Дэн Симмонс

Горящий Эдем

© Dan Simmons, 1994

© Перевод. Г. Шокин, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Глава 1

Пеле, о Пеле! Млечный Путь истекает кругом;

Пеле, о Пеле! Ночь превращается в день.

Пеле, о Пеле! Красное зарево над островком;

Пеле, о Пеле! Солнце бросает здесь тень.

Пеле, о Пеле! День разгорается ярко,

В кратере – гром, Канехекили стучит в барабан.

Пеле, о Пеле! Как здесь становится жарко,

Значит, проснешься и явишься вскорости к нам.

«Халихиа ке ау» («Изменчив прилив»)

Все, что слышно поначалу, – вой ветра.

Западный ветер преодолел четыре тысячи миль через бескрайний океан, встречая лишь случайных чаек, сбившихся с курса, пока наконец не ударил по черным лавовым утесам и неуклюжим глыбам застывшей магмы, выстроившимся вдоль почти пустынного юго-западного побережья Большого острова Гавайи. Взбешенный этим препятствием, ветер кричит и воет между черных скал, его ярость почти заглушает рев прибоя и шелест пальмовых ветвей в искусственном оазисе среди вздыбившейся черной лавы.

На этих островах есть два типа лавы, и их гавайские названия точно описывают разницу: пахоехо обычно старше, становится более гладким и затвердевает, образуя куполообразную или слегка узловатую поверхность; aуa – свежий и зазубренный, края острые как бритва, а их формы напоминают гротескные башни и упавших гаргулий. Пахоехо течет могучими серыми потоками от вулканов к морю вдоль этого участка побережья Южной Коны, но именно скалы и бескрайние пустыни ауа охраняют девяносто пять миль западной береговой линии подобно черному строю окаменевших воинов.

И вот ветер воет в лабиринтах зазубренных скал, свистит в щелях между столбами ауа, воет в древних шахтах и раззявленных пастях полых лавовых труб. С освежающим ветром приходит ночь. Рассвет прокрался через пустыню к вершине Мауна-Лоа, на высоте четырех километров над уровнем моря. Большая часть могучего щитового вулкана возвышается черным колоссом, закрывая обзор солнца на север и запад. В тридцати милях от него мерцает над темным кратером оранжевый шлейф пепла от невидимых извержений…

– Ну ты как там, Марти? Будешь бить штрафной или нет?

Три фигуры еле различимы в угасающем свете, звук их голосов крадет завывающий ветер. Спроектированное Робертом Трентом Джонсом-младшим поле для гольфа – это узкая извилистая полоса ковровой гладкой зелени, которая вьется через бурный черный ауа на несколько миль вперед. Кругом, выстроившись вдоль фервеев[1], качаются и тоскливо шелестят пальмы. Эта троица – единственные игроки на поле. В поздний час – темно, и огни отеля «Мауна-Пеле» кажутся несоизмеримо далекими от пятнадцатого фервея, где три фигуры стоят, склонив головы друг к другу – так, чтобы хоть что-то можно было услышать за ревом ветра и прибоя. Каждый из мужчин приехал на собственном гольфкаре, и три миниатюрных автомобильчика тоже, кажется, льнут бортик к бортику, силясь укрыться от завывающего ветра.

– Говорю тебе, мяч где-то в чертовых скалах, – говорит Томми Петрессио. Оранжевое вулканическое сияние освещает голые руки и загорелое лицо коренастого мужчины. На Петрессио вязаный гольф в ярко-желтую и красную клетку. Он надвинул кепку на красивое лицо и потягивает толстую холодную сигару.

– Да черта с два он там, – парирует Марти Деурис. Он трет щеки, и полдюжины колец царапают его щетину.

– Ну, на поле его тоже нет, – жалуется Ник Агаджанян. На Нике светло-зеленая рубашка поло, обтягивающая его внушительный живот, а широкие штанины клетчатых шорт заканчиваются на добрых шесть дюймов выше костлявых коленей. Черные гольфы дополняют наряд. – На поле мы бы его давно нашли, – добавляет он. – А здесь только трава и чертовы каменюки – ну точно как засохшее овечье дерьмо.

– Где ты вообще видел овечье дерьмо? – спрашивает Томми. Он поворачивается и опирается на свою клюшку.

– Я видел много такого, о чем с ходу кому попало не говорю, – ворчит Ник.

– О да, – откликается Томми, – ты, наверное, вляпался в то самое дерьмо, когда в детстве пытался трахнуть овцу. – Он складывает руки вместе и зажигает спичку в пятой попытке раскурить сигару. Ветер моментально задувает слабый огонек. – Да что за херня…

– Заткнись, – одергивает его Деурис, – и помоги найти мяч.

– Твой мячик в овечьих какашках, – объясняет Томми, все еще давя зубами сигару. – И, положа руку на сердце, твоя идея приехать сюда – тоже то еще говно.

Всей троице чуть за пятьдесят, все трое – спецы по продажам в автосалонах Нью-Джерси, и они годами вместе играют в гольф. Иногда они привозят с собой жен, иногда – деловых партнеров, но в основном держатся особняком.

– Да, – ворчит Ник, – что это за место такое, где людей почти нет, где вулкан под боком и прочее такое фуфло?

Марти делает несколько шагов в бескрайнюю пустыню и тычет клюшкой в скальный разлом.

– Что за разговорчики? – рычит он. – Это самый новый гребаный курортный отель на всех гребаных Гавайях. Это жемчужина империи отелей и казино Тромбо…

– О да, – ухмыляется Томми, – и я слышал, что Крупный Тромб крупно прогорел, вложившись сюда.

– Да хватит ныть! – Марти потихоньку теряет терпение. – Ну-ка подойди и помоги мне найти мяч. – Он ступает меж двух черных блоков лавы, каждый – размером с перевернутый «Фольксваген». Проем между ними устлан песком.

– Да плюнь ты на него, Марти! – кричит ему вдогонку Ник. – Уже темно, я и своей руки не могу разглядеть. – Марти вряд ли слышит его окрик из-за воя ветра и шума прибоя – поля для гольфа лежат к югу от пальмового оазиса в самом сердце гостиничного комплекса, и не далее чем в двадцати ярдах от игроков волны разбиваются о скалы.

– Эй, тут какие-то следы ведут к воде! – кричит в ответ Марти. – А вот и мой… нет, черт, это какие-то перья чаек, ну или…

– Тащи свою задницу сюда и пробивай штрафной! – потребовал Томми. – Мы с Ником туда не полезем. Эта лава чертовски острая.

– Вот-вот! – поддерживает товарища Ник Агаджанян. Теперь за нагромождением отвалов даже желтой кепки для гольфа, сидящей на голове Марти, не видно.

– Этот балбес нас не слышит, – сетует Томми.

– Этот балбес там сейчас потеряется, – говорит Ник. Ветер срывает с него шляпу, и Ник гонится за ней по фервею – наконец ловя ее, когда она врезается в один из просевших под тяжестью амуниции гольф-каров.

Томми Петрессио морщится в ответ.

– На поле для гольфа ты хрен потеряешься, – замечает он.

Ник возвращается к нему, держа в одной руке шляпу, в другой – клюшку.

– Здесь очень легко заблудиться. – Он машет клюшкой в сторону пустыни и скал. – Среди этих дерьмовых каменюк.

Томми подается вперед, сгорбившись, и снова пытается зажечь сигару. Снова терпит неудачу, ругается сквозь зубы.

– Я туда не попрусь, – объявляет Ник. – Не хватало еще копчик себе там отшибить.

– Отшибить-то – хрен с ним, а вот если тебя змея цапнет…

Ник отступает на шаг от груды черной щебенки.

– На Гавайях нет змей. Или есть?

Томми делает небрежный жест.

– Только удавы. И кобры… много кобр…

– Чушь собачья, – говорит Ник без особой уверенности в голосе.

– Видел тех мелких зверюшек на цветочной поляне сегодня днем? Марти еще сказал, что это мангусты.

– Ну да. – Ник оглядывается через плечо. Последний свет дня растворен ночью, и первые звезды уже мерцают далеко над океаном. Огни пансионата кажутся очень тусклыми. Береговая линия на юге полностью поглощена тьмой. На северо-востоке рдеет неярко пламя вулкана. – А что с ними не так?

– Ты хоть знаешь, что жрут мангусты?

– Ягоды и всякое мелкое фуфло?

Томми качает головой.

– Змей. Кобр в основном.

– О, перестань, – говорит Ник и внезапно осекается. – Погоди-ка минутку. Кажется, я смотрел что-то про них по кабельному. Ага, эти горностаи…

– Мангусты.

– Да без разницы. Вроде бы в Индии туристы раскошеливаются, чтобы посмотреть, как в клетку к этим мудакам кинут кобру, и они ее будут разделывать.

Томми медленно кивает.

– Тут столько змей, что Тромбо и другие владельцы гостиниц завезли мангустов для борьбы с ними. Ты вполне можешь проснуться ночью с удавом на шее и коброй, заглатывающей твой хер.

– Ты гонишь, – настаивает Ник, очевидно нервничая.

Томми прячет сигару в карман рубашки.

– Пора сваливать. Все равно уже ни черта не видно. Если бы мы поехали в Майами, как собирались, всю ночь играли бы на освещенном поле. А вместо этого мы тут. – Он безнадежно машет рукой в сторону лавовых полей и черного вулканического массива вдалеке.

– Ага, в этом гадючьем гнезде, – поддерживает Ник. – Думаю, самое время двигать к ближайшему бару.

– Хорошая идея, – соглашается Томми, направляясь к своему гольф-кару. – Если Марти не явится к утру, известим администрацию.

И тут окрестности в первый раз оглашает крик.

Марти Деурис шел по грязной тропе, по песку и сорнякам, меж нагромождений ауа. Он был уверен, что его мяч лежит где-то здесь, и если он найдет его – сможет отбить обратно на фервей и сохранить лицо в этой дерьмовой игре. Да даже если мяча прямо здесь нет, можно его взять, кинуть куда-нибудь сюда – и отбить. Да даже бить по нему особо-то ни к чему – бросил, пнул, и делу край! Ник и Томми, эта парочка чистоплюев, не пошли за ним – так что пусть поверят на слово, будто он послал его хорошим ударом по идеальной дуге прямо на фервей. И ведь за ним бы не постояло – раньше-то он держал удар крепче некуда.

Черт, а ведь подумай он раньше… не пришлось бы даже искать эту дурацкую пропажу! Марти полез в карман и вытащил новый снаряд – марки «Уилсон Про-Стафф», того же «калибра». Затем он повернулся и замахнулся, чтобы бросить его обратно на поле.

В каком направлении осталось это чертово место?

Среди этих дерьмовых нагромождений лавы он умудрился как-то заблудиться. Над головой у него мерцали звезды. Даже та дорожка, что казалась проторенной, пока он шагал по ней сюда, не представала глазам так ясно, как прежде, и от нее во все стороны разбегались точно такие же тропки – самый настоящий лабиринт.

– Эй! – позвал Марти. Если Томми или Ник откликнется, он просто бросит мяч в направлении голоса.

Но никто не ответил.

– Эй, хватит прикалываться, ущербы. – Теперь Марти заметил, что скалы будто надвинулись на него; рев прибоя зазвучал куда громче. За всем этим ветром и плеском эти идиоты его наверняка сейчас даже не слышат. Эх, надо было соглашаться на Майами! – Эй! – крикнул он еще раз, но голос и для собственных ушей прозвучал слишком слабо. Отвалы шлака здесь достигали четырех метров в высоту и выше, поры лавовой породы освещались оранжевым рдением проклятого вулкана. Туристический агент, помнится, говорил, что в южной части острова есть действующие вулканы, но якобы абсолютно безопасные; сказал он также, что многие специально едут на Большой остров, чтобы увидеть вживую извержение. Гавайские вулканы не причиняют никому вреда, это просто громадные фейерверки – да, именно так он и сказал.

«Так вот почему на этом чертовом курорте Тромбо никого нет», – подумал Марти, скрипя на турагента зубами.

– Эй! – снова закричал он.

Слева, со стороны моря, донесся звук, похожий на стон.

– Ах, черт, – прошипел Марти. Конечно, кто-то из этих двух клоунов пошел его искать и сломал ногу. Марти понадеялся, что это Ник; он предпочитал играть с Томми, а провести остаток отпуска в ожидании, пока Агаджанян будет пытаться вышибить мяч из забитой песком лунки, – удовольствие сомнительное.

Снова раздался стон, такой слабый, что его едва ли можно было расслышать сквозь прибой и порывы ветра.

– Я иду! – крикнул Марти и направился к морю, лавируя среди лавовых глыб и ощупывая дорогу клюшкой.

Путь занял больше времени, чем он думал. Тот из двух идиотов, кто последовал за ним сюда и вляпался в неприятности, забрел без шуток далеко. Марти просто надеялся, что ему не придется нести этого мудака наверх на руках.

Стон повторился и перешел в какой-то шипящий вздох.

Что, если это не Ник или Томми? – внезапно мелькнуло в его сознании. Ему не улыбалось тащить из лавового лабиринта обратно на площадку какого-то бедолагу, которого он даже не знал. Он приехал на этот чертов остров играть в гольф, а не корчить из себя самаритянина. Если это окажется кто-нибудь из местных, он просто велит заткнуться чертову туземцу, а сам отправится прямиком в бар при своем отеле. Курорт почти пуст, но должен же быть кто-то ответственный, в случае чего, за спасение несчастных ублюдков, сбившихся с пути.

Снова раздался шипящий стон.

– Стой там, где стоишь! – прорычал Марти. Теперь он улавливал тонкие капельки брызг в воздухе. Скалы должны быть очень близко; невысокие скалы, всего шесть-семь метров над водой, – но все равно тут лучше быть начеку. Вот уж чего этому дерьмовому отпуску не хватало, так только падения вниз головой в Тихий океан.

– Все, я здесь! – выдохнул Марти, когда снова раздался стон, и вышел из-за груды лавы – одной из тех, что обступили небольшой участок открытого пространства. Вышел – да так и застыл на полоске песка.

Да, здесь кто-то был. Точно не Ник и не Томми. И это был уже не живой человек, а труп – Марти сразу это понял; ему доводилось видеть мертвецов. Кто бы ни стонал, это не мог быть этот несчастный.

Фигура была почти обнаженной, только короткий отрез мокрой ткани был обернут вокруг талии. Марти подошел поближе и увидел, что это мужчина – маленький, коренастый, с крепкими, как у бегуна, мускулами икр. Похоже, он пролежал здесь уже долго: кожа резиново-белая, вовсю разлагающаяся, пальцы похожи на бледных опарышей, которые вот-вот закопаются назад в землю. Было здесь еще несколько подсказок, дававших Марти понять, что он имеет дело не со стонущим: в длинных волосах мужчины прочно запутались водоросли, веки были подняты, один глаз отражал звездный свет, будто стекло, а другой – и вовсе отсутствовал.

Марти подавил позывы к рвоте и сделал еще один шаг вперед, вытянув перед собой клюшку. Теперь он чувствовал запах мертвеца – тошнотворно-сладкую смесь соленой воды и гниения. Волны, должно быть, смыли его сюда, потому что тело зацепилось за выступающий ряд тех маленьких зазубренных лавовых камней, которые выглядели как миниатюрные сталактиты или сталагмиты, или как там эти дурацкие штуки назывались.

Марти легонько постучал по трупу клюшкой, и мертвец слегка пошевелился, тяжело перекатившись на бок – с грацией заполненного морской водой воздушного шара.

– Черт, – прошептал Марти. На спине у человека был горб, как у Квазимодо; кроме этого, все тело человека казалось перекрученным и изломанным, как будто прибой долго швырял его о скалы.

На горбе красовалась замысловатая татуировка.

Марти нагнулся над телом, стараясь не втягивать в себя воздух.

Татуировка изображала акулью пасть, протянувшуюся по спине от одной подмышки до другой. Пасть была распахнута и вся окантована белыми острыми клинышками зубов. Изображение было выполнено с безумной дотошностью – черный провал казался объемным.

«Кто-то из местных», – понял Марти. Что ж, сейчас он вернется, пропустит пару стаканчиков с Томми и Ником, а потом сообщит куда нужно, что-де несчастный Айокуа выпал из своего дрянного каноэ, или на чем тут эти ребята рассекают. Спешить некуда – парню-то все равно уже ничем не поможешь.

Марти выпрямился и постучал по горбу утопленника ударной частью клюшки, ожидая, что металл гулко шлепнется о забитую черной краской увлажненную кожу.

Но «голова» клюшки вдруг исчезла в этой нарисованной тьме – будто он сунул ее в какую-то дыру.

– Бляха! – выпалил Марти. Он отдернул клюшку назад. Увы, не так быстро, как следовало бы. Челюсти акулы сомкнулись. Ее острые кипенно-белые зубы лязгнули по рукоятке.

Он потерял несколько драгоценных мгновений, тщась вырвать свой спортивный инвентарь – дорогую модель, марки «Шервуд», – но потом понял, что проигрывает это перетягивание каната и отпустил рукоятку, будто та вдруг накалилась. Он развернулся, готовясь бежать, но не успел и трех шагов сделать, как в скалах впереди что-то мелькнуло.

– Томми? – прошептал он. – Ник? – Даже зовя их по имени, он понимал – это не Ник и уж точно не Томми. В просветах лавовых глыб метались неясные тени.

«Я не буду кричать, – велел себе Марти, но почувствовал, как его мужество утекает вместе с мочой по штанине. – Я не закричу. Всего этого не может быть. Это какой-то глупый розыгрыш – вроде того, как Томми однажды подослал ко мне на день рождения проститутку, наряженную как офицер полиции. Нет, вопить нет смысла».

Но когда зубы акулы сомкнулись на его лодыжке, Марти все-таки завопил.

Томми и Ник уже стоят у своих гольф-каров, когда до их ушей доносятся крики. Они останавливаются, вслушиваются. Ветер ревет так громко, что кричащий, должно быть, напрягает легкие с ужасной силой – раз его все еще слышно.

Томми поворачивается к Нику.

– Наш мудак, верно, ногу сломал, – замечает он.

– Или же его змея цапнула, – опасливо предполагает Ник, чье лицо в отблеске вулканического света выглядит мертвенным.

Томми извлекает из кармана злополучную сигару, закусывает.

– На Гавайях нет змей, балда. Я над тобой подшутил.

Ник мечет в него свирепый взгляд.

Томми вздыхает и направляется к лавовому лабиринту.

– Алло! – окликает его Ник. – Ты серьезно хочешь вляпаться в тамошнее овечье дерьмо?

Томми останавливается на краю поля.

– А ты что предлагаешь – просто бросить его?

Ник на мгновение задумывается.

– Может быть, нам следует обратиться за помощью?

Томми корчит кислую мину.

– Ага, а потом мы такие возвращаемся с подмогой, не находим его этой ночью из-за проклятой тьмы, к утру его уже уносит на хрен в море. Мы возвращаемся, говорим его дылде – извини, Конни, мы, блин, пытались… ага, ага. Он просто застрял ногой в скале, бьюсь об заклад.

Ник кивает, но остается в машине.

– Идешь со мной? – спрашивает Томми. – Или ты собираешься остаться здесь, и пусть Марти считает тебя трусливой крысой до конца твоей жалкой жизни?

Ник немного думает, кивает и вылезает из гольф-кара. Шагает в сторону лавовых полей – затем внезапно оборачивается, идет обратно к машине, достает из сумки клюшку со стальным набалдашником и с ней наперевес подходит к Томми.

– На кой хрен тебе это? – Томми приподнимает бровь.

– Не знаю, – отвечает Ник. – Вдруг там что-то… опасное.

К тому моменту крики из лабиринтов ауа уже прекратились.

Томми с отвращением качает головой.

– Чувак, это ведь Гавайи, а не Нью-Йорк. Там нет никого, с кем бы мы не справились. Строго говоря, там один только Марти, и мы ему сейчас позарез нужны. – Он шагает между камнями, следуя слабому следу, оставленному на белом песке спортивными кроссовками их друга.

Через мгновение крики начинаются снова. На этот раз – в два голоса. На фарватере их некому услышать, а здания курорта – просто столпы огоньков вдали, затененные пальмовыми кронами. Сквозь поры в нагромождениях ауа свистит ветер, вторя шороху листьев. Прибой разбивает буруны о невидимый берег. Вскоре после этого крики снова замолкают, и только рев ветра и шум прибоя разносятся в ночи.

Глава 2

Духом славны Гавайев отпрыски, честь земли берегут припеваючи,

Даже в пору прихода Вестника – злосердечного, растлевающего…

Эллен Райт Пендергаст. Меле’ай Похаку («Песнь камнеедства»)

В Центральном парке сегодня вьюжило. С пятьдесят второго этажа небоскреба из стали и стекла Байрон Тромбо наблюдал, как снег частично скрывает черные скелеты деревьев, окаймляющих Овечий луг далеко внизу, и пытался вспомнить, когда в последний раз гулял по парку. Это было много лет назад – вероятно, еще до того, как он заработал свой первый миллиард. Может быть, даже до того, как он скопил первый миллион. Да, вспомнил он теперь, четырнадцать лет назад – когда ему было двадцать четыре и он был еще новичком в этом городе, воодушевленным чрезвычайно прибыльным биржевым крахом в Индианаполисе и готовым взять Нью-Йорк штурмом. Он вспомнил, как смотрел на небоскребы, торчащие над деревьями Центрального парка, и прикидывал, в каком из зданий лучше всего разместить свой офис. В тот далекий весенний день он и не подозревал, что построит собственный пятидесятичетырехэтажный небоскреб, на четырех самых верхних этажах которого разместятся его деловой центр и пентхаус.

Архитектурные критики окрестили небоскреб «фаллическим чудовищем», в то время как остальной мир повелся называть как само здание, так и его хозяина «Крупный Тромб». Кто-то пытался дать ему прозвище «Тромб-Тауэр», но сходство с названием башни Дональда Трампа – человека, которого Байрон на дух не переносил, – до того разъярило миллиардера, что он потратил немало средств (и озвучил еще больше угроз по самым разным адресам) на то, чтобы извести этот, в сущности, невинный таблоидный штамп под корень. Ну а с Тромбом он мог смириться – ведь так его называли даже в семье, лет этак с тринадцати.

Сейчас Тромбо крутил педали тренажера в своем кабинете на пятьдесят втором этаже, у стыка двух стеклянных стен, образующего своего рода выступ высоко над Пятой авеню и парком. Снежные хлопья плыли в нескольких сантиметрах от его лица, восходящие потоки ветра уносили их ввысь, вдоль фасада монструозного здания. Снег валил так густо, что Байрон едва мог разглядеть темные пики Дакоты на западной стороне парка.

Хотя он даже не смотрел в этот момент наружу. За ухом у него висела мобильная гарнитура, и, то и дело теряя дыхание, Тромбо рявкал отрывисто в маленький микрофон, неустанно крутя педали. Хлопковая футболка облепила его массивную грудь и лопатки, промокнув от пота.

– Что значит, еще трое гостей исчезли?

– То и значит, – откликнулся голос Стивена Риделла Картера, менеджера курортного отеля «Тромбо Мауна-Пеле» на Гавайях. Картер звучал устало – в Нью-Йорке было 8:30 утра, а это означало, что на Большом острове сейчас 3:30 ночи.

– Срань, – ругнулся Тромбо. – С чего ты решил, что они пропали – вдруг они только что ушли?

– Они не выходили с территории, сэр. На воротах круглосуточно дежурит человек.

– Так они могут быть внутри курорта. В одной из этих – как их называют?– хале. В этих хижинах из травы.

В трубке раздалось что-то похожее на легкий вздох.

– Эти трое отправились вечером играть в гольф, мистер Тромбо. Выехали тогда, когда еще даже не смеркалось. Когда они не вернулись к десяти, наши парни отправились на поле и нашли там их гольф-кары – недалеко от четырнадцатой лунки. Клюшки тоже нашлись – почти все в машинах, но две штуки валялись ближе к морю, в камнях.

– Вот срань, – повторил Тромбо, жестом подзывая к себе Уилла Брайанта. Его первый помощник, молодой афроамериканец, кивнул и взял сотовый начальника со стола, присоединяясь к разговору.

– Другие исчезали не на поле для гольфа, так? – спросил Уилл.

– Так, – уставшим голосом подтвердил Картер. – Двух женщин из Калифорнии в прошлом ноябре в последний раз видели на пробежке у скал с петроглифами. Семья Майерсов – родители и четырехлетняя дочь – отправилась после заката погулять у лагуны рыбаков, никто с тех пор так и не вернулся. Повар Паликапу шел с работы через лавовые поля к югу от поля для гольфа…

Уилл Брайант поднял растопыренную пятерню свободной руки и четыре пальца той, которой держал телефон.

– Ага, итого – девять, – согласился Тромбо.

– Прошу прощения, сэр? – спросил Стивен Риделл Картер через помехи междугородной связи.

– Да ничего такого серьезного, – прорычал Тромбо. – Послушай-ка, Стив, сможешь на несколько дней отвадить прессу от этого случая? Хотя б денька на два…

– Дня на два? – Голос Картера обрел встревоженные нотки. – Но, мистер Тромбо, как у меня, по-вашему, должно получиться?.. Контакты с копами есть у всех местных журналистов. Как только мы сообщим о происшествии утром, и полиция штата, и ребята из местного убойного отдела в Кайлуа-Кона, и этот тип из ФБР, Флетчер, нагрянут к нам. Как только я позвоню утром…

– Не вздумай звонить. – Тромбо перестал крутить педали, сделал глубокий вдох. Под его ногами облака льнули к фасаду небоскреба.

На линии временно воцарилась тишина. Наконец Картер сказал:

– Это противозаконно, сэр.

Байрон Тромбо прикрыл микрофон гарнитуры потной ладонью и повернулся к референту Брайанту.

– Кто принял на работу этого сопляка?

– Вы сами и приняли, сэр.

– Я принял, я и уволю, – буркнул Тромбо, отводя от микрофона руку. – Стив, ты меня слышишь?

– Да, сэр.

– Ты же помнишь, что завтра у меня в Сан-Франциско встреча с командой Сато?

– Конечно, сэр.

– Ты знаешь, как важно для меня избавиться от этой треклятой долговой ямы под названием «курорт», пока не потеряна большая часть вбуханных в нее денег?

– Знаю, сэр.

– А знаешь ли ты, как тупы Хироши Сато и его инвесторы?

Картер смолчал в ответ.

– В восьмидесятых эти парни потеряли половину своих денег, скупая Лос-Анджелес, – уверенно продолжал Тромбо, – а в девяностых надумали спустить и остаток, вложившись в Мауна-Пеле и в уйму иных убыточных проектов на Гавайях. Поэтому, Стив… Эй, Стив?

– Сэр?..

– Эти ребята могут быть глупыми, но они не слепые и не глухие. Прошло три месяца с момента последнего инцидента – пусть думают, что ситуация там выровнялась. Арестовали этого гавайского смутьяна – как его там звали?

– Джимми Кахекили, – помог Картер. – Он не смог внести залог, так что его все еще держат в тюрьме в Хило, и он точно не мог…

– Мне глубоко плевать, мог он или нет. Главное, чтобы япошки не подумали, что убийца все еще бродит по острову. Они трусливы, что крысы. Их туристы боятся ездить в Нью-Йорк, в Лос-Анджелес, в Нью-Йорк и в Майами – блин, у них столько говна в штанах, что они вряд ли осмелятся куда-то поехать в США. Но Гавайи – другое дело. Думаю, их тешит мысль, что там нет оружия… ну и раз уж они владеют целой половиной тамошних активов, чокнутых американцев с пушками там нет. В любом случае я хочу, чтобы Сато и его компания думали, что Джимми Кахека… как его там… в общем, пусть думают, что это он всех убил и больше такое не повторится. По крайней мере, пока контракты не подписаны и не скреплены семью печатями. Три денечка, Стивен. Максимум – четыре. Это что, слишком?

На другом конце провода – тишина.

– Стив?..

– Мистер Тромбо, – послышался усталый голос, – вы знаете, как трудно было заткнуть персоналу рот после других инцидентов? Людей приходилось возить на автобусе из Хило, а теперь, когда вулкан нежданно-негаданно проснулся и…

– Эй, – перебил его Тромбо, – вулкан чуть ли не первая наша достопримечательность, так ведь? Разве мы не пиарили его везде и всегда? И где же эти чертовы туристы теперь, когда извержение в разгаре?

– …и лава залила одиннадцатое шоссе, сделав его непригодным для движения, мы вынуждены нанимать временных рабочих в Ваймеа, – закончил Картер невозмутимо. – Ребята, которые нашли гольф-кары, уже раструбили об этом своим друзьям. Даже если я нарушу закон и не позвоню в полицию, случай никак не останется в секрете. Кроме того, у пропавших без вести есть семьи и друзья…

Тромбо так крепко вцепился в руль своего велотренажера, что его костяшки пальцев побелели.

– На какой срок у этих мудозво… в смысле, у этих пропавших гостей… были путевки?

Повисла пауза.

– На семь дней, сэр.

– И как долго они пробыли, прежде чем исчезли?

– Только сегодня днем прибыли, сэр… в смысле, вчера.

– Значит, их никто не ждет в ближайшие шесть суток?

– Да, сэр, но…

– А мне нужны всего три гребаных дня, Стив.

В микрофоне нерешительно затрещали помехи.

– Мистер Тромбо, я могу обещать вам только двадцать четыре часа. Мы сможем представить это как внутреннее расследование на первых порах – вроде как нужно убедиться, что кто-то куда-то реально пропал, – но потом все равно придется иметь дело с ФБР. Они и так недовольны нашим сотрудничеством после предыдущих исчезновений. Думаю, что…

– Помолчи минутку, – прервал его Байрон, выключил микрофон и повернулся к Брайанту. – Ну, что думаешь?

Секретарь тоже поставил вызов на телефоне на удержание.

– Думаю, он прав, мистер Тромбо. Копы все равно узнают через день или два. Если покажется, что мы пытаемся что-то скрыть, что ж… мы сделаем только хуже.

Байрон кивнул и глянул на парк. Метель затянула его от края до края траурным крепом, озеро превратилось в подобие белого блюдца. Вздернув подбородок, богач расплылся в шкодливой улыбке.

– Какие планы на ближайшие дни, Уилл?

Брайанту не нужно было заглядывать в бумаги, чтобы ответить:

– Этим вечером команда Сато приземлится в Сан-Франциско. На завтрашний день у вас запланировано начало переговоров с ними. После завершения переговоров, если мы придем к общему решению, Сато и его инвесторы хотели бы провести еще два дня играя в гольф в Мауна-Пеле, прежде чем вылететь обратно в Токио.

Улыбка Тромбо сделалась еще шире.

– Значит, пока что они в Токио?

Брайант взглянул на часы:

– Так точно, сэр.

– Кто там с ними? Бобби?

– Конечно, сэр. Бобби Танака – наш лучший японский агент. Он свободно говорит по-японски и отлично ладит с типами калибра Сато.

