваете, – сказала нестарая ухоженная женщина, одаривая Егора холодной менеджерской улыбкой. – Можете хоть сегодня приносить трудовую книжку.

Он так обрадовался, что даже растерялся. Денег, которые эта фирма собиралась ему платить, хватило бы не просто на свадьбу – на медовый месяц где-нибудь в теплых краях.

– Работа у нас напряженная, так что постарайтесь не болеть, – сказала менеджерша уже без улыбки. – То же касается опозданий… Кстати, у вас есть костюм? Наш шеф не терпит неряшества, никаких свитеров и джинсов на работе… Это не очень вас напряжет? И еще одно, – она поиграла изящной зажигалкой. – Все сотрудники нашей фирмы посещают одну и ту же парикмахерскую, одного и того же мастера – бесплатно, – тут она снова улыбнулась, но на этот раз тепло и даже по-заговорщицки. – Видите ли… Шеф – классный специалист, отличный руководитель. Но он просто поведен на стиле. Стиль должен быть во всем, от шнурков и до прически. И поэтому у фирмы заключен договор с хорошей парикмахерской – мы платим за обслуживание наших сотрудников. Это очень удобно, вы не находите?

* * *

И Егор подписал договор.

Костюм в шкафу у него имелся – моль его, по счастью, пощадила. Оля сама выбрала и подарила Егору его первый в жизни галстук; известие, что Егор теперь сотрудник столь приличной и щедрой фирмы, привело ее в состояние легкой эйфории.

– Ну я же говорила, что ты гений! – говорила она, танцуя по комнате.

– Ну я же говорила, что все получится! – говорила она, отглаживая Егоровы брюки.

– Ну ты просто супер! – бормотала она, поправляя ему воротничок. – Элегантный, как пингвин в Антарктиде!

В воскресенье вечером они вдвоем отправились в парикмахерскую – ту самую, где Егора должны были бесплатно обслужить. В пустом светлом зальчике их встретил сухонький, совершенно лысый парикмахер лет шестидесяти с лишним:

– Егор… как вы сказали? Заваров? Есть такое дело, новый сотрудник «Инфо-Весты»… А вы, девушка? Просто так? Ну что ж, садитесь, Егор, выберем вам что-нибудь стильное…

Минут через пятьдесят они вышли из парикмахерской, напоенные чаем и, в общем-то, довольные. Егор раздувал ноздри от непривычных парфюмерных запахов; Оля мечтала о свадьбе. О том, что медовый месяц – или хотя бы медовую неделю – надо будет подгадать под рождественские каникулы…

В понедельник Егор приступил к работе на новом месте – в девять ноль-ноль, минута в минуту.

* * *

Первую зарплату они с Олей отметили в кафе. Пили шампанское. Много смеялись. Много мечтали.

Провожая Олю домой, Егор взял такси. И, катясь по ночным улицам, вдруг увидел, как прекрасен ночной город. Как много в нем праздничных витрин, цветных огней рекламы, красивых машин и респектабельных прохожих.

И на том его открытия не закончились.

Каждый день работы в «Инфо-Весте» оборачивался открытием. Ни в одной конторе, ни в одной фирме – а их на Егоровом счету было не так уж мало – ему не доводилось видеть таких теплых, искренних отношений между сотрудниками. Поначалу Егору казалось, что так быть не может, что он просто чего-то не замечает – но сколько он не пытался разглядеть в ежеутренних приветствиях, объятиях и рукопожатиях тень лицемерия, вранья и нелюбви, – ему ни разу не удавалось этого сделать.

Каждый стол был «обжит» – фотографии, сувенирные статуэтки, беззлобные карикатуры на шефа, домашние тапочки под столом (их надевали только сидя, чтобы никто не видел). Женщины являлись на работу на высоченных каблуках, мужчины – непременно при галстуках, но на этом официоз и заканчивался; обращались друг к другу в основном на «ты», дни рождения праздновали вместе, причем поздравления никогда не были формальными – всякий раз с душой и выдумкой, как в хорошей семье. По воскресениям устраивали пикники, выезжали на футбол, и шеф не отставал от прочих ни в розыгрыше мяча, ни в намазывании бутербродов; у шефа была жена и двое сыновей, но за два месяца работы Егор видел их лишь однажды.

Прочие работники фирмы обходились без семей, и это поначалу встревожило Егора – однако ему объяснили, что шеф вовсе не против женитьбы, детей и всего прочего. Просто сотрудники «Инфо-Весты» в большинстве своем еще молоды и увлечены карьерой.

Фирма выпускала модный глянцевый журнал, но этим ее деятельность не ограничивалась. Чередой шли какие-то проекты, контракты, пакеты; Егор просиживал за компьютером дни напролет, у него не оставалось времени даже на перекур – потому он, прежде не раз бросавший курить, вдруг отказался от сигареты легко и как бы незаметно.

– Ну ты даешь, – сказала Оля и тоже попыталась бросить, но безрезультатно.

Теперь они виделись реже. Работа отнимала у Егора слишком много времени, но оба знали, что вынужденная разлука – ненадолго: заявление в ЗАГС было подано, и приготовления к свадьбе шли полным ходом.

Раз в две недели – Егор привык уже – он навещал лысого парикмахера, и тот приводил его волосы в состояние «люкс». Егору казалось, что новая прическа всякий раз наполняет его новой энергией; так или иначе, в транспорте ему все чаще улыбались совершенно незнакомые девушки.

– Что значит сменить имидж! – говорили старые знакомые, уважительно покачивая головами.

Кажется, Оля даже ревновала. Пыталась даже покритиковывать Егорову прическу – то слишком коротко, то слишком по-пижонски…

Егор купил себе два новых костюма и каждое утро задумывался перед зеркалом: какой из дюжины галстуков выбрать?

* * *

– Скачай мне реферат из Интернета, – попросила однажды Оля.

Егор не сразу понял, чего она хочет.

– Ну, реферат, – повторила Оля. – С рефератного сайта.

– Но это же рабочий компьютер, – пробормотал Егор, которому было ужасно стыдно – за Олю, которой пришла в голову такая неудачная мысль. – Я не могу для себя… Это рабочий комп… А кроме того – что ты, разве сама не можешь написать реферат?

Оля посмотрела на него, как на инопланетянина. Захлопала ресницами:

– Я не думала… честно говоря… нет, пожалуйста, раз у тебя за спиной стоят и смотрят, что ты делаешь – тогда не надо никаких рефератов… Я другое место найду, где скачать… Но я думала…

– Никто у меня за спиной не стоит, – сказал Егор, уязвленный. – Просто не принято это! Некрасиво, понимаешь?

* * *

Подготовка к свадьбе шла своим чередом, но отношения у жениха и невесты разладились. Егор честно пытался разобраться в Олиных обидах; их накапливалось с каждым днем все больше, Егору все труднее было сдерживать раздражение. Например, его бесило, когда Оля звонила к нему на работу – а ее обижало, как это он посреди рабочего дня не хочет с ней разговаривать.

Однажды – дело было в воскресенье вечером – состоялся наконец длинный, неприятный разговор, после которого Оля ушла в слезах и просила не провожать ее. Егор побрел, куда глаза глядят; Олины упреки торчали из него, как иглы из швейной подушечки.

Она говорила, что он изменился. Как по нему, то изменилась-то как раз она; она говорила, что он ничего не видит вокруг и думает только о себе – а сама-то хоть раз пыталась о нем подумать? Понять его?

Как-то само собой было ясно, что свадьба откладывается на неопределенный срок, а то и отменяется вовсе. Это при том, что уже куплено подвенечное платье и приглашены Олины друзья-подружки…

Он зашел в кафе. Выпил коньяка; потом зашел в павильон с игровыми автоматами и проиграл кучу денег. Потом увидел допоздна работающую парикмахерскую и вспомнил, что завтра на работу, а прическа потеряла уже любимую шефом «стильность». Порадовал своим визитом сонную парикмахершу, отыскал в каталоге ту самую стрижку, которую обычно делал ему лысый цирюльник, любимец шефа. Ткнул пальцем: вот так, мол.

Дамочка справилась на «отлично». Глядя на себя в зеркало, Егор не смог отличить дамочкину работу от работы штатного шефова парикмахера.

Он расплатился и пошел домой – и позвонил Оле, и попросил прощения, и договорился встретиться с ней завтра – сразу после работы…

* * *

– Егор, можно вас на минутку? – спросил шеф.

Егор насторожился. Никогда прежде шеф не звал его к себе в кабинет. Не было повода.

Шеф кивком попросил секретаршу выйти. Плотно прикрыл дверь; Егор удостоверился, что надвигается неприятность.

– Егор, – негромко сказал шеф, усаживаясь в вертящееся кожаное кресло, – вы договор подписывали?

– Да, – сказал Егор, тщетно пытаясь сообразить, в чем его прокол.

– А почему вы его нарушаете?

– Я нарушаю? – глупо переспросил Егор.

Шеф наклонился вперед:

– Вы в какой парикмахерской стриглись вчера?

– А, это! – Егор улыбнулся с облегчением, однако под тяжелым взглядом шефа его улыбка быстро истаяла.

– Вам кажется, это забавные мелочи? – сумрачно поинтересовался шеф. – Вам напрасно так кажется. Еще один такой случай – и вы будете уволены, Егор, в тот же день… Имейте в виду.

И кивнул на дверь, не желая слушать оправданий.

* * *

– Шеф ненормальный, – сказал Егор Лике, чей стол помещался напротив. – Ну скажи, чем эта прическа хуже той, обычной?

Рабочий день полчаса как закончился, но сотрудники, казалось, вообще не смотрели на часы. Ни на одном мониторе не бегал рыцарь, не сражались ландскнехты, не переворачивались карты. Все работали – самозабвенно, охотно, азартно.

Егор огляделся. Детские рисунки на стенах, домашние тапочки под столами, полтора десятка людей, увлеченных каждый своей работой – скучной работой, если вдуматься… Рутинной работой. И ведь на больших часах уже без двадцати семь!

– Нормальная прическа, – пробормотала Лика, просматривая чей-то интернет-обзор. – Отстань.

Егор провел ладонью по макушке – и вспомнил, что ровно в шесть часов обещал позвонить Оле.

* * *

– Заварка!

Егор вздрогнул. Школьная кличка, брошенная посреди деловитой толпы у входа в супермаркет, была как бумажный самолетик на капоте БМВ.

Почему он решил, что это именно его позвали?

– Эй, Заварка!

Он оглянулся снова – напротив, отгороженный потоком людей и тележек, стоял Мэлс Иванов. Чей-то фольксваген едва не подталкивал его под зад, тщетно пытаясь объехать толстого Мэлса и выбраться с парковки.

– Тю, – сказал Егор, и это незабвенное междометие тоже было оттуда, из бурного школьного отрочества.

И шагнул навстречу Мэлсу, испытывая противоречивые чувства – они с Ивановым никогда особенно не дружили. С Ивановым никто не дружил; ему даже кличку не придумывали, потому что родное имя у него было под стать самой хлесткой кличке. Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин.

Правда, иногда Мэлса звали еще «Шаман». Он был до жути косоглаз, но ни капельки не комплексовал по этому поводу. Он носил в портфеле обезьянью лапу (настоящую, засушенную), на уроках читал странные книжки на странном языке, который называл немецким, хотя англичанка (которая и немецкий когда-то учила) уверяла, что тексты в Мэлсовых книжках – полная белиберда, а картинки – просто вызов разуму. Книжки изымались и запирались в недрах учительского стола, но потом странным образом снова оказывались у Мэлса, и он снова читал их – при этом один его глаз смотрел в книгу, а другой, совершенно законопослушный – на доску…

Учителя старались с ним не связываться. Правда, когда Мэлс принес в школу человеческий череп, ему все-таки снизили оценку по поведению.

– Какими судьбами? – спросил Егор и сам устыдился банальности фразы. – Как жизнь молодая? – спросил он снова и устыдился еще сильнее.

Мэлс смотрел на него – и одновременно на фольксваген, который устал маневрировать и жалобно засигналил.

– Женишься? – спросил Мэлс.

Егор растерялся:

– Ну, в некотором роде…

И подумал, что слухи о предстоящей свадьбе могли, в конце концов, дойти и до бывшего одноклассника.

– Пошли ко мне, – ни с того ни с сего предложил Мэлс.

Егор не хотел. Несколько секунд ушло на то, чтобы придумать предлог повесомее; Мэлс вдруг улыбнулся:

– Да не выдумывай… На полчаса зайди, спаивать не буду, я вообще не пью… Жалко тебе?

Егор открыл рот – и закрыл его снова.

– За углом, – Мэлс махнул рукой. – Я квартирку снимаю тут, в двух минутах. Пошли, Заварка. Идем.

И Егор пошел. В Мэлсовой манере приглашать в гости было что-то… не назойливое, но обезоруживающее. Да и в самом деле – почему не зайти на полчаса к однокласснику, с которым не виделся Бог знает сколько лет? Интересно ведь – что с ним стало, как живет, чего добился…

Так – или примерно так – уговаривал себя Егор, поднимаясь по узкой, пахнущей котами лестнице.

Квартирка была примерно такая, как Егор ожидал увидеть. Тесное жилище холостяка, в меру захламленное, в меру обустроенное, с хорошим компьютером на колченогом письменном столе, с новой микроволновкой и дохлым тараканом в пепельнице.

Таракана Мэлс вытряхнул в форточку. Кивнул на кресло в углу кухни:

– Присаживайся…

Егор сел – и провалился, провиснув чуть не до пола. Кресло было продавлено до состояния гамака.

– Так женишься?

– Погоди, – пробормотал Егор. – Ты-то как?

Мэлс пожал плечами:

– Я-то хорошо… А ты, Заварка, при галстуке?

– С работы, – сказал Егор.

– Понятно, – Мэлс кивнул. – На свадьбу не напрашиваюсь, не думай.

– Может, и не будет свадьбы, – сказал Егор и сам пожалел, что сказал.

Мэлс не удивился. Не изобразил лицом внимания и сочувствия. Не зацокал языком.

– Может, и не будет, – согласился, буравя Егора левым глазом (правый смотрел на чайник на плите). – Что-то закипает долго… А электрочайник купил, так пробки выбивает. А пробки менять – так проводка здесь хреновая. Вот так.

Егор обескуражено молчал.

– Чего-то нечисто с тобой, – сказал Мэлс, переводя на Егора теперь уже правый глаз. – Какие-то проблемы, Егорка?

Никогда – ни в школе, ни потом – Мэлс не называл Егора по имени.

– Да нет особенных проблем, – сказал Егор нехотя. – Работу хорошую нашел, для души, для кошелька…

– Такое редко бывает, – сказал Мэлс.

– Редко, – согласился Егор.

Молча выпили чай. Потом Мэлс вытащил из нагрудного кармана застиранной ковбойки щегольскую визитную карточку:

– Здесь номер моей мобилки… Если что – так звони, да?

* * *

Волосы быстро отросли. Егор с чистой совестью навестил лысого парикмахера – и, встретив на следующий день шефа, смело посмотрел ему в глаза, и шеф в ответ улыбнулся.

В первую субботу декабря выпал первый хороший снег, и в воскресенье Егорова фирма в полном составе встала на лыжи.

В понедельник Оля позвонила и сказала, что не будет Егоровой женой. Что она ошиблась в нем.

Егор целую ночь бродил по заснеженному городу, а наутро понял, что должен с кем-то поговорить, ну хоть с кем-нибудь. Оказалось, что телефоны прежних знакомых он большей частью позабыл, да и кто из них станет слушать исповедь в пять часов утра, когда даже дворники еще спят? Сослуживцев тревожить неловко, звонить родителям – значит напугать до полусмерти…

В глубине кармана Егор нашел визитку Мэлса и долго вертел ее в руках.

Мэлс взял трубку сразу же. И, не дожидаясь даже «алло», поздоровался:

– Привет, Заварка.

Минут через сорок Егор уже сидел на тесной Мэлсовой кухоньке и пил чай. И молча злился на себя – зачем поддался минутному порыву? Зачем позвонил, зачем заявился? Всего-то и надо было – выговориться…

Мэлс слушал внимательно. Один его глаз смотрел на собеседника, а другой – в дверной проем за его спиной. Егору то и дело хотелось обернуться.

Посреди Егорового рассказа Мэлс почему-то встал. Включил старую настольную лампу, привинченную к столу. Направил луч света Егору в ухо.

Егор запнулся.

– Ты продолжай, – подбодрил Мэлс. – Я слушаю.

И щелкнул выключателем, отчего маленькая кухня превратилась будто в проекционный зал – полутьма, одинокий луч и тень Егоровой головы на слегка облупившейся стенке.

– Продолжай, – повторил Мэлс задумчиво. – Это я так, развлекаюсь…

И Егор продолжал, а Мэлс смотрел теперь уже не на него, а на его тень. Вытащив откуда-то черный фломастер, он водил по штукатурке, как художник по холсту, но Егору и не надо было, чтобы на него смотрели – ему хотелось, чтобы его слушали…

В семь утра за окнами было темно, как в бочке, но внизу у подъезда звонко и требовательно скребла лопата дворника. Егору вспомнилось, как в детстве он радовался этому звуку – если скребет лопата, значит, ночью выпал снег…

Стена кухни покрылась поверх Егоровой тени узорами черных линий. Странный орнамент, который, впрочем, эту грязную кухоньку даже украшал.

Печальный рассказ закончился.

– Не ты первый, – философски заметил Мэлс.

Егор почувствовал себя пассажиром купейного вагона. Ночь традиционных «дорожных» откровений прошла, и попутчики больше никогда не встретятся.

– Спасибо за чай, – сказал он, с трудом поднимаясь. Ноги, оказывается, затекли.

Мэлс покивал. Ни один его глаз не глядел сейчас на бывшего одноклассника; Мэлсов взгляд обтекал Егора справа и слева, хозяин кухни думал о своем, и Егора это вполне устраивало.

Он благодарен был Мэлсу, за то, что тот понимал правила игры. «Попутчики» расстаются без сожаления.

* * *

К девяти часам Егор едва дотащился до рабочего стола и всю первую половину дня засыпал перед монитором – но после обеда работа наконец увлекла его, и, засидевшись в офисе до восьми, он с удивлением обнаружил, что разрыв с Олей больше не кажется трагедией. Теперь он сам себе хозяин, может задерживаться на работе хоть до утра и выходные может проводить как хочет и с кем хочет. Жизнь, если вдуматься, существует вовсе не для семейного быта, не для кастрюль и пеленок – и уж конечно не для вечного выяснения, кто кого обидел и кто, в конце концов, виноват.

* * *

За зиму Егор ни разу не простудился.

Весной он купил машину – не новый, но в хорошем состоянии «Опель-кадетт». Фирма процветала и вот-вот должна была сменить офис на более просторный и престижный, еще удобнее, еще ближе к центру.

Об Оле он ничего не слышал вот уже три месяца. Может быть, она снова собирается замуж, но на этот раз за другого? Егор сам удивлялся, до чего мало его волнует Олина судьба. Ну надо же было так ошибаться в человеке! Ну надо же быть таким дураком: он чуть было не женился на совершенно чужой ему по духу девушке. До чего легкомысленны люди, а потом еще удивляются, откуда берутся все эти семейные склоки, разделы и разводы…

Егору нравилось быть за рулем. Ему нравилось постоянное женское внимание, которым он был теперь окружен. Ему нравились красивые умные девушки, которых он приглашал в ресторан – и с которыми нередко проводил ночь; среди них немало было начинающих манекенщиц и фотомоделей…

Встречая старых знакомых, он ловил на себе завистливые взгляды. Он выслушивал истории о том, до чего бедна и безрадостна современная жизнь, вежливо улыбался и кивал: да, конечно.

Все они были, как слепые кроты на блестящем балу. Они не видели ни прекрасных отреставрированных зданий, ни отремонтированных улиц, ни витрин, ни выставок, ни потрясающего интернет-проекта, который жил и набирал обороты благодаря Егоровому таланту и труду…

Был май, когда Егор в третий раз встретил Мэлса. Дело было в все в том же супермаркете; Егор увидел Мэлса первым и попытался уйти от него, как партизан, прячась за стойками, полками, штабелями и холодильниками. Видеться с «попутчиком» не хотелось.

Но оказалось, что от Мэлса не уйдешь.

– Привет, Заварка… Ого, да ты потолстел!

– Брось, – сказал уязвленный Егор.

– Сидячий образ жизни, – Мэлс хмыкнул. – Горим на работе?

– Ты извини, я спешу, – сказал Егор.

Оба Мэлсовых глаза вдруг перестали блуждать по залу, собрались в единый фокус и остановились на Егоровом лице. Егор даже отшатнулся от неожиданности.

– Куда ты спешишь, Егорка? Кроме телевизора, тебя никто не ждет, а телек и у меня есть…

– Ты извини, – повторил Егор уже раздраженно. – Я…

– Зайди ко мне, – попросил Мэлс очень мягко, доверительно. – На полчасика. Я вот и кекс купил.

* * *

На этот раз Мэлс не стал предлагать Егору продавленное кресло. Посреди кухни стоял стул с высокой спинкой, по-видимому, его стащили из какого-то летнего кафе – стул был целиком кованый, железный.

– Ого, – сказал Егор, маясь и ругая себя за уступчивость. Не надо было сюда приходить. Лишнее.

На облупившейся стенке имелся полустершийся рисунок черным фломастером. Черным – и красным. Будто строгий учитель правил неверно нарисованную диаграмму.

– Присядь, – предложил Мэлс и сам опустился на табуретку.

Егор осторожно сел на стул. Железный стул, против ожидания, не опрокинулся.

– Чаю? Кофе? – спросил Мэлс.

– Кофе, – сказал Егор.

Мэлс не двинулся с места. Рассматривал Егора, и круглое лицо его делалось все более мрачным. Егору стало не по себе.

– Я тебя не задерживаю? – спросил он и поднялся.

– Сиди, – тихо сказал Мэлс, и Егор сначала сел, а потом подумал с возмущением: почему я его слушаю?

– Помочь тебе хочу, – сказал Мэлс. – Конечно, это не мое дело… Но просто так на это смотреть я не в состоянии, ты уж извини.

Черт, подумал Егор. Он окончательно рехнулся, а я, как дурачок, приперся к нему кофейку попить…

– Да я-то не сумасшедший, – досадливо сказал Мэлс. – С тобой вот беда…

Егор встал:

– Прости, мне пора.

Мэлс встал тоже. Он стоял, загораживая выход из кухни – и оказалось, что он на полголовы выше Егора и раза в полтора тяжелее его.

– Мне пора, – повторил Егор нервно.

Мэлс стоял, загораживая дорогу. Егор шагнул вперед:

– Пропусти, пожалуйста, мне пора…

Мэлс взял его за плечи, надавил – и силой усадил на стул.

Егор пережил приступ страха – и сразу после этого приступ ярости. Рванулся, освобождаясь от Мэлсовых лап; бывший одноклассник навалился на него, как медведь на собаку, легко, как-то профессионально завернул ему руки за спину и широкой ладонью зажал рот.

Трещал, разрываясь по швам, Егоров пиджак. Больше не было слышно ни звука.

– Ты не бойся, – сказал Мэлс тихо. – Не бойся, пожалуйста, лично против тебя я ничего не имею.

Егор рванулся, и в какой-то момент ему даже показалось, что вот сейчас удастся освободиться.

Ничего подобного. Мэлс был странно, нечеловечески силен. Егор не мог даже ругаться, потому что во рту у него оказалась какая-то тряпка.

– Не дергайся, Заварка, чтобы я тебя не покалечил случайно… Мне не надо тебя калечить. Десять минут просто посиди спокойно. И ты поймешь, что я имею в виду.

Мэлс поднял его, скрученного, как колбаса, и усадил на стул. И примотал ремнем к железной спинке; Егор смотрел на своего мучителя – и не верил, что все, что происходит, случилось на самом деле, а не во сне.

Мэлс выдвинул ящик стола. Вытащил металлический предмет… Машинку для стрижки волос.

– Тихо, Егор. Тихо. Все будет хорошо.

Металлическая спинка стула впилась Егору в позвоночник. Мэлс крепко взял его за подбородок – и Егор содрогнулся от прикосновения машинки к виску.

Мэлс стриг. На нижней губе у него выступил пот. Один глаз смотрел на машинку, второй – в окно; Егор чувствовал себя, будто зритель кино-ужастика, в одночасье оказавшийся по другую сторону экрана. Прямо из удобного кресла – да в руки маньяка…

Волосы падали ему на плечи, будто осенняя листва.

Вспомнился лысый парикмахер из столь ценимого шефом салона. Его мягкое, будто варежка, улыбчивое лицо. Прикосновения…

Воспоминание сделалось ярким и каким-то ненормально значительным, а потом померкло, будто в голове выключили свет.

А когда свет вернулся – оказалось, что его волосы лежат по всей кухне, на столе, на полу, у него на плечах и на коленях. Что голове холодно и непривычно.

– Ох, блин, – тихо и как-то жалко сказал Мэлс. – Ну, я тебя развязываю, держись…

И долго резал веревки. Чтобы освободить Егора, Мэлсу потребовалось столько же времени, сколько он потратил, чтобы его связать.

Веревки упали на пол, но Егор продолжал сидеть, как будто вновь обретенная свобода была ему вовсе ни к чему.

– Кофе? Чай? – спросил Мэлс.

– Ты козел, – сказал Егор.

Мэлс молча взялся за чайник.

* * *

Он шел по ночному городу, и голове было холодно. Прохожие косились на него – наверное, Егор был похож на лопоухого новобранца, шутки ради упакованного в элегантный, слегка разорванный деловой костюм.

Зажглись фонари. Вместе с ними в голове Егора включилась и затеплилась связная мысль – первая с тех пор, как он вышел из пропахшего котами Мэлсового подъезда.

А что скажет шеф, когда увидит «стильную» Егорову прическу?

Он остановился. Двумя руками взялся за гладкий, неприятный на ощупь затылок.

В витрине напротив стояли парень и девушка – пластмассовые, зато одетые на много тысяч каждый.

На краю фонтана сидели, обнявшись, настоящие парень и девушка. Целовались, не обращая на Егора внимания.

Фонари разгорались ярче.

На ступеньках подземного перехода стоял старик в больших очках с толстыми линзами. Смотрел поверх очков, поверх Егоровой головы, поверх фонарей; в неловко приставленной к животу горсти его лежала одинокая пятикопеечная монета.

Егор отвернулся, будто испугавшись, и пошел в противоположном направлении. Ветер холодил затылок, струйка холода сбегала вдоль позвоночника, и он зашагал быстрее, чтобы согреться. Он шел, бежал, все оставалось по-прежнему, он сумеет объяснить шефу… Нет, ничего он не сумеет объяснить. Его уволят, завтра же уволят, он пропал, он погиб, как он теперь проживет…

Он споткнулся о край газона и растянулся на траве. Кто-то из прохожих присвистнул. Кто-то сочувственно заохал издали.

Егор поднялся на четвереньки. Встал; долго отряхивал пиджак и брюки, но пятна все равно остались.

Почему он так боится увольнения? Он что, умрет, если его уволят?

Какое дело шефу до его прически?

Медленно, будто не веря себе, Егор двинулся к ближайшей телефонной будке. Стал искать по карманам карточку – наткнулся на мобильник. Долго разглядывал маленькую удобную трубочку, и не мог вспомнить Олиного телефона. Он запоминал телефоны наглядно, по расположению на диске или клавишах, а вот с мобилки, выходит, он Оле никогда не звонил?

Он вышел из будки. Долго не мог придумать, куда девать мобильник. Сунул обратно в карман.

Фонари горели голубым и желтым. Все вокруг отбрасывало двуцветные тени; Егор огляделся, понемногу узнавая знакомую площадь. Когда-то они гуляли здесь с Олей… Кажется. Только тогда на углу рос большой тополь – а теперь там помещался декоративный куст, аккуратно подстриженный в форме куба.

Егор сел на пустую скамейку. Отсюда, издалека, стриженый куст казался поролоновым.

Егор взялся за голову.

Прошедший год был весь тут. Он никуда не исчезал. И теперь уже никогда не исчезнет.

И все, что он говорил Оле… И все, чем он отвечал на ее слова и слезы…

И все его бывшие друзья…

И его родители, которым он уже месяца три не звонил…

И сам он, радостно поверивший в свою неслыханную удачу…

И лысый парикмахер с лицом мягким, как варежка.

И свеженькое, бодрое отражение Егора в большом парикмахерском зеркале.

Чем он смотрел весь этот год? Чем он думал? Чем он чувствовал – «стильно» стриженой башкой?!

…Прошло полтора часа, прежде чем на хорошо одетого бритого гражданина обратил внимание проходивший мимо милицейский патруль.

* * *

Шеф поднял голову.

Егор стоял в дверях, а секретарша тянула его за куртку, пытаясь вытащить обратно в приемную.

Шеф смерил Егора взглядом. Кивком разрешил секретарше удалиться.

– Дурачок, – сказал шеф, когда дверь закрылась. – Ты уволен.

– Нет, это я сам, – сказал Егор. – Я сам ушел. Я человек… А вот вы – пожалеете.

– Это ты пожалеешь, – сказал шеф. – Попомни мои слова.

* * *

…Мэлс Иванов закончил вычесывать гребешком синтетический веник с длинной ручкой, тот самый, которым двадцать минут назад был выметен пол на кухне. Теперь чужие волосы, все до единого, помещались в литровой банке с полустертой наклейкой «Огурцы консервированные»

Мэлс поставил банку на подоконник. Один его глаз смотрел на остриженные волосы, а другой – за окно, где у прямоугольной ямы метро вертелась воронкой раздраженная утренняя толпа.

Мэлс смотрел на людей – и улыбался странной, многообещающей, удовлетворенной улыбкой.

Бутон

Когда мне было лет двенадцать, я увлекался тяжелым роком и экзотическими растениями. Непонятно, каким образом две эти привязанности уживались друг с другом. Однако вполне уживались; в нашем классе половина мальчишек увлекалась тяжелым роком, потому что это было круто. А возиться в земле, проращивать семена в стеклянной пробирочке, потом закапывать их в песок пополам с черноземом и ждать, когда появится росток, мне было просто приятно.

Мы плохо разбирались в музыке. Тяжелым роком у нас называлось все, что гремело, ревело, бряцало и угнетающе действовало на психику родителей. Кассеты переписывали друг у друга; обмену и общему изучению подлежали также сопутствующие материалы – картинки, плакаты, фотографии. Стены вокруг моей кровати (а я был единственным ребенком в семье и у меня была собственная маленькая комната) были оклеены масштабными изображениями рогатых личин, выражавших крайнюю ярость. Родители, конечно, ворчали, мама даже изорвала в сердцах пару особо паскудных плакатов, – однако я был упрям, и они в конце концов смирились, уверив друг друга, что я «перерасту».

Родители в то время хорошо зарабатывали и не скупились, когда речь заходила о моих «карманных расходах»; прежде всего они радели, конечно, о том, чтобы я покупал ростки, семена и луковицы в большом цветочном магазине на углу и таким образом мое «мирное» увлечение составляло конкуренцию «агрессивному». И я действительно покупал ростки, семена и луковицы – однако по случаю купил и черную футболку с изображением торжествующей рогатой рожи. Картинка была такая выразительная, что даже мне становилось не по себе, когда я долго ее разглядывал. От родителей существование футболки пришлось скрывать – я хранил ее в ящике письменного стола, куда мама, время от времени потрошившая мой шкаф на предмет грязных вещей, никогда не заглядывала. И, конечно, выходя в ней из дому, я всегда набрасывал поверх футболки куртку или ветровку.

Однажды в конце апреля, в субботу, я вернулся из школы после пяти уроков, пообедал, переоделся и отправился в цветочный магазин на углу – поглазеть на проспекты, прицениться и, если повезет, что-нибудь купить.

Продавец был новый – толстый и очень косоглазый. И проспект был тоже новый: хризантемы, цикламен, нолина, монстера, азалия, бегония, диффенбахия, сциндапсус, драцена маргината, юкка… «Взрослая юкка выглядит как ложная пальма и подходит для украшения холла или большой комнаты. Крупная юкка – дорогое растение, которое заслуживает соответствующего обращения. Юкке требуется глубокий горшок с хорошим дренажом. Юкка взрослая может зацвести белыми колокольчатыми цветами…»

Продолжая мечтать о «взрослой юкке», я перевернул страницу – и наткнулся на цветную фотографию изумительного по красоте растения. Аннотация уверяла меня, что цветок с красивым и замысловатым названием не только живуч и долговечен, но и крайне неприхотлив.

Один глаз продавца с интересом косился на мою футболку, другой равнодушно смотрел в окно. Я спросил, есть ли в продаже луковицы чудо-растения; с некоторым презрением продавец сообщил, что есть. Я справился о цене; продавец долго рылся в тетрадях с прайс-листами и наконец огорошил меня суммой, которую я заплатить при всем желании не мог.

Сам не знаю почему, но неудача расстроила меня куда больше, чем можно было ожидать. Еще полчаса назад я не знал о существовании этого цветка – а теперь готов был умереть из-за того, что не могу выложить за него половину зарплаты моего отца; я стоял на углу, у стеклянной стены магазина, апрельский ветер теребил меня за полы расстегнутой куртки, а у входа в подземный переход, где полдюжины старушек обычно торговали сигаретами, тюльпанами и чахлыми розами, теперь стояла только одна, зато очень дряхлая. Перед ней на пластмассовом ящике из-под бутылок помещались разнообразные мешочки, пакетики и пучки.

Я подошел.

Старушка заговорила – что-то о цветах, которые она выращивает и семена которых за бесценок продаст мне. Я просмотрел ее раскладку сперва мельком, потом внимательнее; кроме стандартных пакетиков с семенами обыкновенных летних цветов, которых полно в каждом палисаднике, ничего не увидел и хотел уже было отойти, когда старушка вдруг оборвала болтовню и сказала совсем другим, очень серьезным и значительным голосом:

– Я знаю, что тебе надо, мальчик.

Сунула руку в карман своего черного осеннего пальто и вытащила полиэтиленовый сверток – то был особый, «пупырчатый» полиэтилен, в который обычно пакуют бытовую электронику, тот самый, чьи пузырьки так приятно нащупывать пальцами и плющить, пока они не лопнут с хлопком.

Я смотрел как завороженный. Старуха развернула сверток, внутри оказался еще один – из обыкновенной бумажной салфетки. А внутри второго свертка была луковица – очень большая и темная, похожая на куриное сердце из старой бронзы.

– Это тебе, – сказала старуха. – В магазине он стоит…

И она назвала сумму, которой четверть часа назад огорошил меня продавец.

– У меня нет, – сказал я машинально.

Старуха улыбнулась, и я увидел, что, против ожидания, все зубы у нее на месте. Что они желтые и крупные, как у лошади.

– Это тебе подарок, – сказала старуха и ловко сунула заново собранный сверток мне в ладонь.

* * *

Разумеется, я не поверил старухе. Однако в том, чтобы посадить дареную луковицу в землю, не видел никакого вреда. Может быть, вырастет что-то путное, а если и вылезет какой-нибудь сорняк – некому будет смеяться над моей доверчивостью.

В свободных горшках и ящиках у меня не было недостатка. Я притащил земли из палисадника, разбавил ее песком и по всем правилам посадил луковицу.

В воскресенье мы с родителями жарили шашлыки в лесу. В понедельник у меня была контрольная; во вторник мне притащили новую кассету с «металлической» музыкой, и я, надев наушники, долго наслаждался, лежа на диване, чьим-то ревом и воплями.

В среду я вдруг обнаружил, что старухина луковица проросла. Росток был жесткий, уверенный, фиолетового цвета. Я возликовал.

Наступил май; в воздухе отчетливо пахло каникулами, а контрольные – четвертные, итоговые, годовые – валились одна за другой. Я немножко отвлекся от музыки и цветоводства, а росток тем временем лез и лез, выпускал листья, они были замечательной рваной формы и прекрасного пурпурного цвета. Мне казалось, что я узнаю растение, в свое время оказавшееся мне не по карману.

В цветочный магазин я зашел с тех пор всего раз или два. Продавец снова поменялся – вместо косоглазого толстяка за прилавком стоял тощий юноша; знакомой старухи на углу не было.

Наконец, цветок выбросил бутон – черный как сажа. Внешняя сторона лепестков была покрыта нежным велюровым пушком. Я ходил вокруг него, будто кот вокруг ведерка со сметаной.

К тому времени школьная четверть, а с ней и учебный год подошли почти к самому концу. В классе вовсю обсуждали планы на лето; мы с родителями собирались в июле на море. Уже можно было купаться в речке, мы с пацанами часто бегали после уроков на пляж – освежиться тайком от родителей…

Бутон на старухином цветке будто дразнил меня. Никак не хотел раскрываться. Я готов был разжать его ножом, хоть на секунду, и посмотреть, что внутри. Какого он хотя бы цвета. Будь это обыкновенный цветок – я так и сделал бы, но это было единственное в своем роде растение, и я боялся его повредить.

В день последнего звонка мы с ребятами допоздна гоняли в футбол на школьном стадионе. Когда я вернулся, мама слегка меня поругала, а я слегка обиделся и для внятного обозначения этой обиды решил запереться у себя в комнате. А так как спать не хотелось, принялся пролистывать альбом.

Такие альбомы были у всех мальчишек в нашем классе. Или почти у всех. Мы рисовали – чаще всего перерисовывали с плакатов и друг у друга разнообразных чудовищ и страшилищ, с хвостами и без, волосатых и голых, с языками раздвоенными и цельными, шипастых, покрытых слизью и злобных до чрезвычайности. Был у нас такой Колька, который считался художником и производил монстров «из головы», с помощью одной только шариковой ручки и собственной фантазии; так вот как раз у Кольки я перерисовал накануне длинномордого мосластого урода и теперь взялся раскрашивать его фломастерами.

Помню – окно было открыто. Был тот замечательный вечер, когда хочется небудничного. Под окном шевелились, как живые, тополя. Мимо пролетела летучая мышка из тех, что жили на чердаке в соседнем доме. Осененный идеей, я пририсовал Колькиному монстру крылья, как у нетопыря.

Получилось ничего себе.

Получилось очень даже хорошо, однако я разглядывал свое произведение без обычного в таких случаях удовольствия. В соседней комнате негромко бормотал телевизор; я раздумывал о том, что перед сном мне так или иначе придется прервать добровольное заточение и с гордым видом проследовать мимо родительской комнаты в туалет. Я механически водил красным фломастером, добавляя крови на изогнутых когтях, когда не то шепот, не то вздох за моей спиной заставил меня обернуться.

Некоторое время я недоуменно оглядывал комнату; звук повторился – тогда я понял, что вздыхает мой цветок. Лепестки его все еще были плотно сомкнуты, но их как будто распирало изнутри, как будто надувало воздухом, и весь цветок подрагивал, как антенна на движущемся автомобиле.

Я подскочил к цветку и грохнулся перед ним на четвереньки.

Бутон увеличивался в размерах. Мне казалось, что я слышу шорох, потрескивание и даже приглушенный гул, будто в метро. Оттуда, изнутри. Все это было так странно, что я впервые ощутил нечто вроде беспокойства.

В соседней комнате – в соседнем мире – включенный телевизор передавал нежную мелодию, ничего общего не имеющую с тяжелым роком.

Лепестки едва заметно дрожали. В какой-то момент мне показалось, что их расталкивают изнутри. Пинают, заставляя открыться. В этой заключенной силе было что-то от асфальтового катка, сорвавшегося с обрыва и теперь несущегося вниз. От пожара, с дикой скоростью пожирающего ажурный пластик.

Я отпрянул.

В этот момент в доме вырубился свет. Погасла настольная лампа на моем столе, выключился телевизор в соседней комнате, и папа громко сказал: «Что за черт!»

За раскрытым окном были летние сумерки. Я слышал, как родители переговариваются, как папа открывает входную дверь, чтобы посмотреть на счетчик с пробками и проверить, есть ли свет у соседей…

Я сидел в полутьме перед раскрывающимся цветком, а нежная мелодия все звучала, и беспокойство мое толчками перетекало в страх. Я знал, что через минуту черные лепестки разомкнутся и я увижу, что внутри. Случится то, чего я так ждал все эти месяцы. Почему же я не чувствовал радости? Почему в комнате становится все холоднее?

Секунды бежали, но я уже не хотел, чтобы лепестки раскрывались. Я готов был зажмуриться, я не желал видеть, что внутри!

А лепесткам плевать было на мое желание или нежелание. Вот они дрогнули сильнее…

Заверещав как заяц, я вцепился двумя руками в стебель. Меня отбросило, будто цветок был под высоким напряжением, я отлетел и врезался спиной в письменный стол, но и вазон не удержался, слетел со своей скамеечки и грохнулся на пол. Цветок лежал теперь на боку; я нашел в себе силы подняться, подпрыгнуть и двумя ногами приземлиться на дрожащий в конвульсии бутон…

Помню хруст.

И помню, как оборвалась мелодия.

* * *

Я пришел в себя через неделю примерно, и человек в белом халате, которого я увидел над собой в переплетении трубок, – этот совершенно незнакомый человек был явно обрадован таким поворотом дел.

Потом я увидел над собой папу и маму. Но не сразу узнал, честно говоря. Оба были в белых халатах, оба здорово осунулись, а папа сильно поседел.

Я ничего не помнил с того момента, как цветок открылся. Ничего, кроме мелодии. Да и та скоро забылась.

Никто не мог объяснить толком, что случилось со мной в тот вечер. Когда погас свет, мама услышала мой крик, стала звать меня, но ответа не получила; когда папа выломал запертую дверь комнаты, я лежал на истоптанном цветке, и весь ковер был перепачкан землей из вазона и кровью из моего носа.

Доктора сошлись на том, что, играя в футбол, я получил травму головы, которая дала о себе знать спустя некоторое время. Открылось носовое кровотечение, я потерял сознание, а напоследок поврежденный мозг порадовал меня кошмаром (а в игре мы и в самом деле столкнулись лбами с Антоном Игнатовым, здоровенным баскетболистом из седьмого «А», и шишка получилась преогромная). Я впал в кому и запросто мог помереть, если бы не здоровый организм и квалифицированные усилия врачей.

Я провел в больнице все лето и начало осени, а будучи выписан, шатался от сквозняков и на уроках сидел, как полено. Пришлось пропустить год; тяжелый рок с тех пор вызывал у меня головную боль, и все цветочные ящики пришлось выбросить.

Меня освободили от физкультуры, зато и армия теперь не грозила. Мама тряслась надо мной, как осина над подосиновиком. Поначалу даже старалась держать постоянно при себе, эта опека раздражала – в то же время мне было жаль маму…

Я не рассказывал ей о своих снах.

Примерно раз в месяц мне снилась мелодия. Та самая.

Тогда я просыпался мокрый и трясущийся. А два или три раза даже намочил постель. К счастью, удалось выкрутиться и скрыть это от мамы…

Прошел год, а потом еще и еще. Я вырос, окреп, болел не больше и не меньше, чем прочие школьники, малокровием не страдал, в обморок не падал и учился нормально. Врачи утешали родителей, уверяя их, что серьезных последствий травма не имела.

Кошмарный сон с мелодией приходил все реже. А когда мне исполнилось восемнадцать, и вовсе перестал меня тревожить.

* * *

Прошло двадцать лет, и я нашел свою судьбу в крупной конторе, торговавшей недвижимостью. Карьера моя в качестве маклера рванула вверх, будто воздушный змей; у меня как-то сразу получалось расположить к себе клиента, подчеркнуть выгодные стороны сделки и затенить – но не замолчать! – невыгодные. Работа доставляла мне удовольствие; начиная работать с новым клиентом, я чувствовал себя мастером, усевшимся за шахматную доску. Всякая сделка была для меня призом – большим или маленьким, но всегда заслуженным, честным и очень приятным.

Я возился с малогабаритными клетушками, с блочными холодными «распашонками», с бывшими коммуналками величественных развалюх «исторического центра»; несколько раз мне случалось провернуть по-настоящему большие сделки, однако та, что намечалась на этот раз, обещала стать самой крупной за всю мою карьеру.

Продавался дом о трех этажах, с колоннадой и флигелем, с автономной электростанцией и паровым котлом, с каминами, конюшней и садом – словом, продавалось строение из тех, что назывались в свое время господскими усадьбами.

Дом был молод – пять лет назад его начал строить для себя художник, чрезвычайно ценимый на Западе и почти неизвестный дома. Стройка затянулась на четыре года; год назад художник отпраздновал, наконец, новоселье, несколько месяцев счастливо прожил в доме своей мечты и умер от инфаркта. Нынешний продавец был его сыном, молодым человеком лет двадцати с небольшим, одетым стильно, но неряшливо, с очень узкими – ненормально узкими, как по мне, – зрачками.

Первым делом я выяснил юридическую сторону вопроса. Подтвердилось, что сынишка действительно является единственным наследником папаши; рано утром в субботу двадцать седьмого октября мы вместе – на его машине – двинулись оценивать особняк.

Ехать пришлось полтора часа. Я мысленно отметил в графе «Расстояние»: «далеко». Будущий клиент мой нервничал за рулем, вслух костерил неправильных, с его точки зрения, водителей, не потрудившихся уступить ему дорогу, рывками бросал машину то вправо, то влево, без надобности нарушал правила и резко тормозил, – короче, когда мы добрались до полосатого шлагбаума искомого дачного кооператива, нервы мои, на работе обычно подобные наполненным парусам, опасно напряглись.

Шлагбаум был поднят и, кажется, навеки. За разбитым окошком будки человеческого присутствия не наблюдалось. Я вздохнул и мысленно отметил в графе «Охрана»: «предполагается».

Мы въехали на территорию кооператива. Справа потянулась длинная и узкая полоса воды – не то залив, не то чей-то приток, не то просто краешек болота. Я вспомнил, что клиент мой упоминал какой-то «пляж»; наверное, это не здесь, успокоил я себя.

Кооператив был странный – одна длинная улица. Недостроенные дачи – таких было большинство – чередовались с низенькими, по окна вросшими в землю сельскими домишками. Разбитые окна, просевшие крыши, сорняки, встретившие осень на гордой отметке «два метра ростом», – по всей видимости, здесь много лет не ступала нога человека.

«Опель» трясло на ухабах.

– Соседи тут живут? – спросил я клиента.

Тот пожал плечом:

– А надо?

Я удивился и ничего не сказал. В графе «Подъездная дорога» мысленно отметил: «плохая».

Предназначенный к продаже дом виден был издали. Красная черепица, башенки, флюгера, кованая решетка балконов – художник был не дурак пожить, при виде дома я испытал к нему, покойнику, почти зависть. Нервная дорога, пустыри и ухабы вокруг – все это вдруг потеряло важность, вернее, наполнилось другим смыслом: передо мной был не дорогущий дом у черта на куличках, а удаленный от суеты замок, место уединения, окруженное дикой природой…

Пока клиент загонял машину в гараж, я стоял посреди широкого двора, дышал запахом листьев, устилавших стилизованные под старину каменные плиты, смотрел на флюгера и пытался – хотя бы приблизительно – прикинуть возможную цену всего этого великолепия. Ох, это будет венец моей риэлтерской карьеры, однако и покупателя найти будет непросто, уж больно кругленькая сумма вырисовывается…

Посреди двора имелась неправильной формы клумба с огромным камнем в центре. Это откуда же пришлось везти такую глыбу?

– Это что? – спросил я клиента.

– Это фонтан, – отозвался тот будто нехотя. – Работает от насоса…

– Можно включить?

– А зачем?

Он раздражал меня, угрюмый и бестолковый продавец сокровища.

– Мы ведь привезем сюда покупателя, – сказал я терпеливо. – Фонтан стоит денег, и не маленьких.

Клиент снова пожал плечами. Поднялся на широкое крыльцо с двумя мраморными псами по бокам; в руке его позванивала связка огромных сейфовых ключей – вроде того, что открывал железную дверь у меня в квартире, но побольше.