– Тогда мы сделаем вот что. Позвони сейчас Бобби и скажи, что встреча переносится на Мауна-Пеле. Дела хорошо спорятся, когда еще и в гольф есть возможность поиграть – так ведь?

Уилл поправил галстук. В отличие от начальника, крайне редко облачавшегося в деловой костюм, он носил костюм от Армани.

– Думаю, я понял вас, сэр.

– Еще бы. – Тромбо усмехнулся. – Если хочешь замерить пульс, лучше держать пальцы прямо на запястье, а не пихать их в задницу, я же прав?

И все же Брайант колебался:

– Японцы не любят, когда планы меняются на ходу. Это для них мэйваку[2], понимаете?

Тромбо слез с велотренажера, прошел к своему столу, схватил полотенце со стойки и вытер лоб.

– Мне плевать, честно. Кроме того – им что, плевать на оживший чертов вулкан?

– Оба вулкана проснулись, – заметил Уилл. – Я так понимаю, прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как…

– Да-да, уловил, – прервал его Байрон. – Не думаю, что на нашем веку такое еще раз случится – так ведь считает доктор Гастингс, наш прикормыш-вулканолог? – Он снова включил микрофон. – Стиви, ты еще здесь, мальчик мой?

– Да, сэр, – откликнулся Стивен Риделл Картер, который был старше Байрона Тромбо на добрых пятнадцать лет.

– Слушай, дай нам двадцать четыре часа. Проведите внутренний обыск, перекопайте побережье, сделайте все возможное, чтобы ФБР вас по головке потрепало. А уж потом можно и полицию вызвать. Но сутки спокойной деловой атмосферы – это то, что нужно мне позарез.

– Вас понял, сэр. – Голос Картера звучал отнюдь не радостно.

– И подготовь президентский номер и мою личную хижину. Я прилечу вечером, и примерно в то же время прибудет команда Сато.

– Сюда, сэр? – всполошился Картер.

– Да, Стив. Если вдруг хочешь получить комиссионные в один процент от сделки, не говоря уж о щедрой прощальной премии, устрой, чтобы все было тихо-мирно, пока мы любуемся вулканом и обсуждаем наши дела. Когда юристы поставят последнюю точку и напишут все, что нужно, мелким шрифтом – можешь на узкоглазых хоть психопата с бензопилой спустить, я возражать не стану. Но не раньше, чем сделка будет заключена, – я понятно выражаюсь?

– Да, сэр, – сказал Картер натянуто, – но вы же понимаете, что осталось всего несколько десятков гостей, мистер Тромбо? Реклама была очень плохой… Если люди Сато заметят, что тут пятьсот номеров и примерно столько же хижин пустуют…

– Мы просто скажем им, что разогнали шумную толпу в честь их прибытия, – нашелся Байрон. – Мол, полюбуйтесь на плюющуюся лавой гору в поэтической тишине, гости дорогие. Если честно, мне по барабану, что мы им скажем, главное – пусть купят наш курорт. Держи руку на пульсе ситуации, Стиви. Не в заднице.

– Хорошо, сэр, но…

Тромбо сбросил вызов.

– Ладно. Распорядись подать вертолет на крышу через двадцать минут. Позвони на аэродром, пускай готовят «Гольфстрим» к вылету. Звякни Бобби и скажи, что, если он хочет и дальше работать на меня, пусть умаслит Сато и приведет его ораву на Гавайи. Еще свяжись с Майей… нет, ее я сам наберу. Ты позвони Бики, скажи, что меня день-другой не будет. Только не выдавай, куда я отправляюсь. Пошли второй «Гольфстрим» отвезти ее в дом на Антигуа и передай, что я прилечу, как только покончу с делами. И еще… где сейчас носит Кейтлин, черт бы ее побрал?

– Она здесь, сэр, в Нью-Йорке, – ходит по адвокатам.

Тромбо недовольно фыркнул. Войдя в отделанную мрамором ванную рядом с кабинетом, он пустил воду. Стеклянная стена душевой тоже открывала вид на парк. Тромбо стянул футболку, снял шорты.

– Будь они прокляты, ее адвокаты, и чтоб самой ей пусто было. Просто проследи, чтобы она не узнала, где я или где Майя, хорошо?

Уилл кивнул и последовал в ванную вслед за начальником.

– Мистер Тромбо, вулкан в последнее время слишком активен.

– Что? – переспросил Байрон, намыливая волосатые плечи.

– Вулкан ведет себя чертовски странно. По словам Гастингса, подобной сейсмической активности на юго-западном желобе не было с двадцатых годов. Похоже, за все это столетие ничего подобного там не творилось.

Тромбо, пожав плечами, сунул голову под струю.

– И что? Я всегда думал, что, если гора рванет, туристы туда косяками потянутся! – крикнул он сквозь шум воды.

– Да, сэр, но есть проблема с…

Но Тромбо не слушал референта.

– Я потолкую с Гастингсом из самолета. А ты позвони Бики и вели Джейсону собрать мой саквояж. Да, еще передай Бриггсу, что со мной полетит только он. Незачем шугать япошек армией охранников.

– Может, это и разумно, но…

– Давай, шевелись. – Байрон Тромбо упер мясистые руки в стену из стекла, глядя на заснеженный парк внизу. – Мы продадим курорт япошкам – самой тупой кодле узкоглазых со времен генералов, которые надоумили Хирохито бомбить Перл-Харбор. Продадим – и начнем на вырученные деньги новый, куда более прибыльный проект. Биржа еще содрогнется под нашей поступью. – Повернувшись, Байрон уставился сквозь струю воды на референта. Мелкий водяной пар искажал образ Тромбо, превращая его в какого-то языческого алчного божка. – Ну же, Уилл, время не ждет.

Кивнув, Брайант приступил к своим обязанностям.

Глава 3

В моем сердце всегда горело желание провести остаток дней там, на Сандвичевых островах, высоко в этих горах с панорамой раскинувшегося перед ними синего моря.

Марк Твен

Однажды, когда ее спросили, почему она не летает самолетами, тетя Бини – тогда ей было семьдесят два года, а теперь девяносто шесть, и она все еще была жива – взяла книгу по истории работорговли и продемонстрировала своей племяшке Элеоноре Перри рисунок, изображающий рабов, стиснутых между палубами в пространстве высотой менее метра.

– Смотри, как они лежат здесь – голова к голове, ноги к ногам. Не в силах двинуться, все в грязи и нечистотах, – сказала тетя Бини, указывая на картинку своей костлявой рукой в старческих пигментных пятнах. Цветом ее кожа уже тогда напоминала Элеоноре «Кэмпбелл», дешевый консервированный суп.

Тогда, двадцать четыре года назад, когда ей только исполнился двадцать один год и она получила диплом Оберлина, колледжа, где она ныне преподавала, Элеонора, взглянув на изображение невольничьего барка со сложенными, будто вязанки дров, африканцами, поморщилась и сказала:

– Вижу, тетя Бини. Но какое это имеет отношение к тому, что ты отказываешься лететь во Флориду, чтобы повидать дядю Леонарда?

Тетя Бини насмешливо фыркнула.

– Знаешь, почему из этих бедных ниггеров сложили штабель – даже зная, что так половина из них погибнет при переправке?

Элеонора покачала головой и снова сморщила нос – на этот раз при слове «ниггер». Термин «политкорректность» еще не был введен в обиход, когда она окончила Оберлин в семидесятых, но выражаться в подобном ключе уже тогда считалось проявлением очень дурного тона. Пускай тетя Бини могла бы считаться наименее предвзятой из всех, кого только знала Элеонора, речь старухи ясно выдавала тот факт, что она родилась до рубежа веков.

– И почему же?

– Из-за денег, – ответила тетя Бини, захлопывая книгу. – Из-за выгоды. Если они запихивали в трюмы шестьсот негров штабелем, и из них триста человек умирали, это все еще было выгоднее, чем перевезти четыреста душ в более-менее нормальных условиях и потерять из них, скажем, сто пятьдесят.

– Все равно не понимаю… – Тут до Элеоноры дошло. – Гм, тетя Бини, в самолетах не так уж много народу.

Пожилая женщина в ответ лишь приподняла бровь.

– Ну ладно, там тесновато, – согласилась Элеонора. – Но рейс до Флориды занимает всего несколько часов, и, если кузен Дик встретит и проводит тебя на машине, вся дорога займет не больше трех дней… – Она запнулась на полуслове, когда тетя снова показала ей картинку с рабами, словно говоря: «Думаешь, они так спешили попасть туда, куда их везли?»

Теперь, почти четверть века спустя, Элеонора летела на высоте двадцати пяти тысяч футов, сдавленная между двух тучных мужчин в креслах по соседству, слушала гул голосов трехсот пассажиров, одним глазом смотрела скверно снятую киношку, которую крутили на мини-экранчиках, вделанных в спинки сидений,– и думала о том, как же тетя Бини права. Как ты летишь – не менее важно, чем то, куда ты летишь.

Не на сей раз, увы.

Вздохнув, Элеонора достала из-под сиденья дорожную сумку и, порывшись в ней, извлекла дневник тетушки Киндер в кожаном переплете. Пассажир справа астматически всхрапнул во сне и навалился потным плечом на ее руку, заставив ее отодвинуться к толстячку слева. Не глядя открыв дневник на нужной странице – таким знакомым он стал для ее пальцев в последнее время, – Элеонора углубилась в чтение.

Из дневника тетушки Киндер

3 июня 1866 года, на борту «Бумеранга»

Хотя у меня все еще есть сомнения по поводу этой последней поездки к вулкану на Гавайях и я гораздо сильнее надеялась провести мирную неделю в гостевом доме мистера и миссис Лайман в Гонолулу, вчера я была убеждена, что это, вероятно, будет моей единственной возможностью увидеть действующий вулкан. Итак, сегодня утром я взошла на борт в приподнятом настроении и помахала на прощание всем тем, кто делал времяпрепровождение последних дней столь же освежающим, сколь и поучительным делом. Наша «группа» состоит из старой миссис Лайман и ее племянника Томаса, а также няни мисс Адамс, мастера Грегори Вендта (наиболее скучного из известных мне близнецов Смитов – на балу в Гонолулу он казался сущим павлином!), мисс Драйтон из приюта, преподобного Хаймарка (это отнюдь не тот молодой красавец пастор, которого я поминаю с поводом и без оного, а монументальный старец, до того громко сморкающийся при каждом удобном случае, что я с удовольствием оставалась бы в своей каюте, не будь там тараканов!) и буйного молодого корреспондента сакраментской газеты, которую, к счастью для меня, мне никогда не доводилось читать. Этого господина зовут мистер Сэмюэл Клеменс, но о серьезности его творчества кое-что говорит тот факт, что он хвастается тем, будто публиковал свои очерки под «остроумным» псевдонимом – Томас Джефферсон Снодграсс.

Даже если не считаться с открыто вульгарным тоном, особой склонностью к несолидному мальчишеству и высокомерием по поводу того, что он-де был единственным корреспондентом на Сандвичевых островах, когда две недели назад сюда пригнали переживших крушение злосчастного клипера «Шершень», мистер Клеменс все еще мнится мне самым бесчестным и хвастливым типом на всем белом свете. Свои скверные манеры он приправляет постоянными упражнениями в бахвальстве и злословии, но большинство его эскапад выглядит так же жалко, как его поникшие усики. Сегодня, когда наш почтовый корабль «Бумеранг» отчалил из гавани Гонолулу, этот Клеменс представил миссис Лайман и еще нескольким людям из нашей группы свой «блестящий горячий отчет» о сорокатрехдневном испытании выживших с «Шершня» в открытом море. Я не могла не задать несколько вопросов, имея в виду знания, полученные от прекрасной миссис Олвайт, жены преподобного Патрика Олвайта. Миссис Олвайт, волонтер в больнице, доверила мне эти сведения, когда в Гонолулу случай с «Шершнем» еще был у всех на слуху.

– Мистер Клеменс, – невинным тоном осведомилась я, сохраняя позу завороженной поклонницы его талантов, – вы утверждаете, что имели с капитаном Митчеллом и некоторыми другими выжившими разговор?

– О да, мисс Стюарт, – ответил рыжеволосый корреспондент. – Обязанностью и, более того, профессиональным удовольствием было для меня допросить этих несчастных.

– Обязанность, без сомнения, чрезвычайно плодотворная для вашего продвижения по службе, – осторожно заметила я.

Корреспондент откусил кончик сигары и сплюнул его за перила, будто находился в каком-нибудь салуне. Он не заметил, как миссис Лайман вздрогнула, а я сделала вид, что такие манеры на этом корабле допустимы.

– Действительно, мисс Стюарт, – ответил он, – я бы даже сказал, что это сделает меня самым известным парнем на Западном побережье. – Чести ради, мистеру Клеменсу уже не то тридцать два, не то тридцать три года, и вряд ли его все еще можно неиронично называть «парнем».

– Да, мистер Клеменс, – подхватила я, – как же вам повезло оказаться в госпитале, когда туда доставили капитана Митчелла и других. Ведь вы встречались с ними в госпитале, не так ли?

Журналист выпустил клуб дыма и откашлялся с явственным дискомфортом.

– Вы были в госпитале, мистер Клеменс?

Он прочистил горло.

– Да, мисс Стюарт, интервью взято именно в госпитале, когда капитан Митчелл находился там на излечении.

– Вы были там лично, мсье Клеменс? – Мой голос сделался дотошнее, настойчивее.

– Ну… знаете ли… нет, – кое-как выдавил из себя рыжеволосый борзописец. – Я послал вопросы через своего друга, мистера Энсона Берлингема.

– Да-да! – воскликнула я. – Мистер Берлингем, новый посол в Китае! Я видела его на балу в миссии. Но скажите, мистер Клеменс, как журналист такого таланта и опытности мог доверить столь важное дело эмиссару? Что помешало вам лично посетить капитана Митчелла и его спутников, которые едва не стали каннибалами?

Эта моя фраза подсказала мистеру Клеменсу, что он имеет дело с лицом информированным, и он явно занервничал под взглядами нашей маленькой группы.

– Я… Я был недееспособен, мисс Стюарт.

– Надеюсь, хотя бы не больны? – спросила я, будучи прекрасно знакома с причиной, вынудившей его обратиться к м-ру Берлингему.

– Нет, не болен. – Мистер Клеменс обнажил зубы в улыбке. – Просто в предыдущие дни я слишком много ездил на лошади.

Я закрылась веером, как пансионерка на первом балу.

– Вы имеете в виду…

– Да, я имею в виду мозоли от седла, – заявил он с дикарским торжеством. – Размером с серебряный доллар. Я не мог ходить почти неделю и вряд ли еще когда-нибудь в жизни усядусь на спину какому-нибудь четвероногому. Хотелось бы мне, мисс Стюарт, чтоб на Оаху существовали языческие обряды с жертвоприношением лошади, чтоб на ближайшем из них в жертву принесли ту клячу, что причинила мне этакие страдания.

Мисс Лайман, ее племянник, мисс Адамс и другие не знали, что и ответить на подобную тираду, пока я продолжала обмахиваться веером.

– Что ж, благодарение мистеру Берлингему, – промолвила я. – Будет справедливо, если он тоже прослывет знаменитым в обществе честных людей Западного побережья.

Мистер Клеменс глубоко затянулся сигарой. Ветер крепчал по мере того, как мы уходили в открытое море.

– Мистера Берлингема ждет фортуна в Китае, мисс Стюарт.

– Трудно судить, кого какая ждет фортуна, – произнесла я. – Можно только увидеть, достигается ли она собственными силами – или к ней идут по чужим головам.

Закрыв дневник, Элеонора обнаружила, что пассажир, сидящий слева, с интересом уставился на нее.

– Интересная книжка? – осведомился он, улыбаясь неискренней улыбкой завзятого коммивояжера. Он был в возрасте, явно старше на несколько лет ее самой.

– Еще какая,– ответила она, закрывая дневник тетушки Киндер и пряча его обратно в рюкзак, а сам рюкзак пинком отпасовывая под сиденье впереди себя. Как же тут тесно… сущий корабль рабов.

– Вы тоже собираетесь на Гавайи? – спросил мужчина.

Поскольку рейс из Сан-Франциско в аэропорт Кихол-Кона не подразумевал пересадок, Элеонора сочла, что вопрос не заслуживает ответа.

– Я из Эванстона, – сказал пассажир с улыбкой коммивояжера. – Кажется, я видел вас в самолете из Чикаго во Фриско.

– Допустим, – без интереса ответила она.

– Я торговый агент, – продолжал как ни в чем не бывало этот докучливый тип. – Моя отрасль – микроэлектроника; игры главным образом. Я и еще двое парней из филиала на Среднем Западе выиграли путевку за продажи. У меня есть четыре дня в «Hyatt Regency Waikoloa» – это отель, где можно поплавать с дельфинами, без шуток.

Элеонора одобрительно кивнула.

– Я не женат, – сказал продавец игр. – Ну, разведен, если быть точным. Вот почему я путешествую один. Двое других получили два билета в курортный отель, но компания выдает только один билет, если служащий не женат. – Толстяк одарил ее неуклюжей улыбкой, которая стала немного более честной из-за явственной горечи в ней. – Именно поэтому я лечу на Гавайи один.

Элеонора понимающе улыбнулась, игнорируя невысказанный вопрос: «Ты-то почему летишь на Гавайи одна?».

– Вы же тоже остановитесь в пансионате? – наконец спросил ее сосед после долгого молчания.

– В Мауна-Пеле, – сказала Элеонора. На крошечном экране в пяти рядах от них Том Хэнкс рассказывал что-то развеселое жующим пассажирам.

Продавец игр присвистнул:

– Ух ты! Это ведь самый дорогой курорт на Большом острове, так? Дороже Мауна-Лани, Кона-Виллидж… и даже Мауна-Ки.

– Я и не знала. – Это было не совсем так. Еще в Оберлине, когда она покупала путевку, дама из турагентства пыталась убедить ее, что другие курорты не хуже и намного дешевле. Конечно, она не упомянула про убийства, но сделала все, чтобы отговорить Элеонору от Мауна-Пеле. Когда та все же настояла на своем, от озвученной суммы у нее перехватило дыхание.

– Этот Мауна-Пеле, как я слыхал, – новая песочница для миллионеров, – продолжал делиться информацией коммивояжер. – Что-то такое говорили по ящику. Вы, должно быть, долго копили на поездку. – Он ухмыльнулся. – Или ваш муж очень неплохо зарабатывает.

– Я преподаю.

– Правда? И в каком классе? Вы похожи на мою учительницу из третьего класса.

– Я работаю в Оберлине. Не в школе.

– А где это?

– Колледж в Огайо.

– Интересно, – заметил продавец игр тоном, утверждавшим что-то явно обратное. – И что же вы преподаете?

– Историю культуры восемнадцатого века. Эпоха Просвещения – мой конек.

– М-м-м, – промямлил докучливый тип, явно затрудняясь с тем, как продолжить этот разговор. – Так вот, Мауна-Пеле… его вроде бы недавно выстроили. Это дальше на юг, чем все другие курорты. – Он явно силился вспомнить все, что только слышал про Мауна-Пеле.

– Да, – подтвердила Элеонора. – Это далеко вверх по побережью Южной Коны.

– Убийства! – воскликнул вдруг продавец, щелкнув пальцами. – Там сразу же после открытия прошлой осенью произошла целая серия убийств. Я видел кое-что об этом в криминальных сводках.

– А я вот первый раз слышу. – Элеоноре стоило большого труда не выдать себя. Она потянулась к рекламному буклету, торчащему из сетчатого кармашка впереди.

– Да ладно? Там не один человек погиб или пропал без вести – что-то в этом роде. Неподалеку от курортного отеля, построенного Байроном Тромбо – Большим Тромбом! К ответственности вроде как привлекли какого-то сумасшедшего гавайца.

Элеонора вежливо улыбнулась, изучая объявления на спинке кресла. Том Хэнкс на экране отпустил очередную остроту, и пассажиры в наушниках захихикали, продолжая жевать.

– Вот уж не думал, что после всего этого можно туда… – начал было продавец игр, но его прервал голос из репродуктора:

– Леди и джентльмены, прослушайте сообщение пилота. Мы примерно в сорока минутах лёта к северо-востоку от Большого острова и только начинаем спуск к аэропорту Кихол-Кона, но… гм-м-м… нам только что сообщили из Центра Гонолулу, что все движение в Кону перенаправляется в Хило на восточном побережье. Причиной этого, вероятно, является событие, привлекшее кого-то из вас на остров в эту пору,– а именно активность двух вулканов на южной оконечности острова, Мауна-Лоа и Килауэа. Опасности нет, выбросы не угрожают каким-либо заселенным районам, но сегодня днем сильные ветры дуют с востока, а эти два вулкана выбрасывают в воздух много пепла и грязи. Это создает своего рода слой смога на высоте пятнадцати тысяч футов – и правила полетов не позволяют нам пролетать через него, даже если реальной опасности нет. Поэтому мы приземлимся в международном аэропорту Хило в самом центре острова. Просим у вас извинения за вынужденные неудобства. Вам предоставляется возможность за счет компании добраться до берега Коны иными транспортными средствами – и, когда мы будем снижаться, обратите внимание на дело рук мадам Пеле[3]. О любых изменениях в графике мы известим отдельно. Mahalo.

Воцарилось молчание, почти сразу сменившееся недовольным ропотом пассажиров. Толстяк справа проснулся и начал ругаться себе под нос. Сосед слева вроде бы не слишком расстроился.

– Что означает «махало»? – спросил он.

– «Спасибо», – пояснила Элеонора.

Он удовлетворенно кивнул:

– Что ж, я все равно буду в Вайколоа вечером или завтра утром. Что такое сто миль, когда ты в раю?

Элеонора не отвечала. Она пододвинула к себе сумку и достала карту Большого острова, приобретенную еще в Оберлине. По острову проходило только одно шоссе. На севере от Хило оно было обозначено номером 19, а на юге – 11. В любую сторону до Мауна-Пеле – не менее сотни миль, какую сторону ни избери.

– Merde[4], – пробормотала она себе под нос.

Агент по продаже микроэлектроники расслышал ее, кивнул и расплылся в ухмылке.

– Ну да, ну да. Но падать духом нет смысла. Все равно ведь мы на Гавайях, верно же говорю?

Тем часом «Боинг-747» продолжил заход на посадку.

Глава 4

…только семь из тридцати двух извержений Мауна-Лоа с 1832 года произошли в юго-западной рифтовой зоне, и лишь два из них затронули территорию предполагаемого объекта.

Экспертное заключение о воздействии курорта на Гавайской Ривьере, декабрь 1987 года

– Что, мать твою, ты имеешь в виду, говоря, что мы не можем приземлиться в Коне? – громко возмущался Байрон Тромбо. Двадцать минут назад его личный «Гольфстрим-4», стоящий двадцать восемь миллионов долларов, обогнал битком забитый «Боинг-747», где летела Элеонора Перри, и начал заходить на посадку к югу от Мауи, готовый к последнему кругу вдоль западного побережья Большого острова. – Что за хрень? Я ведь из своего кармана оплатил целую прорву работ по расширению этого дерьмового аэропорта – и ты мне теперь говоришь, что мы не можем там приземлиться?

Второй пилот кивнул. Он перегнулся через спинку одного из коричневых кожаных сидений в салоне «Гольфстрима» и смотрел, как Байрон Тромбо крутит педали на своем велотренажере перед одним из больших круглых окон. Теплый, насыщенный вечерний свет падал на миллиардера, обряженного в футболку, шорты и спортивные кроссовки марки «Конверс Олл-Стар».

– Тогда просто передай им, что мы собираемся приземлиться, нравится им это или нет, – приказал Тромбо. Он слегка запыхался, но фоновый гул двигателей и вентиляторов «Гольфстрима» скрадывал сей факт. Второй пилот покачал головой.

– Не получится, сэр. Центр Гонолулу дает прямой запрет. Пепел реет прямо над районом Кайлуа-Кона и аэропортом Кихол. Правила не позволяют…

– Да вертел я эти правила на одном месте! – отрезал Тромбо. – Мне нужно попасть на остров этим же вечером – до того, как прибудет Сато со своей дерьмовой свитой. Погоди-ка… рейс япошек из Токио, надо думать, тоже задержат, верно?

– Верно, сэр. – Второй пилот пригладил свои короткие волосы.

– Значит, курс на Кихол-Кона, – заявил Тромбо. – Куда Сато, туда и мы. Передайте диспетчерам.

Второй пилот глубоко вздохнул.

– Из отеля в Хило нас может забрать вертолет…

– Ссал я на этот ваш вертолет, – отрезал Тромбо. – Если люди Сато высадятся в Хило и их оттуда придется волочь на вертушке аж на южный околоток острова – еще подумают, чего доброго, будто Мауна-Пеле находится в сотне миль от цивилизации.

– Ну, – заметил пилот, – справедливости ради, оттуда реально сто миль до…

Тромбо перестал крутить педали. Все его коренастое тело, пять футов восемь дюймов живого роста, опасно подобралось.

– Ты свяжешься с гребаным аэропортом по гребаному телефону или это должен сделать за тебя я?

Уилл Брайант шагнул к нему с телефоном в руке. «Гольфстрим» был оснащен системой спутниковой связи, которой позавидовали бы и в «Эйр Форс Уан».

– Мистер Тромбо, есть идея получше. У меня здесь на линии губернатор…

Байрон колебался всего секунду.

– Отлично, – бросил он и взял телефон, жестом велев второму пилоту вернуться в кабину. – Джонни, – начал он, – это старина Тромбо. Да-да, я рад, что тебе все понравилось, мы сделаем это снова, когда ты в следующий раз будешь в Нью-Йорке… Да, послушай, Джонни, у меня тут небольшая проблема… Я звоню с «Гольфстрима»… да… как бы то ни было, мы на последнем подлете к Кихолу, и вдруг возникает какая-то хрень насчет того, что нас нужно перенаправить в Хило…

Уилл Брайант, устроившись на темно-сером кожаном диване, который тянулся вдоль задней трети главной каюты, наблюдал, как Тромбо закатывает глаза и постукивает по столу, на котором все еще оставались тарелки после ужина. Мелисса, единственная стюардесса, вышла из камбуза и начала убирать со стола, готовясь к посадке.

– Да, да, я все это понимаю, – говорил Тромбо. Он опустился на сиденье у окна и взглянул на Мауна-Ки, на чьей вершине белые купола обсерватории сияли, будто снежные шапки. – Чего ты не понимаешь, Джонни, так это того, что сегодня вечером я встречаюсь с группой Сато в Мауна-Пеле, и если мы получим разрешение… да, вылетают где-то через час… если мы оба доберемся до Хило и нас перенаправят в Хило, то Сато и его ребята будут задаваться вопросом, что за свистопляску с Микки Маусом мы здесь устроили… ага. Ага. – Тромбо снова закатил глаза. – Нет, Джонни, речь о восьмистах миллионах долларов, в этот райончик вбуханных… Ну да… по крайней мере, еще одно поле для гольфа, и почти наверняка они захотят, чтобы к нему прилагалась целая россыпь кондоминиумов… Да, совершенно верно… членство в гольф-клубах в Японии обходится в пару сотен тысяч долларов за игру, и им куда дешевле купить это место и привезти сюда фанатов гольфа… да.

Тромбо поднял глаза, когда они пролетали к западу от вулкана Мауна-Ки, и в поле его зрения вырос огромный столб пепла от выброса с Мауна-Лоа и Килауэа. Облако серого смога и пара вспучилось над самой южной вершиной, приплющилось под воздействием мощнейших пассатов – и понеслось на запад, на добрую сотню миль окутав юго-западное побережье пеленой густого смога.

– Срань господня! – ругнулся он. – Нет, Джонни, извини… мы только что прошли над Мауна-Ки и посмотрели, что тут вулкан учинил. Да, впечатляет… но нам еще нужно приземлиться в Кихоле, и то же самое касается самолета Сато. Да, я знаю правила полетов. Но еще мне известно, что, вместо того чтобы строить свой собственный аэродром, я вложил свои деньги в благотворительный фонд развития ради тебя и твоих ребят. И я точно знаю, что приношу больше денег на этот чертов захолустный островишко с рецессией, чем кто-либо с поры Лоуренса Рокфеллера, с шестидесятых. Да… да… ну, Джонни, я ведь не прошу мне налоги скостить. Я хочу только сесть здесь сегодня же вечером, провести переговоры и продать Мауна-Пеле за любые деньги. Иначе через пару лет там все придет в упадок… а единственными гостями будут какие-нибудь одичавшие травокуры.

Тромбо отвернулся от окна и с минуту прислушивался. Наконец он посмотрел на Уилла Брайанта, усмехнулся и сказал в трубку:

– Спасибо, Джонни, дружище, ты лучший. Да… еще как… ты просто подожди, пока не увидишь студийную вечеринку, которую мы устроим, когда выйдет новый фильм со Шварценеггером… да, еще раз спасибо.

Тромбо выключил телефон и передал его Уиллу.

– Скажи ребятам в кабине, что нам нужно еще несколько минут покружиться, но им будет разрешено приземлиться в аэропорту Кихол-Кона, как только губернатор поговорит с Центром Гонолулу.

Брайант кивнул и посмотрел на облако пепла.

– Думаете, это безопасно?

Тромбо фыркнул.

– Назовите мне хоть одну стоящую вещь в жизни, в которой на все сто процентов можно быть уверенным, – возразил он и кивнул на телефон. – Свяжи меня с Гастингсом.

– Он, должно быть, дежурит в обсерватории Кека…[5]

– Да пусть хоть дрючит грека, мне насрать, – прорычал Тромбо, доставая манго из мини-холодильника под столом и от души вгрызаясь в спелый плод. – Вытащи его на линию, да поскорей.

«Гольфстрим-4» кружил в десяти милях от побережья Коала на высоте двадцать три тысячи футов, оставаясь к северу от полога серого дыма и пепла, вздымающегося над Мауна-Лоа и растекающегося на запад через Тихий океан. Солнце стояло низко, и мгла от извержения превратила западную сторону неба в некое абстрактное ало-малиновое полотно. Эффект был тревожным, как будто смотришь на закат сквозь дым от огромного горящего здания.

Время от времени, когда «Гольфстрим-4» разворачивался на южном краю петли, Тромбо мельком мог разглядеть сквозь дым само извержение – стену из оранжевого пламени, взметнувшуюся на тысячу футов (или даже более того) над четырехкилометровым вулканом. На юге еще один огненный столп отмечал извержение Килауэа. Пар от лавы, излившейся в море, поднялся выше облака пепла, растянув свои белые щупальца на тридцать тысяч футов окрест.

– Господи, все отели на острове забронированы на это шоу, а у нас пятьсот гребаных пустых номеров простаивают… – простонал он.

Уилл Брайант вернулся из кабины с вестями:

– Диспетчеры из Кихола вышли на связь. Можем приземлиться примерно через десять минут. Да, и доктор Гастингс – на линии. – Он протянул Тромбо мобильник, и тот подключил телефон к динамику, встроенному в подлокотник кресла.

Миллиардер поставил аппарат в специальное углубление на ручке кресла.

– Это хорошо, Уилл… Доктор Гастингс?

– Мистер Тромбо? – Вулканолог был старым, связь – плохой, и голос звучал, будто запись из какой-то отдаленной эпохи.

– Да, это я. Перехожу на громкую связь. Со мной мой помощник, Уилл Брайант. Мы садимся в аэропорте Кихол.

В трубке какое-то время помолчали.

– Я думал, он временно закрыт.

– Только что открылся снова, док. Я хотел бы узнать у вас кое-что об этом извержении.

– Да, конечно, мистер Тромбо, – буду рад обсудить с вами это, как того требует наш контракт, но боюсь, что сейчас я очень занят и…

– Я все понимаю, док, но загляните-ка еще раз в наш контракт. Он заключен раньше, чем вас взяли на работу в эту обсерваторию, и мы платим вам больше, чем они. Если бы я захотел, я мог бы заставить вас слезть на Мауна-Пеле и отвечать там на вопросы туристов.

Доктор промолчал.

– Но я этого не хочу. Я даже не прерываю ваших занятий чистой наукой с этими вулканами. Но у нас тут небольшое дельце на шестьсот миллионов долларов, и нам требуется ваша помощь.

– Продолжайте, мистер Тромбо.

– Так-то лучше. Итак, док, мы хотим знать, что здесь произошло.

Вздох прорезался в трубке между полос помех.

– Думаю, вы слышали об увеличении активности Макуавеовео в направлении юго-западного разлома и о выбросе из Оо-Купаианаха…

– Осадите коней, док. Я знаю Мауна-Лоа и Килауэа. Про все эти Мою-Попку и Оо-как-там-его я в первый раз слышу.

На этот раз вздох был явственно слышен.

– Мистер Тромбо, все это было в моем отчете за прошлый год.

– Объясните еще раз. – Байрон Тромбо не терпел возражений.

– Извержение Килауэа не имеет отношения к нашему делу. Что касается Оо-Купаианаха, там сейчас происходит самый мощный выход лавы после 1987 года. Лава также выходит из Пуу-Оо и Халемаума – это части вулканического комплекса Килауэа, – но она течет на юго-восток и непосредственно не угрожает курорту. Макуавеовео – главная кальдера Мауна-Лоа. – Хриплый голос Гастингса становился все более увлеченным. – Извержение идет вот уже трое суток, поток лавы быстро заполнил старые трещины и лавовые трубки…

– Погодите. – Тромбо поглядел в окно. – Это та огненная завеса, которая сейчас покрывает весь склон от лавового фонтана до берега?

– Да. Нынешнее извержение почти целиком повторяет сценарий семьдесят пятого и восемьдесят четвертого годов – лавовые фонтаны начинаются в Макуавеовео недалеко от вершины и распространяются по зонам грабена[6]. С той разницей, что на этот раз лава течет по юго-западной рифтовой зоне. В 1984 году активность была сосредоточена вокруг северо-восточной зоны…

– Ближе к Хило, – объяснил Уилл Брайант.

– Верно, – подтвердил Гастингс.

– А на этот раз весь шухер – на юго-западе, – протянул Тромбо задумчиво. – Прямо под боком у моего отеля.

– Вы правы.

– Значит ли это, что мои инвестиции в шестьсот миллионов баксов – не говоря уже о вкладах японцев, намеренных приобрести мое добро, – в обозримом будущем будут погребены под лавой? – уточнил Байрон резко притихшим голосом.

– Это крайне маловероятно, – ответил вулканолог. – Нынешние фонтаны лавы простираются вдоль разлома примерно до уровня семи тысяч футов…

Тромбо опять поглядел в окно.

– А отсюда кажется, будто они у самой кромки моря.

– Верней всего, – последовал сухой ответ Гастингса. – Огненная завеса, как вы выразились, в настоящее время охватывает тридцать километров…

– Почти девятнадцать миль, выходит? – Байрон присвистнул.

– Да, – сказал доктор Гастингс, – но поток лавы находится к югу от вашего курорта и должен сползти в океан в слабозаселенном районе пустыни Кау к западу от Саус-Пойнт.

– Это точный прогноз? – уточнил Тромбо. Над ним замигал знак «Пристегните ремень безопасности». Он проигнорировал это.

– Ни в чем нельзя быть уверенным, сэр. Но одновременный сход лавы на восток и на запад от рифтовой зоны крайне маловероятен.

– Маловероятен, значит, – повторил Тромбо. – Ну хорошо тогда.

– Да, – сказал доктор Гастингс, очевидно не уловив сарказма в голосе миллиардера.

– Доктор Гастингс, – вмешался Уилл Брайант, – в вашем отчете за август прошлого года и в исследовании, которое вы провели для нас до того, как отель был построен, разве не сказано, что скорее в этой зоне произойдет цунами, чем катастрофический выброс лавы?

– Все так! – отозвался Гастингс с чем-то вроде гордости автора, чей труд был прочтен, в голосе. – Как я объяснил в отчете, Мауна-Пеле как потенциальная курортная зона – ну, думаю, «потенциальная» уже можно опустить, – занимает юго-западный фланг Мауна-Лоа, далеко вдающийся в океан. На самом деле это место – один из самых крутых подводных склонов на планете. Такие участки называют подвижными, так как в них велика вероятность тектонических сдвигов…

– Другими словами, – перебил Тромбо, – весь этот чертов шмат побережья может просто скатиться в Тихий океан.

– Ну, – протянул Гастингс сквозь помехи, – да. Но не в этом суть.

Миллиардер закатил глаза и откинулся на спинку стула. Обивка под его спиной скрипнула. «Гольфстрим» теперь круто снижался, его двигатели ревели, справляясь с сопровождающей резкую смену высоты нагрузкой. Пепел и дым застилали круглые иллюминаторы.

– К чему вы клоните, доктор? – спросил Тромбо.

– Моя точка зрения… изложенная в обеих статьях, которые я для вас подготовил… выражается в том, что даже незначительный обвал в блоке с разломами и коллатеральная сейсмическая активность, каковую создаст такой обвал, могут вызвать – и, более того, будут вызывать – цунами…

– Сильную приливную волну, – пояснил Брайант.

– Я в курсе, что такое гребаное цунами, – огрызнулся Тромбо.

– Прошу прощения? – всполошился Гастингс.

– Не суть, док, – сказал Тромбо. – Заканчивай. Мы приземлимся через минуту.

– Что ж, больше мне сказать нечего. В 1951 году землетрясение магнитудой шесть баллов произошло в районе побережья, где сейчас стоит курорт Мауна-Пеле. Здесь отмечено более тысячи сейсмических событий с тех пор, как эта новая серия извержений началась четыре дня назад. К счастью, всплески невелики, но давление, похоже, нарастает…

– Кажется, я понял, док, – перебил Тромбо, пристегивая ремень безопасности, когда «Гольфстрим-4» угодил в зону турбулентности, созданную пепельным облаком. – Если Мауна-Пеле не затопит лавой, то он либо утонет, либо его перевернет вверх дном цунами. Спасибо за разъяснения. Мы будем на связи. – Он хлопнул по телефону, заставляя его замолчать. «Гольфстрим» накренился и взбрыкнул.

– Интересно, почему власти запрещают самолетам садиться при таких облаках, Уилл?

Брайант поднял глаза от распечатки контракта.

– Потому что пепел, содержащийся в них, может забить моторы.

Байрон Тромбо ухмыльнулся.

– А то я без тебя не знал! – провозгласил он и повернулся к окну, за которым было черным-черно. Уилл Брайант приподнял бровь. Уже не в первый раз он задавался вопросом, что за мысли бродят у босса в голове. – Ладно, – добавил Тромбо, – может быть, даже хорошо, что мы сейчас грохнемся. Или если грохнутся япошки. Если этот мудила Сато не купит курорт, мы пожалеем о том, что не умерли.

На это Брайант не нашелся с ответом.

– Удивляюсь я людям, Уилл.

– О чем вы, сэр?

Тромбо кивнул на черную пелену за окном:

– Уйма народу готова выложить бешеные деньги, чтобы увидеть готовый рвануть вулкан. Если он рванет – им всем крышка, они же не могут это не понимать? И это их, заметь, устраивает – но стоит какому-то несчастному душегубу замаячить на горизонте, стоит всего шести ротозеям запропасть – все сразу кидаются наутек. Смешно…

– Девяти.

– Пардон?

– Пропали девять человек. Не забывайте про этих троих вчера.

Тромбо хмыкнул и снова отвернулся к окну – полюбоваться на очередное темное облако. По фюзеляжу что-то дробно забарабанило – как если бы дети кидались камешками в казан. Частный самолет продолжил заход на посадку.

Глава 5

У жены и у мужа – разная стать:

Муж народился, где тьма и покой,

А жена – ухваткой из тьмы отлита,

Нащупана алчной дланью мужской…

Из «Кумулипо» – «Гавайской песни сотворения», датируется приблизительно 1700 г.

Элеонора отодвинула сильно упрощенную карту местности, бесплатно предоставленную салоном проката автомобилей, разложила на прилавке собственную – куда более подробную.

– Получается, отсюда я не смогу проехать?

Женщина за стойкой, худощавая и светловолосая, сказала:

– Увы. С южной стороны туда просто не попасть. Лава затопила одиннадцатое шоссе. – Она постучала костлявым пальцем по черной сплошной линии, очерчивающей южную оконечность острова. – Здесь, прямо за Долиной Вулканов, проехать можно.

– И далеко это отсюда? – спросила Элеонора. – Миль сорок, да?

– Ага, – ответила блондинка, вытирая пот на лбу под волосами, подстриженными под «шторки». – Но девятнадцатое шоссе, кстати, пока открыто.

– Оно, кажется, направляется к северу? Вверх по побережью, а потом до Ваймеа или Камуэлы… как правильнее? На картах встречала оба названия.

Женщина развела руками.

– Почта приходит в Камуэлу, но для здешних это Ваймеа.

– Значит, через горы – к Ваймеа, – продолжала Элеонора, следуя тропинке, которую начертила пальцем, – вниз к побережью Коала, ну а потом – на юг к Коне…

– Туда, где одиннадцатое шоссе переходит в девятнадцатое шоссе, – уточнила женщина. Жвачка, которую она жевала, пахла выветрившейся мятой.

– И оттуда уже недалеко до Мауна-Пеле, – закончила Элеонора. – Кажется, сто двадцать миль?

Блондинка пожала плечами:

– Где-то так. Уверены, что хотите ехать? Уже темнеет. Другие туристы остались на ночь в Хило, утром их заберут автобусы из отелей.

Элеонора потерла подбородок.

– Да, мне тоже предлагали. Но я решила ехать.

– Уже темнеет,– повторила женщина тоном, дающим понять, что она отнюдь не обессудит, если хоуле[7] захочет бродить по Большому острову в темноте.

– А вот эта дорога? – Палец Элеоноры уперся в извилистую линию, ведущую из Хило и пересекающую остров наискось. – Конная Тропа?

Блондинка яростно замотала головой:

– По ней ехать нельзя.

– Почему? – Элеонора оперлась на стойку. Ряд стоек различных компаний по аренде автомобилей находился снаружи, прямо напротив главного терминала. Воздух был гнетущим и влажным, наполненным соленым запахом океана и тысячей разнящихся цветочных ароматов. Независимо от того, сколько раз Элеонора уже бывала в тропических широтах, она всегда забывала о приятном шоке от жары, влажности и величия природы, который наступал, когда она сходила с самолета или покидала пределы здания аэровокзала. Аэропорт Хило был достаточно маленьким и открытым, чтобы она испытала это чувство в полной мере. Но сейчас, как и раньше, когда она только пролетала Гавайи на пути к еще более далеким и экзотическим местам, ее неприятно поразила «американизированность» островов.

– Так почему мне нельзя ехать по Конной Тропе? – повторила она вопрос. – Маршрут кажется намного короче, чем если бы я сначала поехала на север по девятнадцатому шоссе.

– Нельзя. Это нарушает договор аренды.

– Запрет на конкретные дороги прописан у вас в соглашении?

– Да, и вы его только что подписали.

– Но в чем дело? Там что, нет дорожного покрытия?

– Ну… как сказать… ездить по ней нельзя. Маршрут слишком труднопроходим. Там нет техобслуживания, вообще нет жилья. Если машина сломается, вы даже не сможете вызвать помощь.

Элеонора улыбнулась:

– Я только что арендовала джип. За семьдесят долларов в день. А теперь вы говорите, что он так легко может сломаться.

Женщина скрестила руки на груди.

– Не езжайте туда. Эта дорога даже не нанесена на нашу карту.

– Это я заметила.

– Вы нарушаете условия аренды…

– Понятно.

– Движение по этой дороге на наших автомобилях запрещено.

– Охотно верю, – сказала Элеонора. Она постучала пальцем по контракту, затем указала на мрачнеющее небо. – Можно мне ключи от джипа? Темнеет, знаете ли.

Элеоноре потребовалось почти полчаса, чтобы выяснить, где начинается вьющаяся среди пригородов Хило Конная Тропа.

Пробираясь между последними домами и пальмами в гористую местность, она то и дело поглядывала в зеркало заднего вида на стену облаков, приближавшуюся с востока. Сильный дождь шел в миле от берега, и грозовые тучи двигались в одном с ней направлении.

Она потеряла еще пятнадцать минут на осмотре джипа. Это был новый «Рэнглер» с откинутым верхом, на одометре значилось менее десяти миль, классическая коробка передач была заменена на автомат (без этого Элеонора вполне могла обойтись). При этом ни сзади, ни под сиденьем не нашлось даже простенького тента. Ей доводилось брать напрокат машины на четырех континентах, и даже в самом разбитом «Лендровере» всегда имелась какая-нибудь тряпка на случай непогоды.

– А, вы, наверное, про «автобикини», – догадалась блондинка, когда Элеонора вернулась за тентом.

– Не знаю уж, как вы тут это называете, но мне нужно чем-то закрываться от дождя.

Сотрудница проката кивнула, явно скучая.

– Мы ими давно уже не комплектуем, новые машины уж точно. Они у нас на складе, отдельно хранятся.

Элеонора попробовала посчитать про себя до десяти. Обычно это помогало в общении с идиотами.

– Почему же? – спросила она наконец – тем самым вкрадчивым тоном, который неизменно нервировал ее нерадивых учеников.

Блондинка яростно жевала жвачку.

– Их часто теряют. Не сами тенты, так крепеж к ним.

Элеонора с улыбкой склонилась к ней:

– Вы проживаете в Хило, мисс?

Пузырь резинки надулся и лопнул на губах сотрудницы; после этого процесс жевания пошел на второй круг.

– Да, живу-проживаю.

– Знаете, сколько в этой части острова выпадает осадков?

Женщина равнодушно пожала плечами.

– Я здесь не живу, но все-таки могу назвать вам примерную норму. Более трехсот восьмидесяти сантиметров. В год. Иногда до пятисот сантиметров, если углубляться вниз, в долины. – Она еще больше подалась вперед. – Ну а теперь, вы собираетесь предоставить защитные средства моей машине или мне нужно вкатить ее прямо сюда, под самую стойку, и прямо отсюда позвонить в головной офис вашей конторы?..

«Автобикини» хлопало на сулящем бурю ветру, пока Элеонора вела джип по улице Вайануэуэ и дальше по Радужному спуску к Конной Тропе, но она надеялась, что дурацкий отрез винила сможет защитить ее хотя бы от небольшого дождя, что уж говорить о реальном ливне. На закате она миновала повороты к пещерам Каумана и гольф-клубу Хило и выехала к взгорку. Дорога здесь сузилась до такой степени, что двум легковушкам едва оставалось место проехать, но дорожное покрытие радовало отсутствием ухабов, и встречных машин почти не попадалось.

Дождь настиг ее в десяти милях к западу от Хило. Дизайн компании «Крайслер» будто нарочно предусмотрел, чтобы вода с хлопающего тента лилась аккурат ей за ворот и на внутреннюю часть ветрового стекла. Скрипучие дворники старательно ходили вперед и назад, силясь очистить стекло от брызг воды с наружной стороны, но чтобы внутреннюю часть вытереть, Элеоноре пришлось рыться в сумочке в поисках салфеток. Салон джипа залило водой за считаные минуты, поэтому она подняла свою сумочку и походный баул на пассажирское сиденье, чтобы не промокли. Где-то на западе еще полыхал тропический закат в умопомрачительных красках, но от туч и дождя небо потемнело раньше времени.

Элеонора бросила последний взгляд в зеркало заднего вида на огни Хило, и дорога перевалила за гребень холма. Теперь она не видела ничего, кроме нависших с двух сторон вулканических громад и невысоких деревьев на обочине. Впереди не было никаких огней, и казалось, что она едет по бесконечному темному туннелю. Элеонора включила радио, но обнаружила только помехи и принялась напевать себе под нос, в такт скрежету дворников.

Внезапно дорога вышла на более широкую часть долины между двумя вулканами – Мауна-Ки справа от нее, Мауна-Лоа слева. Облака разошлись, и Элеонора мельком увидела закат, сияющий высоко над склонами Мауна-Ки. Что-то металлическое – возможно, купол одной из обсерваторий – посылало вспышки отраженного света во мрак долины. Еще более впечатляющим представало оранжевое зарево извержения Мауна-Лоа слева от Элеоноры. Гигантский вулкан, ранее окутанный облаками, теперь был виден в отблесках пламени, отражавшихся от низко висящего шлейфа пепла. На секунду Элеоноре показалось, будто она въезжает по коридору, отделанному широкими колоннами, в охваченный пламенем амфитеатр. На западе последние остатки огненного заката смешивались с магматическим свечением вулкана, создавая в облаках медленно распускающийся световой бутон. Слева от себя Элеонора увидела двойную радугу, сияющую совсем рядом с джипом, и, несмотря на то что она где-то читала, что законы оптики не позволяют приблизиться к семицветной арке вплотную, ей удалось проехать прямо под ней.

Потом снова пошел дождь, закат померк, и отражающийся от извержения огонь на другой стороне Мауна-Лоа потускнел.

Элеонора начала понимать, почему сотрудники автопроката питают к Конной Тропе столь сильное предубеждение. Узкая дорога петляла и прогибалась то вверх, то вниз, будто в стремлении сбросить с хребта автопаразитов. Деревья в местной долине были низкими и уродливыми, но достаточно густыми, чтобы загораживать водителю обзор; Элеоноре то и дело приходилось сбрасывать скорость на бесчисленных неожиданных поворотах. Дважды ей попадались другие машины, и каждый раз она замечала их в самый последний момент, чуть ли не перед лобовым столкновением. За пятнадцать или двадцать миль изнурительного пути Элеонора проехала только один поворот – к Национальному парку «Мауна-Ки» и к самому одноименному вулкану. Из путеводителя она знала, что эта дорога заканчивается тупиком на высоте восьми тысяч футов. Она представила, как астрономы, которые живут и работают там, каждое утро самоотверженно поднимаются в обсерваторию и коченеющими руками поворачивают телескопы, покуда кислородное голодание не уложит их в больницу. Элеоноре никогда не нравилось научное сообщество колледжа – тамошняя среда казалась ей столь же одуряющей и цепенящей… но по меньшей мере не мешала дышать.

За поворотом на Мауна-Ки шоссе превратилось в настоящее испытание. Знаки, едва заметные в оранжевом свете, запрещали останавливаться у обочины и предупреждали о неразорвавшихся снарядах. Дважды Элеонора замечала большие бронированные машины, проносившиеся через подлесок слева от нее – их тусклые фары давали водянистый свет, как газовые рожки в викторианском Лондоне. Элеоноре пришлось резко дать по тормозам, как только четверка автотяжеловесов пересекла дорогу прямо перед ней, уминая гусеницами асфальт.

Когда машины уехали, она с бьющимся от легкого испуга сердцем осторожно повела джип вперед. Только тут она разглядела на обочине заляпанный грязью знак: «Осторожно! Зона проезда военной техники». Элеонора решила, что в долине расквартирована военная база; если нет – значит, по всем признакам Штаты объявили войну Гавайям.

Она продолжала путь, снова и снова протирая ветровое стекло изнутри, ощущая, что вся спина у нее промокла. По волосам стекала вода, парусиновые эспадрильи тоже вымокли в луже двухдюймовой глубины, натекшей на пол. Взгляд ее метался взад-вперед, готовый в любую секунду увидеть очередной караван танков или даже целое стадо стегозавров – или что-нибудь еще, монструозное и пугающее, похожее на миновавшую ее мини-колонну.

Внезапно, когда она сделала крутой правый поворот и асфальт с выбоинами стал таким ухабистым, что у нее застучали зубы, впереди показалась какая-то темная масса, и Элеонора в очередной раз нажала на тормоза, чувствуя, как сердце у нее уходит в пятки. Но это оказались не танки, а большая темно-серая машина, наполовину съехавшая в кювет. Над ее левым крылом склонилась человеческая фигура. Элеонора закусила губу, сражаясь с огромным рулем – джип угрожал соскользнуть боком в подлесок на левой стороне дороги, и ей потребовалось полминуты, чтобы вернуть тяжелый автомобиль под контроль, в центр узкой просмоленной полосы. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида, но и машина, и человеческая фигура рядом с ней уже исчезли за гребнем невысокого холма.

Чертыхнувшись, она кое-как развернулась и поехала обратно. Незнакомец не просил о помощи, но перед глазами, когда она проезжала мимо, отпечаталось явно женское платье на коренасто-крутобедром теле, насквозь промокшее от дождя.

Дорога была слишком узкой, а канавы – слишком глубокими, чтобы рисковать здесь свернуть, поэтому Элеонора включила заднюю передачу и попятилась через гребень холма назад, надеясь, что, если вдруг вспыхнут фары, ей хватит времени среагировать. Но фары не вспыхнули; она благополучно съехала с холма и остановилась рядом с машиной в канаве.

То оказалось дешевое арендованное авто эконом-класса. Его левая задняя часть была приподнята домкратом, но выглядело это все так, как будто асфальт прогнулся под узким подъемником, уведя машину еще глубже в кювет. Фигура, сидевшая на корточках у задних свесов, распрямилась.

– Жалкая колымага, – произнес хриплый голос. – Без запаски даже до ближайшей заправки не дотянула, кошка драная.

– Вам помощь нужна? – окликнула Элеонора. Теперь она понимала, что смотрит на женщину, маленькую и лунолицую, чьи растрепанные волосы прилипли ко лбу и ушам, а тонкое платье – «домашний крой», как сказала бы мать Элеоноры, – промокло насквозь и выглядело теперь так, будто было нарисовано акварелью на рельефных бедрах, маленькой крепкой груди и чуть выпирающем животе. Откинув волосы с глаз, дама, прищурившись, взглянула на Элеонору сквозь дождевую завесу.

– Спасибо, дорогуша, но это барахло – арендованное, и я собираюсь бросить корыто с шурупами здесь. Ты сама не на западное ли побережье гонишь?

– Именно туда, – сказала Элеонора. – Вас подвезти?

Она не успела и договорить, как женщина открыла заднюю дверь своего аварийного экипажа, извлекла два побитых жизнью чемодана и забросила их на заднее сиденье джипа, явно не заботясь о том, что там скопилась вода. Сама она села вперед, подхватив Элеонорин багаж на руки.

– Ничего, если я положу это назад, к моим пожиткам?

– Да, пожалуйста.

– Там все промокнет, но здесь, поверьте, тоже не так уж сухо.

Элеонора кивнула:

– Ничего страшного. – По говору попутчицы она сразу поняла, что та не с Гавайев, а, вернее всего, откуда-то со Среднего Запада. Возможно, из Иллинойса – хотя Индиану и Огайо тоже не стоит списывать со счетов.

Перейдя на автоматические передачи, Элеонора снова направила джип по хребтине холма. Ухабистая дорога продолжала петлять среди низких деревьев. Отраженное пламя Мауна-Лоа залило все вокруг жутким, потусторонним светом.

– Неужели машина вот так просто съехала с дороги? – спросила она, услышав, как в голосе прорезался собственный среднезападный диалект. Такова была привычка, которую она позволяла себе за пределами кампуса, поскольку ее родной говорок стерся в годы учебы в Колумбии и Гарварде, до возвращения в Оберлин.

Женщина подперла подбородок рукой, черной от машинных масел. От Элеоноры не укрылась непринужденность жеста – как и то, что ладони попутчицы были мозолистыми, куда больше напоминающими мужские.

– Ладно бы – просто съехала, – сказала она. – Какой-то чертов Бони Эм выкатил ни с того ни с сего из подлеска и чуть меня не протаранил. У меня съехало одно колесо в кювет, а другое спустило, но, по крайней мере, эти горе-герои «Бури в пустыне» не расплющили меня, как жабу. Засранец Бони Эм, даже не остановился!

– Гм… а что в данном случае есть Бони Эм? – спросила Элеонора, возя комком из бумажных полотенец по стеклу. Небеса, казалось, ослабили напор, и дождь мало-помалу стихал.

– Бронемобиль, БТР… как хотите, так и зовите, – отмахнулась попутчица. – Вся эта техника – из военного лагеря Похакулоа, через который мы проезжаем. Мальчишки играют там в свои крутые мужские игры…

Элеонора кивнула.

– Вы как-то связаны с армией?

– Я? – Женщина рассмеялась хриплым смехом, который тетя Бини сразу бы назвала «пропитым». – Нет, конечно, черта с два, – сказала она, отсмеявшись. – Просто двое из моих шести сыновей тянут там лямку. А с чего вы так решили?

– Ну, – смутилась Элеонора, – вы знаете армейский сленг. БТР, «Бони Эм»…

– Так разве не каждая собака сейчас его знает? – Женщина хрипло расхохоталсь. – Вы разве не смотрели всю эту сиэнэновскую чушь про войну в Заливе?

– Ну… наверное, не так внимательно, как следовало, – призналась Элеонора. Голос ее скакал вверх и вниз, вибрировал – ухабы возобновились, дорога забирала вверх.

Пассажирка уставилась на нее сквозь полумрак, а затем, похоже, пожала плечами.

– Ну, мой сынишка Гарри побывал на этой войне – так что, думаю, у меня было чуть больше причин следить за всем этим. И я признаю это, после того как я пережила Вьетнам и историю с иранскими заложниками, было не так уж плохо наблюдать, как мы надираем чьи-то задницы, кроме наших собственных. – Будто вспомнив что-то, женщина протянула руку. Пораженная, Элеонора перегнулась через сиденье, чтобы пожать ее. Мужские мозоли попутчицы царапнули внутреннюю сторону ее ладони.

– Корди Штумпф… на конце «ф»… очень приятно. Спасибо, что не бросили меня там, на обочине. Я бы там еще долго торчала – нормальные люди ездят там редко. А в чертов «Бони Эм» я бы сама ни за что не села – зачем мне туда, куда эти монстры катаются?

– Элеонора Перри, – представилась Элеонора, затем поспешно убрала руку, чтобы направить джип на еще один крутой поворот. – Вы сказали, что собираетесь на западное побережье – куда именно?

– К одному из тех фешенебельных курортных отелей, – объяснила Корди и потерла свои голые руки, будто спасаясь от мороза. Элеонора поняла, что на этой высоте, в темноте, под дождем действительно было еще как холодно, и включила обогреватель.

– Случайно не к Мауна-Пеле?

– Как раз туда, дорогуша. – Корди довольно кивнула. Элеонора окинула ее взглядом, полным любопытства. Трудно было поверить, что эта женщина в цветочном домашнем платье и со старыми потрепанными чемоданами держала дорогу в один из самых дорогих курортных отелей Гавайев. Ей самой пять лет пришлось копить на эту глупую авантюру.

– Да-да. По-моему, вы тоже летели на том самом рейсе «Юнайтед Эрлайнс», который завернули в Хило.

– Вы правы. – Элеонора не видела женщину на борту, но там было больше двухсот пассажиров. Она гордилась своей наблюдательностью, но Корди ничем не выделялась из массы – разве что простотой.

– Я летела в первом классе. – Корди как будто читала ее мысли. – Вы, надо думать, сидели сзади. – В этом предположении не читалось ни капли снобизма.

Элеонора снова кивнула:

– Я редко летаю первым классом.

Корди опять захихикала – хрипло и заразительно:

– А я вообще первый раз! Деньги на ветер. Но эти билеты были частью выигрыша.

– Выигрыша?

– «Отпуск с миллионерами». – Корди улыбнулась. – Помните, «Пипл» такой конкурс проводил?

– Нет, как-то пропустила. – Элеонора читала «Пипл» от силы раз в год, в приемной поликлиники, где проходила медкомиссию.

– Я тоже. Это мой сын Говард направил им письмо от моего имени – и выиграл. От штата Иллинойс.

– От Иллинойса? – Хоть тут она не ошиблась. Но не в Чикаго. Где-нибудь в глубинке.

– Да, идея была в том, чтобы отправить по одному счастливчику от каждого штата на неделю в Мауна-Пеле, где отдыхают одни миллионеры. Это последняя выдумка Байрона Тромбо, который построил этот курорт – ну, так писали в «Пипл». Вот я и стала чем-то вроде «Мисс Иллинойс» – хотя, я перестала быть «мисс» еще в середине шестидесятых. Но самое странное, что все выигравшие, кроме меня, отказались ехать. Они взяли выигрыш деньгами, а мне эти подонки из «Пипл» ничего не рассказали.

– Не рассказали о чем? – уточнила Элеонора, заранее догадываясь об ответе.

Корди Штумпф покачала головой:

– Вы разве не слышали, что здесь пропали шесть человек? Говорят, на самом деле их больше, но Тромбо и его люди замалчивают факты. Про это писали еще в «Инквайрере». «Туристы исчезают в самом дорогостоящем курорте, построенном на древних гавайских костях». Как-то так.

Дорога стала прямее, хотя и продолжала подниматься в гору. Долина разошлась, но по сторонам ее все еще стояли, как исполинские стражи, громады Мауна-Лоа и Мауна-Ки.

– Я тоже что-то про это читала. – Элеонора почувствовала себя лгуньей. Она собрала обстоятельную коллекцию вырезок о тех пропажах, включая и довольно-таки неуклюжую, претенциозную статью из «Нэшнл инквайрер». – Вас это беспокоит?

Корди опять рассмеялась:

– Что именно? Что курорт выстроен на старом кладбище и привидения по ночам лапают туристов? Я пересмотрела на эту тему кучу фильмов, от «Полтергейста» до какого-нибудь там кормановского «Заколдованного замка». Мои ребята вечно таскали кассеты с этой пакостью в дом.

– У вас правда шесть сыновей? – ухватилась Элеонора за новую тему. – Сколько им?