Когда ключ скрежетнул в замке, я почему-то разволновался. Слишком нравился мне этот дом. Слишком хотелось, чтобы то, что внутри, не обмануло ожидания. Клиент открыл тяжелую дверь и шагнул внутрь; я, почти против воли, удержался.

Хотелось продлить удовольствие.

И – почему-то – возникло беспокойство. Возникло и исчезло, как тень пролетевшей птицы.

– Ну идите, – глухо донеслось из дома. – Тут, конечно, бардак…

Я вошел. И с первого взгляда понял, что дом не обманул меня. Мебели почти не было, зато был большой камин с кованой решеткой, стены из ноздреватого кирпича и несколько картин маслом на больших картонках.

– Не боитесь, что украдут? – спросил я, задерживая взгляд на картинах.

Я знал, что мой спутник пожмет плечами, и не ошибся в своих ожиданиях.

– Пока не украли, – равнодушно сказал клиент. – Это отцу дарили… Они ни хрена не стоят.

Я двинулся вверх по узкой витой лесенке, на втором витке остановился и посмотрел вниз. Клиент зачем-то снимал со стены ближайшую картину; я ничего не понимаю в живописи, и несколько помидоров на голубом столе ничего не сказали ни сердцу моему, ни рассудку. Я собрался было подниматься дальше, когда клиент, пыхтя, развернул картонку обратной стороной ко мне.

Я вцепился в узкие перила, еще не понимая, откуда страх, но кровь уже рванула от лица, щеки онемели, а ладони прилипли к железу. На обратной стороне картонки была нарисована старая женщина. Очень старая. И очень знакомая. Та, что продала мне когда-то цветочную луковицу.

Наверное, мой возглас получился очень выразительным. Во всяком случае, клиент на минуту вышел из своей угрюмой спячки и взглянул на меня с беспокойством:

– Что?

– Позвольте посмотреть, – сказал я сухими губами и очень осторожно, стараясь не оступиться, спустился с лестницы.

Клиент выглядел удивленным:

– Что?

Картонку он поставил у стены – помидорами наружу.

Не обращая внимания на его удивление, я поднял картину и развернул обратной стороной. Там, на изнанке, не было никакого портрета – только теснились, переплетаясь листьями, очень мелкие синие, коричневые и темно-желтые цветы. Абстрактный рисунок, будто на обоях.

– Простите, – сказал я, опуская картонку. – Мне показалось…

Клиент даже плечами пожимать не стал.

Ясно было, что переплетение цветочков сыграло со мной шутку, ясно было, что старуха явилась из памяти совершенно случайно, – однако обаяние дома с флюгерами для меня угасло. Я бродил по комнатам, делал пометки в записной книжке, выходил на балконы, оглядывал чердак и подвал – все это механически, будто преодолевая зубную боль. Чем понятнее становилось, что дом лишен изъянов и пребывает в отличном состоянии, тем сильнее хотелось убраться отсюда. Намечалась простуда, голова начинала болеть все сильнее, хотелось чая, а лучше – водки…

К счастью, когда мы закончили – я сделал даже несколько снимков с разных ракурсов, чтобы показывать фотографии потенциальным покупателям, клиент предложил мне коньяка.

Я с радостью согласился, выпил больше, чем следовало, и на обратном пути дремал в машине.

* * *

Я работал с домом художника, как ювелир с алмазом. Густо засеял предложения – начиная от обычных объявленческих газет и заканчивая особо элитарными, доступными далеко не всем глянцевыми источниками информации. Скоро последовали первые осторожные «поклевки»; спустя некоторое время мне была назначена встреча с первым покупателем. Разговор воодушевил меня; разложив на столе фотографии, я подробно отвечал на тысячу заковыристых вопросов; в основном они касались не дома даже, а прежних хозяев, их родословной и завещаний, последних новостей в области налогообложения и прочих тонких материй.

– Забавно, – сказал покупатель, вдруг оборвав собственную мысль. Он с ухмылкой разглядывал одну из фотографий; я не понял, что именно так его развеселило, дождался, пока фотография оказалась снова на столе, и в свою очередь взял ее в руки.

На фотографии был дом. Закатное солнце очень выгодно подчеркивало резные балкончики и подкрашивало стильные флюгера.

– На тень посмотрите, – сказал покупатель. – Это прямо на конкурс можно посылать…

Я снова посмотрел на фотографию.

Дом отбрасывал тень. Очертания ее были хищным старушечьим профилем.

* * *

Подумывал ли я о том, чтобы всерьез уступить эту сделку кому-нибудь другому?

Сам не знаю.

Прощание вышло какое-то неопределенное и скомканное; я, потративший на обработку покупателя так много трудов и времени, вдруг одним махом перечеркнул представление о себе как о серьезном деловом человеке. Покупателю-то невдомек было, почему забавная игра теней, образовавшая на фотографии черное лицо старухи, произвела на меня такое чрезмерное впечатление.

Не потому ли через несколько дней в офисе раздался звонок, и вежливый голос сообщил мне, что покупатель раздумал смотреть «особняк с флюгерами»?

Я нисколько не удивился. Я даже обрадовался, как мальчишка, явившийся на прием к зубному врачу и обнаруживший, что дантист в отпуске. На некоторое время я был свободен от мыслей об особняке и с удовольствием торговал малогабаритными «распашонками».

Однако риэлтерская машина была запущена, все веревочки натянуты и все колесики в движении. Спустя еще несколько дней мне снова позвонили. Новым покупателем была женщина; на ее визитной карточке золотым по черному написано было: «Издательская сеть „Пан-Вавилон“. Генеральный директор».

Женщину особняк очаровал.

Все, что так волновало предыдущего покупателя, ее, казалось, не занимало вовсе. «Этим займется мой юрист», – сказала она мелодичным низким голосом. Ее мало заботила сумма, – выслушав меня, она красиво махнула белой и мягкой рукой: «О деньгах поговорим потом. Для меня главное – чтобы нравилось».

Она внимательно рассмотрела фотографии (все, кроме той, со старушечьим профилем. Ту я порвал на мелкие кусочки и выбросил). «Когда это можно будет посмотреть?» – спросила она, глядя мне в глаза ласково и властно и мне ничего не оставалось делать, кроме как пробормотать: «Когда пожелаете…»

И уже на следующий день мы отправились показывать товар покупательнице. Двинулись караваном из двух машин: за «Опелем» моего клиента следовал черный внушительный «БМВ».

Следует ли объяснять, как плохо я спал накануне? Какие скверные сны заставляли меня каждый час вставать, включать свет, идти на кухню, глотать таблетки валидола и хлестать валериану? Мне снова и снова казалось, что посреди моей комнаты распускается, как в детстве, черный бутон. И что на этот раз я не успею растоптать его прежде, чем лепестки откроются.

Я не умел взять себя в руки, и это было печальнее всего. Я подумывал даже – господи! – отменить поездку, за успехом или неуспехом которой стояли не просто большие деньги – но мое доброе имя как специалиста…

По счастью, я хорошо осознавал, что сразу же за отменой «смотрин» должна последовать немедленная госпитализация в психбольницу. Поэтому рано утром караван из двух машин пересек городскую черту и, то и дело провоцируя аварийные ситуации, покатил к месту назначения.

Мой клиент, как и в прошлый раз, вел себя на дороге подобно бодливой корове. Водитель «БМВ», профессионал, следовал за нами, как игрушечная машинка на веревочке, – не приближаясь, но и не отставая ни при каких обстоятельствах.

Миновали шлагбаум кооператива. В будке с разбитым стеклом на этот раз обнаружился сторож, и я счел это добрым знаком; даже ухабистая дорога от шлагбаума до ворот особняка на этот раз показалась короче.

Обнаружилось, что в гараж одновременно можно загнать и «Опель», и «БМВ». Правда, покупательница этого даже не заметила – настолько поразил ее маленький кирпичный замок.

– Ирчик, ты посмотри! Ты глянь!

«Ирчику» было лет восемь. Красивая девочка с печатью крайней избалованности на круглом лице бродила вокруг фонтана, скептически оттопырив губу.

По лужайке перед домом носился маленький пес неизвестной мне породы, очень лохматый и звонкий. Похоже, покупательница привезла на смотрины всех заинтересованных в покупке лиц.

Мой клиент гремел ключами, отпирая двери, а я стоял у ворот, пытаясь совладать с противной слабостью в коленях. Сейчас мне следовало по-хозяйски показывать покупательнице дом, занимать ее милой болтовней, тактично обращать внимание на толщину стен, на устройство парового котла, на удобство настоящего ватерклозета… Но я стоял, мучился собственной никчемностью – и все равно не мог себя заставить войти в этот дом.

Голос покупательницы отдалился. Она была уже внутри, она о чем-то расспрашивала клиента, а клиент отвечал, по счастью, очень приветливо. Кто бы мог подумать, что он вообще умеет вежливо говорить…

– Ма! – крикнула Ирчик и тоже взбежала по ступенькам крыльца, а за ней, оглушительно гавкая, поспешило мохнатое существо неизвестной породы. Я остался один – если не считать водителя «БМВ», курившего на скамейке.

За время, ушедшее на поиск покупателей, почти все листья переместились с веток на землю. Голые деревья скребли и почесывали друг друга, флюгера поскрипывали, эти звуки были будто трещинки на поверхности абсолютной тишины, умиротворенной, осенней, кладбищенской.

Я бросил курить два года назад, но теперь подошел к водителю и попросил сигарету. Он угостил меня – без тени радушия, но и без неприязни. Он все так делал – профессионально. Легко.

– Ничего так домик, – сказал я водителю просто потому, что надо было что-то сказать. – Да?

Он пожал плечами. Этот жест мог означать как согласие, так и возражение.

Удивительное дело – хорошая сигарета, первая за два года, взбодрила меня. Я наконец-то смог посмотреть на себя со стороны – человек, которого два ничтожных совпадения смогли вернуть в лоно подросткового кошмара.

Я докурил, бросил окурок в жестяное ведерко у ворот и поспешил к дому. Мое место было там, я должен был помножить достоинства этого дома на свое собственное обаяние, ведь самое трудное – разговор об условиях – может начаться прямо сейчас…

Покупательница вышла на балкон. Глубоко вздохнула, огляделась, спросила у клиента, остававшегося в комнате:

– Вам не жалко продавать? Почему вы это великолепие продаете?

Он что-то ответил. Я, поднимаясь по ступенькам крыльца, слышал его голос, но не мог разобрать слов.

– Понятно, – снова заговорила женщина. – Жаль, что ваш отец так мало успел здесь прожить… Ведь он всего пару месяцев здесь жил? Да? А от чего он умер?

Я восхитился ее бестактностью. Самое время мне было вмешаться; я рванул вверх по винтовой лестнице, прыгая через две ступеньки, – когда мелодия, такая нежная и печальная, такая знакомая, донеслась снизу, из приоткрытой двери в подвал.

Я автоматически сделал два шага – и остановился.

Я не слышал этой мелодии с тех пор, как мне было двенадцать. Я не помнил ее – разве что в кошмарных снах, которые давно прошли…

Просто чудо, что я не заорал. Сдержался.

Мелодия стала громче. Тот, кто издавал ее, несомненно поднимался на свет; мне показалось, что это мой бутон, за годы выросший и разжиревший, прет из подвала, поднимая собой доски. И счастье, что штаны мои остались сухими, потому что в следующую минуту из подвала выбралась Ирчик с детской шарманкой в руках. Вылезая, она на какое-то время перестала вертеть ручку шарманки, и мелодия стихла.

– Что… – выговорил я.

Ирчик снова взялась за шарманку, в этот момент я молча прыгнул с лестницы и вырвал игрушку у нее из рук.

Ирчик отпрянула и чуть не свалилась в открытую крышку люка. В очень голубых глазах ее появилось сначала опасение, потом злость.

– Ты чего? – сказала она тихим, но очень нехорошим голосом.

Я отступил, держа шарманку за спиной.

– Отдай, – все тем же тихим голосом проговорила Ирчик, и это было не требование, а добрый совет.

Я знал, что выгляжу странно, но ничего не мог с собой поделать.

– Ма! – крикнула Ирчик.

Наверху открылась дверь:

– Что?

– Скажи ему, он шарманку забрал!

– Кто?

По лестнице послышались шаги. Дрогнули железные перила у меня под ладонью; покупательница сперва обогнула меня., потом удивленно заглянула мне в лицо:

– Что случилось?

– Он шарманку забрал, – повторила Ирчик. – Я в подвале нашла шарманку, а он забрал.

– Ты спускалась в подвал?!

– А что такое, там классно…

– Вот жалею, что взяла тебя.

– Так скажи ему, пусть отдаст шарманку…

Я вынул игрушку из-за спины. Проклятая девчонка вырвала ее прежде, чем я успел что-то объяснить. И тут же повернула ручку…

– Нет! – рявкнул я так, что даже Ирчик слегка испугалась.

Покупательница нахмурилась:

– С какой это стати вы кричите на ребенка?

– Прошу прощения, – сказал я через силу. – Прошу прощения. Это не очень хорошая вещь. Эта музыка… вызывает у меня очень плохие… будит плохие… воспоминания. Я прошу… прошу – в конце концов, она грязная, мало ли что там в подвале…

Покупательница с сомнением посмотрела сперва на меня, потом на шарманку. Повелительно протянула руку, и Ирчик, хмыкнув, подала игрушку матери.

– Гм, – сказала покупательница, разглядывая шарманку. – Тут написано – «Народная французская песенка… „Зачем ты сломал мой цветок?“»

– Что? – спросил я тихо.

– «Зачем ты сломал мой цветок?» – с улыбкой подтвердила покупательница.

* * *

Плохо помню дорогу домой.

Кажется, сделка все-таки намечалась. А может быть, все-таки сорвалась.

Когда я добрался наконец до своей квартиры, было уже совершенно темно. Не снимая мокрой обуви, я прошлепал на кухню и вытащил из морозильника бутылку водки.

Нет, я не алкоголик. Но бутылку водки в морозильнике держу. Просто так, на всякий случай.

Потом, приняв теплый душ, переодевшись и согревшись, я вполне спокойно подумал: сделке этой не быть. Ну, есть такие вещи, которые находятся за границей возможного. И вот когда ты пытаешься перепрыгнуть эту границу – случается всякая чепуха… Я еще хорошо отделался, подумал я.

Выпитая водка сделалась буфером между мной и всей этой чертовщиной; во всяком случае, я сумел заснуть почти сразу.

* * *

Дом был продан. Мое финансовое положение значительно поправилось. Я купил навороченный компьютер и новый «Фольксваген», а кроме того, съездил на зимний курорт в компании очаровательной юной модельки. «Миска» звонко смеялась и клялась, что приносит мне везение.

Наступила весна. Моделька надоела мне, однако везение не кончалось – выгодные сделки шли одна за другой.

Был апрель, когда я задумался о приобретении хорошей дачи. Мне предложили задешево почти достроенный дом в уже знакомом садовом кооперативе. Я механически отметил в графе «Расстояние»: «далеко»…

И поехал на смотрины. Нужный мне номер участка нашелся раньше, чем над верхушками деревьев показались медные флюгера, но я не удержался и направил машину вперед по разбитой дороге, решив взглянуть на жизнь новых обитателей столь памятного мне особняка – хотя бы издали…

Кованые ворота особняка с флюгерами были открыты. Посреди мощенного камнем двора бил фонтан; у крыльца, в палисаднике, сидела на корточках – ко мне спиной – и возилась в земле крупная девочка, по-видимому, Ирчик.

В мои планы не входило быть замеченным и узнанным. Поэтому я медленно проехал вперед, кое-как развернулся и все так же медленно двинулся обратно; когда я поравнялся с воротами, Ирчик – а это была она – поднялась.

У ног ее, в палисаднике, мне померещилось сначала черно-пурпурное тряпье. И только проехав десять метров вперед, я понял, что это цветы – уже подросшие, с рваными листьями, с велюровыми черными бутонами.

Я бросил машину посреди дороги и бегом кинулся назад.

Во дворе никого не было. Фонтан плевал в небо толстой энергичной струей; помню, как я, спотыкаясь, бежал к палисаднику. Помню, как цветы – их было сто штук, не меньше – разом обернули ко мне бутоны. Над землей пронесся не то шепот, не то вздох, помноженный на число пурпурных стеблей; бутоны задрожали, будто распираемые изнутри, будто в каждом из них сидел некто, желающий вырваться наружу…

(Я видел, как они лезут из каждого палисадника. Из цветочных горшков. Как взламывают асфальт под вашими окнами, как прут из песочниц на детских площадках. Как прорастает ими мой город, и все города, и любой клочок земли, где живут люди…)

Я закричал что есть силы и прыгнул в палисадник, и музыка, чудовищная музыка зла, грянула торжествующе, земля под моими ногами загорелась, бутоны – один за другим – начали набухать, лепестки задрожали, и я знал, что сидящее внутри них вот-вот обретет наконец свободу…

* * *

Я проснулся от собственного вопля. Соседи стучали в стенку, а минут через двадцать в дверь позвонила милиция.

В соседях у меня – очень немолодая, очень бдительная супружеская чета. Если бы меня, не дай бог, взялись бы громко убивать среди ночи, преступники оказались бы сильно ограничены во времени.

Я объяснил ментам, что мне приснился страшный сон. Те пригрозили оштрафовать и меня, и соседей за ложную тревогу.

Они уехали, а я потихоньку оделся, спустился во двор и минут через двадцать поймал на перекрестке такси. Водитель поначалу отказывался везти меня за город, но я предложил ему столько, что он сразу перестал ворчать.

Я расплатился с ним у полосатого шлагбаума. В будке с разбитым стеклом было темно и тихо.

Я шел мимо старых покинутых домов, и мимо недостроенных и тоже покинутых, было темно и холодно, а главное, я не знал, что буду делать. Единственное, в чем я был уверен, – что сделать что-нибудь обязательно надо, что луковицы будущих всходов уже посажены в землю, но есть еще время до того момента, когда черные лепестки раскроются.

Ключей у меня не было. Я перелез через ворота.

Занимался поздний осенний рассвет. Палисадник был пуст, если не считать тусклой опавшей листвы. Я долго сидел на ступеньках между мраморными бульдогами, потом несколько раз обошел дом по кругу и наконец нашел то, что искал, – подвальное окошко, решетка которого была заперта не на замок, а на толстую проволоку, Я выдавил стекло, развязал проволочный узел и спустился в темноту; переступая через кучи хлама, нашел наконец выключатель, щелкнул и зажмурился.

Это был тот самый подвал, где Ирчик отыскала игрушечную шарманку. Банки с олифой, какие-то коробки и канистры, свитки линолеума, старые этюдники, палитры, пыльные альбомы – и на стене почему-то карта мира, нарисованная на прорезиненной клеенке. Клеенка во многих местах обгорела, и карта свисала лохмотьями, страшными, похожими на обуглившуюся плоть.

…Был ли хоть какой-то смысл в том, что я сделал?

Не знаю. Не сделать этого я все равно не мог.

* * *

Сгорело все. Котел взорвался, проводку замкнуло, перекрытия обрушились. В целости остались только чугунные решетки и флюгера.

Вычислить меня было делом техники. Тем не менее никто – никто! – меня ни о чем не спросил. Может быть, потому, что сына художника, нынешнего владельца дома, вот-вот должны были осудить за торговлю наркотиками.

Тем не менее карьера моя закончилась, а сам я оказался здесь. И вот уже много лет живу от укола к уколу. Неужели все дело в том, что когда-то мальчишкой, играя в футбол, я сильно ударился головой о лоб какого-то семиклассника?!

Сразу после очередного укола я знаю, что так оно и было. Мне просто не повезло. Теперь придется долго лечиться.

Но, когда проходит время и надо мной смыкается ночная тишина, я, закрывая глаза, вижу чудовищные цветы, прорастающие сквозь прорехи в обгорелой клеенчатой карте. А неподалеку, в ординаторской, твердым женским голосом бормочет телевизор; я вслушиваюсь в это бормотание, и мне кажется, что в кресле дикторши сидит знакомая старуха, а за спиной у нее покачиваются бархатные черные бутоны.

Я вспоминаю дымящиеся развалины.

Развалины дома с флюгерами.

Мне становится страшно, и одновременно я почти горжусь. Я сделал мало, очень мало, но я хоть что-нибудь сделал. Я не позволил бутонам раскрыться… Это все, что я смог.

Хотя когда-нибудь, я знаю, – а может быть, прямо сейчас, – любовно выращенный кем-то цветок наконец-то размыкает лепестки.

Обещание

Да, я наперед знаю, что вы мне скажете. Историй этих – про оживших покойников – сейчас не рассказывает только ленивый. Потому что, если вдуматься, что может развлечь и напугать больше, нежели оживший покойник?

А я вот не стану развлекать вас или пугать… Я просто расскажу то, что видел своими глазами.

* * *

Я вырос в Новоденске, городке маленьком, но большом – с высокими домами, с широкими улицами, это был настоящий город, только в миниатюре. По ночам окрестные жители выпускали лошадей пастись, и они бродили по газонам, по асфальту, позвякивая подковами. И мы засыпали под это звяканье.

Я жил в новом доме на третьем этаже. А рядом тянулась целая улица «частного сектора», и в одноэтажном домике на углу жила моя одноклассница по имени Лиза.

Мы дружили. Она ходила ко мне делать уроки, я ходил к ней копать червей для рыбалки, строить шалаш и лазать на яблоню.

Лизина мама звала меня «сынок». И никогда не отпускала, не угостив булочкой какой-нибудь или печеньем.

Нас дразнили женихом и невестой. В детстве это бесило меня, но со временем я стал все чаще примерять на себя это слово – «жених»…

И от каждой примерки мне становилось все веселее и тревожнее.

А с Лизой все было наоборот. В детстве ей нравилось говорить – с вызовом – в лицо обидчику: «Да, невеста!» Зато когда мы перешли в десятый класс, я уже был для нее вроде как братом.

Она влюбилась в Артура, который приехал из столицы с родителями. Артур был новенький в нашем классе. Артур был новенький, а ко мне она давно привыкла, так или примерно так я утешал себя…

Вся их любовь была у меня на глазах. И я не смел возражать – потому что это была Лиза, мне казалось, что все, что она делает, правильно.

Мне хотелось, чтобы она была веселая…

Да. Через несколько лет нас забрали в армию. Я попал в обыкновенную пехоту, Артур – в какие-то элитные войска. Я отслужил полтора года и вернулся. Артур – нет.

Оказалось, часть, в которую он попал, отправили на войну. Родителей известили, что сын погиб героически.

Я ходил за Лизой, утешал ее, вытирал ее слезы, и – видит бог! – ни секунды не думал, что, мол, теперь место рядом с ней свободно и, значит, я могу снова занять его…

Прошло несколько месяцев. Вдруг погибла мать Лизы – говорили, упала на пороге и ударилась головой о дверной косяк.

Люди говорили вполголоса. Все знали Лизину мать – она работала в заводской столовой. Никто не мог понять, как это здоровый человек может умереть внезапно, ударившись головой о дверной косяк…

Помню, я очень горевал. А Лиза – Лиза перестала плакать. Она была как отражение в зеркале – будто бы рядом и будто нигде. Тихая, сосредоточенная, без единой слезинки.

Мать похоронили. Лиза стала жить одна; ни разу она не позвала меня к себе в гости. Хотя ко мне ходила часто. Сидела на кухне, пила чай. Моя мама очень ее жалела.

А однажды Лиза вызвала меня во двор и сказала:

– Саня, я больше не могу.

Я взялся было ее утешать, но она прервала:

– Ты не понимаешь. Артур вернулся.

– Как?! – сказал я. – Он жив?

– Нет, – сказала Лиза. – Он не жив.

Я решил, что она сошла с ума, но она сказала:

– Я не сумасшедшая. Просто, когда Артура провожали в армию, мы поклялись друг другу… Короче говоря… Он пообещал мне и поклялся, что вернется во что бы то ни стало.

– И?.. – спросил я, уже все понимая.

– И он выполнил обещание, – сказала Лиза. – Он вернулся.

Несколько минут мы сидели молча на скамейке. Рядом противно скрипели несмазанные детские качели. На всю жизнь запомнил этот скрип.

– А он… понимает? – спросил я наконец. – Он вообще… говорит?

– Говорит, – сказала Лиза. – Он думает, что он сбежал. Что он дезертир. Что он дезертировал из части как раз накануне того боя… Чтобы вернуться. Он так говорит.

– А может, это правда? – спросил я с надеждой.

– Он прямо из могилы, – сказала Лиза. – Мама, когда его увидела, почти сошла с ума… Побежала, упала, ударилась…

Мы снова замолчали.

– Он очень жалел о маме, – сказала Лиза. – Утешал меня…

Я плотнее обхватил плечи руками.

– И он так переживает из-за того, что сбежал, – сказала Лиза, будто удивляясь. – Он говорит – я не трус, но я же тебе обещал… Он прячется от людей не потому, что он мертвый. А потому, что он – как он думает – дезертир…

– Что же теперь делать? – спросил я.

– Он ждет, когда мы поженимся, – сказала Лиза.

Очень просто сказала. У нее даже голос не дрогнул.

– Что же теперь делать? – спросил я снова. И ответил сам себе: – Надо попа позвать. Надо в церкви отслужить, как-то прогнать его, чтобы он ушел обратно.

– Но это ведь я сама его, Артура, ждала, – сказала Лиза. – Я сама приняла его клятву: во что бы то ни стало… Он честно пришел, а теперь его – прогонять?

– Так, может быть, ты за него замуж выйдешь?! – закричал я так, что даже дети на качелях обернулись.

– Я боюсь домой идти, – сказала Лиза.

– Пойдем к попу. – Я встал.

– Я не могу, – сказала Лиза, – Послушай, Саня… Может быть, ты с ним поговоришь?

– С Артуром?!

– Ну да… Кто-то ведь должен ему объяснить… Я не могу.

* * *

В душе я все-таки надеялся, что Лиза просто рехнулась от своих потерь.

Мог ли я не пойти с ней сейчас? Это означало оставить ее один на один с тем, что ждало ее дома – в лучшем случае с безумием.

Я звал ее переночевать у меня, но она не соглашалась. И по тому, как она безнадежно качала головой, я понял, что не могу оставить ее.

Я пошел.

Пока она отпирала двери такого знакомого, до последнего сучка почти родного дома, я все еще наделся, что там никого нет.

И вот она отперла дверь и позвала:

– Артур! Это я… Тут Саня пришел!

– Саня? – донеслось из дома.

И вместе с голосом донесся запах. И от этого звука – и особенно запаха – моя кровь сделалась как солярка на морозе.

– Входи, – сказала мне Лиза.

Я не смог увильнуть, задержал дыхание и вошел.

Артур поднялся мне навстречу из-за стола. Если бы я не знал, что это Артур – может, и не узнал бы сразу. Ведь я никогда прежде не видел лежалого покойника.

– Привет, Саня, – сказал Артур. – Ты прости, что так получилось. Лизонька тебе рассказала?

– Да, – сказал я.

Лиза бегала по комнате, как хозяйка, к которой неожиданно набежало полсотни гостей. Ставила чайник, что-то расставляла на столе; я сидел и молчал. И то, что раньше было Артуром, молчало тоже.

– Ешьте, ребята, – говорила Лиза, и голос у нее дрожал. А мое мужество все никак ко мне не возвращалось.

– Что ты обо мне думаешь? – спросило то, что было Артуром. – Я понимаю, я жизнь свою поломал… Но я ведь должен был вернуться к Лизе. Я ведь обещал. Скажи, ты думаешь, я – предатель?

– Я думаю – нет, – сказал я, разглядывая скатерть. – Ты не предатель. Нет.

– Тогда почему ты на меня не смотришь? – тихо спросило то, что было Артуром.

Я промолчал.

Тот, кто сидел напротив, вздохнул:

– А помнишь… как мы на шашлыки ездили?

Я вздрогнул, потому что мы действительно ездили всем классом на шашлыки. И это было важно для меня и очень важно для Артура, потому что, пока мы собирали хворост, я сказал ему, что если Лиза выбрала его, то я признаю этот выбор, я не в обиде…

А так вообще-то мы не были приятелями. Я его сторонился.

– Ешьте, ребята, – снова сказала Лиза, останавливаясь за спиной того, что было Артуром, и тогда я решился.

– Лиза, – сказал я как мог твердо. – Пожалуйста… Выйди во двор. У нас тут мужской разговор намечается…

Я увидел, что Лиза благодарна. И еще увидел – то, что было Артуром, испугалось.

Лиза прикрыла за собой дверь.

– Ты все-таки думаешь, что я трус, – грустно сказало то, что было Артуром. – Ты думаешь, я и Лиза…

– Помолчи, – сказал я. – Помолчи и послушай.

И я стал говорить. А оно – он – сидело и слушало.

– Ерунда, – сказало оно наконец. – Ты, наверное, с ума сошел. Я же прекрасно помню, как… все было. Как я выбрался из палатки… мимо патруля…

Я заговорил снова.

Я нашел на полке газету, где была заметка о геройской гибели Артура. Я рассказал все, что, как мне казалось, он должен был знать.

– Ты посмотри на себя, – сказал я наконец. – Посмотри, какой ты!

Он медленно поднялся из-за стола и подошел к зеркалу. И долго себя разглядывал.

– Я думал, – сказал он, переводя взгляд на свои руки, – я думал, что так и надо. Я думал, что это просто, ну… что я так выгляжу, потому что…

И замолчал.

И посмотрел на меня.

– Артур, – сказал я, потому что молчать в ответ на этот взгляд было невыносимо. – В этом есть и свои хорошие стороны… Например, ты не трус. Ты геройски погиб. Ты не дезертир. Твои родители тобой гордятся.

Он молчал и смотрел.

– Ты просто очень сильно пообещал, – пробормотал я, отводя взгляд. – Говорят… так иногда бывает. Никогда не следует давать слишком крепкие клятвы.

– Что же мне теперь делать? – спросил он тихо.

– Я думаю, тебе надо уйти, – сказал я.

– Куда? – спросил он еще тише.

– Тебе виднее, – сказал я. – Куда все уходят после смерти… Куда-то туда!

– Я не знаю, куда, – беспомощно сказал Артур. – Я только знаю, что должен был вернуться.

– Вернулся. Думаешь, Лиза от этого счастлива?

– Лиза, – сказал Артур и закрыл лицо руками. – Лиза… Но я же не хотел, Саня. Я думал, что она ждет меня…

– Не после смерти же, – сказал я. – Это слишком. Тебе надо уйти.

– Пусть она скажет, – пробормотал он. – Пусть она сама скажет мне, чтобы я уходил. Тогда я уйду.

– А если она не скажет? Ты так и сгниешь рядом с ней?

В этот момент дверь открылась, и Лиза – она наверняка все слышала – остановилась на пороге.

– Так я мертвый? – тихо спросил у нее Артур.

Она кивнула.

– Так мне уйти?

Она помолчала. Посмотрела на меня, посмотрела на Артура; подошла к нему. Положила ему руку на плечо. Я содрогнулся.

– Можешь остаться, – сказала Лиза тихо. – В конце концов, я уже привыкла… Я переживу.

Я смотрел на них обоих. Лиза была белая, как речной песок. От этого Артур казался еще чернее.

– Оставайся, – сказала Лиза тверже. – Ты ведь обещал, и я приняла твое обещание. Ну не могу я выгнать тебя… Оставайся.

* * *

Ночью я сидел на скамейке напротив Лизиного дома. Смотрел, как гаснет в окнах свет.

Надо было уходить, но я все сидел. Не мог прийти в себя.

Потом калитка без скрипа открылась, я сперва подумал, что это Лиза вышла ко мне – но потом увидел, кто это вышел.

Он пересек улицу. Хорошо, что рядом не было никого, кто мог бы его разглядеть.

– Лиза спит, – сказал Артур.

Я молчал.

– Я ухожу, – сказал Артур.

Я поднялся:

– Что?

– Надо уходить, – обреченно сказал Артур. – Надо… куда-нибудь. Я прошу тебя… Принеси ей какие-нибудь мои фотографии, пусть она помнит меня живым человеком, а не…

– Принесу, – сказал я.

– И не оставляй ее одну, – сказал Артур.

– Не оставлю, – сказал я. Он переступил с ноги на ногу.

– Тебе страшно? – спросил я.

– Страшно, – тихо отозвался он. – Я ведь не знаю… Ничего. Куда? Зачем? Я ведь к ней пришел… А теперь надо идти. Спасибо тебе, Саня, ты настоящий друг…

– Я провожу тебя до Кольцевой, – сказал я.

И проводил.

* * *

– Я прекрасно знаю, что таких историй до хрена расскажут на любой вечеринке. Про то, какие эти мертвецы страшные и противные. Про то, как их загонять обратно.

Но я своими глазами видел, как мой друг шел через поле – его фигурка делалась все меньше и меньше, сгорбленная, усталая – в никуда.

Может быть, на том конце поля его все-таки встретили?

Лунный пейзаж

Был июль.

Улица лежала в кружевной тени. Перед невысоким крыльцом толпились люди, в основном молодые, нервно смеялись, курили, сидели прямо на вытертых ступенях; при его приближении встали и расступились.

Он прошел сквозь живой коридор. С ним здоровались – опасливо и подобострастно; одним кивком ответив на все приветствия разом, он вошел в здание, и запах разогретой пыли сменился запахом пыли холодной.

Прохлада.

Экзаменационные списки на стенах. Запах пота и духов. Здесь тоже толпились, и тоже приветствовали его, и женщина в зеленом шелковом платье, видимо, мама кого-то из абитуриентов, нерешительно задала какой-то вопрос – и отстала, напоровшись на его взгляд.

Он прошел в застекленные двери, и запах холодной пыли сменился другим, давним, как эти стены, и совершенно неопределимым.

Лица. Приветствия. Гладкие ступени цвета лежалого льда. Снова приветствия. Из залитого солнцем коридора он шагнул в темный зал, где посреди прохода стоял стол с настольной лампой. Освещенная сцена была пуста.

– Можем мы наконец начинать?

Он опустился на дожидавшийся его стул. Счастливые обладатели мобильников нажали каждый на свою кнопочку. Нежный электронный писк, мгновенный зеленоватый свет, дальше – тишина.

И – приступили.

Вчерашние подростки скрипели старыми ступеньками сцены, на трясущихся ногах входили в пятно света и говорили чужими голосами, повторяли заученные слова, смотрели перед собой, но видели только белые пятна прожекторов – таким ярким казался им свет среди темного зала. Их останавливали, умышленно сбивали с толку, давали им новые задания – он молчал, откинувшись на спинку стула, и только иногда мучительно щурил маленькие воспаленные глаза.

Вот на сцену вышла высокая, светловолосая, в безвкусном макияже девушка; чуть напрягшись, он разглядел ее талант, небольшой и цепкий, как шуруп, и ее характер, похожий на стенку из толстого оргстекла. До времени выдержит, потом даст трещины.

Он сощурился – силуэт девушки расплылся перед глазами, он увидел ее судьбу. Окончание института, год работы в плохоньком театре-студии, неудачное замужество, двое детей, нищета, контора, в которую она устроится секретаршей, и только потом, лет в сорок, удачное знакомство с…

Он не стал смотреть дальше.

– Спасибо. Следующий…

Движение тяжелой бархатной шторы. Шаги по лестнице; среднего роста юноша в желтой как лимон рубашке.

Минуту он слушал монолог Карла Моора, потом, поджав пальцы в ботинках, увидел талант юноши – кусочек бетона размером с горошину. Брак предварительной консультации. У парня нельзя было принимать документы.

Смотреть судьбу юноши он не стал.

– Спасибо. Следующий…

Шептались члены приемной комиссии. Возможно, кто-то захочет взять парня в желтой рубашке на свой курс. И отчислит – через год, через два…

На сцену поднялась маленькая чернявая девушка в назойливо-алом платье. Его тронули за рукав; да, он знал, что именно эту надо брать. Его предупреждали.

Он улыбнулся краешком рта. Девушка читала легко, как по маслу, ее натаскивали лучшие педагоги.

Он прищурился.

Талант был, но заурядный, как вареное яйцо. Стиснув зубы, он увидел ее судьбу – сразу после института папа устроит ее в лучший театр, и она проработает несколько сезонов, играя роли второго плана, потом ей наскучит – и ее устроят куда-то еще…

Усилилась боль в груди. Левая рука привычно нащупала на столе аптечную упаковку.

– Спасибо…

Он смотрел их одного за другим.

Попалась девушка с талантом ярким и твердым, как огромный самоцвет. Преодолевая головокружение, он посмотрел ее судьбу – и увидел блестящие роли в дипломных спектаклях, отсутствие столичной прописки, и провинциальный театр, и больного ребенка, и долгую жизнь, ушедшую на добывание лекарств…

Прошла первая пятерка. Вполголоса обсудили, расставили оценки в экзаменационные листы; он только подписывался. Коротко кивал, один раз отрицательно покачал головой.

Прошла вторая пятерка.

Их таланты были как камушки на морском берегу, как осколки янтаря, как шлифованные стекляшки. Изредка попадалось самородки покрупнее; их носителей ожидали годы нищеты, жизнь в гримерках с женами и маленькими детьми, разводы, роли, успех, амбиции, роли, водка…

Запустили третью пятерку. Первой на сцену поднялась девочка в светлом платье, маленькая и тощая, почти без косметики, с короткой толстой косой на плече. Девочка остановилась, опасливо глядя в темный зал, часто заморгала, привыкая к прожекторам – и внутри у него дернулась, затрепыхалась ниточка.

Много лет назад, вот так же сидя в темном зале и просматривая чередой идущих юнцов, он увидел Алину. Теперь ее имя известно всем, у кого в доме есть хотя бы радиоточка, но дело ведь не в славе; тогда ей было семнадцать, она поднялась на сцену, невзрачная и напуганная, он посмотрел – и увидел ее изнутри, а потом увидел ее судьбу-фейерверк, судьбу солнышка, взлетевшего в зенит естественно и легко, согревающего всех, до кого можно дотянуться, и понял, заранее ликуя, что вот оно, вот, наконец-то…

И сейчас, глядя на девочку с косой на плече, он поверил: вот оно. Снова. Как хорошо, что я еще не умер.

Девочка начала читать какие-то стихи, у нее был звонкий «тюзовский» голос, и был талант, похожий на большой орех в слое золотой фольги. Она вошла во вкус, оставила волнение, члены приемной комиссии разглядывали ее более чем заинтересованно – а он откинулся на спинку стула, слепо шаря на столе в поисках аптечной упаковки.

Померещилось. Показалось. Не то. Он слишком устал. Нет, она будет учиться, и будет даже работать, но все это – не то…

Третья пятерка прошла.

– …Перерыв?

Он подписал последний экзаменационный лист. Перед глазами стояла пелена; спускаясь по лестнице, он случайно скользнул взглядом по лицу чьей-то суетливой мамаши в зеленом шелковом платье – и увидел надежды, не сбывшиеся в мамашиной жизни, и страстное желание устроить судьбу хотя бы дочери, той самой, что зачем-то поступает сюда вот уже третий год – и снова не поступит.

Помнится, Алину тоже не хотели брать. Он сам ее вытащил, на свой страх и риск, хоть и был тогда – никто, молодой преподаватель…

Теперь он шел в кафе.

Он знал всех официанток в забегаловке напротив. А они знали его норму.

Он ускорил шаг.

И, уже будучи на противоположной стороне улицы, у самых дверей кафе – услышал, как на втором этаже покинутого им здания один коллега сказал другому:

– Спился… Жаль.

Марта

Сказать, что Денису обрадовались на его новой работе – значит не сказать ничего. Его приняли, как долгожданного, любимого и родного. По доброй воле явиться из столицы в провинциальную дыру, да в районную больницу, да молодому, да с красным дипломом, да мужчине – на Дениса бегали смотреть, как на невидаль, ему отвели лучший кабинет, и в честь его первого рабочего дня накрыта была в складчину (у Дениса денег принципиально не взяли) богатая «поляна» на трех сдвинутых канцелярских столах.

Главврачу можно было дать лет шестьдесят, на лице его, как на поле боя, видны были следы многолетнего противостояния – врожденное благородство и недюжинная воля сражались там с алкоголем, недосыпом и безденежьем. Другие коллеги были немногим моложе, а то и старше; самой юной, не считая Дениса, была сорокалетняя дама-окулист.

Пили, желая новичку успехов, клялись в верности, любви и уважении; рассказывали о красотах родной природы, о скорой весне, о чистом воздухе («Здесь не то что там у вас, в загазованной клоаке!»), о дешевизне, натуральных продуктах и прочих преимуществах провинциальной жизни, рассказывали так искренне и душевно, что, право, удивительно было, отчего все поголовно выпускники медицинских ВУЗов не рвутся, сшибая преграды, в районную больницу города N…

Потом, разомлев и расслабившись, принялись вспоминать случаи из практики, и от историй этих, простых, бесхитростных и чудовищных, у Дениса мороз продирал по затылку.

– Не бось, – сказал главврач, заметив перемену в его настроении. – Жизни научишься. Жизни, сынок, такой, какая вашим академикам и не снилась. Квартиру тебе выбьем годика через три. Выбьем, не сомневайсь. Жену найдем хорошую… Народ тебя зауважает – у нас не как у вас, у нас если человек уважения достоин – его и уважают будь здоров как, все ему несут, последнюю рубашку… А страшно – оно ведь только поначалу. Потом – нет, потому как жизнь…

Коллега, сидевший напротив Дениса (тот никак не мог запомнить его простого имени-отчества) хихикнул, вылавливая из консервной банки последний кусочек рыбы скумбрии:

– Ага… Когда в первый раз Марта приходит, так вроде как стремно. А вот когда в десятый…

Денис ничего не понял, но все за столом вдруг замолчали и посмотрели на поедателя консервов. А тот жевал, делая вид, что ничего такого особенного не случилось.

Наверное, Мартой они называют смерть? – неуверенно подумал Денис.

Прошло не меньше минуты, прежде чем болтовня за столом возобновилась.

* * *

– Слушай, – сказал главврач, плотно закрыв за собой двери кабинета. – Сядь…

Денис послушно опустился на кушетку, покрытую старой голубоватой клеенкой.

Главврач прошелся по кабинету, сопя и растирая подбородок.

– Ты… это. Мне-то скажи. Какая тебя нелегкая понесла сюда? Мог ведь, наверное, там у себя место найти…

Денис отвел глаза, но главврач и не требовал от него ответа. Уселся за стол, окинул взглядом пирамиду картонных папок с завязочками (Денис давно уже таких не видел), вытащил шариковую ручку из нагрудного кармана (а халат его был чистый и отутюженный, но как бы прозрачный от множества прошлых стирок).

– Баба? – спросил главврач, бесцельно щелкая ручкой, выдвигая и пряча стержень.

Денис механически повертел абажур настольной лампы, изготовленный из рентгеновского снимка. По стенам забегали тени – чьи-то ребра и позвоночник.

– Понимаю, – сказал главврач. – Год хотя бы проработаешь?

– Да я… – начал Денис.

– Ладно, – сказал главврач. – Тут еще есть такое дело…

И замолчал, подбирая слова.

– Я работать буду, – вставил Денис. – Я затем и…

– Ладно, – повторил главврач громче. – Придет тут к тебе… одна. Придет… а может, и не придет. Чем черт не шутит… Может, и не придет, только надеяться на это – не очень-то…

Денис молчал, сбитый с толку.

– Короче говоря, – сказал главврач решительно. – Если к тебе на квартиру придет… да кто угодно, и станет тебя куда-то звать – не ходи. Не пугайся, двери не открывай и сделай вид, что не слышишь. Всего и делов-то.

– Кто придет? – спросил Денис.

* * *

Домик был наполовину деревянный, наполовину кирпичный. По видимому, его строили и перестаивали на протяжении десятилетий – но давно, ох как это было давно; когда-то здесь обитала большая семья, баба Ганя была в ней невесткой и бранилась со свекровью, а потом сама сделалась тещей и занялась уже собственным зятем, и в конце концов осталась в доме одна и получила возможность зарабатывать, сдавая пристройку внаем.

Пристройка была большая и светлая, с продавленной панцирной кроватью, желтоватыми обоями и большим окном, которое пришлось долго конопатить и заклеивать, и все равно оттуда нет-нет да и тянуло сырым сквозняком. Вселившись, Денис долго сидел на панцирной сетке, глядел на одинокий чемодан посреди деревянного пространства, сдобренного вытертым половичком, и наслаждался угрюмой радостью сомнительной свободы.

Баба Ганя была глуховата и смотрела телевизор, врубив его на полную мощность. В первый же вечер на новой квартире Денис купил и принес бабке пару китайских наушников. Он не очень-то рассчитывал на успех, однако новшество прижилось: заложив большие бледные уши кусочками черного поролона, баба Ганя с головой ушла в созерцание экрана, и дом погрузился в благословенную тишину.

Прошла ночь, и другая, и дежурство, и снова ночь; Денис лежал, глядя в невидимый потолок, и подумывал, что хорошо бы заснуть прежде, чем баба Ганя надумает укладываться. То ли слух у Дениса обострился, то ли перекрытия с старом доме имели особенное свойство усиливать звуки – но даже треск старухиного кресла, даже звук откинутого одеяла казались Денису слишком громкими, чтобы под них засыпать.

Или он просто не привык еще?

Наконец, глаза его закрылись; в тот момент, когда он совсем уже завис в ласковом промежутке между сном и дремой, в дверь вдруг позвонили.

Ну вот, подумал Денис.

Он был совершенно уверен, что это за ним пришли из больницы, что кому-то зачем-то он именно сейчас понадобился.

Шлепанцы были холодные, как остывший компресс. Денис натянул спортивные штаны, набросил на плечи куртку и с таком виде выбежал в коридор.

Дверь в хозяйкину комнату была приоткрыта. Баба Ганя сидела в своем кресле, как изваяние, на экране какой-то спецназовец крошил врагов в капусту; когда звонок в дверь повторился, старуха даже не шелохнулась – черные провода наушников подключали ее к говорящему ящику так крепко, будто вставлены были не в уши, а прямо в мозг.

– Сейчас, – сказал Денис и отпер дверь.

На пороге стояла девочка лет десяти. Денис удивился. На девочке была длинная, до земли, черная юбка и какая-то странная кофточка; бледное лицо ребенка казалось фарфоровым.

– Господин доктор, – быстро пробормотала девочка, воспользовавшись тем, что Денис не нашелся, что сказать. – Господин доктор, ради Господа нашего Иисуса Христа умоляю: помогите отцу, он очень болен, он почти умирает…

Ее губы затряслись. Она шагнула к Денису, протянула руки, тонкие пальцы взялись за рукав его куртки:

– Пойдемте со мной. Я отведу вас к отцу. Ради Господа нашего, помогите!

– Что с ним? – быстро спросил Денис. – В «Скорую» звонили?

– Ради Иисуса Христа, – повторила девочка. – Пойдемте со мной. Я отведу вас к отцу. Он очень болен. Очень. Помогите, господин доктор…

– Погоди, – пробормотал Денис, чувствуя, как зябко на улице, как слишком холодный для сентября ветер пробирает его до костей. – Подожди, ты объясни сначала…

– Пойдемте со мной, – девочка потянула его за рукав. Денису сделалось не по себе; гостья не походила на попрошайку, но походила на сумасшедшую. Пытаясь понять, что с ней не так, Денис присмотрелся: глаза на белом кукольном лице были прозрачные, будто кусочки стекла. Он мог бы, наверное, видеть сквозь них пачку «Примы», брошенную кем-то в двух шагах от порога…

Денис содрогнулся и попятился. «Если к тебе на квартиру придет… да кто угодно, и станет тебя куда-то звать – не ходи…»

– Господин доктор! – повторила девочка с отчаянием. – Пойдемте же, ему все хуже…

Ее прозрачные глаза наполнились слезами.

Рванувшись изо всех сил, он высвободил рукав и, отпрянув, успел захлопнуть дверь.