– Старшему – двадцать девять лет, – сообщила Корди. – В сентябре будет тридцать. Младшему – девятнадцать. А сколько лет вашим? – Обычно волосы на затылке Элеоноры вставали дыбом от высокомерия людей, задающих такие вопросы, считающих, что семья – дело нехитрое, чуть ли не само собой разумеющееся. Но в Корди Штумпф было нечто такое, что отваживало всякое недовольство. Она говорила так же, как действовала, – размашисто, порой грубо, но безо всяких задних мыслей.

– У меня нет детей. И мужа нет.

– И не было? – уточнила Корди.

– И не было. Я преподаватель, и работа отнимает у меня много времени. К тому же я люблю путешествия.

– Преподаватель? – Корди, казалось, чуть сдвинулась на сиденье, чтобы разглядеть Элеонору получше. Дождь кончился, и высохшие дворники неприятно скрипели. – В школе мне не очень-то везло с учителями, но я думаю, вы преподаете в колледже. История?

Элеонора кивнула, чуть вздрогнув.

– А на каком периоде вы специализируетесь? – В голосе Корди звучал неподдельный интерес, и это удивило еще больше. Обычно люди реагировали на манер коммивояжера в самолете – с равнодушием, если не с пренебрежением.

– В основном преподаю и изучаю духовную культуру Просвещения. – Элеонора повысила голос, пытаясь перекричать гудение мотора джипа. – Восемнадцатый век.

Корди Штумпф, очевидно поставившая целью ее удивить, кивнула:

– Руссо, Дидро, Вольтер – вся эта братия?

– В точку. – Элеоноре вспомнилось, как тетя Бини учила ее треть века назад: «Нельзя недооценивать людей». – Вы читали… я имею в виду, вы знаете их произведения?

Корди рассмеялась еще громче:

– Дорогуша, меня хватает только на колонку юмора, пока сижу на толчке. Увы, моя славная Элеонора, я их знаю, но, конечно же, не читала. Просто Барт, мой второй муж, чуть сдвинут на саморазвитии, вот и решил выписывать Британскую энциклопедию. Получил целую кучу других книг в подарок… серия «Великие классики», наверняка знаете такую?

– Знаю, – откликнулась Элеонора.

– Это такой набор как-бы-важных книжиц для людей, которые стыдятся того, что-де недостаточно образованны. В каждом томе «Великих классиков» есть приложение – там, на последних страницах, – где есть что-то типа временной шкалы и указателя. С Вольтером и всеми остальными. Там написано, когда они родились, когда умерли. Помню, как-то раз я даже помогала Говарду написать курсовую работу – со ссылкой на эти приложения.

Элеонора опять кивнула, вспомнив, что еще ей говорила тетя Бини треть века назад: «Переоценивать людей тоже не стоит».

Внезапно Конная Тропа резко пошла под уклон, и открылась панорама западного побережья Большого острова. На западе в сизой дымке расстилался Тихий океан. Элеоноре показалось, что на севере она видит какие-то странные сполохи – на порядочном отдалении.

Они подъехали к развилке. Указатель с надписью «Ваймеа» был обращен к северу.

– Что ж, – сказала Корди Штумпф, – нам на юг.

На побережье было намного теплее, небо над головой радовало отсутствием хмурых туч. Элеонора поняла, какой жуткий холод стоял на Конной Тропе, с ледяными пассатами и хлещущим по лицу дождем. Воздух стал гуще и теплее с тех пор, как они свернули на шоссе 19 на повороте на Вайколу и проехали вдоль прибрежной дороги мимо рассеянных огней первых домов. Здесь вернулось ощущение пребывания в тропиках: запах соли, гнили океана, духота, от которого волосы Элеоноры прилипли к голове, и слабый рокот прибоя, едва перекрывавший шорох шин и шум мотора.

Движение на дороге в этот час почти отсутствовало, но даже редкие машины после безлюдья Конной Тропы казались прелестями цивилизации. Элеонора думала, что район этот заселен куда плотнее, но, кроме огней Ваймеа в тридцати милях от них и редких домов Вайколоа, ничего иного было не видать. Прожекторы освещали границы лавовых полей, и, подъехав ближе, путешественницы начали различать надписи. Слова и целые предложения были выложены белыми коралловыми обломками на черной лаве; попадались и граффити – в основном обычные подростковые излияния: «ДОН И ЕГО ДЕТКА», «ПАУЛА ПЛЮС МАРК РАВНО ЛЮБОФЬ», «С ПРИВЕТОМ ОТ ТЕРРИ». Ни одной непристойности – как будто морской воздух дисциплинировал желающих высказаться, – зато в достатке всяких приветствий: «АЛОХА, ТАРА! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ГЛЕН И МАРСИ!», «ДЭВИД Д. ПРИВЕТСТВУЕТ ДОНА И ПЭТТИ», «MAHALO КЛУБУ ЛЮБИТЕЛЕЙ!». Элеонора вдруг поняла, что выискивает здесь собственное имя, ожидая какого-то жеста расположения от этих тропических краев.

Сами курорты оставались вне поля зрения, со стороны шоссе давая о себе знать лишь отблесками фонарей, запертыми воротами и тропками, протоптанными к морю по залежам лавы. Углубляясь на юг, джип миновал «Hyatt Regency Waikoloa», куда направлялся агент, продающий электронные игры; затем далекие огни клуба «Royal Waikoloan», клуб «Aston Bay», десять миль пустого шоссе – и вот показался купающийся в искусственном свете поселок Кона. А вот и аэропорт Кихол напомнил о себе яркими прожекторами взлетно-посадочных полос, протянувшими снопы света к подбрюшью неба.

– Самолеты садятся, – заметила Корди Штумпф.

Элеонора, погруженная в свои мысли, начисто забыла о ее присутствии и, услышав ее голос, едва не подпрыгнула.

– Должно быть, аэропорт уже открыли, – сказала она, поглядев на звезды вверху. – Наверное, пепел отнесло к югу.

– Или в этом самолете летят пассажиры поважнее нас, – усмехнулась Корди. – Ради важных дяденек можно и поступиться правилами.

И снова Элеонора не нашлась с ответом – ей сложно было уловить настроение в тоне попутчицы и поддержать разговор в комфортном русле. В нескольких милях от аэропорта на западе открывался вид на Калуа-Кона. Въехав в мелкий городок, она нашла всего одну бензоколонку, на которой, к ее удивлению, не оказалось самообслуживания. Заспанный рабочий залил ей бак, и она еще больше изумилась, когда он сообщил ей, что уже полночь. На то, чтобы проехать восемьдесят миль от Хило, у нее ушло почти три часа.

– Далеко отсюда до Мауна-Пеле? – спросила она гавайца, почти ожидая, что в ответ он бросит что-нибудь вроде: «Держитесь подальше от тех мест» – как в старом ужастике студии «Хаммер».

Вместо этого рабочий колонки буркнул, даже не отрываясь от помпы:

– Двадцать две мили. С вас семь пятьдесят пять.

За Коной дорога стала более коварной. Скалы круто обрывались к морю, небо снова заволокли тучи.

– Иисус всемогущий, – Корди вздохнула, – до райского уголка хрен доберешься.

– Может, стоило нам остаться в Хило с остальными? – спросила Элеонора, борясь с накатывающей то и дело сонливостью. – Пускай бы они отвезли нас завтра. – Она поглядела на часы. – Ну, уже сегодня.

Корди покачала головой в темноте:

– Вот еще! Мне полагается семь дней и шесть ночей, включая сегодняшнюю, и я не собираюсь ее терять.

Элеонора невольно улыбнулась. К востоку, где в тумане угадывалась Мауна-Лоа, тянулись пологие холмы. За тучами едва просвечивало оранжевое зарево извержения. К югу от Коны, казалось, не лежало ничего, кроме скалистых отрогов и лавовых полей. Даже выложенные кораллами надписи исчезли, сделав поля ауа темнее и мрачнее.

Она проверила одометр на заправке, и через немногим менее восемнадцати миль дорога отошла от утесов и забрала на милю или две дальше вглубь суши. Если не обращать внимания на белую центральную полосу и светоотражатели на столбах у обочины, черный асфальт шоссе казался почти неотличим от черной лавы в луче фар. Ощущение попадания в окаменевшую пустыню становилось все сильнее.

– Здесь не совсем похоже на Средний Запад, не так ли? – заметила Элеонора своей пассажирке. Ей больше всего на свете хотелось снова услышать звуки голосов. От усталости и напряжения после долгой поездки голова ужасно разнылась – и теперь боль вальяжно разгуливала туда-сюда, от затылка ко лбу и обратно.

– Во всяком случае, не так, как в той части Иллинойса, которую я знаю, – согласилась Корди Штумпф. – И не так, как в Огайо. Хотя у вас в Оберлине очень мило.

– Ты была там раньше?

– У джентльмена, за которым я была замужем до покойного мистера Штумпфа, были там какие-то дела с колледжем. Когда он сбежал с одной мышью из Лас-Вегаса – Лестер то есть; мистер Штумпф был слишком уж религиозен, чтобы даже поехать в Лас-Вегас, – я взяла на себя управление его делом в Огайо. И тогда тоже пришлось вас навестить.

– А что у него было за дело? – спросила Элеонора, снова удивляясь. Она-то думала, что миссис Штумпф – простая домохозяйка.

– Вывоз отходов, – ответила Корди. – Эй, там наверху что-то есть.

«Что-то» оказалось воротами, каменной стеной и будкой в виде бамбуковой хижины, освещенной парой газовых фонарей. Большие медные буквы на каменной стене – стилистически нечто среднее между вывеской «Парка Юрского периода» и надписями из заставки «Флинтстоунов» – складывались в надпись МАУНА-ПЕЛЕ.

Элеонора поймала себя на том, что невольно вздохнула с облегчением.

– Прибыли! – Корди откинулась на сиденье и заправила спутанные волосы за уши.

Из будки, от которой к воротам тянулась толстая цепь, вышел заспанный охранник.

– Алоха, – сказал он, явно удивившись при виде двух женщин. – Чем могу служить?

– У нас заказаны места в Мауна-Пеле. – Элеонора поглядела на часы: уже перевалило за полпервого ночи.

Охранник кивнул и достал из кармана какой-то список:

– Ваши фамилии, пожалуйста.

Элеонора назвалась и представила ему Корди – со странным чувством, будто она и эта лунолицая незнакомка в промокшем легком платье в цветочек, с мозолистыми руками и уймой отпрысков являются давними подругами, путешествующими на пару. Наверное, таким вот ложным дежавю на ней сказывалось утомление последних часов. Элеонора очень любила поездки, но всегда плохо спала в ночь перед тем, как оставить дом.

– Добро пожаловать, – сказал охранник, сверившись со списком. – Мы думали, что все, кто прилетел вечером, остались в Хило. – Он снял с ворот цепь, которая с лязгом упала на асфальт. – Езжайте по этой дороге. Она не очень хорошая из-за строительных работ, но ближе к Гранд-Хале ехать станет полегче. Никуда не сворачивайте… а, впрочем, в худшем случае вы упретесь в строительную лачугу. Машину можете оставить в порт-кошере – это в двух милях отсюда. Ее отгонят на парковку.

– А что такое Гранд-Хале? – уточнила Корди, выглянув в проем между передними сиденьями.

Охранник улыбнулся:

– «Хале» означает «дом». В Мауна-Пеле двести обычных хале – это как бамбуковые хижины, только комфортабельнее, – но Гранд-Хале – это семиэтажное здание с магазинами, ресторанами и конференц-залом. Там больше трехсот комнат.

– Спасибо, – сказала Элеонора. – Mahalo.

Охранник кивнул и отошел в сторону, давая им заехать. В зеркало Элеонора увидела, как он снова отгораживает проезд цепью.

– А что за вещь этот «порт-кошер»? – задала Корди новый вопрос.

С трехлетнего возраста Элеонорой овладел преувеличенный страх, что она может задать якобы глупый вопрос; поэтому она повадилась искать сведения обо всем, что только интересует, в книгах с самых ранних лет, боясь обнажить пробелы в каких бы то ни было знаниях перед посторонними. Убийственная прямота Корди очаровала и восхитила ее.

– Это крытая секция у входа, – объяснила Элеонора. – Обычно ее размещают прямо на подъездной дорожке. В тропиках так удобнее.

Корди кивнула:

– Поняла. Как навес для машин, только через него можно насквозь проехать.

Подъездная дорога к отелю оказалась в худшем состоянии, чем даже Конная Тропа. Джип подпрыгивал на выбоинах, и Элеоноре пришлось сосредоточиться на том, чтобы не задевать лаву по обеим сторонам дороги. Впереди то и дело проскакивал то ухаб, то провал – она даже задумалась, не положили ли здесь покрытие прямо поверх лавовой породы. У отворота показались силуэты припаркованных бульдозеров, и дважды на глаза ей попались бараки рабочих, огороженные наспех сколоченными заборами и желто-черными лентами.

– Довольно паршивенькое начало – как для впечатлений от одного из самых дорогих курортных отелей в мире, – заметила Элеонора.

– А сколько они берут в день за номер – ну, то есть за хале? – спросила Корди.

– Мой стоит где-то пятьсот долларов с небольшим за ночь. Включая завтрак.

– Да за такие деньги можно вымостить хренов проезд золотом! – гневно воскликнула солдатская мать.

Через добрых полтора километра дорога стала шире и лучше. В какой-то момент она разделилась на две полосы. Живая изгородь из лиловых бугенвиллей пошла параллельно подъездному пути, тщательно озелененная клумба из тропических цветов и папоротников раскинулась посередине; газовые фонари, отстоящие один от другого на десяток ярдов, вычерчивали своим светом путь через пальмовый оазис. Элеонора заметила извилистую тропу, идущую через просторное поле для гольфа. Невидимые форсунки для полива газона зашипели на джип, пахнуло мокрой травой и землей. Электрический свет появился уже за следующим поворотом.

Толстая женщина в бутафорской юбке из лиан вышла из-под порт-кошера, чтобы поприветствовать Элеонору и ее пассажирку гирляндами цветов и проводить их в лобби. «Гранд-Хале» было выстроено в форме гигантской туземной хижины с травяной крышей и чем-то напоминал диснеевский аттракцион – с частными верандами для каждого номера и каскадами цветущих растений, свисающими с каждого балкона, как будто ландшафтные дизайнеры пытались воссоздать здесь висячие сады Семирамиды.

Элеонора выбралась из джипа еле живая; спина у нее болела, голова раскалывалась. Запах цветов наплывал откуда-то издалека, как сквозь туман. Она прошла вслед за Корди и женщиной в туземной юбке, представившейся как Калани, в просторное лобби, где вход охраняли две золоченые статуи Будды. В атриуме, в клетях высотой метров под десять каждая, спали цветастые экзотические птицы; за окнами шуршали пальмы в таинственном свете фонарей. Элеонору попросили расписаться в регистрационном журнале постояльцев, вбили в базу номер ее кредитной карты. От Корди формальностей не потребовалось – она просто выслушала поздравления с замечательным выигрышем от Калани и коротышки с напомаженными черными волосами, выскочившего из-за стойки, будто черт из табакерки. На нем были гавайская рубашка и белые брюки, и улыбался он так же широко, как Калани.

Элеонора распрощалась с Корди, которую повели к лифту – очевидно, почетные гости жили в Гранд-Хале, – после чего мужчина вывел ее на террасу. Там она увидела, что Гранд-Хале возведен на склоне холма, обращенного к морю; терраса обрывалась где-то в тридцати футах от земли. Портье свел ее вниз по лестнице к электрокару, в котором уже лежала ее сумка.

– Вы остановились в Таитянском хале, в двадцать девятом номере? – уточнил у нее мужчина. Элеонора поглядела на свой ключ, но, как оказалось, вопрос был риторическим. – Там очень хорошо. И красиво. Шум главного корпуса вас не потревожит.

Элеонора оглянулась на «Гранд-Хале», пока они катили по узкой асфальтовой дорожке между пальмами. В главном корпусе гостиничного комплекса было темно, лишь в нескольких номерах можно было углядеть бледное свечение за занавесками. Факелы, треща и бросаясь искрами, мерцали на ночном ветру. Элеонора и представить себе не могла, что сегодня вечером в отеле будет много народу – или что Гранд-Хале когда-нибудь будет занят от первого до последнего номера.

Они спустились вниз по холму, мимо тропических зарослей, от благоухания которых у нее еще больше разболелась голова, проехали по узким мостикам через лагуны – оттуда были видны океан и белые гребешки волн – и вернулись к пальмовым зарослям. Элеонора увидала среди деревьев миниатюрные хижины футов десяти высотой, тускло освещенные электрическими лампами, укрытыми в листве. Здесь факелов по какой-то причине не стояло – возможно, номера были подготовлены для встречи христианской делегации, да только та так и не прибыла.

Элеонора со странной уверенностью поняла, что в большинстве этих хале так же пусто, как и в Большом. Темень повсюду, и весь обширный комплекс, кажется, опустел, за исключением персонала и ночных рабочих там, на островке света, образованном приемным залом, атриумом и террасой. Электрокар объехал еще одну небольшую лагуну, свернул влево и встал перед укрепленным на возвышении хале, к двери которого вели несколько каменных ступенек.

– Таити, номер двадцать девять, – объявил провожатый. Подхватив ее саквояж, он поднялся по ступенькам и открыл дверь.

Элеонора вошла в хале, засыпая на ходу. В домике было довольно тесно – маленький холл вел в открытую ванную, рядом с которой разместились такие же представленные всем ветрам гостиная и спальня. Огромная кровать была покрыта ярким вышитым балдахином, по углам горели две лампы. Под высоким потолком медленно вращались лопасти аж целых двух вентиляторов. Элеонора увидела крытую веранду за плетеными дверями внутреннего дворика и услышала, как там булькает циркуляционный насос ее личной гидромассажной ванны.

– Красиво тут, – повторил ее провожатый с еле уловимой вопрошающей интонацией.

– Очень. – Она кивнула, и мужчина улыбнулся ей:

– Меня зовут Роб. Если у вас будут какие-то пожелания, скажите мне или любому из наших сотрудников. Завтрак сервируют на террасе Большого с семи утра до одиннадцати тридцати. Впрочем, здесь все написано. – Он показал на толстую стопку информационных брошюр на прикроватном столике Элеоноры. – У нас нет значков «Не беспокоить», но в случае чего можете выставить на крыльцо вот этот кокосовый орех, и никто к вам не войдет. – Он показал ей кокос с вулканической эмблемой Мауна-Пеле. – Алоха!

«Чаевые», – подумала сонно Элеонора, протягивая руку к сумочке; нашла там только мятую десятку, но, едва только повернулась, Роба уже и след простыл. Снаружи донеслось гудение уезжающего электрокара, но вскоре растворилось и оно. Она недолго изучала холл, включая и выключая свет в разных местах, затем убедилась, что складные двери в задней части хижины и единственная парадная дверь спереди заперты; после всего – присела на краешек кровати, слишком уставшая, чтобы распаковать вещи или раздеться.

Элеонора еще сидела там, в полудреме вспоминая Конную Тропу и продирающихся сквозь заросли бронированных «бони-эмов», когда что-то или кто-то аккурат за ее окном вдруг разразилось оглушительным криком.

Глава 6

Пока я готовлюсь ко сну, в тихой ночи раздается успокаивающий голос, и, как бы близко ни была эта скала в океане к краю света, я узнаю знакомую мелодию из дома. Но слова просто не подходят: «Waikiki lantoni oe Kaa booly wawhoo» – в примерном переводе это означает: «Когда мы маршем пройдем по Джорджии».

Марк Твен. Письма с Сандвичевых островов

Из дневника тетушки Киндер

7 июня 1866 года, Хило, Гавайи

Наш мистер Клеменс становится все несноснее с каждым днем!

Двухдневную поездку из Гонолулу на Гавайи можно по праву назвать одним из самых неприятных событий в моей жизни. Стоило нам выйти в открытое море, как «Бумеранг», старый корабль тоннажем в три сотни тон, начал крениться и перекатываться, как тут принято говорить, «с корыта на гребень да с гребня на корыто». Пассажирам оставалось лишь спасаться в обманчивом уединении своих кают; «обманчивом» – в силу того, что эти каюты спального отсека были лишь тонкими перегородками отделены друг от друга и от «салона», где все, волею судьбы оказавшиеся вместе, гавайцы и китайцы, британские леди и ковбои-паниоло[8], ели, пили, вели беседы на разных языках и играли в карты.

После моей уже описанной словесной победы над докучливым мистером Клеменсом я спустилась в свою мрачную каюту, где прямо на постели меня ожидали два таракана. Я уже писала о том, что боюсь тараканов больше, чем медведей гризли и кугуаров, но стоит добавить, что это были необычные тараканы – у чудовищ размером с омара были красные глаза и усы, на которые можно было повесить шляпку и зонтик, и еще вполне осталось бы место для шарфа.

Кроме этого, со всех сторон раздавались неделикатные звуки, с которыми мучимые морской болезнью пассажиры извергали из себя обильные завтраки, съеденные в Гонолулу, и храп менее чувствительных пассажиров, вповалку возлежащих вдоль стены «салона». Миссис Уиндвуд закинула ногу на голову одному из спящих, и я только потом увидела, что это был губернатор Мауи.

Осторожно поглядывая на тараканов, которые, похоже, расположились на моей кровати надолго, я опять отступила к верхнему деку и нашла себе местечко около транца. Оказалось, что мистер Клеменс тоже собирается провести путешествие на палубе, «где только и можно дышать», и таким образом мы снова оказались вместе. Несколько часов, пока усталость не разогнала нас по углам, мы говорили о разных и зачастую не связанных вещах. Похоже, корреспондент удивился, найдя в моем лице благодарную слушательницу и рассказчицу. Конечно, меня продолжали раздражать его вульгарные манеры и привычка курить дешевые сигары, но в долгом путешествии по Дикому Западу я почти привыкла к чужой невоспитанности. Признаюсь, беседа с корреспондентом несколько отвлекла мои разум и желудок от опасностей, ждущих в постели, и от качки, сотрясавшей «Бумеранг». Когда я упомянула о своем отвращении к тараканам, мистер Клеменс признался, что они были одной из причин его пребывания на палубе.

– Мои, – сказал он, – величиной с лист персикового дерева, с бешеными глазами и усами, которым и Максим Горький бы позавидовал. Они скрежещут жвалами и выглядят так, будто вот-вот на тебя накинутся.

Я описала ему омароподобных тварей, притязавших на мою подушку.

– Я пыталась прогнать их зонтиком, но они отобрали его у меня и соорудили из него палатку, – заявила я со смехом.

– Хорошо, что вы отказались от дальнейшей битвы, – сказал Клеменс. – Слыхал от надежных свидетелей, что эти твари часто начисто сгрызают ногти на ногах у спящих матросов. Вот почему я лучше проведу ночь здесь, и пусть хоть трижды идет дождь!

За подобной бессмысленной болтовней мы и провели весь вечер.

В пять утра корабль прибыл в Лахайну, самое большое селение на Зеленом острове Мауи, и мистер Клеменс одним из немногих выразил желание сойти на берег. На наше с ним несчастье, капитан «Бумеранга» распорядился отправить только ряд припасов, и ему только и осталось, что стоять на палубе да развлекать меня рассказами о своем визите на этот насквозь пропахший сандалом остров три месяца назад.

Мы покинули Мауи в самом начале дня и сразу обнаружили, что пролив между этим островом и его старшим братом на юге опаснее для плавания, чем все воды, которыми мы плыли ранее. Сам переход занял менее шести часов, но большинству наших попутчиков он, верно, показался многим дольше, потому что, прежде чем мы достигли прибрежных вод острова Гавайи, некоторые из них молились, чтобы смерть избавила их от жесточайшей качки. Мистер Клеменс, как и я сохранявший относительную бодрость, признался со своим неподражаемым остроумием, что «вытошнил свое», трудясь штурманом на Миссисипи еще до войны. Я спросила, зачем он сменил это ремесло на журналистику; облокотившись о перила и закурив очередную смердящую сигару, мистер Клеменс ответил мне с легким блеском в глазах:

– Мне очень не хотелось этого делать, мисс Стюарт. Я имею в виду, приобщаться к литературной жизни. Я пытался найти честную работу, и пусть Провидение обратит меня в методиста, ежели я не занят этими поисками до сих пор. Я много перепробовал, много где потерпел крах – и в итоге поддался искушению зарабатывать себе на жизнь не работая.

Закрыв глаза на его ребяческий пафос, я спросила:

– Но вы скучаете по тем временам, когда были штурманом, мистер Клеменс?

Вместо того чтобы ответить очередным памфлетом, рыжий борзописец вдруг обратил взор вдаль, поверх океанической глади, будто увидев что-то вдали, одному лишь ему доступное. Впервые он предстал передо мной в столь серьезном умонастроении.

– Я любил это ремесло так, как, возможно, никогда не полюблю другую вещь или даже другого человека, – сказал он, и на сей раз – без капли пафоса. – На воде я был до того свободен, что трудно было поверить, будто жизнь человеческая может быть в такой мере исполнена воли. Я ни с кем не советовался, ни от кого не получал приказов и был так свободен, как иным в этой горькой юдоли остается только мечтать.

Несколько удивленная таким серьезным ответом, я уточнила:

– Ваши воды были такими же живописными, как наш бурный Тихий океан?

Мистер Клеменс улучил момент затянуться ядовитым дымом.

– Мои первые дни на тех водах напоминали прогулки по Лувру, мисс Стюарт. Всюду мне попадались на глаза негаданные проявленья красоты – и едва ли я был к такому готов. Но по мере освоения штурманского искусства эта краса для меня увядала.

– Стала привычной? – предположила я.

– Нет, – сказал мистер Клеменс, щелчком посылая окурок в волны. – Просто я стал слишком хорошо понимать морской язык.

Я непонимающе посмотрела на него и повернула свой зонтик.

Мистер Клеменс снова улыбнулся своей мальчишеской улыбкой.

– Воды похожи на книгу, мисс Стюарт. Ходя вверх и вниз по течению, я словно бы читал какой-то очень древний, но недавно обнаруженный-таки свиток, писанный на языке мертвом, давно уж позабытом. По мере того как я изучал этот язык – наречие коварных плавучих бревен, скрытых обрывистых рифов и лесистых берегов, запомнившихся теперь не из-за их красоты, а лишь как напоминания о необходимости искать безопасное русло, – по мере того как эта чудесная книга раскрывала мне свои секреты, естественная красота вод, их безмолвие на рассвете… все это тоже раскрывалось – и меркло, как если бы тайна не могла соседствовать с изначальным великолепием, будучи раскрытой.

Признаюсь, внезапное превращение джентльмена из грубой акулы острого пера в разочарованного поэта заставило меня на мгновение замолчать. Не исключаю, мистер Клеменс заметил это – или был смущен полетом своей фантазии, потому что он выудил еще одну сигару и взмахнул ею, как волшебной палочкой.

– В любом случае, мисс Стюарт, вода воде рознь. Вот ходишь по реке – вроде опасно очень: пароходы старые, того и гляди котел рванет или мель вспорет брюхо… но все ж никогда речной ток не пробудит у человеческого организма охоту вывернуться наизнанку, как это удалось этому океанскому течению в случае с нашими бедными попутчиками.

После этого я оставила мистера Клеменса и вступила в жаркие дебаты с Томасом Лайманом, мистером Вендтом и пожилым преподобным Хаймарком. Говорили о пользе и вреде миссионерской политики, о ее влиянии на острова. Мистер Вендт и мистер Лайман придерживались модных в настоящее время взглядов, обвиняя сотрудников миссий во всех смертных грехах, в то время как преподобный придерживался более традиционной точки зрения – нюхая табак, он твердил, что местные жители были язычниками, приносящими в жертву младенцев, до того, как его отец и друзья отчие принесли дикарям благую весть и цивилизацию поколение назад. Когда дискуссия зашла в тупик, я невольно подумала, что сказал бы по этому поводу мистер Клеменс – но он устроился на матрасе в тени и провел самые жаркие часы тропического дня в чертогах Морфея.

Ближе к вечеру мы увидели Гавайи, но облака скрывали все, кроме вершин двух могучих вулканов, которые, казалось, сверкали белизной от снега. Одной мысли о снеге в таких широтах было достаточно, чтобы у меня закружилась голова, и в тот момент я решила нарушить обещания всем моим друзьям-миссионерам в Гонолулу, заставившим меня поклясться, что я не буду пытаться достичь вершины Мауна-Лоа или родственного ей вулкана.

Было уже темно, когда мы причалили к Кавайхае на северо-западном побережье Гавайев. Снова состоялся скоротечный обмен почтой и грузом, и после мы возобновили ход, одолев пролив, отделяющий Мауи от самой северной точки Гавайев. Здесь, хотя небо было безоблачным, а звезды – ярче, чем я когда-либо видела, за исключением моих экскурсий на самые высокие пики Скалистых гор, море было более бурным, чем раньше, превращая салон в круг ада для страждущих душ. В ту ночь не случилось палубных бесед с мистером Клеменсом или с кем-либо еще; я заняла матрас возле вентилятора и провела следующие семь часов цепляясь за тросы и латунные кронштейны, чтобы не скатиться с палубы. Время от времени выныривая из забытья, я обнаруживала, что матрас вместе со мной все же отползал к перилам, но возвращался на прежнее место, стоило судну выправить курс. Я начала понимать, за что корабль наш удостоился названия «Бумеранг».

Но вот встало солнце, одаряя нас радугой и теплом, и море успокоилось, словно бы разглаженное незримой рукой. Теперь северо-восточный берег лежал перед нами будто бы на ладони, разительно отличаясь от укрытого черной лавой северо-западного побратима, виденного нами накануне в сумерках. Здесь все сияло миллионами оттенков зелени – от изумрудного до сельдерейного, – а вдали возвышались зубчатые скалы, тоже все в поросли, непонятно как закрепившейся на почти вертикальных отвесах. Здесь открывался вид и на зеленые долины, украшенные редкими небольшими пляжами, посверкивающими белым или черным цветом под зелеными скалами, оттененными кажущейся нескончаемой чередой водопадов, совершенно свободно низвергавшихся с высоты в тысячу футов и более – от джунглей на вершинах неприступных утесов к скальным бассейнам и бьющим из земли внизу гейзерам.

И повсюду вдоль этого впечатляющего участка береговой линии грохотал прибой, звучавший, как заверил меня преподобный Хаймарк, точь-в-точь как артиллерийское эхо отшумевшей недавно войны. В некоторых местах могучие буруны взрывались в пещерах и расщелинах в скалах, разлетаясь высоко брызгами и обрушивая мелкую морось на серые скалы и притулившиеся на них папоротники.

На протяжении почти тридцати миль, если не дольше, вдоль северного побережья мы любовались этим великолепием, не наблюдая никаких признаков человеческого жилья, за исключением разве что нескольких местных церквей, построенных из травы на полянах у края утеса, но примерно в десяти милях от Хило мы увидели первые сахарные плантации – еще более зеленые, чем вся зелень, попавшаяся раньше. С этим бездумным великолепием природы контрастировали аккуратные белые домики с печными трубами, из которых шел дым. Жилья и плантаций становилось все больше, и местность обретала отчетливый «долинный» характер, напомнив мне в конце концов такие привычные берега Новой Англии. Совсем скоро наша цель, Хило, наконец-то была достигнута.