У дверей бабы-Ганиной комнаты лежал голубой отсвет экрана. Дениса трясло так, что по вислому трикотажу спортивных штанов ходили будто бы волны. Он прислушался; снаружи было тихо. Тогда Денис на цыпочках поспешил в свою комнату, отодвинул край занавески и выглянул в окно.

Пачка «Примы» по-прежнему белела на дорожке у порога, но визитерши и след простыл.

* * *

– Да, – сказал главврач. – Это не глюки… Это… так. Такое. Ко всем нашим она приходит время от времени. Редко. У нас, видишь, народ в основном жизнью трепанный, да по двадцать лет на одном месте работает… Не особенно-то пугается. А вот в прошлом году один парень приехал по разнарядке. Так через месяц уже собрал шмотки и тю-тю… Ты пойми: вреда от нее нет. Она только приходит. Пошлешь ее по матушке разика три, она тебя оставит в покое. На год примерно. Потом опять придет, ты ее опять пошлешь… и она отсохнет года на два…

– Не понимаю, – сказал Денис, разглядывая мерный стаканчик с остатками разведенного спирта. – Не понимаю… Я думал… Стал ее расспрашивать, что там с батей…

Главврач жестко сжал губы. Уселся перед Денисом, уперся кулаками в колени:

– Помер ее батя в тыщу семьсот каком-то году. Вот в чем главная неприятность. Допей, – и он кивнул на стаканчик в Денисовых руках.

– Фигня какая-то – медленно сказал Денис.

– Фигня, – согласился главврач. – Уже имя его нашли в церковных списках, скорняк он был… Могила не сохранилась. Помер, а она с тех пор все ходит и ходит… То нет ее, а то снова. И знает ведь откуда-то, кто «господин доктор», а кто так, погулять вышел… Откуда знает? Мы тут с батюшкой советовались, что оно такое и зачем. Дежурил батюшка у меня на квартире… Так когда он дежурит – Марта не приходит.

– Марта?

– Звать ее так. Марта. Как пошла однажды, триста лет назад, к батюшке своему врача звать – так и ходит с тех пор.

– Не бывает, – сказал Денис.

– Кто бы спорил, – вздохнул главврач. – Разумеется, не бывает.

* * *

Звонок повторился. Денис лежал, натянув одеяло до подбородка, слушал, как баба Ганя шлепает по коридору, и, остановившись перед дверью, спрашивает решительно и властно:

– Кто там?

Полуминутная тишина.

– Вот поймаю! – вполголоса обещает кому-то баба Ганя. – Сволочи, ходят и звонят. Мерзавцы…

Тук-тук-тук, еле слышно простучали в окно. Денис натянул одеяло выше – ему казалось, что там, за окном, за плотно задернутыми шторами, он различает маленький тонкий силуэт.

* * *

Клара Ивановна, пациентка из третьей Денисовой палаты, шла на поправку медленно и трудно – антибиотики ей кололи лошадиными дозами, но анализы все еще оставляли желать лучшего. У Светы, глуповатой девушки восемнадцати лет, операционный шов заживал «как на собаке», температура стабилизировалась, Денис знал, что через пару дней ее можно будет выписать. Константин Никанорович из четвертой палаты умер от перитонита прямо во время Денисиного дежурства.

– Все правильно делал, – сказал главврач, просмотрев записи в истории болезни. – Семьдесят два года – не шуточки. Выпей и отдохни.

Денис глотнул разбавленного спирта – и поперхнулся.

* * *

Баба Ганя ушла в гости к родственникам. Некоторое время Денис тупо смотрел телевизор; когда раздался звонок в дверь (у бабы Гани были свои ключи, она никогда не звонила), он почти не удивился.

Как там сказал главврач, «Чем жестче ты ее прогоняешь, тем дольше будет передышка перед следующим визитом, а потому не стесняйся в выражениях, матерись…»

Он распахнул дверь, набирая в легкие воздуха; на пороге стояла дородная дама в рыжем велюровом плаще и еще одна, поменьше, в красной куртке.

– А пошла ты… – успел сказать Денис. – Ой… Извините.

– Мы – свидетели, – ничуть не удивляясь, сообщила большая дама.

Кого-то зарезали, безрадостно подумал Денис. Это свидетели. Сейчас и меня в понятые…

– Мы – Свидетели Иеговы, – продолжала тем временем дама. – Хотели бы поговорить с вами о Библии. У вас найдется несколько минут?

* * *

– Значит так, Лена, – сказал Денис. – Вы видели, что у Боровой делается на месте ваших уколов? Это как же надо, какими же кривыми ручками надо колоть, чтобы по три дня уплотнения не сходили? Почему грелку не прикладывали, я вас спрашиваю?

Медсестра Лена смотрела на него круглыми голубыми глазами. Она была местная уроженка, выпускница медучилища, и она была на несколько лет старше Дениса – старая дева, катастрофическая дура и редкостная неумеха. Во всяком случае, Денису так казалось.

– Прикладывали, – сказала Лена еле слышно. – Грелку… честное слово, Денис Юрьевич.

Денису показалось, что она чем-то похожа на Марту. Во всяком случае, глаза ее очень похоже наполнились слезами; сдерживая раздражение, Денис молча двинулся к двери.

– Вы уходите? – шепотом спросила Лена. – Я хотела…

– Что вы хотели? – Денис развернулся, будто на пружине, будто желая ударить эту неуместную, нерадивую, безвольную женщину. – Чего вы еще хотели, мало того, что вы уже сделали? Или того, что вы должны были сделать, но вот не судьба?

Лена молчала.

– Ну? Чего вы хотели?

– У меня сегодня день рождения, – тихо сказала Лена. – Я хотела… пригласить вас.

Денис перевел дыхание, и Лена по-своему истолковала выражение его лица:

– У меня честно день рождения! Вот, могу паспорт показать…

И она вытащила из сумочки паспорт в клеенчатой обложке.

* * *

– Не шпыняй ее очень-то, – сказал главврач.

– Я не шпыняю, – сказал Денис.

– Она четыре года в мединститут поступала, не поступила, – задумчиво сказал главврач. – А отца я ее хорошо знал, у нас же он и работал… Хороший был дядька. Поехал на вызов, а там какая-то разборка… И его застрелили вместе с пациентом.

* * *

Шел дождь. У Дениса не было зонта. Он стоял у входа в гастроном, под «козырьком», и ел пирожок с капустой, а у ног его сидели, не обращая внимания на сырость, шесть воробьев, и все шестеро смотрели вверх с одинаковым выражением.

Денис никогда прежде не видел, чтобы воробьи подбирались к ботинкам так близко. Время от времени он отщипывал крошки от пирожка и ронял их воробьям. Те расправлялись с едой моментально и снова поднимали головы, пялились на Дениса, как отличники на школьную доску.

– Добрый вечер, Денис Юрьевич, – сказала Лена.

Денис вздрогнул.

– Добрый вечер…

– У меня есть зонтик, – сказала Лена. – Проводить вас?

Денис вспомнил главврача.

– Спасибо, – сказал он Лене. – Если это вас не очень затруднит.

* * *

– А раньше в этом доме, где вы сейчас, жил такой хирург Виктор Палыч, – сказала Лена. – Так он не додумался купить бабке наушники. Ночевал на работе… Только на дежурствах и спал. А потом вообще уехал.

– Из-за Марты? – спросил Денис, будто его дернули за язык.

Лена не удивилась.

– Да… Наверное, из-за Марты тоже. Но вообще-то он хотел больше зарплату, и вообще ему у нас не нравилось… А вы не уедете?

Денис хотел сказать «нет», но в последний момент придержал язык.

– Я Марту видела, – сказала Лена, помолчав. – Еще когда она к отцу приходила. Я пацанкой была, боялась ее страшно…

– А сейчас? – не удержался Денис.

– А она к нам с мамой не ходит, – сказала Лена. – Она ведь только к докторам.

Денису стало неловко. Он пожалел, что поперся в гастроном, не захватив зонта, что вздумал кормить воробьев, что согласился на Ленино предложение.

– Мне ее жалко, – сказала Лена. – Ходит, и ходит… И не понимает, что никто из наших не может ее папаше помочь. Даже если бы он был здоров и прожил сто лет, все равно сейчас бы уже умер… Знаете, мой отец искал их могилы, Марты и ее отца. Но старое кладбище застроили еще в пятидесятых… Ничего не осталось.

* * *

Прошел месяц. Денис получил уведомление с почты – его вызывали на междугородние переговоры.

Он не пошел, но через неделю уведомление пришло снова.

И он снова не пошел.

* * *

Баба Ганя смотрела в наушниках сто двадцать пятую серию какого-то фильма; Денис пожалел, что на входной двери нет глазка. Звонок повторился. Потом повторился еще.

– Кто там? – спросил Денис.

– Господин доктор… Пожалуйста, мой отец очень плох, пойдемте к нему, помогите, ради Христа…

Денис на цыпочках пошел на кухню. Налил себе воды из бака; напился, уселся в углу, обхватил руками плечи.

– Господин доктор…

Денис подпрыгнул на табурете.

Маленькая Марта заглядывала в окно. Бледное лицо ее поблескивало дорожками скатившихся слез.

Денис ушел к себе и задернул шторы.

* * *

Он долго слушал женский голос в трубке. Переговорная кабинка была тесная и душная, фанерный столик пестрел чьими-то телефонами в чернильных сердечках. Денис стоял и слушал; голос был далекий, почти космический…

В ту ночь дежурство вышло спокойное. Он сидел за столом и резал бумагу – пополам, потом еще пополам и так далее, пока вся столешница не покрылась мельчайшими обрезками, будто снегом.

Маленькая Марта не приходила с тех самых пор, как Денис выругал ее, велев убираться прочь.

* * *

– Понимаю, – сказал главврач.

– Нет, – отмахнулся Денис. – Я не собираюсь никуда уезжать. Я не мальчик, чтобы каждый день менять решения. У меня здесь работа, в конце концов, больные…

– Понимаю, – повторил главврач. – Ты правильный мужик, Деня… Годик, пожалуй, продержишься.

* * *

Денис отработал в районной больнице тринадцать месяцев, день в день.

Проводы устроили все в той же ординаторской, на сдвинутых вместе канцелярских столах.

Медсестра Лена не пришла. Прочие желали успехов, хвалили Дениса за надежность, ответственность и профессиональное чутье, говорили грубоватые комплименты. Денис выпил со всеми, всех поблагодарил, расцеловался с главврачом и ушел домой, к бабе Гане, где уже ждал его посреди пустой комнаты собранный чемодан.

Больше никто и никогда не видел его.

Сперва не хватились – решили, что уехал, никому ничего не сказав, ночным поездом, дабы не растягивать прощание. Через несколько дней пришла тревожная телеграмма, а потом приехала черноволосая женщина с зелеными глазами и тонким волевым ртом – женщина разыскивала Дениса, и когда ей сказали, что он уехал – не поверила.

У бабы Гани на квартире обнаружился собранный чемодан, о котором старуха прежде почему-то не сочла нужным рассказывать. Получилось, что Денис вышел из дому налегке, в одной куртке, прихватив с собой одну только сумку через плечо.

Сообщили в милицию о пропаже человека. Развесили фотографии Дениса на щитах с объявлениями, напечатали сообщение в местной газете; молодой врач растаял, как клочок тумана, не оставив по себе никаких следов.

Был уже октябрь.

В один прекрасный день жители города N, выглянув утром в окно, растерялись и выбежали на улицу – проверить, не обманывают ли их глаза. Листья деревьев, частью желтые, частью опавшие, оказались снова все на своем месте, сочно-зеленые, будто в мае; абрикосы цвели, пугая запахом последних осенних мух, и яблони покачивали бело-розовыми соцветиями. Все, у кого были любительские камеры или просто фотоаппараты, спешили запечатлеть на пленку небывалый природный феномен; в городок съехались синоптики и репортеры, и целый день был отдан болтовне и пересудам, консультациям с гадалками и посещению единственной в городе церкви.

На другой день листья пожелтели и опали, а плодовые деревья отцвели.

И никто из врачей районной больницы не видел больше у своего порога бледной девочки в странной одежде, девочки, зовущей доктора на помощь умирающему отцу.

Ее вообще никто не видел больше.

Визит к педиатру

Виктор Андреевич оперировал по средам. Вчера была как раз среда, и очень тяжелая. Операция длилась несколько часов; Виктор Андреевич вернулся домой обессиленный, поужинал, выпил рюмку коньяка и лег спать. То ли коньяк был нехорош, то ли ужин слишком тяжел, но снилась опять какая-то ерунда – будто он сидит на высоченном неудобном троне, а трон стоит на спине летающего ящера, а вокруг полно бородатых людей в уродливых желтых шлемах…

Во сне ему хотелось кашлять. Похоже, вчера он успел простудиться.

Утром, когда Виктор Андреевич, вышел на кухню, чтобы вскипятить чайник, старик был уже тут как тут. Сидел в кресле, болезненно щурясь, ухватившись правой рукой за левое плечо; из плеча торчал хвост стрелы с рыжеватым оперением.

– Как вы сюда попали? – спросил Виктор Андреевич устало.

– Приветствую тебя, рожденный для подвигов, – хрипло произнес старик.

Подол его длинной, расшитой бисером хламиды был заляпан подсыхающей грязью и немного – кровью. Сапоги с кривыми шпорами успели изрядно натоптать – и на кухне, и в коридоре, однако возле входной двери следов глины не было.

Виктор Андреевич вернулся к закипевшему чайнику. Убрал огонь, снял с полки чистую чашку; вытащил из холодильника селедочное масло для бутерброда и оставшиеся с вечера два кусочка ветчины:

– Есть будете?

Старик помотал головой – на груди у него обнаружился большой красный камень на золотой цепи. Камень зловеще вспыхнул – и снова пропал, скрытый вернувшейся на свое место белой бородой.

– Рожденный для подвигов… Твой край призывает тебя. Войска Оуэльфа Блистательного, будь трижды проклято имя его, осадили Черную Твердыню… Ты, сын Зоддара Неумолимого! Ты слышишь, как стонет твой замок, призывая тебя?

Виктор Андреевич прислушался. В подъезде хлопнула входная дверь; завопила под окном автосигнализация, чихнула, умолкла. Этажом выше кто-то громко спустил воду в унитазе; Виктор Андреевич снова почувствовал, как першит в горле, и с трудом удержал кашель.

– Я едва перешел Грань, – горестно сказал старик, глядя на хвост стрелы, все еще торчащий у него из плеча. – Проклятые эльфы…

– Дайте-ка я посмотрю, – предложил Виктор Андреевич.

Старик отпрянул, замотал головой, так что борода снова заелозила по красному камню; Виктор Андреевич пожал плечами и включил кофемолку.

Старик неразборчиво бормотал, водя рукой над раненым плечом; потом взялся за древко и с усилием выдернул стрелу. Гадливо уронил Виктору Андреевичу под ноги:

– Отец твой, Неумолимый Зоддар, был на вершине славы, когда мать твоя, Рэша, любимейшая из его пятидесяти приближенных пленниц, подарила властителю сына-наследника, ребенка, которому перешло могущество Зубчатых Скал, магия Красного Камня, воля Дракона и сила Темного Властелина…

Виктор Андреевич дождался, пока коричневая пенка кофе поднимется к самым краям джезвы.

– …Но слуги Света не дремали! По указу проклятого Редрика, придворного мага Оуэльфов, тебя похитили и перенесли через Грань и поселили в этом жалком мирке… и ты вырос, будучи убежденным, что здесь твое место! Однако – слава Зубчатым Скалам – я нашел тебя!

Виктор Андреевич второй раз довел кофе до кипения. Хотелось кашлять; где-то в аптечке сохранился лазалван.

– …Оуэльф убежден, что ты сгинул, – иначе не решился бы подойти так близко к Черной Твердыне! Как только ты встанешь во главе нашего войска… о, как взвоют враги! О, как взвоет сам Оуэльф, когда его притащат в цепях в подземелье для пыток…

Старик сладострастно закатил глаза. Виктор Андреевич намазал булку селедочным маслом, а на кусочек черного хлеба положил ветчину. В кофе уронил пол-ложечки сахара и таблетку сахарозаменителя.

– Ты здесь чужой, – мягко сказал старик. – Ты и сам это не раз замечал… Тебя притащили насильно. Тебя отняли у отца, у матери… Тебя лишили славы, почестей, воинских побед… И всему виной Оуэльфы со своим Редриком! Неужто ты не отомстишь?!

В прихожей курлыкнул дверной звонок.

– Извините, – сказал Виктор Андреевич старику.

На часах было восемь утра; на лестничной площадке обнаружились молодая женщина с букетом цветов и маленькая девочка с бутылкой коньяка.

– Доброе утро, – сказал Виктор Андреевич.

– Мы просим извинения за столь ранний визит, – быстро заговорила женщина, – но в другое время вас невозможно застать… А в больнице вы все время заняты… а мы очень хотели поблагодарить вас, Виктор Андреевич, за все, что вы сделали для Оленьки… При тех прогнозах, которыми нас пугали… Вы… мы не знаем, как вас благодарить, но просто примите от чистого сердца…

Девочка поглядывала на Виктора Андреевича с опаской. Женщина протянула одной рукой цветы, а другой взяла у дочки коньяк – и тоже протянула; Виктор Андреевич покачал головой:

– Право, неловко…

Женщина заговорила снова; на глазах у нее выступили слезы. Виктор Андреевич взял коньяк и цветы, наклонился к девочке, внимательно заглянул ей в глаза:

– Все в порядке?

Та быстро кивнула и спряталась маме за спину.

С коньяком и букетом Виктор Андреевич вернулся на кухню; цветы положил на подоконник, коньяк протянул старику:

– Хотите выпить?

Старик снова замотал бородой. Виктор Андреевич наполнил водой трехлитровую банку и поставил туда цветы, чтобы до вечера не пропали.

Коньяк был армянский.

– Ты – Властелин Межземья, – твердо сказал старик. – Ты – твердая рука, которая объединит народы в мире и покорности. Ты – величайший маг и воитель. Идем со мной! Я покажу тебе твой настоящий мир!

– Вы все-таки не хотите поверить в свою ошибку, – кротко сказал Виктор Андреевич. – Не можете понять, что Темный Властелин – не я. Кто-то другой. Вы ошиблись.

Старик вскочил. Воздел руки к потолку; вслед за ним Виктор Андреевич посмотрел вверх, но ничего, кроме потеков на штукатурке – соседи залили еще в прошлом году, – не увидел.

– Я не мог ошибиться! – взревел старик так, что задребезжали окна. – Ты – сын Зоддара! Ты – Зоддар Неумолимый! Ты – господин Черной Твердыни! Ты…

– Мне надо идти, – мягко сказал Виктор Андреевич. – Извините.

И он ушел, спокойно заперев старика в квартире, – если тот вошел без ведома хозяина, то и выйти сумеет, правда?

На улице было сухо и тепло; маршрутное такси приехало сразу же, и, удобно устроившись у окна, Виктор Андреевич полностью погрузился в планы на сегодня.

Первым делом – к Сане Панову, которого вчера оперировали. В ближайшие несколько дней решится, жить пацану с рукой или без руки; всякий раз, когда Виктор Андреевич видел на лотках уличных торговцев эти петарды, он готов был кидаться на продавцов и бить их ногами…

Потом – к Игорю Дотченко. Вот не повезло парню, в футбол, называется, поиграл… С другой стороны, и повезло ему чрезвычайно, поскольку из комы вышел и есть надежда, слава богу, на полное выздоровление.

Потом – обход. Потом – консультация; вот из Новоденска привезли парнишку с межпозвонковой грыжей, надо готовить к операции… Потом…

У входа в больницу его, как всегда, ждала толпа родителей. Он отвечал твердо, иногда жестко, порой даже грубо – если того требовала ситуация; например, бабушка Юли Перцевой успокаивается только тогда, когда на нее прикрикнешь. Тогда она действительно верит, что все в порядке и ее внучка скоро будет здорова…

В кабинет он вошел, неся за ухо серого плюшевого зайца. Люба Яровая не спит, видите ли, без зайца, в стерильном боксе ей необходим заяц, вот без зайца – никак…

Он раздраженно плюхнул зайца на стол. Некоторое время смотрел на него; потом вымыл руки, переоделся в комбинезон, повязал на шею марлевую маску, положил в нагрудный карман пачку сигарет…

Плюнул – и зайца взял тоже. Ладно уж.

Он шел по длинному белому коридору, и все встречные – врачи, сестры, нянечки – спешили поздороваться с ним и пожелать ему доброго утра. Из палат выбирались маленькие пациенты – те, кто уже мог ходить. Как взрослые, здоровались за руку, дергали за ухо зайца…

Кашель царапал трахею, раздирал грудь; Виктор Андреевич не выдержал и завернул в туалет. Запер дверь на задвижку, наклонился над раковиной и кашлянул в полную силу.

Тугая струя бело-желтого огня ударила в мокрый фарфор. Запахло пожарищем; запахло железом, порохом, дымом. Виктор Андреевич кашлянул раз, другой, третий…

Неудобство в груди улеглось.

Виктор Андреевич включил на полную мощность горячую воду и кое-как смыл черную жирную копоть.

Потом зажал под мышкой серого Любиного зайца и отправился на обход.

Коряга, похожая на обернувшуюся кошку

* * *

Руслан узнал про эту корягу на третий день своего пребывания в деревне. Ему сказал Виталька; тот был тоже городской, но приезжал каждый год к бабушке, и потому считался как бы немножко местным.

И вот Виталька сказал, протирая ладонью запылившееся крыло видавшего виды велосипеда:

– Тут есть одна такая… вещь… Ты крещенный, кстати?

Руслан сказал, что он крещенный.

Виталька помолчал; зачем-то звякнул в велосипедный звонок:

– Такая штука… Только про нее нельзя говорить. Ты никому не говори, что я тебе сказал. Не скажешь?

Руслан сказал, что никому не скажет.

– Она там, – Виталька неопределенно махнул рукой. Подумал; поерзал. Предложил, будто переступив внезапно какой-то внутренний барьер:

– А хочешь, поехали? Покажу?

Руслан отпросился у мамы. Мама не хотела пускать; мама была бледная и вся какая-то тусклая, исхудавшая, если бы она сказала «нет», Руслан остался бы без скандала, но мама как-то неожиданно сдалась, махнула рукой:

– А-а-а, поезжай… Чтобы до темноты был обратно…

И Руслан сел к Витальке на багажник.

Ехать на багажнике неудобно. Жесткая конструкция врезается в зад, а ноги надо растопыривать в стороны, чтобы ненароком не попасть каблуком прямо в спицы. Руслан с Виталькой были примерно одного веса, поэтому велосипед то и дело вихлялся из стороны в сторону, но все равно Руслану нравилось ехать; колеса оставляли в пыли красивый узорчатый след, нигде, сколько на озирайся, не было ни человечка, только чьи-то козы паслись, волоча длинную веревку. Колыхалась трава, кричали сверчки, небо было такое большое, что в него было страшно провалиться, и Руслану за все эти дни было не то чтобы хорошо, а так…

Терпимо.

Едешь через пустынный луг по пыльной дороге, и можно представить себе, что ничего не случилось. Что все по-прежнему. Нет ни этого лета, ни маминой худобы, ни вонючей комнаты, которую они сняли у какой-то бабы Марфы… Что там, в комнате, не стоит на пыльном узком подоконнике фарфоровый петушок, изготовленный эдак году в пятидесятом. Руслану почему-то очень не нравился этот петушок. Он был отвратительный, но его нельзя было убрать. Мама не понимала, зачем его убирать, и вообще хозяйка просила ничего в комнате не трогать; а для Руслана этот петушок был как напоминание обо всем плохом, как символ этого чужого дома в чужой деревне, Руслан мечтал бы сбросить его на пол и разгрохать на мелкие кусочки, но ведь тогда маме придется объясняться с хозяйкой.

А здесь, на лугу, ничего этого не было. Только пыль, солнце и сдвоенный ребристый след от колес. И даже багажник уже так больно не впивался – наверное, Руслан приспособился на нем сидеть.

Потом луг закончился и дорога повернула направо. Слева потянулся лес; то есть это Руслану казалось, будто это настоящий лес, а на самом деле это была зеленая лента вдоль железнодорожного полотна, ее можно было пешком пересечь за три минуты. Справа были чьи-то огороды – стена кукурузы да картофельная ботва. Дорога сделалась хуже, Витальке стало трудно крутить педали; дальше пошли пешком, Виталька катил велосипед, а Руслан шел рядом, у него вдруг испортилось настроение. Ему сделалось одиноко и почему-то страшно, и в придачу пришла еще какая-то бездомность, будто он, Руслан, никогда больше не засмеется, никогда больше не вернется домой.

– Ты чего? – спросил Виталька. – Уже близко…

Руслан молча кивнул. Теперь ему было все равно, что за диковину покажет этот малознакомый пацан. Наверное, глупость какую-то…

Через минут пятнадцать ходьбы Виталька увидел на огороде возле самой дороги пугало в длинном женском платье и с вертушкой в деревянной «руке». Решительно свернул влево; в лесу никакой дороги не было, приходилось продираться сквозь кусты, спотыкаться о палки, коряги и корни, скрытые в сырой траве, в ворохе прошлогодних листьев. Руслан молча помогал Витальке тащить велосипед.

Налетел товарняк. За деревьями замелькали серые вагоны и бурые цистерны. Грохот и лязг стояли такие, что Руслан прищурился и втянул голову в плечи; почему-то раньше ему не приходилось слышать поезд, несущийся вот так, во весь опор. На вокзалах, или даже хотя бы на станциях, поезда грохочут все-таки по-другому…

Поезд пронесся. Железное эхо еще долго отдавалось у Руслана в ушах.

Вышли к насыпи. Наверху, между шпалами, покачивался одинокий стебель с маленьким желтым цветком на верхушке. Налетел еще один поезд – пассажирский; от него веяло жестким пыльным ветром, Виталька с Русланом стояли и смотрели, как проносятся мимо синие и зеленые вагоны, белые и желтые занавески, красные на белом слова: «Мо…ква… Си…е… рополь». Когда поезд сгинул, желтый цветок обнаружился на том же самом месте, он даже не качался особенно, он просто рос прямо там, куда его семечком забросила судьба.

– Вот она, – сказал Виталька.

Руслан проследил за его рукой – и вздрогнул. Ему показалось, что на узком пространстве между насыпью и лесополосой сидит крупный зверь, огромная кошка. Сидит, обернувшись, и смотрит на пришельцев через плечо.

* * *

Мама готовила еду на газовой плитке в так называемой «летней кухне». Всей летней кухни было – умывальник на стволе старой яблони, стол, над которым вечно кружились мухи, и плитка с толстым, как объевшийся червяк, газовым баллоном. Руслан ненавидел этот баллон почти так же сильно, как фарфорового петушка.

– Деревенское детство – это совсем не то, что в городе, – говорила, улыбаясь, баба Марфа. – Это – свобода… Пусть хоть летом паренек побегает, – и благосклонно кивала Руслану.

И мама улыбалась в ответ. Бабы-Марфины слова будто бы помогали ей убедить Руслана – и себя – в том, что они Просто Отдыхают. Что это Такой Отпуск.

– Пойди карасиков полови, – говорила Руслану баба Марфа. – В сметанке зажарите…

Руслан вяло улыбался.

– Какой здесь чудесный воздух! – говорила мама.

У нее были воспаленные, лихорадочно блестящие глаза. Руслан преодолевал желание обнять ее – если обнимет, дело обязательно кончится слезами, а в слезах какой прок? Тогда Руслан уходил, сидел где-то среди грядок в одиночестве, и местные мальчишки не трогали его – они были какие-то на редкость деликатные.

Вот только Виталька…

* * *

– Вот она, – сказал Виталька.

– Ух ты, – сказал Руслан. – На кошку похоже.

– Ага, – сказал Виталька. – Ты ее только руками не трогай.

– Почему?

– По кочану. Сашка вот малый потрогал, так знаешь, какими бородавками обсыпало? В больнице вырезали…

Руслан улыбнулся про себя. Но какая-то торжественность, какая-то Виталькина нервозность передалась и ему тоже.

Они подошли к коряге; с двух шагов она не очень-то и напоминала обернувшуюся кошку. Она была достаточно большая, с Руслана ростом, и очень сложная, запутанная, со множеством переплетенных жилок-корешков. Она была старая, но в то же время удивительно чистая – ни мха, ни грибов, ни цвели, ни гнили. Хоть сейчас в музей современного искусства.

– Хоть сейчас в музей, – сказал Руслан.

– Тихо ты, – хриплым шепотом сказал Виталька.

– А что?

– А ничего… Серега рыжий анеки травил тут полдня, так на языке во-от такой типун выскочил!

«В больнице вырезали», – усмехнулся про себя Руслан. Ничего не сказал.

Прокатил еще один пассажирский поезд; неподалеку от Руслана запуталась в траве принесенная ветром обертка от мороженого «Магнат». Качались кусты и подрагивали ветки – только коряга, похожая на обернувшуюся кошку, оставалась неподвижной, будто памятник.

– Она волшебная, что ли? – спросил Руслан, когда грохот стих.

Виталька странно на него посмотрел:

– Она… Это. Желания выполняет.

* * *

Однажды вечером, часов в пять, Руслан с мамой сидели на берегу узкой илистой речушки и следили за поплавками.

– Хорошо как, правда, – говорила мама шепотом. – Эти доски разогретые… И так тихо… Слышишь?

Руслан кивал.

– У тебя клюет, – говорила мама, а поплавок уже лежал на боку, и в следующую секунду Руслан вытаскивал пустой, без наживки, крючок.

Караси были умнее Руслана. Он отчаялся с ними тягаться; даже черно-белая кошка, вечно караулившая рыбаков, не хотела иметь дело ни с Русланом, ни с его мамой. Посидела с полчасика – и демонстративно убралась прочь.

– Осталось пять дней, – сказала мама.

Руслан знал. Он считал эти дни, пересчитывал их утром и вечером. Хотя прекрасно понимал, что и возвращение в город ничего не изменит.

Может быть, среди привычных вещей станет еще хуже.

– Может быть, купим тебе велосипед? – зачем-то предложила мама.

Руслан пожал плечами:

– Деньги-то откуда… Лучше новые джинсы купить. В чем-то же я в школу ходить должен…

И снова стало тихо. Стаей кружились мошки, жужжали, все нахальнее атакуя, комары, пахло водой и летом, и на самую крайнюю доску выбралась, обманутая неподвижностью и молчанием, светло-бежевая лягушка.

– Мама, – сказал Руслан, не обращая внимания на давно неподвижный поплавок. – Я…

– Что?

Руслан запнулся:

– Я… можно, я сегодня ночевать у Витальки буду? У него на огороде шалаш построен… Он меня давно звал.

Мама пошевелилась. Лягушка соскользнула в воду.

– И что вы будете там делать? Беситься всю ночь?

– Спать. Картошки испечем, съедим, посидим немножко… И спать будем. Там у него сено… Вроде как в походе. Можно?

– Ну, иди, – сказала мама. – Все равно меньше чем через неделю уезжать…

* * *

«В полночь», – говорил Виталька. – «В двенадцать часов. Но не всегда, а только если пройдет поезд. Он всегда проходит в двенадцать… Но иногда опаздывает. Если опоздает – ничего не получится…»

В девять вечера еще было почти светло. Руслан сказал Витальке, что ему уже пора домой. Распрощался и неторопливо двинулся вдоль по улице.

«Никто не должен знать, – говорил Виталька. – Если кто-то догадается, куда идешь – все, можно не стараться. Пролет».

Дойдя до развилки, Руслан свернул не к дому бабы Марфы, а в противоположную сторону. Прошел до конца узенькую зеленую улицу, миновал последний дом и вышел в поле.

Небо постепенно угасало, но идти можно было и без фонарика. Руслан шагал все медленнее; еще не поздно было повернуть назад, прийти к маме и сказать, что ночевка отменяется. Или заявиться к Витальке в шалаш – тот наверняка обрадуется…

Руслан остановился посреди поля, совсем один. Кругом незнакомые села, чужие, непонятные люди… А если кто-то из них встретит мальчика на дороге ночью? Мало ли кто может шататься здесь?

А если собаки? Тут спускают на ночь таких злющих псов, которым абсолютно плевать, местный мальчик или городской, ворует он вишню или просто идет по дороге. У Руслана нет с собой ни денег, ни документов, ни оружия, ни хотя бы палки – один только фонарь…

И ведь если он пойдет… Если он пойдет сейчас – это будет означать, что он поверил Виталькиным сказкам. Виталька расскажет ребятам; все вместе будут громко ржать над Руслановой глупостью и доверчивостью. Может быть, затем все это и затевалось, чтобы хорошенько над городским посмеяться…

Руслан нервно огляделся. Как будто ждал, что за ним следят Виталькины приятели; кругом никого не было. Вообще никого. Поодаль темнели на светлом небе деревья, и мерцало, прикрываемое веткой, одинокое желтое окошко.

А если?

В Руслановом возрасте обычно уже не верят в сказки.

А если все-таки?!

Через пять дней они с мамой вернутся в город… И такой случай больше никогда-никогда не представится. Никакая на свете сила не сможет остановить то, что надвигается. Что надвинулось. Что уже совсем случилось. Никакая сила не сможет отменить ЭТОГО…

Не совсем понятно, при чем здесь вообще какой-то Виталька.

* * *

Сегодня вечером он выставил часы по «сигналам точного времени», по радио. Поход через поле занял больше часа; окончательно стемнело, Руслан стал уже тревожиться, что свернул не туда, когда впереди и справа обнаружилось огородное пугало в длинном светлом платье.

На часах было без пяти одиннадцать.

Руслана колотило – от страха, от волнения, да и вообще. Пугало показалось ему неприятно живым, одушевленным; шарахнувшись от уродливой фигуры, он угодил ногой в рытвину, оступился и долго сидел на обочине, растирая лодыжку и поскуливая от боли.

Этого еще не хватало…

За узкой лесополосой прогрохотал поезд. Затих вдали. И снова тишина; Руслан спросил себя: как оказалось, что я – здесь? На совершенно незнакомой, пустынной дороге? В начале двенадцатого ночи?

Поперек безлунного неба тянулся Млечный Путь, которого ни за что не увидишь в городе.

Руслан включил фонарик; ему тут же показалось, что под соседним кустом лежит труп. Руслан трижды облился холодным потом, прежде чем понял, что это всего лишь обломок старого ствола.

– Эй! – сказал он сам себе голосом, похожим на скрип старой пластинки. – Ты чего? Стру… струсил?

Ночь молчала.

Хромая, озираясь, дергая белым лучом фонаря, Руслан начал путь через лесополосу, и особенность этого пути была в том, что он не просто боялся, как заяц, но еще и презирал себя за трусость. Паника и презрение колебались в его душе, будто чаши весов; только не бежать, уговаривал он сам себя. Если я побегу, то точно сверну себе шею. Не смогу остановиться, побегу и – привет…

Поезд помог ему – прожектор высветлил половину неба и половину леса, Руслан увидел впереди рельсы – и мгновение спустя случился новый грохот, мелькали желтые окна, поезд летел и не спал. В поезде были люди; Руслан приободрился и вышел к насыпи, сдавленно напевая под нос: «Где-то, где-то, посредине лета… Где-то, где-то ждет меня котлета…»

Рельсы поблескивали при свете звезд. Вдалеке горел красный огонь; я почти дошел, подумал Руслан с удивлением.

И с еще большим удивлением понял, что здесь, у насыпи, ему даже в голову не приходит усомниться в Виталькиных словах. Даже кощунственным кажется любое сомнение. Вот только…

«Еще ведь не всякий ее ночью найдет. И не потому, что дурак – а потому что она не для всякого. Вовка с братом три раза ходили – не нашли! А когда Вовкин брат без Вовки пошел – вот тогда и сразу…»

Руслан посветил фонариком на часы. Без двадцати двенадцать.

Точно там ли он вышел к полотну, где в прошлый раз вывел его Виталька? И куда теперь поворачивать – направо, налево?

Чтобы оглядеться получше, Руслан поднялся на насыпь. Там, вдалеке, красный огонь сменился зеленым; в луче фонаря деревья и кусты делались плоскими, будто вырезанными из двух сортов бумаги, белой и черной.

Коряги не было. Руслан понял, что еще немного – и он разревется, как маленький.

От жалости к себе? Оттого, что шанс – единственный в мире – теперь навсегда упущен?

– Где ты? – спросил он шепотом. – Где ты… покажись?

Из-под ног скатился гранитный камушек. Руслан спустился с насыпи и, подсвечивая себе фонариком, нерешительно двинулся вдоль полотна; через два десятка шагов его остановил взгляд.

Руслан дернулся и обернулся. Совсем рядом, на том месте, откуда он только что пришел, сидела будто огромная кошка и смотрела на Руслана через плечо – ему показалось, что он видит два зеленых глаза.

Секунда – наваждение пропало. Взгляда не было, зеленых огней не было, кошки не было, была просто огромная коряга у самой железной дороги; Руслан, тяжело дыша, подошел к ней и сел в двух шагах, прямо на траву.

Без семи минут полночь.

Трава была мокрой. Руслан погасил фонарик.

Стояла тишина. Ни ветерка, ни сверчка, ни лягушки. Ни скрипа, ни шелеста. Как душной ночью под подушкой.

Руслан поднял глаза и посмотрел туда, где у сидящего зверя должна была быть морда.

– Пожалуйста, – сказал он тихо.

Коряга молчала.

Белые фосфоресцирующие стрелки часов, напитавшиеся светом от фонарика, были двумя бледными зеленоватыми черточками. Почти совместившимися в положении «двенадцать». Почти.

А если поезд опоздает?

А если Виталька врал?

А если…

Руслан в изнеможении закрыл глаза – и в этой темноте, теперь уже полной, услышал далекий, тихий, почти недоступный уху стук колес.

Поезд приближался. Поезд.

Две стрелки слились в одну.

Шум нарастал. Накатывал со страшной скоростью; вспыхнул белый свет прожектора. Может быть, машинист успел увидеть мальчика, сидящего под насыпью, и решил, что ему померещилось. А может быть, он и не разглядел ничего…

И вот когда грохот накрыл Руслана с головой, когда дыбом встали волосы и заложило уши – тогда он запрокинул голову, зажмурился изо всех сил и закричал в небо:

– Пожалуйста! Пусть они не разводятся. Пожалуйста! Пусть не разводятся! Пожалуйста! Пусть…

Поезд пролетел и грохот его затих вдали, а Руслан сидел, обхватив колени руками, и твердил, глядя коряге в лицо:

– Пусть… Пусть…

Ему вдруг стало хорошо и спокойно. Как будто свалилась с души колоссальная тяжесть. Он даже улыбнулся сквозь слезы.

А потом лег на бок, не обращая внимания на мелкие камушки, комаров и росу, свернулся калачиком и заснул – сразу, глубоко и спокойно, как не спал уже много дней.

* * *

Затекли ноги, руки, бока – да все, что могло онеметь, одеревенело немилосердно. Руки и лицо искусаны были комарами, в рукава и штанины поназаползали муравьи; отряхиваясь, хныкая и дико озираясь на красоты раннего утра, озябший, промокший в росе, исцарапанный мальчик двинулся в обратный путь.

Поблескивала на солнце паутинка с капельками влаги на ней.

Носились в небе стрижи.

На все голоса, ничего и никого не стесняясь, пели птицы.

Мальчик шел, хмурый, потирал бока, ворчал под нос. Ну и глупо же его провели, ну и обдурили же, как маленького… Ну рассказать же кому-то – не поверят! Вот и не надо никому рассказывать, как он среди ночи поперся куда-то ради красивой сказочки, всю ночь в какой-то луже просидел, комары до костей сгрызли.

А надо будет вот что придумать. Надо будет сказать, что решил себя испытать, не побоится ли ночью к железной дороге через лес пойти. И не побоялся…

Мальчик приободрился. Не прошло и двух минут, как он сам уже верил в свежепридуманную версию, верил – и гордился собой. А вот не испугался! Сам, один, ночью – взял и пошел… Кто думает, что это не страшно – может сам попробовать.

А коряга… вот ерунда так ерунда. Не сбудется ничего. Не будет Руслану велосипеда, хоть ты застрелись. Не будет, хоть ты живи под этой корягой, хоть на коленях у нее проси; ну и фиг с ним, с великом. У пацанов брать напрокат, как до того брал. И все дела.

И он зашагал живей, и почти не хромал, и к шести часам утра был перед домом бабы Марфы, и баба Марфа уже не спала – возилась в сарае. Руслан потихоньку пробрался в их с мамой комнату и нырнул в постель. Успел подумать, засыпая, что мама будет ругать за грязные мокрые вещи, горой сваленные на стул возле кровати…

А в полдесятого, когда они завтракали под старой яблоней, приехал папка. Руслан запрыгнул на него слету, чуть не повалил; отец смеялся и говорил, что ребенок с мамой совсем тут одичали, что нечего ждать еще четыре дня, машина под домом, так что собирайте манатки – и поехали…

Мама немножко поворчала – но так, для виду. Ей тоже было приятно, что папка раньше срока закончил свои дела и что он соскучился.

Руслан спросил с замиранием сердца: а как там с великом? Получается?

А папка сказал: нет. Не выходит этим летом, ты уж прости. Вот будущей весной купим тебе – сразу взрослый, сразу классный, спортивный…

А Руслан даже сам не думал, что так огорчится. Надо же – знал, наперед знал, а все равно скис, как простокваша. Видно, все-таки на что-то надеялся.

Они попрощались с бабой Марфой, а Руслан сбегал к Витальке и попрощался с ним. Хотел сказать, что придумка его про корягу ни фига не работает – но не захотел портить прощание.

Не сказал.

Ордынец

…Невыносимая тяжесть густой черной жижи. Невыносимая тяжесть, пласты и пласты мутной воды, паутина гнилых корней – древних корней, не успевших стать слизью… Покосившиеся камни, неразличимые в плотной вязкой массе. Мертвая тишина, мертвая темнота, и давит, давит, давит…

…Встать.

Прямо посреди второй четверти в их пятом классе объявился новичок. Звали его обыкновенно – не то Витя, не то Саша, только никто почему-то не мог запомнить, как именно.

А вот фамилия у новичка была яркая. Ордынец. Человек орды.

Так и стали звать.

Юльке Фетисовой он не понравился сразу; про себя она сравнила его с желтобрюхим вараном – неприятной тварью, виденной однажды в зоопарке в городе Наеве. У варана был отрешенный, ничего не выражающий холодный взгляд; Ордынец же всегда казался повернутым к собеседнику спиной – даже когда смотрел ему прямо в глаза.

Держался он тихо и замкнуто; учился неплохо, изредка прогуливая уроки, за что и получил в конце четверти вместо поведения «прим» поведение «уд». Невыразительная внешность и вечное ко всему равнодушие сделали бы Ордынца полностью незаметным в толпе пятого «А», если бы в преддверии каникул не произошла неожиданная и неприятная история.

Накануне Нового года шефы с Плотины одарили школу пригласительными билетами на елку в Наев; каждый глянцевый билетик снабжен был корешком «Подарок». К событию готовились загодя, предвкушая и веселый хохот в электричке, и праздничную толчею большого города, и елку, и полых изнутри шоколадных дедморозов – когда выяснилось вдруг, что пригласительных не хватает на всех.

Степка Васенцов был баламут и заводила; Степка первым закричал, что если не ехать всем классом – то не поедет никто. Степку поддержали – кто из солидарности, кто из желания угодить, а кто из страха, потому что у Степки были не только громкий голос и большие кулаки, но и многочисленные друзья из шестого и даже седьмого класса. Сильнее же всего было главное опасение – выломиться из коллектива, оказаться не как все.

Юлька Фетисова огорчилась ужасно. В глубине души она признавала Степкину правоту – но убирать в шкаф уже готовое к употреблению праздничное платье оказалось тяжело до слез.

Пятый класс гордо бойкотировал Наевскую елку – а на следующий день стало известно, что Ордынец-то бойкот проигнорировал, посетил зрелище и положенный подарок съел.

Пятиклассники, со скрежетом зубовным отказавшиеся от поездки, ощутили себя обманутыми и глубоко оскорбленными; потому Степка Васенцов начал разговор, имея за спиной обширную и возмущенную толпу.

– Ты что же это?! – спросил Степка, нехорошо сузив глаза. – Ты был, что ли, на елке?

– Да, – ответил Ордынец без тени страха. Юльке Фетисовой показалось, что он удивлен.

Степка Васенцов знал, что такое «чувство локтя»; он читал передовую детскую литературу и знал, что предать подобное чувство есть самое ни на есть преступление. Он вообще был начитанный мальчик, хоть и баламут.

– Ты что же… против всех?!

Ничего ужаснее предположить было невозможно, и толпа за Степкиной спиной выжидающе притихла.

Ордынец пожал плечами. Степка шагнул вперед и протянул почти по слогам:

– А зна-аешь, что за это быва-ает?

В следующую секунду Ордынец ударил.

Это вовсе не похоже было на школьную драку с плевками, толчками и градом оскорблений. Ордынец молчал – он даже не счел нужным сделать подходящее к случаю яростное лицо. Он просто ударил, и Степка с ревом покатился по земле.

Толпа отшатнулась. Стоявшие сзади не сразу поняли, что, собственно, произошло; Васенцов прижимал руки к лицу и ревел как младенец, потому что Ордынец разбил ему нос, а это очень больно. Под этот рев пятиклассники смотрели на Ордынца, а он – на сгрудившихся перед ним испуганных детей.

В тот момент он как никогда был похож на желтобрюхого варана – Юльке Фетисовой померещился удовлетворенный блеск на дне его стылых равнодушных глаз. Почему-то сразу и всем стало ясно, что следует отступить на шаг… А лучше на два.

Степка сел, по-прежнему закрывая окровавленное лицо; ему давно уже было не до гордости не до мужества, не говоря уж о «чувстве локтя». Ордынец некоторое время разглядывал его, будто решая, ударить еще раз или хватит; решив, очевидно, что довольно, снова обернулся к потерявшим дар речи ребятам:

– Я не в вашем классе… Считайте, что не в вашем. Считайте, что меня вообще нет.

Он снова пожал плечами и ушел, оставляя позади молчащих пятиклассников и хлюпающего кровью Степку – живое доказательство тому, что Ордынец все-таки есть.

История не имела продолжения – всем сразу расхотелось проводить с Ордынцем какие-либо разбирательства.

За каникулы Степкин нос почти зажил, а кровоподтек вокруг глаза из черно-лилового сделался желтым. Школьная медсестра предположила, что Васенцов поцеловался с грузовиком; посвященные в историю старшеклассники недоуменно спрашивали друг у друга, как это ТАКОЕ можно сделать с одного удара.

Находились охотники, особенно среди старших девчонок, заглянуть в спортзал во время физкультуры пятого «А»; любопытствующий взгляд находил Ордынца в самой середине строя. Спортивный костюм его был на два размера больше, чем следовало, и в нем Ордынец походил не на героя-супердрачуна, а скорее на спущенный воздушный шарик. Все положенные нормы ГТО он сдавал обязательно на четыре.

Ордынец продолжал держаться тихо и незаметно, однако между ним и прочими стояла теперь почти осязаемая ледяная стена. Всеобщее отторжение было столь явным, что классная руководительница дождалась очередного Ордынцевого прогула, чтобы устроить воспитательный час. Темой его было Что Такое Настоящий Коллектив или Почему Нельзя Отталкивать Товарища.

Классную слушали, опустив унылые лица; Танька Сафонова ерзала, опаздывая на музыку, а хулиган Саенко, с которым у Юльки Фетисовой тянулся вялотекущий конфликт, исподтишка постреливал жеванной бумагой. Заключительным аккордом стал оптимистический вывод классной, что ребята, конечно, все поняли и Коля… нет… Саша… короче Ордынец займет в коллективе полагающееся место.

Уходящую Юльку классная поймала уже в дверях:

– Фетисова… В концерт к Восьмому марта требуют два номера.