С того момента, как мы вошли в бухту в форме полумесяца, я увидела, что Хило – настоящий тихоокеанский рай, на который не могут смотреть без зависти недогорода наподобие Гонолулу. Благодаря влажному климату и прекрасной плодородной почве город буквально тонул в зелени. Повсюду произрастали высокие кокосовые пальмы, пандановые и хлебные древа, тысячи других видов растений, которые вместе с вездесущими лианами совершенно скрывали от глаз здания. Здесь шум прибоя был не артиллерийской канонадой, а скорее нежным хором детских голосов, под который весь полог зелени над исполинами-домами и травяными хижинами, казалось, раскачивался в такт напеву матери-природы. Казалось, что наш корабль и все его пассажиры, настрадавшиеся за последние два дня от болезней и насекомых, вдруг перенеслись паломниками в сияющее предместье рая.

Это был волнующий момент, и он мог бы заставить меня поверить в совершенство, если бы в этот миг невозможный мистер Клеменс не чиркнул спичкой о подошву сапога и не отчеканил сухо:

– Эти деревья похожи на стаю кур, в которую попала молния, вы не находите?

– Нет, – ответила я как можно более холодно, все еще пытаясь сохранить в себе то лучезарное сияние величия, коим вход в залив одаривал всякую действительно разумную душу.

– А эти травяные хижины, – продолжал мистер Клеменс, – кажутся лохматыми, словно их каркасы обернули в медвежьи шкуры.

Я не ответила, надеясь, что в молчании он расслышит мое несогласие. Но рыжий невежа, не смутившись, выпустил очередной клуб ядовитого дыма, совершенно заслонив мне обзор.

– Черепов не видно, – добавил он, – а ведь еще недавно старый-недобрый Камехамеха и его послушники приносили на этом берегу пленников в жертву и украшали их головами стены храмов.

Я раскрыла зонтик и отвернулась, не желая больше слушать этот вздор. Не успела я отступить к борту, где собрались мои спутники, как услышала – Клеменс пробормотал будто про себя:

– Какой стыд – цивилизовать эти места! Не на что будет туристам смотреть.

Глава 7

Если взгрустнул, ставь винил под иголку —

И никому не дай сбить тебя с толку:

Просто качайся под ритмы а-хула,

Не огорчайся, танцуй в ритме хула,

Смех и веселье, прекрасный союз —

Вот чем тебя наградит хула-блюз!

Популярный хит 1930-х годов

Над отелем «Мауна-Пеле» цвела ясная алая зорька. Солнечный свет осветил южную оконечность вулкана и тысячи пальмовых ветвей в зеленом рельефе, а легкий ветерок унес шлейф пепла далеко на юг, сливая небо над отелем с безупречным голубым куполом; море было спокойным, прибой лишь слегка плескался о белый песчаный пляж. Байрону Тромбо, впрочем, было на это все плевать.

Японцы прибыли вовремя прошлой ночью – аэропорт открылся ровно настолько, чтобы их самолет сел через час после «Гольфстрима» Тромбо, – и круиз на лимузине, равно как и краткий прием в Мауна-Пеле, прошел по плану. Мистер Хироши Сато и его свита разместились в княжеских апартаментах «Гранд-Хале», комплексе пентхаусов лишь слегка менее роскошном, чем президентские апартаменты самого Тромбо. Все члены группы Сато вскоре отправились на боковую под предлогом «синдрома смены часовых поясов», хотя на самом деле это не было проблемой в путешествиях с востока на запад. Из-за позднего часа курорт казался скорее обыкновенно тихим, нежели подозрительно пустым. Тромбо расставил своих людей из службы безопасности в три ряда вокруг апартаментов японской делегации; когда наступило утро, менеджер Стивен Риделл Картер сообщил, что трое автодилеров из Нью-Джерси так и не были обнаружены, но, по крайней мере, больше никто, похоже, не исчез за ночь.

Байрона Тромбо это не то чтобы обрадовало.

– Огласи распорядок, – потребовал он у Уилла Брайанта. – Первая встреча – завтрак?

– Так точно, – отозвался референт. – Встречаемся на террасе, обмениваемся с Сато любезностями и презентами. Далее следует краткая экскурсия по окрестностям, ну а потом вы с Сато идете играть в гольф, пока делегации согласовывают предварительные цифры.

– Делегации? – Бизнесмен нахмурился над чашкой кофе. Всем было известно, что Байрон Тромбо лично ведет переговоры после стадии подачи заявки. С японцами сей нюанс был обговорен еще несколько недель назад.

– Ваша делегация – это я, – пояснил с улыбкой Брайант. На нем был легкий светло-серый костюм от Перри Эллиса; длинные волосы референта, единственное отступление от делового стиля, были собраны в аккуратные дреды.

– За день-другой нам тут надо все закруглить, – сказал Тромбо, пропуская мимо ушей комментарий Уилла. На нем было то же, что и в любой визит на Мауна-Пеле, – яркая рубаха-гавайка, выцветшие шорты и кроссовки. Он знал, что молодой и прогрессивный Сато тоже будет одет небрежно, в костюм для гольфа, а вот семи-восьми его советникам предстоит попотеть в классических черных тройках. В подобных рандеву небрежность гардероба с ходу заявляла о высочайшем статусе.

Уилл Брайант покачал головой:

– Переговоры предстоят щекотливые…

– Они станут в сто раз щекотливее, если кого-нибудь из япошек за это время грохнут,– заметил Тромбо.– Мы должны закончить дело сегодня или завтра, дать Сато поиграть в гольф и отправить всех обратно, пока чернила на договоре еще не обсохли. Capisce?[9]

– Si[10]. – Уилл Брайант перетасовал документы и контракты, сложил их в аккуратную стопку, стопку убрал в папку, папку сунул в портфель из телячьей кожи. – Можно начать турниры?

Байрон Тромбо пренебрежительно хмыкнул и, кивнув, встал.

Элеонору разбудило громкое пение птиц. На мгновение сбитая с толку, она села в постели, потом заметила яркий свет, льющийся сквозь ставни, отражающийся от тысячи пальмовых ветвей, почувствовала бархатный теплый воздух на своей коже, вняла запаху цветов и тихому шелесту прибоя.

– Мауна-Пеле, – прошептала она.

Ей вспомнился крик, прозвучавший за окном среди ночи. Элеонора ничего не смогла разглядеть на улице в темноте, поэтому, когда нечеловеческие вопли возобновились, она огляделась в поисках чего-то тяжелого – но нашла в гардеробе у двери только сложенный пляжный зонт. Перехватив его покрепче, она отперла дверь; крики доносились из кустов на тропе к хале. Элеонора ждала почти целую минуту, прежде чем наконец оттуда вышел павлин, осторожно переставляя лапы – будто шаги причиняли ему боль. Вскрикнув еще раз, он нелепо заковылял по дорожке.

– Добро пожаловать в рай, – пробормотала Элеонора. Она и раньше сталкивалась с павлинами, однажды даже разбила палатку на поле, полном павлинов, в Индии, но их крики неизменно пугали, особенно когда успевали подзабыться. Кроме того, Элеонора никогда не слышала, чтобы эти птицы были активны ночью.

Она встала, приняла душ, наслаждаясь ароматом мыла в форме ракушки, несколько раз провела феном вверх-вниз по своим коротко стриженным волосам, переоделась в синие шорты, сандалии и белую блузку без рукавов, взяла гостевую брошюру и бесплатную карту курорта с прикроватной тумбочки, бросила их в соломенную сумку вместе с дневником тетушки Киндер – и вышла наружу, в солнечный день.

Аромат сотен различных цветущих растений и мягкий морской бриз произвели на Элеонору такое же впечатление, какое она всегда ощущала, когда была в тропиках, – она начала задаваться вопросом, почему живет и работает в части мира, которую съедают зима и мрак большую часть года. Асфальтовая дорога петляла среди тщательно благоустроенных «джунглей», по обеим ее сторонам сидели на деревянных сваях среди шуршащих пальм разноцветные пернатые птицы. Их не менее экзотические собратья прыгали с ветки на ветку и перелетали с кроны на крону в вышине. Сверяясь по карте, Элеонора шла мимо лагун, дорожек, деревянных мостков, переброшенных через искусственные каналы. Справа в просветах листвы изредка мельком виднелись лавовые поля, простиравшиеся на многие мили, вплоть до шоссе. На северо-востоке по-прежнему виднелась громада Мауна-Лоа, но облако пепла над ней теперь казалось простой акварельно-серой полосой над горизонтом. Слева океан возвещал о своем присутствии всем чувствам, кроме зрения: вздохи и шлепки волн о берег, запах воды и морской растительности, нежное прикосновение морского бриза к ее лбу и обнаженным рукам, слабый привкус соли на губах.

На следующей развилке Элеонора свернула налево на вулканическую тротуарную дорожку, извивавшуюся среди буйства цветов и пальм, и пошла вдоль пустого бассейна к краю пляжа Мауна-Пеле. Белый песок тянулся на полмили до скалистого мыса слева от нее и вдоль длинной песчаной отмели с низкими глыбами лавы справа. По обеим сторонам, у воды, Элеонора заметила несколько более дорогих хале – больших деревянных построек в самоанском стиле, – а за пальмовой рощей вдоль центра пляжа стоял семиэтажный Большой корпус. У входа в бухту гуляли нешуточные волны, разбиваясь о скалы и порождая веера брызг, но на защищенный берег вода накатывала мягко, с ласковым шелестом.

На идеально чистом пляже в форме полумесяца не было никого, кроме двух рабочих, просеивающих песок, ярко одетого бармена в открытой травяной лачуге рядом с бассейном и Корди Штумпф, развалившейся в единственном шезлонге вне досягаемости самых далеко отлетающих капелек морской воды. Элеонора с трудом сдержала улыбку. На ее попутчице был слитный купальник в грибочек, выглядевший так, будто его купили в шестидесятых и лишь сегодня впервые «выгуляли». Мясистые руки и бедра Корди хранили молочно-белый цвет, но круглое лицо уже подрумянилось на утреннем солнце. Темных очков она не носила и прищурилась, когда Элеонора подошла к ней ближе – по песку, все еще не растерявшему до конца ночную прохладу, позволяющему ходить босиком.

– Доброе утро, – с улыбкой поприветствовала Корди Элеонора, а затем посмотрела туда, где сходились спокойная лагуна и массивные буруны. – Прекрасный день, не так ли?

Дама фыркнула и прикрыла глаза.

– Можете себе представить, что здесь не подают завтрак до половины седьмого? Как получить максимальную отдачу от дневного отпуска, если ничего не ешь до полседьмого утра?

– М-м-м, – дипломатично протянула Элеонора в ответ. Семь еще не пробило, когда она начала свою прогулку. Элеонора вставала рано, когда расписание колледжа ей на то указывало, но по природе своей жаворонком не являлась; живя по своим внутренним часам, она работала и читала до двух-трех ночи, а спала до девяти. – И где вы в итоге завтракали?

Корди махнула рукой в сторону Гранд-Хале:

– У них есть ресторанчик под открытым небом. Дела таковы, – она прищурилась, – что эти богачи или подолгу дрыхнут, или у них здесь не так уж и много народу живет.

Элеонора кивнула. Солнце и шепот волн переполняли благостной истомой, и трудно было поверить в то, что здесь творятся какие-то темные дела. Бессознательно она подтянула лямку своей соломенной сумки повыше на плечо и почувствовала боком переплет дневника тетушки Киндер.

– Думаю, я тоже сейчас пойду и возьму что-нибудь поесть. Может, увидимся позже.

– Ага, – откликнулась Корди, разглядывая лагуну.

Элеонора уже миновала бар, занимавший травяную хижину, – вывеска сообщала, что называется местечко «На мели», – когда Корди крикнула ей вслед:

– Эй, а ночью ничего странного не было слышно?

Элеонора улыбнулась. Конечно, Корди Штумпф никогда не слышала крика павлина. Она коротко объяснила ситуацию с причудами павлинов, и Корди на это снисходительно усмехнулась:

– Знаю-знаю, но вообще-то я не про птичек. Я слышала что-то другое – в отдалении. – Она мгновение колебалась, прикрыв глаза рукой. Крупная капля пота стекла по ее шее и исчезла в ложбинке между пышных грудей. – Вы… вы же не видели собаку, дорогуша?

– Собаку? Хм. – Элеонора ждала продолжения. Бармен, подслушивавший их разговор, облокотился на полированную стойку – и тоже стал ждать. – Нет, не было никаких собак.

– Оки-доки[11]. – Пожав плечами, Корди откинулась на шезлонг и закрыла глаза.

Элеонора подождала немного, обменялась недоуменными взглядами с барменом и отправилась завтракать.

Встреча за завтраком на частной веранде с видом на морской парк прошла по плану. После ужина Байрон Тромбо пригласил своих гостей на обзорную экскурсию. Автоколонна из гольф-каров выкатилась с восьмиэтажной частной парковки в строгом порядке: первыми ехали Байрон Тромбо (за рулем) и Хироши Сато (на пассажирском), за ними – референт Уилл Брайант и пожилой Масаёши Мацукава, ближайший советник молодого Сато; на заднем сиденье у них же – Бобби Танака, поверенный Тромбо в Токио, и юнец Иназо Оно, сображник Сато и главный переговорщик. Третьей машиной управлял менеджер Мауна-Пеле Стивен Риделл Картер, одетый так же консервативно, как и японские консультанты, с доктором Тацуро, личным врачом Сато, и помощниками Сейдзабуро Сакурабаяси и Санни Такахаши в качестве пассажиров. Еще в трех гольф-карах следовали юристы и партнеры по гольфу двух главных участников переговоров. Замыкали процессию еще три автомобиля, нагруженных личной охраной Тромбо и Сато.

Шины шуршали по гладкой асфальтированной дорожке, вьющейся мимо веранды для наблюдения за китами через Приморский луг и переходящей в пологий спуск к полям для гольфа, окаймленным цветочными клумбами и посадками экзотических растений. По спуску сбегал рукотворный ручей, пересчитывая лавовые пороги и изливаясь в богатую на гроты лагуну, отделявшую пляжную зону от территорий Гранд-Хале. Проехав через рощу кокосовых пальм, машины выкатились на пляжный променад.

– Каждый день через эти запруды и ручьи мы прокачиваем более восьмидесяти трех тысяч кубов морской воды, – пояснил Тромбо. – И еще пятьдесят семь тысяч кубометров уходит на освежение лагун.

– Вся вода проходит повторный цикл? – уточнил Хироши.

Тромбо заскрежетал про себя зубами. «Вусявода подрежито павуторуно цыккаро?» – услышал он. Что характерно, Сато мог говорить по-английски почти без акцента, когда хотел, – но, судя по всему, редко хотел этого во время переговоров.

– Конечно, у нас стоят новейшие очистные сооружения, – заверил он японца. – У нас нет проблем с притоками с моря, только с бассейнами и карповыми прудами. У нас есть три общественных бассейна для гостей плюс лагуна для купания, и в довесок – двадцать шесть частных бассейнов для постояльцев в роскошных гаванях на мысе Самоа. Карповые пруды нуждаются в такой же пресной воде, как и бассейны. Всего ежедневно поступает более семи с половиной тысяч кубометров пресной воды.

– А-а-а,– протянул Сато и улыбнулся. Затем добавил загадочно: – Koi. Hai[12].

Тромбо повел гольф-кар вправо, на север по променаду, подальше от бара «На мели».

– А еще у нас здесь есть пруд со скатами, подсвеченный снизу галогенными лампами мощью в две тысячи ватт. Ночью мы их включаем, и можно стоять на скале и любоваться, как плавают манты.

Сато неопределенно хмыкнул.

– Этот пляж сейчас – самый красивый на побережье Южной Коны, – заявил Тромбо. – Возможно, даже на всем западном побережье Большого острова. Так и должно быть – мы ведь навезли сюда более восьми тысяч тонн белого песка. А лагуна, конечно, природная.

Сато кивнул, глубоко уткнувшись подбородком в складки шеи. Лицо японца будто бы ничего особо не выражало. Его гуталиново-черные волосы блестели на палящем солнце. Процессия проехала мимо ресторанных павильонов, садов и лагун, подкатила к новой роще пальм, за которой красовались хале на высоких сваях.

– Здесь начинается мыс Самоа, – объявил Тромбо, пока они ехали вдоль аккуратно подстриженных тропических аллей, по широким мостам между нагромождениями лавовых валунов. – Тут у нас самые большие из почти двух сотен местных хале. В каждом из них может с комфортом разместиться дюжина человек. В каждых апартаментах здесь, на краю мыса, имеются собственные бассейн и дворецкий.

– Сколько? – спросил Сато.

– Что, простите?

– Сколько берете за ночь?

– Три тысячи восемьсот за ночь в Большом самоанском бунгало, – сказал Тромбо. – И это – не считая питания и чаевых.

Сато улыбнулся – довольно, как показалось Тромбо. Похоже, богачу-японцу цифра пришлась по душе.

Покинув полуостров, процессия машин с жужжанием въехала в лес пальм и морских сосен.

– Тут – ближайший из трех теннисных центров. В каждом есть шесть кортов с мягким резиновым покрытием. А вон там, за деревьями, – центр парусного спорта и подводного плавания с аквалангом. Можно взять напрокат все, начиная с каяков и каноэ с выносными опорами и заканчивая моторным катером. У нас этих машинок – шесть, каждая обошлась в триста восемьдесят тысяч долларов. Дайвинг-центр предлагает уроки подводного плавания с аквалангом и экскурсии вдоль побережья. Кроме того, у нас есть парасейлинг, парусный спорт, виндсерфинг, катание на водных мотоциклах – вдоль побережья, поскольку чертовы экологические нормы не позволяют нам заниматься этим в нашей собственной лагуне, – экскурсии с ужином на закате, парусный спорт, горячие европейские серфингисточки… ну и все прочее дерьмо.

– Пирочее теримо, – согласился Сато. Казалось, он вот-вот заснет за своими темными очками. Тромбо повел процессию обратной дорогой – мимо Гранд-Хале к лагуне.

– Насколько велик курорт? – спросил Сато.

– Три тысячи семьсот акров, – сказал Тромбо. Он знал, что Сато известны все факты из проспекта. – Это – считая поле с петроглифами площадью четырнадцать акров. – Гольф-кары петляли по главной части территорий Хале, огибая окаймленные камнями лагуны, где золотистые карпы, разевая рты, поднимались к самой поверхности воды. Гуляющих людей здесь почти не попадалось. Обогнув выброшенную на берег шхуну за баром «На мели» – собственно, и давшую название заведению, – они миновали двадцатиметровый бассейн, где плескалась всего одна семья, а затем пышные сады орхидей. Тромбо заметил, что японец не спросил, почему вдруг на пляже или в травянистой тени под стофутовыми кокосовыми пальмами отдыхает всего десятка два человек. Он взглянул на часы: время еще раннее.

– А сколько комнат? – задал Сато новый вопрос.

– Гм-м-м… Двести двадцать шесть хале-бунгало, еще триста двадцать четыре номера в Гранд-Хале… Многим гостям по душе уединение. У нас бывали актеры, знаменитости, носу не кажущие из своих райских уголочков неделю-другую. Вот, буквально в прошлом месяце у нас Мадонна гостила. Ей тут нравится, никто с просьбой дать автограф не докучает – и бунгало все деревьями обсажено, хоть голышом ходи… хотя, уж ее-то, если посмотреть клип-другой, меньше всего такое смущает. – Тромбо довольно хохотнул. – В каждом хале есть раскрашенный кокосовый орех, и если вы поставите его на ступеньки, вас никто не побеспокоит – даже курьер. Другие удобства включают обслуживание номеров, кабельное телевидение, телефоны с автонабором и факсом… словом, мы тут стараемся удовлетворить вкусы каждого.

Губы Сато скривились, будто ему на зуб угодил лимон.

– Шестьсот номеров, – тихо сказал он. – Два поля для гольфа. Восемнадцать кортов для тенниса. Три больших бассейна…

Тромбо подождал, но японец больше ничего не добавил; наскоро обдумав, что тот может иметь в виду, он высказался:

– Да, может показаться, что для такого количества постоялых мест у нас многовато и территорий, и сервиса. Мы, заметьте, не пытаемся конкурировать с «Hyatt Regency» за заполняемость – по-моему, у них тысяча двести с чем-то комнат, – или с «Kona Village» за тишину, или даже за бюджетность – с гостиницами у Мауна-Ки. Пусть людям, которым это все нужно, едут туда, куда наметились. Наши услуги выше качеством, наши предложения в сфере досуга больше ориентированы на знаменитостей, чем на семьи отпускников. Наша торговля – это уровень Токио, Беверли-Хиллз. У нас отличные рестораны – пять штук плюс обслуживание в номерах Гранд-Хале, служба курьерской доставки прямо к самоанским бунгало… И еще у нас лучшие на Гавайях теннисные корты и поля для гольфа с наиболее удачным расположением.

– Гольф, – сказал Сато, идеально выговорив трудную для японцев букву «л». Его тон был почти задумчив.

– Будет следующим в списке, когда мы здесь все посмотрим, – сказал Байрон Тромбо, направляя гольф-кар к скале. Он достал из кармана пестрой рубашки пульт дистанционного управления, нацелил его на лавовый валун и нажал единственную кнопку. Каменная плита размером с дверь гаража скользнула вверх по скале, и процессия с жужжанием покатилась по асфальтовой дорожке в ярко освещенный туннель.

Сидя за столом в Китовом дворе – двухэтажном обеденном комплексе, поднявшемся над цветочными садами, как палуба лайнера над волнами, – Элеонора провожала взглядом процессию маленьких автомобильчиков. Все лица, которые она смогла разглядеть со своей позиции, принадлежали азиатам. Она не раз видела такие процессии японских и китайских туристов в разных уголках земли, но не предполагала, что эти народности так привержены коллективизму, что даже на дорогих курортах экстра-класса передвигаются группками.

Веранда была большой и уютной, окна были открыты, впуская аромат тропических цветов с каждым дуновением ветерка. Пол покрывал темный паркет из вощеного эвкалипта; столы были сработаны из светлого дерева, а стулья – из бамбука и ротанга. Все салфетки здесь были тканные вручную из красного льна, а стаканы – неизменно хрустальными. На одной только просторной террасе могло разместиться по крайней мере двести человек, но Элеонора увидела всего около дюжины других гостей. Вся обслуга состояла из гавайских женщин, грациозно двигающихся в своих травяных юбках. Из скрытых репродукторов тихо струилась классическая музыка, но настоящей усладой для ушей здесь служило шуршание пальмовых крон, которому вторил неумолчный рокот далекого прибоя.

Элеонора изучила меню, где были представлены фирменные блюда со всего света, вроде португальской ветчины и французских тостов с кленовым сиропом, и в итоге заказала себе английскую сдобу и свежемолотый кофе. Блаженно откинувшись в кресле с чашечкой в руке, она стала заинтересованно оглядываться по сторонам.

Она была единственным одиноким гостем на веранде. Это не было для нее новым опытом: большую часть своей взрослой жизни Элеонора Перри чувствовала себя одинокой мутанткой на планете, захваченной клонами. Пойди хоть в кино, хоть в театр или на балет, не говоря уже о ресторане, – все одно, и даже в постфеминистской Америке женщина без сопровождения в общественном месте казалась чем-то необычным. А в иных странах мира, посещенных ею во время своих ежегодных летних вылазок, ходить в одиночку было просто опасно.

Но ей было все равно. Быть единственной женщиной, завтракающей в одиночестве, единственной незамужней здесь, на веранде, – почему бы и нет? Она с детства читала за едой – и сейчас дневник тетушки Киндер покоился рядом с ее тарелкой, – но еще в колледже Элеонора поняла, что чтение служит ей своеобразным щитом против одиночества среди счастливых семей и пар. С тех пор она никогда не принималась за чтение в начале обеда, предпочитая наслаждаться разыгрывающимися вокруг маленькими драмами. Ей было жаль семьи и пары, увлеченные своими повседневными разговорами, упуская из виду маленькие психологические триллеры, разворачивающиеся в каждом ресторане, во всех мало-мальски общественных местах.

Сегодня утром на веранде за завтраком в Мауна-Пеле триллеров, впрочем, совсем не показывали. Занято было только шесть столиков; все у окон, и за всеми – семейные пары. Элеонора мигом оценила их; все американцы, кроме молодой японской четы и пожилых супругов, которые могли быть немцами. Дорогая курортная одежда, чисто выбритые щеки у кавалеров, модные стрижки и слабый в эпоху рака кожи загар у дам. Разговаривали мало; мужчины перелистывали страницы «Уолл-стрит джорнел», женщины составляли план на день или просто сидели, глядя на море.

Элеонора тоже поглядела за пальмы, на маленькую бухту и необъятный океан за ней. Внезапно что-то большое и серое выпрыгнуло из воды на горизонте – и нырнуло обратно, подняв столб брызг. Элеонора, затаив дыхание, уставилась туда, и вскоре в солнечном свете блеснул плавник, а высоко, ярдов на двадцать, поднявшийся фонтан отметил то место, где гигантский колосс исчез так же внезапно, как и появился. Веранда для слежки за китами, очевидно, оправдывала свое название.

Элеонора посмотрела на других гостей. Видимо, никто из них ничего не заметил. Через три столика от нее женщина пожаловалась на то, что на Гавайях мало супермаркетов – то ли дело родная Омаха, скорей бы уже домой попасть. Ее муж кивнул, откусил кусочек тоста и продолжил читать газету.

Вздохнув, Элеонора взяла проспект, сообщавший об увеселительных мероприятиях этого дня на Мауна-Пеле. Анонсы были напечатаны изящным курсивом на дорогой бумаге с бархатистым напылением. Среди стандартной курортной дребедени внимание зацепляли два события: в полдесятого – начало экскурсии по курорту, которую проведет доктор Пол Куали, курирующий в Мауна-Пеле искусство и археологию, в час дня – прогулка в долину петроглифов, с тем же ученым во главе. Элеонора улыбнулась; она успеет надоесть бедному доктору еще до конца дня, как пить дать.

Посмотрев на часы, она попросила ожидающую неподалеку официантку налить ей еще кофе. На горизонте кит-горбач снова вспенил воду. И хотя Элеонора была уверена, что подобное очеловечивание лишь вредит впечатлениям, ей показалось, что своими прыжками он выражает радость от того, сколь прекрасный выдался денек.

Тромбо вел процессию по длинному туннелю, вырубленному в черной лаве. Лампы, вмонтированные в потолок, отбрасывали резкие лучи света.

– Проблема большинства этих проклятых отелей, – втолковывал он Хироши Сато, – состоит в том, что сервис мешает гостям. У нас – нет. – Они доехали до широкого распутья, и он свернул направо. Белые знаки на стенах указывали дорогу. Им встретился служебный автомобиль, затем – женщина в гостиничной форме на самокате. Большие круглые зеркала, установленные высоко на каменных стенах, позволяли водителям и пешеходам заглядывать за угол.

– У нас здесь размещены все зоны обслуживания, – продолжил Тромбо, указывая на освещенные офисы, проезжая мимо них. Окна выходили в главный коридор, будто витрины в торговом центре. – Здесь вот прачечная… в разгар сезона мы стираем больше, чем любой другой отель на Гавайях. В каждой комнате и номере двенадцать килограммов постельного белья и полотенец. Вот… чувствуете запах? Это пекарня. У нас работают восемь пекарей – ночь напролет, замечу. Слева – офис флориста… мы получаем цветы из местной оранжереи, но кто-то должен срезать и оформлять десять тысяч цветочных композиций в неделю. Так, далее – лаборатория нашего штатного астронома… и вулканолога… доктор Гастингс на этой неделе на вершине вулкана, но он вернется сюда уже утром и расскажет нам кое-что… Здесь работает наш штатный мясник; мы получаем всю говядину с ранчо Паркер в округе Ваймеа, от настоящих паниоло – это такие здешние лихие ковбои… ну и, наконец, кабинет куратора по вопросам туземных искусств и археологии, Пола Куалли. Пол – тот еще чудик, коренной гаваец, но учился в Гарварде. Когда мы начали здесь строительство, яростнее его противника было не найти. Ну а теперь он на нас работает, ха-ха. Полагаю, решил остаться и приглядывать за врагом. Хочешь побороть кого-то – возглавь; смекаете, о чем я?

Хироши Сато тупо уставился на американского миллиардера.

Тромбо свернул налево в другой коридор. Люди выглядывали из открытых дверей и освещенных окон и кивали, увидев владельца отеля. Он с энтузиазмом размахивал руками, изредка приветствуя какого-нибудь из сотрудников по имени.

– Тут служба безопасности… садоводство и ландшафтный дизайн… лаборатория по контролю чистоты воды… здесь сидит парень из WWF, следит за охраной окружающей среды… массажный салон – у нас девчонки свое дело знают, так разомнут – потом не сразу встать захочешь, Сато! Директор зоосада – если честно, лентяй тот еще, как раз собирался его уволить, все время то птицу какую-нибудь редкую упустит, то мангуста… здесь вот – адмиралтейство…

– Сколько? – тупо спросил Сато.

– А? Чего? – Тромбо замешкался. За его спиной Уилл Брайант, прекрасно слышащий каждое слово, беззвучно рассмеялся.

– Сколько персонала? Людей.

– А, вы про это. Тысяча двести, по моим прикидкам, – ответил Тромбо.

Сато опустил подбородок на грудь.

– Шестьсот комнат. Скажем, средняя вместимость… восемьсот гостей?

Байрон кивнул. Сато все правильно представлял.

– То есть полтора служащего на каждого гостя.

«Портора сружащего». Тромбо невольно скривился.

– Все так. Но это же гости мирового уровня. Это люди, которые бронируют люксы в «Ориентале», если летят в Бангкок, а летом заполняют лучшие частные отели Швейцарии. Они ожидают лучшего обслуживания в мире. И они за это платят.

Сато кивнул.

Тромбо со вздохом повел гольф-кар вверх по пандусу. Дверь автоматически отъехала в сторону, и процессия выкатилась на яркое солнце.

– Но это все технические моменты, Хироши. Вот то, ради чего мы сюда приехали.

Процессия направилась через тенистую пальмовую рощу к низким зданиям из стекла и кедра, выстроившимся с одного края размеченного поля.

– А-а-а-а, – выдохнул Хироши Сато, поднял голову – и впервые за утро довольная улыбка тронула его губы. – Гольф.