Юлька уныло кивнула. Она была культмасс-сектором, и на все случаи жизни у нее имелся Влад Печанов с гитарой и стих про упавшего в пропасть коня.

– Обязательно займи Ордынца.

Юлька опешила – но классная уже отступала к своему столу, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Два дня Юлька маялась, не зная, как подступиться к внезапно возникшей проблеме; потом разозлилась и решила, что Ордынцу ничего не сделается, если обличенная властью культ-масс-сектора Юлька скажет ему коротко и внятно: «Подготовь то-то и то-то к такому-то числу». Ничего он, конечно, не подготовит, но вот совесть у Юльки будет чиста.

На гребне куража Юлька дождалась большой перемены и подошла к последней парте, где в вечном одиночестве обретался Ордынец.

– Эй, Ордынец!

Он поднял на нее глаза.

Слова застыли у Юльки на губах. Ей показалось, что ее с размаху зашвырнули в ледяную воду и теперь внимательно наблюдают, как она там барахтается.

– Что? – спросил Ордынец после паузы. Будто желтобрюхий варан облизнулся раздвоенным язычком и тихо спросил: что?

– Ничего, – сказала Юлька и поспешила прочь.

Дорога к двери показалась ей долгой, как кишка; она уходила, чувствуя прилипший к спине холодный вязкий взгляд. Ну уж нет, ей, Юльке, ничего от Ордынца не требуется, ну его, пусть его, черт с ним…

Степка Васенцов, видевший все от начала до конца, сочувственно ей улыбнулся.

А еще через несколько дней вялотекущий конфликт с хулиганом Саенко обострился.

На последнем уроке Саенко ткнул Юльку циркулем – прямо под лопатку. Юлька зашипела сквозь зубы и, развернувшись, залепила обидчику по носу тридцатисантиметровой пластмассовой линейкой. Географичка обоим записала в дневники, но этим дело не кончилось.

Саенко дорос как раз до Юлькиных подмышек – однако нрав имел подлый и непредсказуемый. На выходе из класса Юлька получила тяжелой сумкой по руке, охнула и выронила портфель.

– Очколупка, – сказал довольный Саенко.

– Лысая какашка, – ни с того ни с сего выдала Фетисова.

Круглое лицо Саенко сделалось длинным, как огурец. Такое сочетание оскорбительных слов лишило его остатков разума.

Первым делом он выпотрошил Юлькин портфель; растерявшись, она не успела выхватить из-под его грязного ботинка пластмассовый футляр для очков.

– Очколупка! Сука обезьянная!

Жалобно хрустнула любимая Юлькина ручка – на четыре разноцветных стержня. Разъярившись, Юлька бросилась врукопашную – но хулиган Саенко вывернулся, смачно плюнул на оборку передника и поддал носком ботинка Юльке под колено.

Сквозь слезы, застилавшие ей глаза, Юлька увидела двух парней из десятого класса – заинтересовавшись, они внимательно наблюдали за схваткой. Таня Сафонова испуганно жалась к стене; что-то крикнул издалека Влад Печанов – «эй, придурки, хватит» или «эй, вы чего».

Саенко футбольнул опустевший Юлькин портфель в сторону мужского туалета; кто-то загоготал противным голосом. Обливаясь слезами, Юлька снова кинулась вперед, кулак ее угодил в мягкое, Саенко взвыл и схватил Юльку за волосы.

Было ужасно больно. Она вырывалась, бессильно выкрикивая свою бесполезную теперь «лысую какашку», а Саенко методично драл и драл, не забывая походя пройтись по Юлькиным тетрадкам; в какой-то момент она не выдержала и заревела в голос – и в ту же секунду волосы ее оказались на свободе, а хулиган Саенко заорал так, что Юлькин плач утонул в его оре.

Ордынец стоял рядом, чуть наклонив голову вперед; Саенко катался с расквашенным носом, заливая кровью надраенный мастикой пол. Вопли его были совершенно нечленораздельны.

Из учительской выскочила химичка – в пятом классе нету химии, однако все, конечно, знали, что это именно химичка, причем очень свирепая. Сейчас лицо ее было краснее красной повязки на рукаве:

– Что здесь происходит?!

Десятиклассники давно слиняли. Из Саенковских воплей вычленилось смазанное:

– Орды…ы…ы…не-ец…

Химичка шагнула к Ордынцу, и ноздри ее раздувались, как алые паруса:

– Ты Ордынец? Ты это сделал?!

И тут всхлипывающая Юлька увидела невозможное. Ордынец чуть шагнул навстречу химичке и нежно, тихо, так, что слышала одна Юлька, прошептал:

– Вы дежурный педагог?

Химичка непроизвольно дернула рукой с красной повязкой.

– Почему же вы не видите, что происходит?

Химичка моргнула, и Юлька впервые увидела со стороны, как другой человек – взрослый человек! – подпадает Ордынцу под взгляд.

Саенко все хлюпал и жаловался; химичка икнула, поднеся ладонь ко рту. Вздрогнула, скривила губы; растерянно оглянулась, пробормотала невнятную угрозу и скрылась в учительской. Ордынец проводил ее взглядом, оглядел окровавленного Саенко – и потом обернулся к Юльке.

Она вдруг увидела себя его глазами – зареванная дылда в съехавших очках, растрепанная, красная, в оплеванном переднике. Ей захотелось провалиться сквозь землю – и не потому, что смотрит пятый «А» и набежавшие со всех сторон старшеклассники. Ордынец смотрел иначе. Юлька не могла понять, как – и сгорала от стыда.

Он оказался совсем рядом – невзрачный мальчонка со свинцовым взглядом старика.

– Ничего, – сказал он примиряюще. – Ничего.

Скандал замяли – Ордынцу пообещали «уд» в четверти, а Саенко так и так светил «неуд». Юльке удалось простудиться и пропустить неделю школы, а когда она вернулась, все уже забыли о происшествии.

Или сделали вид, что забыли.

На один из классных часов явились шефы с Плотины – поговорить с ребятишками о чуде науки и техники, давшем название городу – Плотинск. Ради такого случая классная принесла из дому кипятильник и чай в стеклянной баночке; гости колотили ложечками в кружках и рассказывали пятиклассникам, как трудно было решиться на возведение такого исполинского сооружения – как-никак, а несколько деревень затопили!

– Двенадцать деревень, – сказали с задней парты.

Все обернулись – кроме шефов и учительницы, они сидели к классу лицом и без того видели Ордынца, положившего подбородок на ладони:

– Двенадцать деревень. Пять кладбищ. Десять церквей и две часовни. Языческое капище десятого века…

Никогда и ни при каких обстоятельствах Ордынец не заговаривал в классе первым. Только, если спросят.

Учительница нахмурилась:

– А причем тут, Коля…

Она тут же запнулась – кажется, Ордынца зовут Слава. Как на зло, не было под рукой классного журнала.

– А при чем тут, Ордынец… Откуда такие сведения?

Шефы, добродушно щурясь, вовсю хлестали чай.

– А вы возьмите карту пятидесятилетней давности… Правда, там капища нету, – это снова подал голос Ордынец.

Классная обрадовалась:

– А почему бы тебе, Ордынец, не подготовить сообщение на тему… что-нибудь про науку и экологию?

Но Ордынец уже равнодушно смотрел в окно – происходящее потеряло для него всякий интерес.

Плотина была центром города и смыслом города. Плотина содержала три санатория на берегу моря и четыре пансионата в прочих живописных местах, у плотины были два пионерлагеря, пароход и лодочная база. Плотина отправляла детей своих сотрудников «за границу» – поэтому хулиган Саенко дважды был в Альпах, а отличница Таня Сафонова – ни разу, ибо Танина мама работала не на Плотине, а в городской поликлинике.

Географически Плотина рассекала город пополам, по хребту ее ползали машины, а в шлюзах кипела вода с катерами и «Кометами». Каждый год школьников водили на экскурсию к Плотине, и дамочки-экскурсоводши рассказывали с небольшими вариациями одно и то же – про чудо, его историю и что «если даже взять два миллиона лошадей и впрячь в одну повозку, они окажутся слабее, чем мощь нашей Плотины». Юлька никогда не могла представить себе такую тьму лошадей сразу.

После рассказа экскурсоводши просили задавать вопросы, и никто ничего не задавал, только Фетисова, непонятным образом жалея дамочек, со вздохом интересовалась: а если взять три миллиона лошадей?..

После памятного чаепития с шефами Юльке приснился сон. Очень страшный, между прочим.

Ей снилось, что она лежит среди склизких камней, а сверху на нее давит масса черной гнилой воды, да так, что глаза вжимаются вовнутрь черепа, а ребра втыкаются в легкие; она проснулась с криком – причиной кошмара послужил, оказывается, шестикилограммовый кот Паркет, с урчанием угнездившийся у Юльки на груди…

На другой день ей почему-то захотелось сделать Ордынцу приятное. Вроде как поблагодарить за оборону от хулигана Саенко.

Случай не заставил себя ждать – Ордынца вызвали к доске на первой же математике, тема была муторная, и Ордынец чего-то там не помнил. Юлька, по близорукости сидевшая на первой парте, имела возможность наблюдать, как холодное безразличие на лице Ордынца сменяется раздражением и замешательством.

В этот самый момент покровительствующая школьникам судьба прислала деловитую завучиху с неотложным делом; математичка отвлеклась, и тогда Юлька молниеносным движением развернула свой учебник и подтолкнула его Ордынцу чуть не под нос.

Тот удивился – по понятной причине никто и никогда ему не подсказывал. В какую-то секунду Юльке показалось, что он не снизойдет, однако Ордынец снизошел-таки. Скользнув глазами по столбику формул, он обернулся к доске и застрочил как пулемет.

– Ты чего?!

Степка Васенцов воззрился на Юльку со второй парты. Глаза его были круглыми от обиды и возмущения:

– Ты чего? Ты это ему зачем?!

Юлька смутилась и пожалела о сделанном; она еще больше о нем пожалела, когда на перемене Васенцов подкатился к ней с видом черной тучи:

– Ему же бойкот! Ты что, штер… штрек…брехер?

Степка читал передовую детскую литературу и знал длинные сложные слова. Юлька смутилась окончательно; рядышком крутился Саенко, помышляющий о реванше.

– Оставь ее в покое.

Степка не сразу понял, откуда голос, и потому возмущенно вскинулся:

– А ты чего…

И осекся, потому что Ордынец стоял уже совсем рядом и запросто мог дотянуться до Васенцовского носа. Саенко куда-то исчез.

– Я тебя трогал, да-а? – протянул Степка уже не так воинственно. – Я к тебе лез?

– Пошел вон.

Ордынец глядел прямо Степке в глаза – ни дать ни взять желтобрюхий варан, вставший на задние лапы. Юлька увидела, как в круглых Васенцовских зрачках страх сменяется ужасом.

– Я же тебя не трогал, – прошептал Васенцов чуть не плача.

В следующую секунду место, где он только что стоял, опустело.

Ордынец закинул за спину свою видавшую виды сумку; все, кто был в тот момент поблизости, поспешно расступились перед ним широким коридором. Ордынец прошествовал по нему, как лайнер по взлетной полосе; у самой лестницы вдруг обернулся к Юльке:

– Ну, ты идешь?

И она пошла.

Она ходила за ним везде, как собачка. Книжные истории о первой любви выглядели совсем иначе, о пионерской дружбе – тем более, а потому Юлька не могла найти слова для обозначения их с Ордынцем отношений.

Он был ниже ее на голову, белобрысый, веснушчатый, щуплый; Юлька прекрасно сознавала, как смешно выглядит рядом с ним здоровенная дылда в круглых очках. Впрочем, в школе над ними не смеялись.

Уже в конце апреля Степка Васенцов подловил ее как-то возле раздевалки:

– Ты… Фетисова… Не водись с ним!

– Очень я тебя испугалась, – ответствовала уверенная в себе Юлька.

Степка поморщился, как от боли:

– Да не испугалась… Ты что, не видишь… Не видишь, КАКОЙ он?

В Степкиных глазах стояла самая настоящая, не в книжках вычитанная мольба. Юльке сделалось не по себе.

– Фетисова… Он… Ненормальный какой-то. На фиг он тебе нужен?

Юлька не знала.

Он был жестокий; он забывал о ней на три-четыре дня, смотрел сквозь нее, как сквозь пустое место – и тогда она маялась в одиночестве под злорадными взглядами одноклассников, которые и обидеть ее боялись, и водиться особенно не желали.

Смилостивившись, он таскал ее за собой везде и всюду – в особенности на Плотину, которая тянула его, будто магнитом.

Он мог говорить как угодно и о чем угодно; он высмеивал любимые Юлькины фильмы и потешался над ее литературными пристрастиями; она обижалась до слез – но не умела противоречить.

Он жить не мог без «барбарисок»; Юлька постоянно таскала в портфеле серый конфетный кулек.

Он действовал на нее, как наркотик. Войдя утром в класс и не застав там Ордынца, Юлька маялась и беспокоилась. Когда он не приходил к началу урока, она испытывала почти физическую тоску; когда он, наконец, просил разрешения войти, равнодушно выслушивал положенный выговор и и проходил мимо Юльки к своей последней парте – радость ее была сравнима только с первым прыжком в теплое летнее море.

Когда он говорил, Юльке хотелось закрыть глаза, потому что детская рожица вопиющим образом не вязалась с его манерой выражаться. Она поводилась прогуливать с ним уроки, и о грозящем «уде» в четверти думала отстраненно, как о бесчинствах режима Претории. Иногда Ордынец был настроен благодушно, и тогда Юлька спрашивала.

– Откуда ты знаешь про Плотину? – спросила она однажды.

Плотина лежала перед ними, огромная, жутковатая – как челюсть мертвого великана.

Он поднял белые брови:

– Что я знаю про Плотину?

– Ну, двенадцать сел… Десять церквей… Шесть кладбищ…

– Пять кладбищ.

– А откуда ты знаешь?

– Это не вопрос. Вопрос – откуда ты не знаешь.

– А мне никто не говорил.

– А мне сказали.

– Кто?

– Дядя в спортлото.

Юлька обиделась. Ордынец прекрасно понял, что она обиделась – но не пошевелил и пальцем, чтобы загладить обиду. А чего там – никуда не денется. Переживет.

Юлька посопела уныло – и пережила. Над серой водой кружились мелкие, как семечки, серые чайки.

– Значит, могилы так и остались? На дне?

– Их смыло.

– Как смыло? Вместе с покойниками?

– А что тебе до покойников? Там живые люди тоже были…

– Их выселили. А покойников так просто не выселишь, да?

Ей показалось, что Ордынец усмехается. Она никогда не понимала, когда он усмехается ей, а когда – своим мыслям. Да и жуткое это зрелище усмешка желтобрюхого варана.

– Покойников не выселишь, – подтвердил он с непонятным удовлетворением. Юльке показалось, что этот малоприятный факт почему-то доставляет ему удовольствие. Ей стало не по себе, она отвернулась.

– Знаешь, что такое капище? – спросил Ордынец за ее спиной.

– Идолы? – предположила Юлька неуверенно.

Далеко за плотиной истошно заорал пароход. Странно заорал, тоскливо, как живое существо.

Ордынец молча поднялся с травы и, будто забыв о Юльке, побрел по направлению к автобусной остановке.

Иногда ей бешено хотелось получить от него знак внимания. Ну, хоть вялую ромашку. Хоть одуванчик с газона, что ли! Или билет в кино – хотя бы и на мультсборник… Зря она, что ли, таскается за ним, как на веревочке?!

Однажды она специально запихнула в портфель четыре тома детской энциклопедии. Старенький портфель из клеенки под крокодила едва не разошелся по швам – крокодиловые бока раздулись, будто рептилия заглотнула слона. Юлька шла в школу, скособочившись и выкинув в сторону левую руку Ордынец удивленно пожал плечами, однако и движения не сделал, чтобы ей помочь.

А на перемене он стоял с девятиклассницей Неведовой. Глупенькая Неведова нависала над щуплым собеседником, и глаза ее казались удивленными и перепуганными одновременно; тихая двоечница, она полностью сформировалась к пятнадцати годам, и ее тесная школьная форма лоснилась в наиболее выпирающих местах. Неведовские одноклассники кружили вокруг, как стадо пираний.

Вечером Юлька поклялась, что больше не заговорит с Ордынцем. Никогда.

Несколько дней она упивалась горечью покинутой Джульетты. Хулиган Саенко выждал момент и нарисовал на обложке Юлькиной «Математики» смачную когтистую фигу.

А после уроков она застала Неведову в умывальнике – глупенькая девятиклассница рыдала.

Она рыдала, размазывая по лицу слезы, горячую воду из умывальника и потеки чего-то красного – не то помады, не то (подумалось испуганной Юльке) крови. Неведова не замечала ничего вокруг, она пребывала в глубокой истерике, и глаза ее в рамке воспаленных век казались белыми и слепыми.

Через полчаса – Юлька задержалась в пионерской комнате и видела все отлично – в умывальню поспешила медсестра.

Кто знает, что случилось в тот день с девятиклассницей Неведовой. Кто знает, что привело ее в столь плачевное состояние – однако Юльке сделалось почему-то тоскливо и не по себе.

На другой день Ордынец подошел к ней с обычной покровительственной улыбкой; Юлька не смела противиться и вслед за ним слиняла с труда. Это было тем более глупо, что к труду-то Юлька готовилась, у нее был реферат по домоводству, форменные передник с косынкой – и заданные на дом недошитые трусики.

Спустя пару дней в класс ворвался возбужденный Саенко – по его словам, пацаны из девятого «Б» класса заловили Ордынца в мужском туалете и в настоящий момент делают ему «темную». Все посмотрели на Юльку – она с безучастным видом перерисовывала в тетрадь по зоологии выпотрошенного дождевого червя. Картинка получалась вполне натуралистичная; карандаш в руке дрожал.

Спеша насладиться небывалым зрелищем, орда пятиклассников ринулась вслед за ликующим Саенко, и Юлька осталась одна в опустевшем классе.

Стиснув зубы, она дорисовывала червяку пищевод, когда распахнутая дверь закрылась и шум перемены отдалился. Ордынец стоял у входа и казался веселее, чем обычно – сытый желтобрюхий варан. Юлька разинула рот.

Как ни в чем ни бывало, Ордынец прошествовал к своей парте и бросил в Юльку тетрадью:

– Нарисуй мне тоже червяка… У тебя, блин, хорошо получается.

Девятнадцатого мая, в день рождения пионерской организации, шефы устроили прогулку на катере. Юлька стояла на корме, подставив ветру незаплетенные волосы, и воображала себя дочерью капитана Гранта. Ордынец сидел к ней спиной, сосал «барбариску» и тупо глядел в жиденький пенный хвост, тянущийся за речной калошей.

После истории с девятым «Б» Ордынец окружен был не столько презрением, сколько славой, и отблеск этой славы падал на Юльку. Характер его к тому времени сделался совсем уж невыносимым, но Юлька терпела, потому что с прочими он вообще не разговаривал. Ни о чем. Никогда.

Гремел магнитофон; на корме толпились девчонки с бутербродами, Саенко портил речное судно крышечкой от закупоренной бутылки «Буратино», Степка Васенцов, окруженный толпой прихлебателей, разглядывал берег в театральный биноклик; Юльке подумалось, что он похож не на морского волка, как ожидалось, а скорей на завсегдатая оперы.

– Чего смешного? – хмуро спросил Ордынец.

– Тебе какое дело? – огрызнулась Юлька, но улыбаться перестала.

Ордынец поднялся. Был он хмурый, сутулый и скособоченный, Юлька с беспокойством подумала, что он, наверное, заболел.

– Они смеются, – сказал Ордынец с отвращением. – Им смешно…

И он вдруг сделал то, от чего пятиклассников самым суровым образом предостерегали: всем телом перегнулся через борт, свесив голову над пенным шлейфом и открыв Юлькиному взору вытертые на заду школьные штаны.

Юлька взвизгнула – грохот музыки поглотил ее крик, но стоящая в проходе классная нервно повернула голову; когда взгляд ее достиг Ордынца, тот уже по-прежнему стоял рядом с Фетисовой, и покрасневшее от прилива крови лицо его казалось вполне безразличным.

– Глубоко, – сказал он Юльке. – Как глубоко.

За неделю до последнего звонка школьников согнали в актовый зал, и заморенная женщина в сером милицейском костюме прочитала им мрачную и пугающую лекцию.

В последнее время, говорила женщина в погонах, участились трагические «ЧеПе», в особенности на воде; дни стоят жаркие, дети купаются без осторожности – и вот вам сводка, весьма неутешительная… А посему во время каникул школьникам следует вести себя как можно скромнее, ходить на пляж только под присмотром родителей, а также не разговаривать с незнакомцами и непременно возвращаться домой к восьми часам. При слове «ЧеПе» глаза милицейской женщины делались почему-то стеклянными; Олька Петренко шепотом сообщила Таньке Сафоновой, что под Плотиной нашли девочку с оторванной головой. Танька не поверила – Олька слыла сплетницей и придумщицей.

А на следующий день утонул четвероклассник Торгун, утонул на глазах парочки приятелей, не внявших лекции и отправившихся на пляж безо всякого присмотра…

Похороны четвероклассника произвели на Юльку самое черное впечатление. Под гнетом тягостных мыслей она не заметила, как необычно мягок Ордынец, как он не отходит от нее ни на шаг.

Остаток дня они провели в парке над Плотиной; чудовищное сооружение казалось в тот день красивым, даже изящным, а Юлька не могла отделаться от звучащего в ушах шепота болтушки Петренко: под Плотиной, под Плотиной, под Плотиной…

– Под Плотиной, – сказал Ордынец. Юлька вздрогнула.

– Хочешь конфету? – спросил Ордынец. Он никогда не угощал ее конфетами. Она его угощала.

– Хочу, – ответила Юлька механически.

Он порылся в карманах и вытащил на свет маленькую тощую «барбариску»:

– На.

Юлька взяла. Конфета была теплой от тепла его тела. У Юльки почему-то забегали мурашки по коже.

– Тебе страшно? – спросил Ордынец.

Юлька не могла понять. Ей было не столько страшно, сколько тревожно и не по себе – и в тоже время ей льстило внимание Ордынца. Он впервые разговаривал с ней, как с равной.

– Тебе страшно, Юль?

Она внимательнее вгляделась в его глаза – и вдруг отшатнулась. На нее глядел огромный желтобрюхий варан.

– Глупая ты, Фетисова, – сказал Ордынец.

Глаза у него снова были вполне человеческие, и Юлька подумала в замешательстве, что вараны вовсе не плохи. Страшненькие – это да, но людей же не жрут, это вам не крокодилы…

Под плотиной закричал пароход. Не терпелось в шлюз, наверное.

– Глупая ты, Фетисова… Потому что маленькая.

– Побольше тебя… – вяло огрызнулась Юлька и вдруг поняла, что Ордынец, который ниже на голову, непостижимым образом глядит на нее сверху вниз.

Он усмехнулся, и тогда она действительно испугалась. Глаза его, как буравчики, ввинтились в ее глаза – так, что больно, страшно, ой…

Она не сразу поняла, что отступает, пятится, как кот с шерстяным носком на морде. Наткнулась спиной на какой-то ствол и замерла; Ордынец смотрел теперь с обидой:

– Ну вот… Давай, убеги от меня, еще на помощь позови…

Он повернулся и пошел к остановке автобуса.

Юлькины щеки медленно покрывались красным – сильнее облегчения оказался стыд за свой смешной страх и горечь, что вот, мол, Ордынец впервые со мной по-настоящему говорил, а я…

Она почти догнала его, когда он стал и оглянулся:

– Знаешь, что такое аварийная система?

Юлька молчала. Ей было не до того. В ее стиснутом кулаке мокла теплая «барбариска».

– Это система, которая… Ничего не делает. Бесполезная. А потом вдруг… становится полезная. Вдруг. Ненадолго… Не ходи за мной.

Он ушел, а Юлька села в траву и разревелась.

Ночью задрожала земля. Стеклянные подвески на люстре звенели, как мартовские сосульки. С кухонного стола упала чашка.