Глава 8

Вьется дым над Калиу, и лес поник,

И казалось, закрыт мне к Лехуа путь,

Там жар-птицы сжигают наделы мои,

А из пепла, известно, ничто не вернуть;

Вот померк уж небесный свет —

Больше дороги к Лехуа нет…

Песнь Хийаки, сестры Пеле, о предательстве брата

Из дневника тетушки Киндер

14 июня 1866 года, вулкан Килауэа

Трещащие кости, ноющие мышцы и ни с чем не сравнимая усталость – все это препятствует мне тратить дополнительные силы на дневник, но ничто не удержит меня от того, чтобы запечатлеть в памяти восторг, отчаяние и неописуемый ужас последних суток. Пишу эти строки при свете грозных изобретений госпожи Пеле.

Кажется, ранее я уже упоминала, что Хило показался мне сущим тихоокеанским раем при взгляде на аккуратные белые дома, утопающие в цветах улицы, изобилие разной экзотической флоры – одна только лаухала, всюду распускающая вьюны и устремляющая свои воздушные корни к мостовой, словно намереваясь достать до пешеходов, чего стоит, а ведь тут полно пышных банановых деревьев и почти в каждом дворе растут гардении, эвкалипты, гарцинии, гуава, бамбук, кокосы и всевозможные растения, чьих названий мне попросту не запомнить. Миссионеры, населяющие этот земной Эдем, окружили таким пристальным вниманием мою скромную особу, что лишь неделю спустя я смогла кое-как отгородиться от их докучливого радушия и начать путешествие к вулкану. По причине, мне неизвестной, мистер Клеменс тоже задержался, и мы отправились туда вместе.

Стоит упомянуть, что жители Хило, как туземцы, так и приезжие, необычайно поднаторели в верховой езде – причем все, кроме самых пожилых леди, сидят в седле по-мужски. Когда я выбрала себе лошадь, красивого чалого жеребца с мексиканским седлом, расшитым бисером, и кожаными стременами, пошитыми из толстой кожи, защищающей от терний, мне волей-неволей пришлось приспособиться к местному обычаю. У всех коней, выбранных для моего приключения, на шеях было пятнадцать или двадцать футов веревки, а их седельные сумки были битком набиты хлебом, бананами и мешочками с чаем.

В нашу группу вошли младший из братьев Смитов, юный Томас Макгуайр (племяш миссис Лайман), преподобный Хаймарк и наш бравый корреспондент мистер Клеменс. Мистер Вендт, который и предложил, собственно, рискованное путешествие в царство Пеле, внезапно заболел и попросил нас отправиться в путь без него.

Признаюсь, что при известии о присоединении к нам мистера Клеменса я испытала противоречивые чувства. С одной стороны, его цинизм грозил умалить очарование этого необычного и, несомненно, граничащего с духовным опыта, но с другой – Смит и Макгуайр были непроходимыми тупицами, неспособными поддержать даже простейшую беседу, а тучный преподобный интересовался, казалось, только едой и Посланием апостола Павла к галатам. Поэтому я была искренне рада видеть рыжую шевелюру и воинственные усы мистера Клеменса.

Наш проводник Хананаи, одетый по неподражаемой туземной моде и увешанный цветочными гирляндами, не тратя времени на объяснения, пустил коня вскачь и повел нашу разношерстную группу прочь от Хило. У меня был выбор – притвориться, что я управляю конем, или вцепиться покрепче в луку седла, доверясь чутью скакуна. Я выбрала последнее.

Вскоре мы оставили позади домики и сады Хило, продрались сквозь тропические заросли и начали подниматься в гору по тропинке застывшей лавы шириной едва ли в пару футов. Цепляясь за седло, в то время как завязки новой, приобретенной в Денвере шляпки с мягкими полями врезались мне в горло, я еле поспевала уклоняться от встречных веток, чтобы не быть сброшенной моим скакуном – упрямой зверюгой по кличке Лео (так я его имя расслышала, хотя позже узнала, что подразумевалось всего лишь lio, «лошадь» по-гавайски, и как такового имени у иноходца нет). Примерно через час, когда на смену лесу явились поля сахарного тростника, Хананаи решил сделать привал.

Отдохнув, мы галопом доскакали до гигантской равнины, выстланной гладкой лавой – пахоехо, так ее здесь называют, – простирающейся почти до горизонта. Одного вида этой зловещей черной проплешины на лике земли хватило бы боязливому путнику, чтобы отвернуть назад, если бы не обильные заросли папоротника и трав, смягчавшие бесплодие этой черной пустыни. По мере того как мы поднимались выше, а Тихий океан далеко внизу и позади нас сверкал в лучах теплого послеполуденного солнца, я подмечала знакомые рода папоротников один за другим, среди прочего прекрасный Microlepia tenuifolia, встречаемый практически повсеместно Sadleria, густорастущий Gleichenia Hawaiiensis и миниатюрный Metrosideros polymorpha, примечательный своими алыми цветками.

Увы, человеческие особи не могли похвастаться таким красочным разнообразием. Тропа на лавовом поле стала шире, и наша маленькая группа разбилась на пары. Во главе шествия оказались Хананаи и мистер Клеменс, следом ехали Макгуайр и угрюмый Смит, тяжело переживающий временную разлуку с нежно любимым братом; в хвосте плелись я и преподобный Хаймарк. Он не очень уютно чувствовал себя в седле, но и его субтильный конек был явно не в восторге от веса почтенного служителя церкви. Недовольство друг другом и сделало этих двоих замыкающими.

Мистер Вендт предупреждал нас, что дорога будет нелегкой – больше тридцати миль по лавовым полям, на высоте более четырех тысяч футов, но я оказалась не готова к тому изнеможению, накатившему на меня, когда мы достигли того, что Хананаи назвал «домом отдыха». Слова рождали заманчивые образы удобных кресел и горячего чая, но все свелось к соломенной хижине обветшалой наружности. Впрочем, мы были рады и этому, так как пошел дождь, совершенно промочивший мою шляпку.

Хананаи явно волновался, что мы не успеем достичь места назначения до прихода темноты, поэтому он привязал скакуна и подошел к каждому из нас, чтобы убедиться, что на нас надеты шпоры – эти тяжелые мексиканские орудия пыток. Отвечая на вопрос мистера Клеменса, он признался, что нам предстоит тяжелая переправа – пять часов без отдыха и воды по пути, если не больше того.

Я попала в отстающие почти сразу после ухода из «дома отдыха» – до того сильно устали мои бедные конечности от непривычного расположения верхом на массивном коне. У меня едва хватало сил пришпоривать уставшее животное. Повернув голову в сторону единожды, я окатила себе руки и шею скакуна холодным душем – на полях шляпы успело собраться порядочно воды.

Подняв взгляд, я изумилась тому, что рядом со мной едет мистер Клеменс. Изрядно рассерженная таким проявлением жалости – если то была жалость, – я пришпорила Лео, но упрямый корреспондент не отставал. Он курил очередную из своих отвратных сигар, чей горящий кончик с грехом пополам спасали от дождя огромные поля сомбреро. Почти с завистью я заметила на нем вощеную накидку длиной до щиколоток, которая, вероятно, чересчур теплая для этого климата сама по себе, должна была сейчас хорошо защищать от дождя. Мои же юбки и бриджи для верховой езды насквозь промокли и весили, казалось, сотню фунтов.

– Прекрасный пейзаж, не правда ли? – заметил бывший штурман.

Я как можно хладнокровнее согласилась.

– Очень мило со стороны туземцев так надушить для нас воздух. И устроить эту иллюминацию.

– Иллюминацию? Здесь же нет прожекторов…

Мистер Клеменс кивнул нам за спину, и впервые за последние часы я повернулась в седле лицом на восток. Здесь, на этом черном, как лава, склоне, шел дождь – но далеко в море низкое солнце ослепительно сверкало золотом и белизной. Облака отбрасывали свои тени на море, но тени эти убегали прочь, будто испуганные животные, ища спасения от ярчайшего сияния. Слева от нас, где вечерний свет падал в долину между вулканом Мауна-Ки и нашей целью, Мауна-Лоа, солнечные лучи пробивались сквозь облака столпами почти что горизонтальной направленности – насыщенно-золотые, с виду почти материальные, – освещая кроны джунглей настолько зеленых, что почти что фантасмагорических, ибо не могло быть в подлунном мире до того насыщенной зелени.

– Тут впору задуматься, почему язычники, созерцая это каждый день, не обратили себя в христианство до того, как первый миссионер ступил на этот остров, а? – Мистер Клеменс ухмыльнулся. Он восседал на коне с гордостью бывалого наездника, дождевая вода ручьями текла с его сомбреро.

Я села прямо, сжав поводья левой рукой, делая вид, что скакун под моим контролем.

– Вы не друг здешней церкви, не так ли, мистер Клеменс?

Мой незваный спутник какое-то время молча пыхал сигарой, словно задумавшись.

– А что это за церковь, мисс Стюарт?

– Христианская церковь, мистер Клеменс. – Я устала, промокла и не была настроена обсуждать тему, которой хватило бы на поездку от Миссури до Калифорнии.

– И какую же из христианских церквей вы имеете в виду? Даже здесь, на Гавайях, у язычников есть из чего выбирать.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я, мистер Клеменс, – ответила я. – Ваши желчные ремарки демонстрируют презрение к усилиям этих отважных миссионеров. И презрение к вере, которая отправила их так далеко от их мирных домов.

Мгновение помолчав, мистер Клеменс кивнул и рукой приподнял край шляпы, сливая скопившуюся воду.

– Знал я одну миссионерку, посланную сюда, на Сандвичевы острова. С ней случилась ужасная беда. Вернее, я знал не ее, а ее сестру. Удивительно щедрая женщина, могла дать все, о чем попросишь… ежели этим располагала… и даже – с удовольствием! – Клеменс как будто погрузился в счастливые воспоминания, так что через некоторое время, устав слушать лишь хлещущий ветер да цокот копыт, я напомнила о себе вопросом:

– Ну, и что же она?..

Мистер Клеменс шевельнул усами и пустил облако сигарного дыма в мою сторону.

– Кто – она?

– Миссионерка, – сердито напомнила я. – Сестра вашей знакомой, приехавшая сюда.

– А-а! Ее съели.

– Прошу прощения? – изумилась я. Ответ, признаться, застиг меня врасплох.

– Съели ее, – повторил корреспондент сквозь зубы, в которых была зажата сигара.

– Туземцы? – спросила я в ужасе. – Гавайцы?

На этот раз мистер Клеменс бросил в мою сторону слегка ошарашенный взгляд.

– Конечно, туземцы. Неужто вы думаете, что я имею в виду других миссионеров?

– Как страшно.

Он кивнул, явно заинтересовавшись собственной байкой.

– Они потом очень жалели об этом. Туземцы, в смысле. Когда родственники бедной леди приехали за ее вещами, туземцы говорили им, что очень сожалеют. Они говорили, что это произошло случайно и что больше такого не повторится.

Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Наши кони осторожно ступали по мокрой закаменевшей лаве.

– Случайно, – повторила я упавшим голосом.

Он стряхнул пепел с сигары и перекинул ее в другой угол рта.

– Конечно, мисс Стюарт, это бред. Такие вещи случайно не случаются. Я вообще не верю в то, что существуют какие-либо случайности. – В темноте он выпростал руку из-под плаща и указал пальцем на небо. – Это божественное провидение заставило сестру моей знакомой из Сент-Луиса стать съеденной… таков великий вселенский план!

Я смолчала.

Мистер Клеменс повернулся ко мне, сверкнул чем-то наподобие улыбки из-под усов и пришпорил лошадь. Он сделал круг вокруг преподобного Хаймарка и обошел притихших Смита и Макгуайра, нагоняя Хананаи.

Впереди, за группой деревьев, образующих первую рощу, попавшуюся нам на пути за несколько последних часов, небо и земля стали огненно-красными в ореоле света, куда более сильного, чем тот, что источал закат, теперь уж давно погасший. Лужи воды вокруг нас налились алым, и перед моим мысленным взором, должна признаться, живо нарисовались язычники, приносящие человеческие жертвы на черной скале, и растекающиеся от жертв тех озера крови.

И тут я увидела вулкан во всей его мощи. Мы шли на огонь мадам Пеле.

Чтобы скоротать время до экскурсии, Элеонора решила прогуляться по Мауна-Пеле. Понемногу она начинала ориентироваться здесь. К востоку от Гранд-Хале находились сады, пальмовая роща, один из трех теннисных центров и два поля для гольфа, каждое – на восемнадцать лунок. Одно из них имело пологий уклон на север, к побережью, другое – на юг. К западу расположились Приморский луг, еще несколько садов, водопады и лагуна, бар «На мели», пруд со скатами и четвертьмильный пляж-полумесяц. Следуя на юг вдоль него, можно было увидеть густой лес, приютивший большинство хале – в том числе и занятый Элеонорой домик. К северу от пляжа, за длинным скалистым мысом, выстроились рядками самоанские бунгало – шикарные коттеджи с верандами и бассейнами. С севера, востока и юга курорт ограждали поля ауа – многомильная бесплодная пустошь. Залив, песчаный пляж и пристань на северной стороне мыса были единственными точками доступа к морю: скалы на севере и юге препятствовали прямому проходу в Тихий океан.

Элеонора уже определила местонахождение участка с петроглифами – за фервеями южного поля для гольфа к берегу через подступы к лавовым полям вела беговая дорожка. Небольшой знак в начале тропы пояснял, что найденные здесь наскальные рисунки имеют коренное гавайское происхождение и находятся под строгой охраной дирекции «Мауна-Пеле». Другие знаки предупреждали бегунов, чтобы те оставались на тропе и возвращались в отель до наступления темноты, так как поля ауа опасны – изрешечены расщелинами скал и обрушившимися лавовыми трубами.

После беглого осмотра территории Элеонора вернулась к Гранд-Хале, имея еще двадцать минут до экскурсии в запасе. Пройдя мимо лифта, поднимающегося к веранде для наблюдения за китами, и нескольких модных ресторанов, закрытых днем, она взошла по широкой лестнице в атриум. Элеонора сразу поняла, что этот корпус сам по себе сходил за курорт – постояльцы могли остановиться в пределах этого единственного здания и вполне отчетливо почувствовать, что на их долю выпал экзотический отпуск. Внешний вид здания вводил в заблуждение: с имитацией соломенной крыши и широким навесом да с семью этажами террас, усаженных растениями в горшках, Хале вписывался в эстетику туземных хижин, но при взгляде из атриума и внутренних залов строение казалось весьма современным и до крайности элегантным. Построенный на склоне холма, Гранд-Хале являл только пять этажей тому, кто приближался к восточному портику. Войдя со стороны океана, как это сделала Элеонора, нужно было пройти мимо магазинов и ресторанов, чтобы попасть в бамбуковый лес и по тропинке через поросшие травой горки, мимо прудов с кои и садов висячих орхидей, перебраться на другую его сторону. «Колодезный» интерьер Гранд-Хале был открыт небу, и всякая внутренняя терраса вдавалась чуть дальше в лесистый атриум с виноградными лозами и цветущими растениями, свисающими из глиняных кашпо. Она подумала, что как-то так, должно быть, и выглядел Вавилон.

Вестибюль был на два этажа выше нижнего уровня, его выложенные плиткой полы сверкали, золотые Будды улыбались у входа, и все это было открыто пассатам, которые беспрепятственно дули от ступеней восточного входа до западной террасы над верандой для наблюдения за китами. Элеонора заметила нескольких работников отеля, осторожно передвигающихся по залитым солнцем коридорам, но главное впечатление создавали здесь пустота и тишина, нарушаемая лишь шумом прибоя да щебетанием птиц – что внутри, то и снаружи, ведь в атриуме и вестибюле стояло множество огромных клеток с какаду, турако и другими экзотическими птицами, охотно болтающими на своем чирикающем наречии.

Элеонора, некогда знавшаяся с профессиональным архитектором, могла оценить по достоинству дорогую фурнитуру, полированную латунь, блестящий кедр и отделанное по всем канонам колониального стиля красное дерево; темную лепнину вокруг окон и дивные узоры из мрамора, обрамлявшие проходы к лифтам; традиционные японские веранды. Все это смешение стилей, от постмодернизма к классицизму и обратно, каким-то чудом давало соразмерную и уместную, без капли кича, картину. Здесь не было «диснеевской агрессии по отношению к материалу» – во всяком случае, так наверняка сказал бы ее старый друг-архитектор.

Неожиданно для самой себя Элеонора подумала, что неплохо было бы ей отпустить волосы. Обычно она стриглась коротко – одна подруга из колледжа прозвала ее «нашей Амелией Эрхарт» за это, – но весной позволяла волосам отрасти, чтобы подстричь их во время летнего путешествия. Обычно в незнакомом городе она оставляла багаж в отеле и отправлялась на поиски женской парикмахерской – она до сих пор называла их про себя «салонами красоты», хотя тетя Бини еще в ее бытность пятилеткой смеялась над подобным названием. Там, выясняя, какая стрижка в этом сезоне считается самой модной, Элеонора очень быстро ломала языковой и культурный барьер и находила общий язык с женщинами. За время стрижки и сушки волос они успевали сообщить ей, где найти хорошие рестораны и магазины, что стоит посмотреть, и иногда сами показывали ей эти места. Она стриглась в Москве и Барселоне, Рейкьявике и Бангкоке, Киото и Сантьяго, Гаване и Стамбуле… Какой бы ужасной ни выходила по итогу стрижка, волосы отрастали, и осенью она приводила их в порядок перед выходом на работу. В то же время в стране, которую она посещала, ее часто принимали за местную жительницу – покупка одежды в магазинах, которые часто посещали женщины, с которыми она встречалась в салонах красоты, обычно была вторым пунктом в ее повестке дня, – и это также помогало разрушить барьеры.

Теперь Элеоноре стало интересно, где женщины, работавшие в Мауна-Пеле, делали прически. Не здесь, конечно, – салон красоты курорта вполне мог находиться и в Беверли-Хиллз. Элеонора знала, что сотрудников переправляют автобусными рейсами, тянущимися на много миль за пределы побережья Коны; некоторых – хоть бы и напрямую из Хило.

Она взглянула на часы. Подходило время экскурсии. В ежедневном расписании было указано, что собираться можно только у статуй Будды в главном вестибюле, но Элеонора не увидела, чтобы кто-то еще ждал. Будды, казалось, были сделаны из позолоченной бронзы и, при ближайшем рассмотрении, оказались даже и не Буддами. Элеонора провела немало времени, путешествуя по Тихоокеанскому региону, чтобы опознать коленопреклоненных «адептов буддизма», чьи ладони сложены вместе в молитве, худые тела скрыты под тогами из позолоченной бронзы, а штамп отливки наверняка указывал на Камбоджу или Таиланд.

– Таиланд, – произнес приятный голос у нее за спиной. – Конец восемнадцатого века.

Элеонора обернулась и увидела мужчину примерно ее роста – может, на несколько лет старше, хотя на его лице не было морщин, как часто бывает у азиатов и полинезийцев в летах. Его волосы были коротко подстрижены, но в них все еще виднелась копна кудрей, слегка тронутых сединой. Глаза за круглыми стеклами очков казались большими и на диво выразительными. Незнакомец был чисто выбрит и цветом кожи походил на дорогое дерево, использованное во внутренней отделке Гранд-Хале. На нем была свободная рубашка из тисненого темно-синего шелка, льняные брюки и сандалии.

– Доктор Куали? – уточнила Элеонора, протягивая руку.

Его рукопожатие оказалось весьма приятным.

– Пол Куали, – сказал он тем же сочным баритоном, который заставил ее обернуться. – А вы, кажется, вся моя группа на сегодня. Могу я спросить, как вас зовут?

– Элеонора Перри, – представилась она.

– Рад познакомиться с вами, мисс Перри.

– Ну, раз уж я вся ваша группа, то можно и просто Элеонора, – сказала она, поворачиваясь назад к скульптуре и глядя на ее близнеца, стоящего на коленях напротив входа. – Чудесные послушники.

Пол Куали смерил ее заинтересованным взглядом:

– Ничего себе! Вы заметили небольшие различия в их внешности, да?

Элеонора отступила от фигур на шажок.

– Да, и теперь вижу еще больше. Их носы немного отличаются… да и одеяния – тоже. У обоих длинные мочки ушей, что указывает на королевское происхождение…

– Все по заветам лакшаны[13]. – Доктор Куали довольно кивнул.

– Да-да, но один из них, кажется, попросту лопоух. – Элеонора усмехнулась.

Ученый подошел ближе и положил руку на покрытую сусальным золотом и черным лаком поверхность экспоната.

– Это идеализированные портреты религиозных благотворителей. Нечто подобное практиковалось и в церковной росписи эпохи Возрождения в Европе – когда какой-нибудь богач, пожертвовавший на обустройство храма много денег, изъявлял желание увидеть свой лик в одном сюжете со святыми. Ну, что и спорить, соблазн велик, правда? Увековечиться в компании с объектом поклонения.

– Это верно. – Элеонора оглядела скульптуры, резные столы, гобелены, чаши, резные фигурки и прочее. – Такое впечатление, что я попала в настоящий музей.

– Это и есть музей, – произнес Пол Куали с легкой улыбкой. – Просто я смог убедить мистера Тромбо не лепить ко всему таблички с пояснениями. Но по Гранд-Хале и уйме других зданий Мауна-Пеле разбросана, считай, лучшая коллекция произведений искусства Азиатско-Тихоокеанского региона в штате Гавайи. Наш единственный конкурент на этом поприще – Мауна-Ки на побережье, и только потому, что Лоуренс Рокфеллер сам отбирал все тамошние произведения искусства.

– Почему вы убедили мистера Тромбо не наклеивать ярлыки на все эти сокровища?– спросила Элеонора. Она пересекла вестибюль, чтобы посмотреть на красную японскую тансу[14], которая была по меньшей мере пяти футов в высоту и восьми в длину.

– Ну, мой аргумент состоял в том, что гости должны знакомиться с экспонатами не так, как если бы они были в музее, а так, как если бы они были в гостях у друга и наткнулись на такие чудесные вещицы.

– Мило, – заметила Элеонора. Поверх тансу возлежали две деревянные дощечки для обета, которые, как она подумала, были тайскими.

– Кроме того, – продолжил Пол Куали, – если бы я оставил эти вещи без маркировки, то сохранил бы свою работу здесь, проводя экскурсии. Как по мне, это интереснее, чем все время дышать пылью в университете в Хило.

Элеонора понимающе рассмеялась.

Хранитель сделал жест в сторону главной лестницы; экскурсия началась.

В Мауна-Пеле имелось две гольф-арены: «легкое» поле площадью 6825 ярдов, 72 пар[15], спроектированное Робертом Трентом Джонсом-младшим, и 74 пар – более новое (куда сложнее устроенное), площадью 7321 ярд, по дизайну от Билла Куре и Бена Креншоу. На обоих полях лунки были устланы изнутри специальным водоотталкивающим покрытием, облегчающим их чистку после дождей; оба походили на зеленые ландшафтные скульптуры, высеченные в бесконечных милях лавовой породы. Байрон Тромбо решил, что его гостю Сато сегодня будет лучше испытать более легкую южную арену от Роберта Трента Джонса-младшего, а уже завтра бросить вызов боллбастеру[16] дуэта Куре – Креншоу.

Первые восемь лунок прошли достаточно хорошо. Ведущей четверкой должны были стать Тромбо, Сато, Иназо Оно и Уилл Брайант, но, к бесконечному раздражению Байрона, референт отказался учиться игре и отсиживался в гольф-мобиле, пока отдувался начальник. Тромбо принял Бобби Танаку в качестве четвертого игрока, и, хотя Танака постоянно играл в Японии в рамках своей роли эмиссара и переговорщика, его игра в лучшем случае была невдохновленной. Сато, с другой стороны, играл почти так же агрессивно, как сам Тромбо.

Байрон знал, что если сделка с японцем могла в принципе быть заключена, то она вполне может быть заключена здесь, на поле. Держа это в уме, он чуть сдерживал весь свой изобильный состязательно-спортивный пыл и, скрежеща зубами, пропустил пару хороших ударов. Он взял с собой своего всегдашнего подавальщика-кедди Гаса Ру; Сато же подавал мячи специально притащенный сюда старик-японец, с виду более уместный в крестьянской рыбацкой деревеньке, чем на пятизвездочном курорте.

День оставался ясным и приятным – температура около 80 градусов по Фаренгейту[17], почти никакой при этом влажности благодаря морскому бризу, – и Сато всего на два хода отставал от Тромбо, у которого был более низкий гандикап. Байрон был так же одержим победой в гольфе, как и всем остальным, за что только брался, но охотно проиграл бы этому придурку из Токио хоть сто раз подряд, гарантируй это продажу «Мауна-Пеле». Тем временем стояла фантастическая погода, облаков пепла не было видно, лавовая стена не обрушилась, чтобы похоронить делегацию покупателей, и Тромбо вполне мог надеяться на продуктивный день и успешное завершение переговоров.

На восьмой лунке этот идеал начал разваливаться. После того как Тромбо загнал мяч в лунку и подождал, пока Сато перестанет примериваться и, наконец, ударит, Уилл Брайант жестом подозвал его к себе; он только что имел по телефону неприятный разговор.

– Плохие новости. Из Антигуа на связь вышел Шерман. Бики злая как собака. Она чуть не задушила Феликса, и ему пришлось взять ее на борт «Гольфстрима».

– Бляха, – выпалил Тромбо. Сато нанес удар – легкий двухметровый – и промахнулся на восемь дюймов. Байрон покачал головой и с сожалением кивнул.

– Куда, черт возьми, она направляется? – спросил он шепотом у Брайанта.

– Сюда.

– Сюда?!

– Сюда.

Тромбо крепче сжал свою клюшку.

– Черт возьми. Кто доложил ей, что я здесь?

Уилл Брайант пожал плечами.

– Это еще не самое худшее.

Тромбо уставился на него.

– Миссис Тромбо и ее адвокат покинули Нью-Йорк около четырех часов назад.

– Только не говори, что они летят сюда. Что за хрень! – прорычал Тромбо. Сато дал клюшкой по мячу еще раз, и на этот раз ему не хватило двух дюймов.

– Да, они летят сюда. Должно быть, попытаются наложить лапу на Мауна-Пеле. У Кестлера на такие дела нюх.

Байрон Тромбо представил себе седовласого адвоката по бракоразводным процессам – бывшего юрисконсульта «Черных пантер» и антивоенного радикала, теперь работавшего почти исключительно по разводам для жен-миллиардеров, – и попытался вспомнить номер киллера, с которым его как-то раз познакомили на подпольной вечеринке в Детройте.

– Кейтлин, Кейтлин, – забормотал он себе под нос. – Почему я не свернул тебе шейку раньше, малышка?

– Это еще не все, – вогнал еще один гвоздь в гроб Брайант.

Сато присел на колени и измерил свой четырехдюймовый промах. Тромбо встал к нему спиной, к референту – в анфас, и выдохнул:

– Что, еще и Майя?..

Уилл Брайант потер подбородок телефоном и кивнул.

– И тоже – сюда? – Тромбо попытался представить себе, на что станет похожа жизнь, если вдруг все три женщины окажутся в одном месте в одно и то же время. Да это будет не жизнь, а какой-то ночной кошмар, иначе и не скажешь.

– Барри, конечно, не может пока ничего сказать наверняка, – попытался подсластить пилюлю Брайант. – Но сегодня она ни с того ни с сего зарулила в «Барнз энд Нобл» – и ее оттуда будто ветром сдуло. Следы теряются.

Еще бы. У Майи в распоряжении был собственный корпоративный самолет.

– Пусть отыщет эти чертовы следы хоть в самой преисподней, – прорычал Тромбо. – Если вдруг прилетит сюда – пусть в аэропорту ей не дадут разрешения на посадку. А если она его таки получит, пусть Бриггс пойдет и лично собьет ее из ракетницы «Стингером».

Уилл Брайант посмотрел на похожего на медведя главу отряда телохранителей, но ничего не сказал.

– Вот дерьмо, – горестно простонал Байрон Тромбо.

– Иначе и не скажешь, – согласился с ним референт.

Тем временем Хироши Сато закатил мяч в лунку. Тромбо растянул губы в улыбке и зааплодировал японцу.

– А знаешь что? Скажи, пускай он собьет их всех, – добавил Тромбо и потопал вслед за остальными игроками к девятой лунке.

Экскурсия по художественным достопримечательностям была запланирована на час дня, но прошло почти девяносто минут, прежде чем Элеонора или Пол Куали заметили время. Куратор провел гостью через семь этажей Гранд-Хале и через сады, показав ей все сокровища отеля: изысканные гавайские сосуды; шестифутовые ритуальные маски из Новой Гвинеи; японскую статую Будды четырнадцатого века и ее близнеца из индийского Нагапаттинама, спрятанного под баньяном в саду; бронзовых крылатых львов, охраняющих вход в Президентские апартаменты; весельчака-сатира, вырезанного из красного дерева и покрытого лаком… целую галерею сокровищ, все и не упомнить.

По ходу дела открылось, что Пол овдовел уже шесть лет как, а Элеонора никогда не была замужем. Он догадался, что она – академик, но область ее интересов, а именно эпоха Просвещения, удивила его. Оба признались в живом интересе к дзен-буддизму и отметили, что посещали одни и те же традиционные сады в Японии. Они обнаружили общую страсть к тайской кухне и страстную неприязнь к мелкой университетской суете и обнаружили, что смеются над одними и теми же глупыми каламбурами.

– Извините, что под конец так торопился, – рассыпался в извинениях Пол, когда они завершили тур в фойе. – Всему виной тот сидящий Будда. Просто не могу остановиться, как только начинаю хвастаться этим Буддой.

– Чепуха, – отмахнулась Элеонора. – Мне все понравилось. Если бы вы не указали, я бы сама ни за что не приметила свастику у него на ладони. – Она посмотрела на часы. – Ну что ж, мне как-то даже неловко об этом говорить, но я записалась еще и на вашу экскурсию к петроглифам. Если я буду единственной гостьей, она же состоится?

Пол улыбнулся шире, обнажая идеальные зубы.

– Если вы – единственная гостья, экскурсия может занять немного больше времени, чем планировалось. – Он сверился со своим хронометром. – У меня есть идея. Если хотите, мы могли бы вместе пообедать на веранде, а оттуда сразу отправиться на поле петроглифов. – Он на мгновение замолк. – Ох, черт… это прозвучало слишком нагло, да?

– Вовсе нет, – отрезала Элеонора. – Это нормальное приглашение, и я принимаю его.

На веранде за обедом собралось от силы одиннадцать человек, и в их числе – Корди Штумпф в цветочном пляжном платье с тем же узором, что и у ее купальника. Она отпила из высокого стакана, украшенного цветочными бутонами, и хмуро уставилась в меню, как если бы оно было написано на незнакомом ей языке.

– О, – сказала Элеонора, – тут кое-кто, с кем вам обязательно нужно познакомиться. Посмотрим, не захочет ли она присоединиться к нам.

– Я буду только рад, – с усмешкой, будто почувствовав облегчение от предложения Элеоноры, ответил куратор. Он казался немного застенчивым по натуре человеком, хоть и тщательно это скрывал.