Юлькин отец был на дежурстве, мама за руку вытащила ее во двор, где уже толпились полуодетые соседи, и слово «Плотина» растекалось по толпе, и вместе с ним растекалась по телу холодная цепенящая волна.

В Плотине трещина. В Плотине…

Той ночью город познал страх обреченности.

В черном небе рокотали вертолеты. На них косились с надеждой и ненавистью – они увозили избранных, оставляя прочих на погибель. Несколько «вертушек» так и не смогли подняться с местного аэродрома – пали под натиском безумной, жаждущей спасения толпы. Кто-то забивался в подвалы, кто-то влезал на верхние этажи; те и другие были одинаково беспомощны. По радио передавали легкую музыку, и телефон не работал; на вокзале едва не снесли с рельс целый поезд – хоть ясно было, что поезд никого не спасет, спасти может только чудо…

В ту ночь Юлька вспомнила давний сон – будто она лежит на дне зловонного моря и хочет встать. Очень хочет встать… Очень.

А утром легкая музыка по радио прервалась, и испуганный голос дикторши попросил сограждан не волноваться, поскольку угрозы нет никакой и самое время спокойно лечь спать…

Плотина стояла. В фейерверке прожекторов и тройном оцеплении – но стояла, и город не верил своим воспаленным глазам.

Юлька заснула под утро, и на грани сна и яви ей привиделось странное.

Она увидела, как навстречу живой черной стене, в которую превратилась сорванная Плотина, навстречу чьему-то темному желанию свободы встает угловатая детская фигурка.

Слухи и страхи жили долго. Газеты отговаривались сумбурно и невнятно, на дорогах дежурили зелено-пятнистые патрули на тяжелых военных машинах. Говорили, что правительственная комиссия несколько раз меняла свой состав. Ругали инженеров Плотины. Поговаривали и о диверсии. Плотина была по-прежнему оцеплена войсками, но выглядела по-прежнему – величественно и жутковато.

В одной из районных больниц лежал мальчик с частичной потерей памяти. Осенью ему предстояло прийти в шестой «А» класс и встретиться там с Юлькой Фетисовой.

Звали его, как теперь точно выяснилось, Павликом. Он сильно вытянулся, белобрысые волосы чуть потемнели; войдя в класс, он не мог найти своего прежнего места.

Тридцать девять пар глаз изучали изменившегося одноклассника. Юлька по-прежнему сидела на первой парте; Ордынец невидяще скользнул по ней глазами.

Юльке потребовалось всего несколько дней, чтобы догадка облеклась уверенностью. Новый Ордынец не был тем Ордынцем, которого она знала – но вместе с тем это был тот самый мальчик.

У него был голос Ордынца – но другой словарный запас. Он отставал по всем предметам, он был болтун, много смеялся и подлизывался к Степке Васенцову. На одной из перемен он повздорил с Саенко и принялся плевать в него – кстати, все время промахивался.

Юлька подошла к нему только однажды:

– Ордынец!

Он настороженно насупился, будто ожидая подвоха:

– Чего?

Глядя в знакомые – и пустые – глаза, Юлька впервые осознала свою потерю.

Через месяц Ордынец прочно влился в прежде презираемый им коллектив; учителя переглядывались – и ставили четверки за его убогие, троечные ответы. Из жалости, надо полагать. Или по старой памяти.

Шестой «А» вздохнул спокойнее; Юлька Фетисова каждый день приходила в парк над Плотиной. В ее пенале хранилась старая липкая «барбариска».

Усевшись на скамейку, Юлька смотрела на чаек и молилась.

Она молилась: Ордынец. Я не знаю, кто ты или что ты. Я не знаю, где ты. Я прошу тебя прийти ко мне, показаться хоть на минуту. Я умру, если ты не придешь.

Миновала осень, потом зима, прежний Ордынец не вернулся и Юлька не умерла. Теперь она ходила в парк гораздо реже.

…В середине девятого класса Фетисова съездила в Наев и купила дымчатые очки в тонкой оправе; еще через несколько месяцев на школьном балу красавиц ей единогласно присудили первое место.

Степка Васенцов краснел, касаясь рукавом ее рукава; десятиклассники наперебой приглашали ее в кино, и несколько раз приезжал из Наева красивый молодой курсант. Даже Саенко, вымахавший под потолок и совсем не наживший ума, пытался заслужить ее благосклонное внимание и подарил однажды длинную желтую гвоздику.

Юлька не встречалась ни с кем дольше двух недель. Барбариска перекочевала из пенала в косметичку; спустя еще несколько лет Юлька благополучно окончила Наевский ИнЯз, чудом эквилибристики избежала распределения в школу и через подругу жены двоюродного брата устроилась в военно-исторический музей – переводчиком.

Группа оказалась разношерстной – холеная пара средних лет, два белозубых американца, на спускающих с Юльки круглых блестящих глаз, худой бородатый араб, выводок японцев с фотоаппаратами и пожилая европейская дама в элегантном брючном костюме. Юлька честно старалась, чтобы профессиональной улыбки хватило на всех поровну.

Уже в середине экскурсии ей сделалось не по себе. Пожилая дама смотрела на нее внимательным, цепким, странно знакомым взглядом.

В последнем зале Юлька предложила экскурсантам задавать вопросы («…а если взять три миллиона лошадей?»). Пожилая дама спросила о чем-то незначительном; глядя, как шевелятся ее губы, Юлька покрылась испариной.

С лица элегантной дамы на нее глядел желтобрюхий варан. Глядел, по обыкновению, прямо и чуть отстраненно. Юлька узнала его давнишнюю манеру говорить – почти не открывая рта.

Юлька смешалась, не услышала вопроса и вынуждена была переспросить. Пожилая дама чуть улыбнулась – Юльке померещился раздвоенный язычок.

Ее бросило в жар. Так, как бывало когда-то на первом уроке, когда дверь тихонько приоткрывалась и опоздавший мальчишка встречался бесстрастным взглядом с ее преданными глазами. Так, как тогда у Плотины…

Экскурсия подошла к концу. Юлька знала, что на щеках у нее горят красные пятна и что экскурсанты удивлены – но ничего не могла поделать и только улыбалась изо всех сил.

Пожилая дама удалилась в числе прочих; несколько долгих минут Юлька пыталась собой овладеть – и тщетно.

Пожилую даму она нашла в дамском же туалете, недавно отремонтированном и потому полном фарфорово-хромированного блеска. Дама аккуратно пудрила нос перед большим, во всю стену, зеркалом.

Юлька растерянно остановилась: перед ней была всего лишь немолодая ухоженная женщина, удивленная смятением экскурсовода Фетисовой. Напомаженные губы поджались, бархатка упряталась под крышкой пудреницы, Юлька готова была извиниться – но тут дама взглянула на нее в упор, и Юлька увидела, что варан здесь.

Краснея и путаясь, запинаясь, как девчонка, она осмелилась-таки спросить: а не было ли у дамы родственников в городе Плотинске?

Дама не расслышала названия. Разобравшись, долго смеялась: нет. Конечно, нет. Не было у нее в Плотинске ни внучатого племянника, ни сына, ни брата. Погодите: Плотинск… Нет.

Юлька почувствовала, как разворачивается внутри серая пустота. Сейчас следует извиниться, повернуться и уйти… Впереди еще две группы… Она успеет вскипятить себе чашку чая. Потом она спустится в метро и поедет в общагу, и под сиденьем напротив будет валяться банановая кожура…

Она извинилась, повернулась и пошла к двери.

Рука ее коснулась медной ручки, когда из овального дверного зеркала на нее глянул удовлетворенный, насмешливый, сытый варан. Элегантная европейка стояла, привалившись плечом к кафельной стенке, и медленно разворачивала хрустящий конфетный фантик.

«Барбарис».

Юлька медленно обернулась. Дама запустила конфету за щеку, и глаза ее приобрели мечтательное выражение.

Юлька сглотнула. Длинные пальцы пожилой женщины складывали из конфетной обертки тугой школьный «фантик»; Юлька с трудом оторвала взгляд от этого процесса, чтобы заглянуть даме в лицо:

– Ордынец?!

Дама чуть прикрыла желтые вараньи глаза:

– Это я, да я же… Глупая ты, Фетисова.

Юлька откуда-то знала, что стоящая перед ней особа всю жизнь прожила в Брюсселе и ни слова не понимает по-русски.

И тогда дрожащая Юлькина рука окунулась в косметичку. Туда, где среди французских тюбиков с длинной розочкой на боках одиноко липла к пудренице тощая старая конфетина.

…Невыносимая тяжесть густой черной жижи. Невыносимая тяжесть, пласты и пласты мутной воды, паутина гнилых корней – древних корней, не успевших стать слизью… Покосившиеся камни, неразличимые в плотной вязкой массе. Мертвая тишина, мертвая темнота, и давит, давит, давит…

…Никогда.

Заклинание

В свое время – лет тридцать назад – Нимиридора Александровна учила прикладной магии самого Гостя. И, представляя старушку студентам, Гость не преминул об этом сообщить; тридцать лет назад Нимиридора Александровна уже была очень опытным и уважаемым педагогом. Теперь, после долгого вынужденного бездействия, она получила «почасовку», и все, кроме нее, прекрасно понимали, что эти куцые часы – добрый жест заведующего кафедрой по отношению к бывшей наставнице. Проще говоря, милостыня.

Нимиридора Александровна должна была вести индивидуальные занятия на втором курсе; параллельно принимали студентов Евгений Игоревич Гостев и его второй педагог, Анатолий Васильевич Волк. Поначалу к новой педагогше записались человек пять, но уже спустя неделю в расписании индивидуальных появилось белое пятно – колонка под именем Нимиридоры. Старушка посидела-посидела в пустой аудитории, да и вышла в коридор; студенты, дожидавшиеся своей очереди у Гостя и у Волка, сделали вид, что страшно заняты подготовкой.

На следующую неделю повторилось то же самое; кто-то слышал, как старушка сокрушенно жаловалась бывшему ученику: «Не хотят ко мне ребята идти…». Гость прошелся по коридору, безошибочно выхватил из углов нескольких зазевавшихся бездельников и обязал их посетить индивидуальные у Нимиридоры Александровны…

Прошел месяц. Расписание занятий у новой наставницы по-прежнему пустовало, несмотря на то, что старушка всякий раз приносила с собой тяжеленную сумку старых книг, альбомов, манускриптов…

Оля Рябопляс столкнулась с Нимиридорой случайно. Просто шла в спортзал отрабатывать зачет по физкультуре – и оказалась в коридоре как раз в тот момент, когда дверь вечно пустующей аудитории приоткрылась.

– Вы ко мне?

Старушка неуверенно улыбнулась. От нее пахло немодными духами, книжной пылью и немного – нафталином; похожий запах стоял в комнате Олиной бабушки.

– Вы ко мне?

Оля не решилась сказать «нет» и вслед за Нимиридорой Александровной вошла в аудиторию.

Верхний свет был погашен, зато горели витые свечи. На столе живописной грудой лежали книги; ни гость, ни Анатолий Васильевич Волк никогда не обставляли работу столь пышно и тщательно. Старушка, оживленная и немного испуганная, взгромоздилась на кафедру, так что пламя свечей отразилось в линзах круглых очков:

– Та-ак, вы, значит, Рябопляс? Ольга? И над каким заклинанием мы будем работать сегодня?

– Над сверхмелким телепортом, – брякнула Оля первое, что пришло на ум.

На самом деле сверхмелкий телепорт она отработала еще две недели назад под руководством Гостя, и шеф остался настолько доволен, что даже порекомендовал отложить это заклинание на зимний зачет.

Старушка потерла ладони:

– Очень хорошо, пожалуйста, пожалуйста…

И, когда Оля, встав посреди аудитории, подняла руки в заученном жесте – моментально ее остановила:

– Нет, нет… Одну минуточку. Так нельзя приступать к заклинанию – слишком технологично, сухо… Вот… Ольга, вы видели, как высыхает роса?..

Нимиридора Александровна говорила долго – о цветах и людях, о небесных явлениях и даже о своей первой любви. Оля поймала себя на слабом интересе; в пожилой наставнице погиб не то поэт, не то ботаник, и уж во всяком случае ей следовало взяться за написание мемуаров…

Вместо положенного получаса занятие длилось почти два. Оля вышла из аудитории, пошатываясь, одурманенная запахом свечей, ни разу не доведя до конца даже такого простого, отработанного заклинания, как сверхмелкий телепорт…

В полупустом гардеробе расчесывался перед зеркалом Андрюша Попов по кличке Отступник. Еще летом, на первом экзамене по мастерству мага он получил два балла – но уговорил Гостя принять пересдачу и нарастить оценку до трех, чтобы он, Андрюша, мог перевестись на теоретико-экономический факультет…

В практике Гостя такие случаи бывали. Он позволил уговорить себя – и очень удивился, когда первого сентября Андрюша как ни в чем не бывало явился на сбор курса – он, видите ли, передумал переводиться и сумеет доказать шефу, что достоин и дальше обучаться практической магии…

Оля завидовала Андрюшиному характеру. Гость его игнорировал; отлученный от индивидуальных, Андрюша являлся только на общие показы, чтобы продемонстрировать самостоятельные достижения и в очередной быть размазанным по стенке. Язык у Гостя был страшный, беспощадный язык, Оля после одного такого «разбора» побежала бы топиться…

– Попалась старухе? – спросил Андрюша, красиво повязывая шарф.

Оля кивнула.

– И что?

– Ничего, – Оля ловко сунула руки в подставленное Отступником пальто. – Воспоминания давно минувших дней. А у тебя?

Парень вздохнул:

– Ходил к Гостю, просился на индивидуальные… Ну, как всегда. Вышвырнет он меня…

Вышвырнет, подумала Оля. И неожиданно для себя предложила:

– А ты пошел бы к старушке. Она и тебе рада будет…

Отступник задумался. Помотал головой:

– Мне, видишь ли, работать надо… Заклинания нарабатывать, чтобы зимой кафедре показаться. А старческие воспоминания…

И они пошли в общежитие – пешком, по темной осенней улице. Впереди неспешно брела от фонаря к фонарю маленькая согбенная фигурка с огромной сумкой.

Говорят, ректор был категорически против Нимиридориного присутствия на кафедре. Говорят, Гостю пришлось выдержать за нее настоящий бой…

* * *

На следующей неделе Оля была относительно свободна; в понедельник делили индивидуальные, и Оля, поколебавшись, вписала свою фамилию посреди белой прорехи в списках. Одна-единственная, она записалась к Нимиридоре Александровне.

– …Оленька? Добрый день, добрый день… Помните, прошлый раз мы говорили о старом городе, о том, как важна для мага духовная связь с предметами, сцепка… Вот, я принесла альбом фотографий, это первое подобное издание, ему сто лет… И еще – вот это живопись, традиционная готика, это очень важно, вы увидите, как по-другому пойдет рука, как органично ляжет заклинание… Я дам вам этот альбом с собой. И вот эту книгу…

Они опять проговорили два часа – вернее, говорила Нимиридора, а Оля слушала, опустив подбородок на сплетенные пальцы, и кивала… И ушла, волоча тяжеленные альбомы, и кулек разорвался по дороге домой, и пришлось тащить приобретение под мышкой…

– Эта пенсионерка тебя так хвалила, – вскользь заметила Алла Вампирша, получившая свою кличку за неумеренное пристрастие к яркой помаде. – Я как раз с Гостем сидела, когда она вошла после занятий, румяная, что твой помидор. «Ах, Женечка! Какая чудная девочка эта Рябопляс!»

Оля вздохнула, потому что в ее планы на следующую неделю Нимиридора Александровна не входила. Она подобрала и выучила несколько новых мелких заклинаний, и хотела показать их Гостю…

– Эй, Командор! Я же просила меня к шефу записать!

– У шефа занято, – удивленно отвечал Гена Плотников, бессменный староста по кличке Командор. – А ты разве не к Доре?

– Три раза подряд?! Хотя бы к Волку меня запиши, мне надо…

– Волк со вторника в командировке… И вообще, народ, что за свинство? Сейчас всех подряд буду к Доре писать…

«Народ» на секунду оторвался от термосов и бутербродов:

– На фига?!

– Умный такой – сам запишись…

– Пиши-не пиши, все равно никто не придет…

– А Гость сказал, если к ней до зимней сессии никто ходить не будет – сократит старушку, отберет часы…

– Правда? – спросила Оля, неприятно пораженная.

– Я слышала, – сказала Алла Вампирша.

Оля промолчала.

Вскоре выяснилось, что Командор исполнил обещание и всех, записавшихся к Волку, автоматически переадресовал к Нимиридоре Александровне; правда, на обычное положение вещей это совершенно не повлияло, потому что на занятия к старушке явилась, как всегда, одна Оля.

– …Эта роза, эти такие странные лепестки, будто изорванные… Редкий сорт. Мой муж спросил меня – о чем это тебе напоминает? Роза в таких прекрасных лохмотьях… Я сказала – это первая брачная ночь… И покраснела… Мы были очень молоды тогда, чуть старше вас, Оля…

Минул еще один месяц.

– Ты мало работаешь, – сказал Гость, когда Оля наконец-то показала ему свои домашние заготовки. – Мало ходишь на индивидуальные… Я разочарован.

– Я хожу… к Нимиридоре Александровне, – проговорила Оля, чувствуя, как немеет лицо. Она боялась Гостя, и еще ее очень легко можно было довести до слез.

– Это хорошо, – сказал Гость, глядя в сторону. – И вы и я – взрослые люди… Честно говоря, мы с Нимиридорой Александровной договорились… как бы об испытательном сроке. Все-таки она уже очень немолодой человек.

Гость замолчал, выжидая.

– Что же мне делать? – беспомощно спросила Оля.

– Позаботься о себе, – жестко сказал Гость. – О скором зачете. Ты одаренный человек, и мне не хотелось бы, чтобы кафедра подумала о тебе плохо. Об отчислении речи нет, но… Впрочем, смотри сама.

– Я поняла, – сказала Оля. Собрала тетрадки, попрощалась и вышла.

На следующей неделе она записалась одновременно к Гостю и к Волку – хотя обычно Командор такой роскоши никому не позволял. Отзанималась раз и другой, спокойно миновала аудиторию, где в одиночестве жгла свечи Нимиридора Александровна, просидела до вечера в тренажерном зале – и, уже уходя, столкнулась со старушкой в дверях гардероба.

– Оленька! Как хорошо, а я думала, вы заболели… Вот, я обещала вам избранные переводы из «Поэтики магов», это очень ценная книжка, ее нет даже в городской специальной библиотеке…

Оля стояла, ни жива ни мертва.

– Нимиридора Александровна… Я уже альбомы вам принесу, я уже посмотрела…

– Что вы, детка, пусть пока будут у вас. Надо как следует подготовиться к сессии…

– Да. Да, да, спасибо… Помочь вам… поднести сумку?

– Нет, спасибо, Оленька, я привыкла… Я живу неподалеку, может быть, вы зашли бы выпить чаю?

– Спасибо, Нимиридора Александровна… Но мне надо… готовиться… на завтра… не могу…

Она помогла старушке натянуть облезлое пальто.

– До свидания, Оленька…

– Я на будущей неделе приду, – сказала Оля неожиданно для себя.

И прикусила язык.

* * *

На будущей неделе она попыталась записаться и к Гостю, и к Нимиридоре – но это оказалось невозможным. Во-первых, совпадало время; во-вторых, воспротивился Командор:

– У меня все рассчитано! Иди к кому-то одному…

– Но к Нимиридоре все равно никто, кроме меня, не запишется! Какая разница…

– Большая! Зато у Гостя уже все забито на две недели вперед…

Оля не стала ругаться. Она твердо решила ограничить общение с Нимиридорой законными тридцатью минутами – а потом подсесть под аудиторию шефа в ожидании «окна». А вдруг опоздает кто-то, перепутает, не придет…

– …Оленька! Давайте сегодня поговорим о море, о том, как ритм волн переплетается с ритмом некоторых заклинаний…

За разговором минуло два с половиной часа. Выходя из душной аудитории, Оля лицом к лицу столкнулась с Гостем – возможно, шеф неудачно проходил мимо, а возможно, оказался здесь с воспитательной целью…

– Добрый вечер, Евгений Игоревич! Я сегодня собиралась… к вам прийти…

– Добрый вечер, Ольга. Кто собирается, тот приходит, не так ли?

На другой день, на лекции, к Оле подсела Алла Вампирша:

– Говорят, ты хочешь выудить у старухи Заклинание?

Оля, всегда с трудом просыпавшаяся на первую пару, потерла глаза, стараясь при этом не размазать тушь:

– Чего?

Вампирша усмехнулась ярко накрашенными губами:

– А ты вроде не понимаешь, о чем речь?

– Не понимаю, – призналась Оля.

Вампирша вздохнула:

– Умная ты, Рябопляс… Только знающие люди говорят, что старуха его не выдаст. Поняла?

– Нет, – сказала Оля.

– Девушки, тише, – раздраженно потребовал сухощавый блондин, читавший на потоке лекции по этике. И Оля уткнулась носом в конспект.

Близился зачет.

– …Нимиридора Александровна, а правда, что существуют Заклинания Заклинаний?

Старушка рассеянно листала свои альбомы старинной живописи:

– Да… конечно. Но поймите, детка, даже Заклинания на способны сделать мага настоящим творцом… Если он не способен прислушаться к себе и к миру. По-новому взглянуть на привычные вещи… в первый раз пройтись по собственной улице… прислушаться к шуму леса, например, к голосу травы…

Оля несколько раз попадала на занятия к Анатолию Васильевичу Волку – тот сперва разнес в пух и прах все ее работы, потом долго объяснял действенную основу заклинания, ставил руки, нарушал расписание, собирая целую очередь под дверью. Эти занятия захватывали Олю с головой – и поднимали в ее душе волну отчаяния: работы – непочатый край… Все ее усилия были НЕ ТУДА. Она увязла в собственном дилетантизме и ни на грош на преуспела в ПРОФЕССИИ…

– Хватит! – сказала она Командору в очередной понедельник. – К Доре я отходила. За вас за всех, паразитов, весь семестр…

– Тю! – сказа кто-то. – Тебя заставляли, что ли?

Оля не ответила.

На очередном показе ее работы оказались отнюдь не самыми худшими – но Гость не обмолвился о них ни единым добрым словом. Хуже говорилось, пожалуй, только о работах Андрюши Попова – хотя невооруженным взглядом было видно, что Отступник сильно вырос, прямо-таки прыгнул выше головы…

Через три дня Нимиридора Александровна умерла.

* * *

Стоял ноябрь. Народу на похоронах собралось до неприличия мало; оказалось, что у Нимиридоры Александровны не было родственников, кроме дряхлой сестры. Оля смотрела, как одна старушка плачет над гробом другой – и думала об альбомах, которых дома скопилась целая груда и которые обязательно надо отдать… Вот только кому? Незнакомой, убитой горем женщине? Выждать хотя бы месяц…

Гость не пришел на похороны, и Оле почему-то было от этого горько. Ведь Нимиридора, в конце концов, когда-то была его наставницей…

– На поминки не поедем? – спросил стоящий рядом Андрюша Попов. – Или?..

Оля отрицательно покачала головой.

– А Гость заболел, что ли?

Оля пожала плечами.

«…Эта роза, эти такие странные лепестки, будто изорванные… Мой муж спросил меня – о чем это тебе напоминает? Роза в таких прекрасных лохмотьях… Я сказала – это первая брачная ночь…».

– Оль… а насчет Заклинания – врут?

Она не сочла нужным отвечать.

Горбатый маленький автобус, наполненный едва ли наполовину, сгинул за дождем.

Оля и Отступник остались. Оля, Отступник – и бесконечная кладбищенская стена.

* * *

После зимней сессии их обоих отчислили.

Еще через месяц они поженились.

Content

Марина Дяченко, Сергей Дяченко
Год черной лошади. Сборник

Баскетбол

Волосы

Бутон

Обещание

Лунный пейзаж

Марта

Визит к педиатру

Коряга, похожая на обернувшуюся кошку

Ордынец

Заклинание