Корди Штумпф, прищурившись, посмотрела на них. Ее нос был обожжен солнцем.

– Ну, чего стоите – садитесь, садитесь! Это правда, что тут подают мясо дельфина? Вот сижу, думаю – не заказать ли себе сэндвич с Флиппером…[18]

На четырнадцатой лунке мир Байрона Тромбо окончательно пошел наперекосяк.

Второй удар вывел его на грин, в то время как Сато до сих пор кое-как преодолевал раф[19]. В данный момент японский миллиардер играл хуже новичка. Бобби Танака и Иназо Оно держали марку, так что Тромбо стоял на краю поля с Гасом, своим кедди, и смотрел, как Сато все больше и больше распаляется. Тромбо пожалел, что не запулил чертов мяч в лавовые поля – тогда все было бы уже кончено.

Сато наконец ударил мячом по траве и побрел к своему еле стоящему на ногах кедди, который протянул молодому человеку шелковый носовой платок – обтереть покрасневшее лицо.

– Ваш ход, Байрон-сан, – бросил он.

– Уступаю, Хироши. – Тромбо широко улыбнулся. Брайант только что доложил ему, что Кейтлин в самом деле уже на подлете к Кихол-Кона; номера на нее и адвоката уже были заказаны в Мауна-Пеле. Его тошнило, но он не мог, не должен был этого показать. – Прошу, – сказал он, протягивая руку в универсальном жесте «только-после-вас».

Сато покачал головой, впервые выказав что-то вроде раздражения:

– Нет, играйте, а я пока подумаю, за какие грехи мне ниспослана такая неудача.

Тромбо тихо зарычал и повернулся к своему мячу. До лунки оставалось около трех метров. Гас подошел к флагу и уже собирался его вытащить, но тут же замер и посмотрел на свои ботинки.

– Тяни его, Гас, – поторопил его Байрон.

– Но, мистер Тромбо… – Голос кедди звучал странно.

– Вытащи эту штуку и не отсвечивай!

– Мистер Тромбо… – Гас уставился себе под ноги, словно примерзнув к земле.

– Убери этот гребаный флаг и катись к х…ям! – прорычал Байрон Тромбо властным голосом, которым очень редко пользовался.

Гас вытащил флаг и отступил назад; его походка казалась такой же странной, как и его голос. Тромбо рассеянно подумал, не случился ли у кедди сердечный приступ, и сам себе пообещал не возложить на могилу и захудалой маргаритки в случае чего. С нынешним скверным настроением, в патовой ситуации – только таких вот проблем ему не хватало.

Байрону потребовалось всего мгновение, чтобы сконцентрироваться. Он поставил удар и пронаблюдал, как мяч аккуратно катится в лунку. Затем он поднял голову и увидел одобрительную улыбку Сато – попутно занятого кулуарной болтовней с Иназо Оно (мяч к краю грина за четыре удара – совсем неплохо для такого профана). «Выкусите, узкоглазые», – злорадно подумал Байрон Тромбо и пошел за снарядом.

Когда его пальцы коснулись чьего-то чужого пальца в отверстии, он сначала никак не отреагировал. Как будто кто-то из-под земли попытался пожать ему руку, и чувство было настолько бредовым, что, кроме покалывания в затылке, не вызвало никаких эмоций; разве что еще захотелось замереть в полусогнутой позе, с ладонью, зависшей над дыркой в земле.

Затем он еще больше подался вперед и заглянул в лунку. Мяч был там, балансировал чуть ниже края лужайки… на растопыренной пятерне чьей-то отрубленной правой руки.

Краем глаза он увидел, как Сато и Оно обернулись и оглянулись и как последний чип-шот[20] Бобби Танаки вывел его на грин. Все еще пригнувшись, Тромбо повернул голову и посмотрел на Гаса Ру. Его кедди, все еще держащий флаг, беспомощно поднял свободную руку. Как для гавайца, так лицо Гаса было очень уж бледным. Тромбо заметил, что колышек флагштока испачкан красным. Он криво улыбнулся, глядя в сторону Сато, и в голове у него промелькнула непрошеная мысль: «А что, если эта штука сейчас оживет, сграбастает меня и потащит вниз?»

– Отличный удар, Байрон-сан, – похвалил его Сато без энтузиазма в голосе.

Тромбо продолжал улыбаться, застыв в неудобной позе. Уилл Брайант встревоженно смотрел на него – он уже понял, что с боссом что-то неладно.

Тромбо снова схватил мяч и затаил дыхание при мысли, что отрубленная рука может не захотеть его отдавать. Наконец он выпрямился, игриво подкинул снаряд в воздух, потом небрежно сунул его в карман и спросил поддавшим хрипотцу голосом:

– Кто хочет выпить?

Сато нахмурился:

– Выпить? Но, Байрон-сан, мы ведь только на четырнадцатой лунке.

Тромбо пошел к нему, стараясь заслонить своим телом лунку.

– Ну и что? Стало жарко, мы устали, вот я и подумал, что пора передохнуть и выпить в тени чего-нибудь холодного. – Он показал на пальмовую рощицу неподалеку.

– Я продолжу играть, – заявил Сато, явно настороженный подобной безалаберностью по отношению к их совместному матчу.

– Все равно ведь промажете, – заявил Тромбо, все еще по-дурацки улыбаясь.

– Прома… промажу?

– Не попадете в лунку.

– С чего это вдруг – не попаду? – Сато нахмурился еще сильнее.

– Потому что сегодня жарко, Хироши, друг мой. Все так и плывет перед глазами.

Игнорируя нахмуренные лица Сато и остальных гостей, он кивком отозвал Брайанта на край поля.

– Там в лунке какая-то дрянь, – прошипел он в самое ухо помощнику. – Возьми у Гаса полотенце и выбрось ее. Только так, чтобы япошки ничего не заметили.

Поглядев на босса, референт коротко кивнул и направился в сторону кедди. Тромбо вернулся к японцу и похлопал его по плечу, отчего тот едва заметно поморщился.

– Позвольте вам кое-что показать. – Он достал из дипломата Брайанта планы курорта и проспекты и эффектным жестом разложил их на сиденье гольф-кара. Сато, Танака и Оно собрались вокруг, глядя на него как на ненормального. Почему-то к ним присоединился и дряхлый старец-подавальщик. «Может, я взаправду рехнулся?» – подумал Тромбо.

– Хироши, во время игры я думал вот о чем. Что, если устроить вот здесь… и здесь… и вот здесь новые поля и превратить это все в эксклюзивный суперклуб для токийских миллионеров? С членским взносом по двести долларов, все в таком духе… или нет, лучше двести тысяч – в самом деле, что я такое говорю…

Сато смотрел на Байрона так, будто у бизнесмена изо рта валила пена. Он с самого начала переговоров намеревался сделать из Мауна-Пеле такой клуб, удалив с корнем весь курортный потенциал, и обе стороны прекрасно это помнили.

– Все это, конечно, хорошо, но я хочу играть. – Сато повернулся к полю.

Краем глаза Тромбо увидел Уилла Брайанта, склонившегося над дырой, с крайним отвращением раскинувшего перед собой полотенце. Гас Ру уселся на глыбу лавы и закрыл лицо руками.

– Только взгляните на это. – Тромбо чуть ли не силой повернул маленького японца назад к карте. Он чувствовал, как по коже Сато пробегают мурашки отвращения. – Я имею в виду, срыть здесь все бульдозером, устроить лагуны, сады и всякое такое, как на Западе… и во сколько это все встанет, Хироши? В пару миллионов? Я…

– Байрон, – вмешался Бобби Танака, – я думаю, мы…

– Тих-х-хо! – Тромбо затравленно оглянулся. Уилл Брайант с полотенцем убегал за гряду ауа. – Просто я хотел об этом сказать – нужно делиться с партнерами новыми идеями, так ведь? Пока из головы ветром не выдуло, хе-хе. Ладно, теперь можно вернуться к игре…

Иназо Оно что-то сказал своему боссу.

– По-моему, следующим бьет мистер Сато, – обратился он к Тромбо на английском.

– Конечно-конечно.

Среди японских слов Байрон уловил «американец» и «чокнутый». Да и плевать. Сато взялся за клюшку, и в ту же минуту из-за лавовых глыб появился Брайант – никем, похоже, не замеченный. Как ни странно, Сато с одного удара засадил в лунку. Все зааплодировали, кроме Гаса Ру, который все еще сидел, держась за голову.

По пути к пятнадцатой лунке референт поравнялся с начальником и прошептал:

– За такое полагается премия.

Глава 9

…[в полинезийской культуре] преобладало двоякое мировоззрение, где всегда было место противостоянию. Наиболее часто приводимое в пример, значимое – дихотомия женского и мужского начал. Что любопытно, мужское начало представляло добро, силу и свет, тогда как женское – болезненность, опасность и тьму (но, как ни парадоксально, еще и утешение, исцеление).

Уильям Эллис. Полинезийские исследования

После обеда Элеонора, Корди и Пол Куали неспешно прогуливались по полям с петроглифами. Беговая дорожка тянулась по скалам, как плоская лента по галечному пляжу. Справа закаменевшая лава возвышалась грудами над океаном; слева пальмы, оросительные машины и поля для гольфа, усаженные абсурдно ровной зеленью, напоминали о радостях цивилизации. Время от времени слышались доносящиеся с «цивилизованной» стороны возгласы игроков, но помимо них тишину нарушали только ветер и волны.

– Когда Тромбо и его консорциум планировали построить здесь комплекс, – говорил Пол Куали, – мы обратились в верховный суд штата, чтобы защитить эти древние гавайские рыбные пруды и петроглифы.

– Какие еще рыбные пруды? – спросила Корди, оглядываясь по сторонам.

– В точку, – отметил ученый с грустной улыбкой. – До того как приказ о заморозке работ был обнародован, экскаваторы по нашим прудам уже проехались. Я тогда пригрозил устроить международный скандал, если еще и петроглифы уничтожат, так что эти бедные несколько акров сохранились в исконном виде… ну, кроме той части, где проходит беговая дорожка, естественно.

Они встали там, где табличка указывала на низкую скалу с небольшими отверстиями и обветренным узором в виде мужской фигуры.

– Это и есть знаменитые петроглифы? – уточнила Корди.

– Да, они самые. – Пол кивнул.

– А какая у них история? – Корди присела у скалы, расставив пухлые ноги, оперлась рукой о камень.

– На самом деле, достоверно неизвестно, – объяснил Пол, – но это одно из старейших мест на островах. Скалы, вероятно, восходят к тому времени, когда здесь появились первые полинезийские племена – приблизительно четырнадцать столетий назад.

Корди свистнула и коснулась камня.

– А что это за дырочки?

Пол и Элеонора присели рядом с Корди.

– Они называются «пико»,– ответил ученый,– в переводе на английский – «нить к жизни», «пуповина». Традиция гласит, что когда новорожденные теряют пуповину, нужно ее поместить в одно из этих отверстий и заделать мелкими камушками. Люди шли издалека, чтобы спрятать здесь омфалоневрон своих детей. Остается только догадываться, почему этому месту приписывались великие залежи маны.

Корди явно задумала задать очередной вопрос, но Элеонора опередила ее.

– Мана – это духовная сила, – сказала она.

Пол кивнул:

– Древние гавайцы считали, что маной обладает все, но некоторые места вроде этого считались особенно изобильными.

Элеонора, встав, подошла к скале, на которой меж отверстий-пико было нарисовано несколько человеческих фигур. Осмотрела одну из них – с птичьими ногами, торчащими волосами и торчащим к небу пенисом.

Корди тоже подошла.

– У этого парня член как стрела. Это, наверное, значит, что у него много маны?

Пол Куали улыбнулся:

– Вполне возможно. Все, что гавайцы делали или думали, вертелось вокруг маны и способов ею разжиться. Веками гавайцы были одержимы маной, духовной силой, идущей от земли, богов и людей, – отсюда и уйма оберегов для ее удержания и спасения.

Корди потерла нос.

– По их мнению, мана могла быть отнята?

Ученый кивнул.

– Все доходило до того, что, когда алии, члены королевской семьи, проходили мимо простолюдинов вроде нас с вами, те должны были падать ниц и прятать лица. Если даже их тень падала случайно на вождя, за это казнили. Вожди обладали маной, от которой зависела жизнь всего народа, и за попытки похитить ее сурово наказывали.

Корди поглядела на лавовые поля.

– Так здесь совершались эти, как их… человеческие жертвоприношения?

– Скорее всего. В этой части острова много хеиау – древних храмов, где приносились жертвы. При основании любого из них в фундамент полагалось заложить тело раба.

– Ого. – Корди хмыкнула.

– Но были и другие храмы, вроде Пуухонуа или Хонаунау, южнее на побережье. Там, в так называемом селении Беглецов, простые люди могли спастись от смерти.

– Скажите, – спросила Элеонора, – нет ли среди местных хеиау такого, что был, по легенде, выстроен за один вечер Ночными Ходоками?

Пол Куали поглядел на нее с удивлением:

– Да. Это именно здесь, хотя никаких следов постройки не сохранилось. Но именно по этой причине мы так боролись за сохранение этого места в целости.

– Ночные Ходоки? – переспросила Корди озадаченно.

Ученый, повернувшись к ней, улыбнулся:

– Это процессии мертвых… точнее, покойных вождей и воинов. Тем, кто встречался с ними, грозила серьезная беда. По преданию, именно эти мертвецы выстроили здесь хеиау за одну ночь, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. А откуда вы об этом знаете?

– От Марка Твена, – ответила Элеонора.

– Ах да, я и забыл о его гавайских записках. Он был на Большом острове именно в ту осень, когда нежить якобы возвела храм. Но, если память мне не изменяет, письмо, где он писал о Ночных Ходоках, так и не было опубликовано?

Элеонора промолчала.

– А вы чистокровный гаваец? – спросила Корди с детским любопытством.

– Да. Нас, по правде говоря, осталось не так уж много. На гавайское происхождение на островах претендуют сто двадцать тысяч человек, но чистокровных, как вы выразились, из них всего несколько сотен. – Пол помолчал. – Может, это и хорошо?

– В разнообразии – сила человека, – возразила Элеонора.

– Посмотрим остальные поля петроглифов? – перевел тему Пол. – Поле для гольфа перепахало большую часть земли, но все еще целы несколько прекрасных примеров фигур с головами ястреба, о которых пока нет никаких теорий.

Они направились по тропинке, углубляясь все дальше в черные лавовые поля.

Тромбо уже начало казаться, что поганый раунд в гольф никогда не закончится. Кедди так шокировал вид руки в лунке, что на поле он перестал приносить всякий толк, и его пришлось отправить отсиживаться в здание гольф-клуба. Племянник Гаса, подросток по имени Никки, подменил его на последних лунках, которые Тромбо поручил Брайанту досконально проверить… так, на всякий пожарный случай.

– Мы должны обо всем сообщить, – пробормотал референт, заводя гольф-кар.

– Что сообщить? – ответил Тромбо, еле сдерживая гнев. Что-де отрубленные руки спрятаны в лунках нашего поля для гольфа за двенадцать миллионов долларов? Или что ты выбросил доказательства убийства в лавовые поля, чтобы Хироши мог забить мяч? Ну да, ну да, этой местной мафии под вывеской «полиция» такие дела ух как понравятся!

Уилл Брайант остался невозмутим.

– И все-таки надо сообщить.

– Ну тогда сперва пойди пошуруй по полям, найди эту конечность, – прошептал ему Тромбо, взглянув на лучащегося счастьем Сато – последние несколько лунок поганый азиат прошел играючи.

– Прямо сейчас? – все так же невозмутимо уточнил Брайант.

– Нет, не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты проверил остальные лунки. Не хочу, чтобы Хироши и его корефаны отбивали мяч с чьей-нибудь отрубленной ноги или головы.

Промокнув коричневый лоб от испарины, Брайант с мрачной решимостью кивнул.

– А еще я хочу, чтобы ты нашел Стиви Картера и поставил его в известность, что мы тут, по ходу дела, нашли одного из тех парней из Нью-Джерси – ну, частичку. – Тромбо поколебался. – Это была мужская рука, да?

– Так точно. Правая. Ногти наманикюрены.

Тромбо поморщился:

– Знаешь, казалось, что эта штука… эта рука подает мне шар. Дикое зрелище.

– Нужно сообщить в полицию, – гнул свое референт.

Байрон покачал головой:

– Только после заключения этой клятой сделки.

– Сокрытие улик…

– …потребует от меня гораздо меньших расходов, чем те убытки, которые я понесу, если не удастся продать этот проклятый курорт. Так ведь, Уилл? У нас многое поставлено сейчас на карту.

– Так, сэр. – Референт колебался всего мгновение. – Но что я скажу Картеру, когда он потребует доложить куда следует?

– Напомни, что он пообещал мне спокойных двадцать четыре часа, и они не прошли пока что. – Он оглянулся на японцев. – Иди и не забудь проверить кусты. Трое мужиков тут пропали – здесь между полем и клубом могут быть разбросаны еще десятка два-три таких маленьких сюрпризов. Я не хочу найти в восемнадцатой лунке чей-нибудь отчекрыженный хер.

Уилл Брайант, вздрогнув, поспешно кивнул и пошел прочь.

Теперь Тромбо немного расслабился, сидя за круглым столом с прохладительными напитками в компании Сато, Бобби Танаки, Иназо Оно, Масаёши Мацукавы, дока Тацуро, Санни Такахаши и Сейдзабуро Сакурабаяси. Стол стоял в саду, из которого открывался вид на пальмовые заросли и крышу Гранд-Хале. Байрон позволил себе облегченный вздох.

Но облегчение длилось недолго. Стивен Риделл Картер подошел к столу. Он все еще был одет в коричневый костюм, и его седеющие волосы были такими же безупречными, как и всегда, но выражение его лица было изнуренным и встревоженным.

Тромбо приказал молчать глазами.

– Стив, садись, – сказал он, – выпей с нами. Мы тут обсуждали последние пять лунок Хироши. Идеальная игра. – Однако его взгляд говорил: «Одно слово о том, что произошло, и ты в конечном итоге сможешь управлять лишь самым захудалым мотелишкой в Оттумве, штат Айова».

– Могу я поговорить с вами минутку, мистер Тромбо?

Байрон снова вздохнул. Облегчение полностью исчезло.

– Сейчас? – Тромбо кивнул на почти полный стакан фруктового чи-чи, украшенный зонтиком.

– Если вы не возражаете, сэр. – Голос Картера был на грани… возможно, паники – и неподчинения, наверное.

Тромбо хмыкнул, извинился перед Хироши и побрел за директором. Они отошли от террасы и подступили к теннисным кортам, откуда их не было слышно.

– Послушай, Картер, я пришел сказать тебе не звонить сейчас в полицию, даже если ты будешь настаивать. В этой работе многое поставлено на карту…

– Дело не в том, – сказал Картер ровным, ничего не выражающим голосом. – Брайант отвел меня туда, чтобы показать руку, но ее там не было.

– Не было?

– Нет.

– Черт. Так это – твоя важная новость? Может быть, ее сперли крабы…

– Нет, – сказал менеджер, – не это.

Тромбо нахмурился, ожидая продолжения.

– Мистер Уиллс пропал.

– Уиллс?

– Конрад Уиллс… наш штатный астроном.

– Когда? – только и смог сказать Тромбо.

– Этим утром. Последний раз его видели за завтраком, а в полдень он не появился на планерке персонала.

– Где это случилось?

– По всей видимости, в катакомбах.

– Где-где?

– В катакомбах… так называют служебные туннели.

– А почему именно там? С чего ты так уверен?

– Его офис… лучше вам самому взглянуть, мистер Тромбо. Там сейчас Диллон. Это ужасно, просто ужасно…

Байрону захотелось влепить менеджеру пощечину, чтобы он прекратил истерику, но он сдержался.

– Ну что, обойдемся как-нибудь без астронома в ближайшие дни? Ведь не ожидается покамест никакого затмения.

Стивен Риделл Картер в ужасе уставился на него. В этот момент Тромбо понял, что на мужчине был парик. «А, так вот почему его волосенки всегда такие ухоженные с виду», – подумалось ему.

– Мистер Тромбо! – В голосе управляющего слышался шок.

– Ну-ну, не пойми меня превратно. – Разглядывая парик на голове Картера, Байрон изо всех сил старался убедить себя не сходить с ума. – Конечно, мы будем искать бедолагу мистера… как его там? Уиллса, ага. Мы предпримем все возможное и сообщим в полицию завтра или когда-нибудь… Может, он просто решил, что пока не очень нужен, и отлучился?

– Не думаю, что это…

– Но ты же не знаешь наверняка.– Тромбо положил руку Картеру, который был выше его ростом, на плечо и прищурился.– Никто пока не знает. И пока детали не прояснены, вряд ли стоит поднимать шум из-за некоторых… нарушений.

– Нарушений, – тупо повторил Картер. Он говорил громче обычного, будто пьяный.

Тромбо сдавил его плечо так, что управляющий поморщился и вздрогнул.

– Пусть Диллон и ребята из службы безопасности делают свою работу. Я буду делать свою – идет? Тогда все будет хорошо, ты уж мне поверь.

Картер выглядел так, будто подавился слишком большим куском.

– Но офис…

– Какой-такой офис? – Голос Тромбо сделался почти вкрадчивым. Этот тон хорошо действовал даже на истеричных американских баб, должен был сработать и на этом гомике в парике.

– Офис мистера Уиллса.

– Что с ним не так?

Картер глубоко вдохнул, и его голос обрел немного силы:

– Вам лучше самому взглянуть, мистер Тромбо.

Миллиардер бросил взгляд на «Ролекс». У него было время. Сато и вся его команда хотели немного отдохнуть и пообедать на своей частной веранде, прежде чем обе стороны снова встретятся для дневных переговоров.

– Ладно, валяй, показывай. – Он дружески хлопнул Картера по спине.

– Они не хотят там оставаться.

– Кто? – Разговор снова заходил в тупик. – И где?

– Служащие. Все, кто работает в туннелях и ходит там. Им никогда там не нравилось. Слухи ходили всегда, но теперь, с этим диким случаем…

– К черту их всех! – Тромбо надоело разыгрывать добряка. – Они будут работать там или не будут работать вообще.

– Но офис мистера Уиллса… это невозможно описать.

– И не надо, – отрезал Тромбо. Он опять посмотрел на часы и заставил смущенного Картера ускорить свой шаг. – Я сам все увижу.

– Что это за дыры в земле? – спросила Корди, указывая на зазубренный туннель, видневшийся сквозь скалы, за петроглифами и валунами ауа.

– Лавовые трубки, – ответил Пол Куали, махая рукой на восток. – Некоторые из них тянутся вниз по склону Мауна-Лоа на тридцать-сорок километров.

– Вы, должно быть, шутите. – Миссис Штумпф прищурилась.

– Нисколько, – отозвался ученый.

– Лавовые трубы – это источник маны, верно? – вмешалась Элеонора.

Пол кивнул.

– По нуи хо’олаколако, Большая Кормилица – Ночь. Местная легенда гласит, что уста тьмы подобны лонам женщин – каналам, по которым течет эта сила.

Корди рассмеялась, будто эта идея позабавила ее, и вскарабкалась по камням, чтобы заглянуть в черный ров.

– Осторожно, – предупредил Пол.

– Это какой-то туннель, – сказала Корди, словно сомневаясь в объяснении Пола. – Я не могу разобрать, где он начинается на холме. Стены сделаны из этой, как ее там… ауа. И на них есть уступы.

– Да, это рубцы, оставшиеся от остывания и сжатия лавы, – пояснил Пол.

– Ага, понятно. – Корди будто задумалась над чем-то. – Мы могли бы туда залезть, в один из таких туннелей. Это же безопасно.

Куали пожал плечами.

– Администрация отеля не рекомендует таким промышлять.

– А с чего вдруг? Там что, вампиры живут? – изумилась Корди.

Спец по туземным искусствам покачал головой.

– Нет, большинство летучих мышей на острове Гавайи живут на деревьях. В отеле боятся, что кто-нибудь упадет в такую трубу и не сможет выбраться назад, лавовые пассажи очень обширны – человеку там легко заблудиться.

– Может быть, все те пропавшие гости потерялись именно там.

Пол Куали замолчал, словно смущенный внезапным упоминанием о форс-мажорах и трудностях гостиничного комплекса. Элеонора внимательно наблюдала за ним.

– Разве они не арестовали подозреваемого в похищениях, ну или убийствах?

Пол кивнул.

– Да, Джимми Кахекили. Но вскоре им придется освободить его.

– По причине? – спросила Элеонора.

Пол непонимающе посмотрел на нее.

– По причине его невиновности. Вернее, он виновен только в том, что очень много болтает и является сторонником сепаратистского движения.

Корди прошла сквозь скалы и остановилась на беговой дорожке.

– Какое еще сепаратистское движение? – спросила она.

– Все большее число гавайцев… коренных гавайцев… хотят, чтобы правительство Соединенных Штатов вернуло островам суверенитет, – ответил Пол.

– Ах, вот как? Гавайи были отдельной страной? – удивилась Корди. – Я всегда думала – до прихода плантаторов это был просто остров с туземцами и соломенными хижинами.

Элеонора слегка вздрогнула, но увидела, что Пол улыбается.

– Тут были туземцы и соломенные хижины, – сказал он, – но до января одна тысяча восемьсот девяносто третьего года было и собственное правительство, монарший уклад. Белые плантаторы и морпехи свергли королеву Лилиуокалани и аннексировали острова. Не так давно президент Клинтон письменно извинился за аннексию перед гавайским народом. Много гавайцев этим и удовлетворились, но другие, как Джимми Кахекили, продолжают требовать независимости.

Корди Штумпф рассмеялась:

– Вроде как индейцы требуют вернуть им Манхэттен?

Пол развел руками:

– Конечно, никто в здравом уме не думает, что американцы уйдут отсюда и оставят нам все отели и военные базы. Но, может, возможен какой-то ограниченный суверенитет… как у тех же индейцев.

– В резервациях? – со скепсисом уточнила Элеонора.

Ученый потер подбородок.

– Вы слышали о Кахулаве?

– Да, конечно, – ответила Элеонора.

– О чем? – спросила Корди. Ее солнечные очки были в белой пластиковой оправе, которая теперь светила в сторону ее двух более высоких спутников. – О чем о чем?..

Пол Куали повернулся к ней.

– Кахулаве – это остров на Гавайях, на который никто не ходит. Его размеры всего семнадцать миль в длину, десять в ширину, но в гавайской мифологии это священное место, на котором до сих пор множество хеиау и других археологических сокровищ.

– Почему же там никого нет? – спросила Корди.

– Он принадлежал мужчине, белому владельцу ранчо, до 1941 года. На следующий день после Перл-Харбора ВМС США конфисковали весь остров в качестве испытательного полигона, и с тех пор его обстреливают всевозможными снарядами.

Корди Штумпф улыбнулась, обнажив маленькие зубы.

– И гавайцы хотят независимую резервацию на испытательном полигоне? – спросила она. – Будь я на их месте, я бы попросила весь этот чертов гостиничный комплекс.

Пол Куали улыбнулся в ответ.

– Солидарен. Но что-то мы уходим от темы.

– От темы о том, кто убил постояльцев? – уточнила Корди.

– Отнюдь, – ответил Пол, глядя на часы. – Все-таки мне платят за то, чтобы я говорил о петроглифах, и у нас вот-вот выйдет время.

Все трое продолжили марш по асфальтовой дорожке, вьющейся по черной скале. За весь день они не видели ни одного бегущего человека.

– Расскажите нам о Милу и о входе в потусторонний мир, – попросила Элеонора.

Ученый остановился и приподнял бровь.

– Я смотрю, вы хорошо осведомлены о местном фольклоре.

– Ничего серьезного, – отмахнулась Элеонора. – Я читала мемуары Марка Твена об островной жизни, и только. Вход где-то здесь, я права?

Прежде чем Пол Куали успел ответить, Корди щелкнула пальцами.

– А я, кажется, понимаю, почему эти люди исчезли. Отель построен прямо на старом гавайском могильнике. И ладно бы только это – здесь вход в… как ты его назвала?.. в другой мир, в общем. Боги, призраки и иже с ними раздухарились и бродят по округе, таская гостей в лавовые трубки. Это был бы хороший фильм. Черт, у меня есть один друг, он знает женщину, которая замужем за голливудским продюсером. Мы могли бы продать им идею.

Пол улыбнулся.

– Извините, но здесь нет кладбища. А вход в потусторонний мир, о котором помянула Элеонора, должен был быть недалеко от берега, в устье долины Вайпио, на другой стороне острова, по диагонали от того места, где мы находимся. В нескольких часах отсюда.

– Эх, жаль. – Корди, качая головой, сняла темные очки и вытерла стекла подолом.

Элеонора остановилась.

– Разве не было второго входа в мир Милу? Черного хода? И он должен быть на этом побережье, не так ли?

– Возможно, по Марку Твену, – спокойно ответил Пол. – Но по нашей мифологии был только один вход, который Пеле запечатала после страшной битвы с божествами тьмы. С тех пор ни демон, ни злой дух, ни даже призрак никого не побеспокоили. Думаю, зависит все от того, кому вы хотите верить… гавайцам, которые знали легенды, или Марку Твену, пробывшему здесь от силы несколько недель и слышавшему все из вторых рук.

– Вы правы, Пол. – Элеонора опять посмотрела на часы. – Уже почти три. Извините, что задержали вас. Было очень интересно.

– Точно, – поддержала ее Корди. – Занятные картинки. Особенно тот парень с хером в виде стрелы.

Они двинулись обратно к Гранд-Хале, продолжая обсуждать петроглифы, когда по тропинке между лавовых скал протрусил большой черный пес. Он бросил взгляд им вслед, слегка помахивая хвостом.

В зубах пес держал оторванную человеческую руку.

Глава 10

Я видел Везувий, но это просто игрушка, ребячество, суповой котелок в сравнении с этим чудовищем.

Марк Твен. Описание Килауэа

Из дневника тетушки Киндер

14 июня 1866 года, вулкан Килауэа

Мы прибыли в дом у подножия кратера около десяти. Пейзаж, представший нашим глазам, утопал в багровом свете извержения, в коем глаза лошадей сверкали, как рубины, да и сама наша кожа казалась объятой пламенем или даже содранной. За полчаса до того, как мы увидели «Дом у Вулкана», в ноздри нам ударил запах серы. Я закрыла лицо шарфом, а вот мистер Клеменс, как я заметила, и виду не подал при нахлынувшем зловонии.

– Разве вас не беспокоит этот смрад? – спросила я, на что он ответил:

– Для грешника запашок в самый раз!

За это остаток пути я с ним не разговаривала.

Порой мне казалось, что я слышу шум прибоя, но океан находился в тридцати милях от нас. Очевидно, шумела лава, клокочущая внизу под нашими ногами. Когда мы подошли ближе, стали видны столбы пара, вздымающиеся вверх к низким тучам, будто подвижные колонны. Лошади, хотя и не в первый раз шли этим путем, выкатывали глаза и беспокойно ржали.

Я рассчитывала на отдых в «Доме у Вулкана». Он, к счастью, не так разочаровал нас, как прежний «привал». Встречать нас вышел хозяин постоялого двора, служащие-туземцы занялись нашими измученными лошадьми. Он хотел накрыть нам ужин за большим общим столом, а потом развести по комнатам, но, несмотря на усталость, все мысли у нас были о вулкане. Мы вышли на веранду, в буквальном смысле нависавшую над кратером, встали у перил. «Великий Боже!» – воскликнул преподобный Хаймарк, выразив тем самым, как мне кажется, общее мнение.

Вулкан Килауэа имеет более девяти миль в окружности, и наша маленькая веранда нависала над пропастью, вознесясь по меньшей мере на тысячу футов над поверхностью высохшего озера под нами. Смотритель указал на строение, которое назвал «обзорником», крошечное строение, освещенное заревом из кратера, и упомянул, что оно находится в трех милях отсюда, у подножия вулкана.

– Смахивает на скворечник под карнизом собора, – сказал мистер Клеменс.

Между нами и обзорным домом дно вулкана представляло собой лабиринт огненных трещин, геометрически выверенные пласты черной лавы, извергающие гейзеры, огненные реки и бурлящие фонтаны пара и огня, поднимавшиеся к багровому облаку, нависавшему над кратером подобно навесу из кровавого шелка. Я взглянула на восхищенные лица моих спутников и заметила, что их черты пылают в свете вулкана, а глаза горят таким же красным светом, как у лошадей.

– Экие черти непропеченные, – заметил мистер Клеменс, улыбаясь мне.

Моим первым побуждением было проигнорировать комментарий корреспондента, чтобы не провоцировать дальнейшие насмешки, но я обнаружила, что сила волнительного момента одолевает мою язвительность.

– Как падшие ангелы, – поправила я его, – но, увы, не столь эстетичные, как актеры, что играют по Мильтону.

Мистер Клеменс рассмеялся и оглянулся на огненное зрелище. Он закурил еще одну из своих отвратительных сигар, и дым от нее был таким же красным, как и сернистые пары, восходившие из разлома.

Большая часть кратера была покрыта реками и ручейками текущей лавы, в то время как багровый свет исходил в основном от огненного озера в южной его части – Хале-Маумау, «Дома вечного огня», где, по местной мифологии, обитает ужасная богиня Пеле. Несмотря на удаленность, это озеро испускало больше пламени и света, чем весь остальной кратер.

– Я хочу туда, – сказал внезапно мистер Клеменс.

Остальные были в шоке.

– Прямо сейчас? – спросил смотритель, явно потрясенный.

Я увидела, как огонек сигары корреспондента утвердительно качнулся.

– О да, чем раньше – тем лучше.

– Невозможно, – сказал хозяин. – Никто из проводников не пойдет сейчас в кратер.

– Почему же? – удивился мистер Клеменс.

Наш хозяин откашлялся:

– Лава стала гораздо активнее после извержения на прошлой неделе. Там есть тропа, но ее трудно разглядеть в темноте даже при свете фонаря. Если вы сойдете с тропинки, то застывшая лава может вас не выдержать, и вы упадете с высоты тысячи футов.

– Хм-м-м. – Мистер Клеменс вынул сигару. – Пожалуй, мне хватит и восьмисот.

– Прошу прощения? – переспросил наш гид.

– Знаете, я все равно хотел бы попробовать. Не будете ли вы так любезны дать мне фонарь и показать дорогу? – Он оглядел собравшихся. – Кто-то желает пойти со мной?

– Думаю, лучше выспаться и дождаться рассвета, – сказал молодой Макгуайр.

– Правильно, – поддержал его близнец Смит, очевидно потрясенный мыслью о том, чтобы полезть в этот кипящий котел этой ночью.

Ко всеобщему удивлению, преподобный Хаймарк отер лицо платком и сказал:

– Знаете, я уже был там и могу… указать вам путь. Я помню эту тропу и, думаю, смогу отыскать ее и ночью.

Смотритель снова начал говорить об опасностях предполагаемого путешествия, но мистер Клеменс только улыбнулся еще шире, пробормотал «Чудесно» и, повернувшись ко мне, добавил:

– Если мы с его священством не вернемся к рассвету, мисс Стюарт, позаботьтесь, пожалуйста, о моей лошади – так, как считаете нужным.

– Можете попросить об этом кого-нибудь другого, – заявила я. – Джентльмены, я отправляюсь с вами.

– Но… но послушайте, леди, – начал преподобный, побагровев еще сильнее.

Я отмела все возражения разом:

– Если это неопасно для вас, то неопасно и для меня. А если опасно… что ж, тогда мы все останемся в дураках.

Мистер Клеменс опять покачал своей сигарой.

– Не смею возразить. Поистине, мисс Стюарт – достойный член нашей дурацкой экспедиции.

Преподобный Хаймарк издавал возмущенное пыхтение, но не мог найти слов, чтобы выразить свои опасения. Итак, пока слуги суетились, готовя поздний ужин для мастера Макгвайра и сонного мистера Смита, мистер Клеменс, одышливый священник и я полным ходом готовились к полуночному путешествию по самым впечатляющим нескольким квадратным милям на нашей удивительной Земле.

Байрон Тромбо и Стивен Риделл Картер застали свою охрану, начальника службы безопасности курорта Диллона и личного секьюрити Тромбо, Бриггса, у входа в катакомбы из Гранд-Хале. Они были контрастной парой – шестифутовый громила Бриггс с бритым черепом и бородатый крепыш Диллон с бесстрастным взглядом и синдромом беспокойных рук. Тромбо выступал нанимателем для обоих и обоих пользовал в самых разных оказиях.

– Ну как, нашли что-нибудь, парни? – спросил миллиардер у Диллона.

Оба охранника покачали головами, и слово взял Диллон:

– Мистер Тромбо, у нас проблема.

Они спустились вниз по пандусу в наполненный отзвуками эха туннель.

– С чего же вдруг вы так заговорили? – спросил Тромбо. – Если не включаете в число проблем расчлененных гостей и пропавших астрономов…

– Дело не в этом, – сказал Диллон. Когда Тромбо развернулся на пятках и свирепо уставился на него, он продолжил: – Да, конечно, это проблема, но… дело в том, что куратор по искусствам Куали и две туристки обратились к нам через административный корпус. Они говорят, что недавно видели на территории курорта собаку, бегающую с человеческой рукой в пасти.

Тромбо остановился так резко, что трое других мужчин чуть не столкнулись с ним.

– Собака? С рукой? Где?

Бледные лица взирали на них из дверных проемов различных офисов и служебных помещений, расположенных вдоль подземного вестибюля. Диллон почесал бороду и слегка улыбнулся. Ситуация, казалось, забавляла его.

– Вон там, на дорожке для бега трусцой, между южным полем для гольфа и береговой линией.

– Твою ж мать, – выдохнул Тромбо, понизив голос, чтобы разговор не разносился по гулкому коридору. – И вы говорите, аж три человека видели это?

– Да, доктор Куали и двое туристок.

– Куали ведь у нас в штате, не так ли?

– Да, он куратор по вопросу искусств и археологических работ. Он тот самый…

– Тот самый гавайский ублюдок, собиравшийся засудить нас за петроглифы и рыбок в прудах, – закончил за охранника Байрон. – Ах ты ж зараза. Я его нанял, чтобы заставить держать язык за зубами касательно местных дел… теперь нужно еще и по дополнительному поводу ему рот затыкать. Вы сказали, эти трое наверху, в администрации?

– Я собирался привести их сюда, в свой офис, – сказал Диллон, – но из-за проблемы с мистером Уиллсом…

– Уиллс? – Тромбо, весь в своих думах, непонимающе хмыкнул. – Ах, да, Уиллс. Наш астроном. Стив, нам лучше отложить экскурсию сюда до тех пор, пока я не поговорю с Куали и гостями…

Управляющий покачал головой:

– Это всего в сотне ярдов, мистер Тромбо. Думаю, вам следует на это взглянуть. А потом я вместе с вами побеседую с мистером Куали. У него передо мной должок.

– Ладно, веди, раз уж это так важно, – процедил сквозь зубы Тромбо.

На стеклянном окне в двери в кабинет были опущены жалюзи. Вывеска гласила: НАЧАЛЬНИК АСТРОНОМИЧЕСКОЙ СЛУЖБЫ. Стив Картер ключом на цепочке отпер помещение.

– Было заперто, когда мы только пришли, – заметил он попутно.

Тромбо кивнул и шагнул вслед за Картером в маленькую комнату.

Там его встретило зрелище, к которому он оказался не вполне готов.

Комната была маленькой, не более двенадцати на пятнадцать футов, в ней не было другой двери, даже в уборную, или стенного шкафа – и большую часть площади занимали тут письменный стол, картотечные шкафы и большой телескоп на треноге. На белых стенах висело несколько астрономических гравюр в рамках. Тревожным признаком было кресло руководителя подразделения за письменным столом, опрокинутое набок. Это – и еще, само собой, восьмифутовая трещина в стене за столом, щель, тянущаяся от пола до потолка и открывающаяся куда-то в темноту.

И еще – кровь.

– Святый боже, – прошептал Тромбо.

Кровь заляпала опрокинутый стул, белую стену, весь стол. Она забрызгала бумаги и беспорядочными брызгами легла на единственный стул для посетителя напротив стола. Эти же алые потеки красовались на гравюрах и на телескопе.

– Боже, – повторил Тромбо, отступая на шаг в коридор. Он высунул голову в туннель, жадно глотнув воздуха, и буквально заставил себя вернуться в кабинет астронома. – Кто-то еще это видел? – первым делом спросил он.

– Нет, – сказал Картер. – За исключением мисс Виндмер из бухгалтерии, которая спустилась сюда в поисках мистера Уиллса, потому что у них было назначено свидание за обедом. Она была здесь, когда мистер Диллон отпер дверь.

Этот факт дошел до разумения Тромбо.

– А, так еще и дверь была заперта?! Кто-то напал на Уиллса за запертыми дверями?– Он уставился на трещину в стене. Та казалась недостаточно большой, чтобы в нее мог протиснуться человек.– И куда вот это ведет, чем это вызвано?

– Мы не знаем, – сказал Диллон, заходя за стол, доставая из кармана пальто фонарик и светя им в щель. Шероховатая поверхность была скользкой от… чего-то. – Вы знаете, что эти земли испещрены старыми лавовыми трубками. Может, одна такая трубка подходила прямо к его стене. Строительные бригады нашли таких целую сеть, когда копали тоннели.

Тромбо подошел еще на шаг ближе, следя за тем, чтобы не наступить в лужу крови на полу. Он старался не прикасаться ни к столу, ни к стулу, ни к чему-либо еще.

– Да, но с чего вдруг стена треснула? Случись тут землетрясение, я бы почувствовал его! – Он повернулся к Стивену Риделлу Картеру. – И ты бы молчать не стал, да, Стив?

Директор был очень бледен. Он отвел взгляд от разбросанных бумаг на столе Уиллса и сглотнул.

– Вообще-то… я позвонил доктору Гастингсу в вулканическую обсерваторию, и он сообщил мне, что между восемью утра и двумя часами дня произошло более двадцати сейсмических событий, связанных с извержениями, но ни одно из них не ощущалось здесь… даже другими людьми, работающими в катакомбах… то есть в служебном туннеле.– Стив Картер уставился на трещину так, словно из нее могло что-то выскочить.– Если инцидент в этой комнате вызван землетрясением, то он был очень, очень точно локализован.

– Очевидно, – сказал Тромбо и посмотрел на Диллона. – Почему дверь была заперта?

Директор службы безопасности подался вперед и взял со стола астронома глянцевый журнал. Его страницы были тоже залиты кровью, но Тромбо разглядел фото голой девушки, лежащей на спине с раздвинутыми ногами.

– Ну что ж, – Тромбо поцыкал зубом, – наш ученый муж – любитель подрочить перед обедом. – Он снова посмотрел на Картера. – Слушай, а кто эта мисс Виндмер? Может, она застала Уиллса за таким чтением, взревновала и порешила его тесаком или еще чем-то?

Управляющий тупо уставился на него. Наконец он нашелся с ответом:

– Вряд ли, сэр. Когда она увидела все это, то сразу лишилась чувств. Она до сих пор в лазарете, на транквилизаторах.

– Отлично! Сколько еще мы сможем ее так продержать?

– Прошу прощения, сэр?

– Нельзя сейчас отпускать ее домой. Вызовите ко мне доктора Скамахорна. Может, сможем заставить эту кошелку поспать денек-другой.

Выражение лица Стивена Риделла Картера ясно говорило о его отношении к этому плану. Тромбо снова оглядел комнату и подозвал Бриггса:

– Как думаешь, чем здесь орудовали?

Охранник пожал могучими плечами:

– Да чем угодно, босс. Вот вы про тесак сказали. Но ведь даже большой нож или автоматическое оружие – скажем, «Узи» или «Мак-тен» – пролили бы много крови. Люди всегда недооценивают, сколько крови в нас течет.

– Все это хорошо, но есть проблема, – вмешался Диллон. Его быстрые, как у хорька, глаза сверкали из-под густых бровей.

– Какая? – склонив голову, спросил Тромбо.

– Все эти виды оружия оставляют кровь, но они оставляют и тело. Или хотя бы его части. – Он обвел комнату рукой. – Если только нашего мистера Уиллса не утащили туда. – Диллон ткнул большим пальцем в сторону неровной расщелины позади себя.

– Для этого его пришлось бы разорвать на куски, – заметил Бриггс, в котором явно проснулся профессиональный интерес. Он достал из кармана куртки фонарик и сунул руку в трещину. – Там она вроде бы расширяется. Похоже на какой-то подкоп.

– Пришлите сюда людей с кувалдами, – скомандовал Тромбо. – Пусть ломают стену, и ты с Диллоном потом посмотришь, что за ней.

– Сэр, у нас будут проблемы с полицией, – заканючил Картер. – Здесь же произошло преступление, и уничтожать улики…

Тромбо потер лоб. У него ужасно болела голова.

– Стив, мы не знаем, произошло ли преступление. Не знаем, мертв ли Уиллс. Может быть, он сейчас в стриптиз-баре в Коне. Я вижу только неизвестно чью кровь и опасную трещину в стене. Нужно выяснить, насколько далеко она уходит. Диллон?

– Сэр?..

– Стену будете сносить вы двое с Бриггсом. Незачем пускать сюда лишних людей.

Диллон помрачнел, но Бриггсу, похоже, доставлял удовольствие любой диковинный приказ начальства. Стив Картер хотел что-то добавить, но в этот момент в дверь постучали. С порога в офис ввалился обеспокоенный Уилл Брайант:

– Мистер Тромбо, можно вас на минуту?

Байрон вышел в коридор – в туннеле воздух был свежее, меньше пах бойней.

– У нас проблема, – сказал референт.

– Что-то не так с Сато?

– Нет, с ним как раз все в порядке. Он завершает обед, через час у вас встреча.

– Что тогда? Еще кто-то пропал? Кого-нибудь расчленили?

Брайант покачал головой.

– Ваша жена здесь, сэр, – сказал он. – Самолет миссис Тромбо только что сел. Я за ней лимузин выслал. Через полчаса она будет здесь.

Байрон молчал. Он все еще пытался представить существо, способное пробраться в комнату через трещину в стене, разорвать несчастного астронома на части и утащить их с собой. Он подумал, не может ли эта тварь проделать то же с новоанглийской стервой по имени Кейтлин Саммерсби Тромбо.

– Но это не самая главная проблема.

Байрон едва не расхохотался:

– А что, Уилл? Что же тогда – проблема?

Уилл Брайант нервно пригладил волосы. Давно Байрон не видел референта таким.

– «Гольфстрим» Майи Ричардсон связался с аэропортом. Он сядет через два часа.

Тромбо прислонился к стене. Влажный камень приятно холодил вспотевшие ладони.

– Остается только Бики. Наверное, она прямо сейчас прыгает сюда с парашютом.

– Диверс звонил из Линдберг-Филд, что в Сан-Диего. Они заправились там час назад. Самолет должен прибыть в Кону в восемь тридцать восемь по местному времени.

Байрон молча кивнул. В горле у него закипал злобный гогот. Стив Картер, Диллон и Бриггс вышли из офиса астронома и заперли за собой дверь.

Миллиардер хлопнул своего помощника по плечу.

– Ладно, Уилл, встреть Кейтлин и этого ублюдочного кровопийцу Кестлера. Навесь на них по цветочному ожерелью, облобызай и посели в покоях вождей на севере Гранд-Хале – пусть будут целиком в их услужении. Да, и можешь передать, что я приду, как только расспрошу куратора по искусству о той собаке и, мать ее, отрезанной руке.

Брайант понимающе кивнул. Процессия целеустремленными шагами двинулась по тускло освещенному коридору обратно.

Элеонора устала повторять одно и то же. Бородатый голем, назвавшийся Диллоном, попросил их пересказать все приторно-дружелюбному мужику-афроамериканцу, который им представился Фредериксоном, сам же где-то скрылся.

– Смотрите же, – терпеливо рассказывал Пол Куали, – у этой собаки в зубах была человеческая рука. Ее нужно как можно скорее поймать, а то убежит ведь! Скорее всего, и остальное тело – где-то неподалеку…

Мистер Фредериксон сверкнул улыбкой – белой на черном лице:

– Конечно, сэр. Обязательно. Но прошу вас, повторите еще раз. Куда побежал пес?

– В лавовые поля у морского берега. – Корди Штумпф поглядела на часы. – Алло, мы рассказываем вам эту историю уже битый час! Пора и честь знать. Кто куда, а я – дальше отдыхать.

Она встала, и за ней поднялись все. В это время дверь распахнулась и вошел мистер Диллон, сопровождаемый агрессивного вида мужчиной в шортах и выцветшей гавайской рубахе. Элеонора мигом узнала его – в «Файненшел Таймс» и «Уолл-Стрит Джорнел» эта самодовольная физиономия нередко светилась.

– Пол! – Тромбо бросился к куратору и начал энергично трясти ему руку. – Как давно не видел тебя, старина!

Пол Куали пожал руку начальника с гораздо меньшим энтузиазмом:

– Мистер Тромбо, мы видели…

– Слышал, слышал! – Байрон повернулся к Корди и Элеоноре. – Ужасные дела! Кто эти две милые леди? – Он широко улыбнулся.

Корди Штумпф слегка переместила свой вес и скрестила руки на груди.

– Эти милые леди – две трети той компании, которая видела собаку, бегающую по вашей собственности с чьей-то конечностью в зубах, – отчеканила она. – И если хотите знать мое мнение – чертовски странно вы следите за порядком на этом курорте.

Ухмылка Тромбо осталась на месте, но стала напоминать гримасу.

– Да, да, так мне сказал и мистер Диллон. – Он снова повернулся к куратору. – Пол, а ты уверен, что это была человеческая рука? Иногда белый краб очень похож на…

– Это была рука, – перебил его Куали. – Мы все ее видели.

Тромбо кивнул, будто взвешивая новые сведения; снова повернулся к женщинам.

– Что ж, дамы, примите мои личные извинения за этот неприятный инцидент. Мы, конечно, разберемся тут со всем. И я еще раз приношу извинения за любое расстройство или неудобства, которые это вам причинило. Мы, конечно же, возьмем на себя все расходы за ваше запланированное пребывание здесь, в «Мауна Пеле», и если есть что-то еще, что мы можем сделать, чтобы загладить это неприятное происшествие, пожалуйста, сообщите нам, и мы немедленно примем меры… бесплатные, конечно. – Он снова улыбнулся.

– И это все? – Корди недовольно фыркнула.

– Прошу прощения? – спросил Тромбо, улыбаясь.

– И это все, говорю? Мы вам говорим, что собака бегает по курорту, нося в зубах чью-то хапалку, а вы на это выдаете что-то в духе автоответчика?

Байрон Тромбо вздохнул.

– Мисс… э, как вас звать?

– Штумпф. И я уже давно «миссис».

– Миссис Штумпф, ну что ж. Мистер Диллон и другие, с кем вы общались, конечно, очень обеспокоены этим. Мы найдем собаку и… все, что еще можно найти. Но мы считаем, что знаем причину этого… эм… прискорбного инцидента.

Пол, Корди и Элеонора ждали. Мистер Фредериксон, казалось, тоже ждал.

– Увы, не так давно на побережье в нескольких милях отсюда произошел несчастный случай с утоплением, – сказал Байрон Тромбо. – Местный житель упал за борт и утонул. Части его тела были найдены, но, гм, их сильно потрепали акулы, так что… так что такие дела. Представляется вероятным, что эта собака… кстати, наверняка одичавшая – в Мауна-Пеле нельзя держать собак на постоянке, – так вот, эта дикая псина, должно быть, что-то нашла на побережье. Ну и принесла свою находку сюда. Мы приносим глубокие извинения за любую моральную травму, которую нанес вам данный инцидент.

Пол Куали нахмурился.

– Вы говорите об утоплении того самоанского мальчика из Милолии?

Тромбо заколебался, глянул на Диллона. Начальник службы безопасности кивнул.

Тогда Куали покачал головой.

– Это было три недели назад. А тело мальчика было найдено в нескольких милях к северу отсюда. Рука, которую мы видели сегодня, принадлежала белому человеку.

Начальник службы безопасности Диллон издал грубый звук.

– После того как тело пробыло в воде некоторое время…

– Я знаю,– прервал его Пол.– Но эта рука не была белой и раздутой. Был виден загар. Я не думаю, что она вообще побывала в воде… и это была рука белого.

– Я больше не вижу причин беспокоить дам, – бросил Тромбо, кивая в сторону двух гостий. – Уверен, что миссис Штумпф и миссис… э-э…

– Перри, – представилась Элеонора. – И я пока что «мисс».

Байрон раздосадованно скривился:

– Уверен, что миссис Штумпф и мисс Перри предпочли бы вернуться в нормальное курортное русло, а уж мы обсудим вопросы отдельно. – Богач извлек из нагрудного кармана гавайки две визитные карточки и что-то нацарапал на них. – Дамы, если вы предъявите это Ларри в баре «На мели», он смешает вам мой любимый напиток… по секретному рецепту. Я зову его «Костры Пеле».

Корди поглядела на карточку, потом на миллиардера:

– Все это хорошо, Байрон, но для меня тут и так все бесплатно. Я из числа призеров той лотереи, «Отпуск с миллионерами». От штата Иллинойс.

– Ах, Иллинойс! Прекрасный штат! – Улыбка словно приклеилась к губам Тромбо. – Я хорошо знаю одного из ваших сенаторов.

– Ого? И какого же?

Тромбо напрягся, вспоминая.

– Ну, старину Харлана, да.

Корди усмехнулась:

– Значит, нас уже двое.

– Пардон? – не уловил Тромбо.

– Не берите в голову. – Она переглянулась с Элеонорой. – Ну что, с нас хватит этой фигни?

Та кивнула и посмотрела на Байрона:

– Мы правда видели эту руку. Похоже, ее отрезали чем-то острым. Очень «чистый» срез, как у хирурга. Пол прав, это рука белого человека. Ногти наманикюрены, и непохоже, что она находилась в воде.

Улыбка Тромбо наконец померкла, и он устало кивнул.

– Мисс Перри…

Элеонора молчала, ожидая продолжения.

– Я бы воспринял это как личное одолжение, если бы никто из вас не рассказывал об увиденном другим гостям курорта. Это нарушило бы их душевный покой… без особой на то надобности. Уверяю вас, что мы докопаемся до сути этого дела.

– Если мы не станем много болтать, – сказала Корди, – будете держать нас в курсе?

Тромбо моргнул, глядя на нее:

– Прошу прощения?

– Расскажете о том, что узнали? – пояснила Корди. – До чего докопались.

– Конечно, – выдохнул хозяин курорта и посмотрел на начальника безопасности. – Мистер Диллон, поручаю вам держать миссис Штумпф и мисс Перри в курсе всех прорывов в нашем расследовании.

Бородач кивнул, достал из кармана пиджака блокнот и «Паркер» и демонстративно сделал там некую пометку.

– Думаю, местная полиция захочет поговорить с нами, – заметила Элеонора.

– Почти наверняка, – спокойно ответил Тромбо.

– Я забронировала здесь номер до конца недели, – сказала она, чуть колеблясь. – Так что ваши люди знают, где меня найти.

– Благодарю за осознанность, – промурлыкал Байрон Тромбо и повернулся к Корди. – Мы можем вам еще чем-нибудь помочь, миссис Штумпф?

Корди открыла дверь прежде, чем Диллон или Фредериксон успели отворить перед ней.

– Просто передай от меня привет Джимми, когда увидишь его в следующий раз.

– Какому Джимми? – Тромбо снова улыбался.

– Сенатору Харлану, – пояснила Корди, и они с Элеонорой удалились.

Из дневника тетушки Киндер

14 июня 1866 года, вулкан Килауэа

С преподобным Хаймарком в качестве нашего сомнительного гида мистер Сэмюэл Клеменс и я подготовились к нашему полуночному спуску в кратер Килауэа.

Я знала, что экспедиция была глупостью, но тот факт, что я совершала глупость, до этого редко останавливал меня от авантюр; вот и сейчас этого не случилось. Собирались мы недолго – смотритель снабдил нас по одному фонарю на каждого, прочными тростями для ходьбы и холщовой сумкой с хлебом, сыром и вином для «пикника на вулкане», который мы устроим, как только доберемся до бурливого озера лавы, расположенного в нескольких милях по дну кратера.

Хотя ни Хананаи, ни кто-либо другой из местных жителей не выступал в качестве гида в эту конкретную ночь, когда, казалось, еще один котел на дне кратера грозил вот-вот выплеснуться наружу, нас все же подвели к «лестнице» – крутой тропинке, вырубленной в расщелине вдоль стены кратера на полпути между «Домом у Вулкана» и хаткой с соломенной крышей, смотрящей окнами на Дом. Преподобный Хаймарк засвидетельствовал – именно этим путем он уже спускался во время своих предыдущих экспедиций, и с дородным священнослужителем впереди, мной в середке и калифорнийцем-корреспондентом, замыкающим шествие, мы спустились по извилистой тысячефутовой лестнице из лавового камня на дно кратера. Я считаю, что тот факт, что было так темно (каменные стены вокруг нас освещались только тем же красноватым светом вулкана, который окрашивал наши руки и лица в цвет крови), был преимуществом – маленькие круги света, отбрасываемые нашими раскачивающимися фонарями, не обличали той ужасной судьбы, которая постигла бы нас, если бы мы упустили свой шанс на жизнь, шагнув или свернув не туда.

Когда мы оказались на дне кратера, стало очевидно, что, хоть с нашей точки обзора сверху поверхность охлажденной лавы и казалась довольно твердой, на деле ее иссекали тут и там тысячи щелей, трещин и разломов, сквозь которые была хорошо видна красная поверхность все еще плавящейся лавы внизу. Преподобный Хаймарк заверил, что помнит дорогу, и, обнаружив впереди гладкий участок лавы с помощью своего поискового фонаря, мы двинулись по дну кратера.

Несмотря на то что лава под ногами остыла, она все еще была достаточно горячей, чтобы согреть подошвы моих ног через прочные башмаки. Я не могла себе даже вообразить истинный жар этой субстанции, которая даже в тот момент кипела на высоте нашего роста и выше в бурлящих котлах всего в нескольких сотнях футов, справа и слева от нас.

– Трудно будет только несколько сот футов! – прокричал преподобный и поспешил вперед. Я шла за ним, путаясь в юбках, скопивших под собой жар от разогревшихся подошв. Мой круг света еле поспевал за тем, что отбрасывал светоч священника. Мистер Клеменс не отставал, даже в этом аду не выпуская изо рта сигару. Одно хорошо – смрад серы прятал ее ужасный запах!

Невозможно даже спустя столь малый промежуток времени описать в подробностях все чудеса вулкана на пике активности. Хотя поначалу казалось, что мы шагаем в залитой багряным свечением пустоте, в скалистой местности без текстуры или деталей, вскоре мы научились больше доверять багровым отсветам кругом нас, нежели ограниченным силам наших фонарей, и тогда дно вулкана превратилось в фантастическое место: террасы сплошь из черного камня, озера пламени, хребты и отвесные скалы, волны и реки расплавленного огня, конусовидные напластования пепла, огромные лавовые комья, отвесные пропасти, заполненные дымом и сернистыми испарениями. Килауэа резвился, разбрасывая огонь по сторонам, не обращая на нас внимания – столь же безразличный к нашему вторжению, как какой-нибудь великан, равнодушный к робкому присутствию трех блох в его потном горячем пупе.

Да, сказать, что в этом месте было «горячо», – ничего не сказать! Полагаю, даже мистер Клеменс осознал глупость нашего импульсивного решения, ибо, когда преподобный Хаймарк остановился проверить тропу и утереть пот с лица, корреспондент крикнул ему поверх скрипа и потрескивания остывающего камня:

– Вы уверены, что знаете дорогу?

– При дневном свете находить ее было легче, – заметил священник, тараща белесые глаза сквозь жуткое марево. – Да и с проводником… – Должно быть, на наших лицах тут же проступила тревога, потому что священник быстро докончил: – Но трудная часть скоро уж кончится. Потом это будет, считайте, простая прогулка…

На «трудной части», протянувшейся более чем на четверть мили вперед, пришлось буквально перепрыгивать трещины, где в сотнях футов внизу протекал огонь. Боязно было даже подумать о последствиях таких прыжков, и я прыгала, зажмурив глаза. От жары мои юбки тлели в густом мареве. Один раз я провалилась в незримую дыру и почувствовала, как пламя лижет мои ботинки, поэтому, не дожидаясь, пока перепуганные джентльмены, держа свои фонари, выловят меня, я уперлась руками в скалу и подтянулась в безопасное место. Удивительно, но камень под моими ладонями оказался таким теплым, что мои прочные перчатки из собачьей кожи прожглись почти насквозь, а кожа покрылась свежей россыпью волдырей, как после касания к раскаленной сковороде.

Я ничего не сказала своим спутникам, только подняла повыше фонарь и поспешила вслед за преподобным Хаймарком, который, оступаясь, скакал по бугристому дну кратера.

Наш путь через Килауэа занял, должно быть, не больше часа, но из-за невыносимого жара, постоянной опасности и необходимости следить за каждым шагом он показался нам бесконечным. Внезапно, безо всякого предупреждения, мы очутились на берегу огненного озера, угодив на самый край прославленного Хале-Маумау.

Простые слова здесь не имели веса. Все, что только шло на ум, – «огонь», «фонтан», «взрыв», «поток» – не могло даже в малой степени передать охватившее меня ощущение грозной, нечеловеческой силы и ужасающего величия зрелища.

Ширина озера в самом узком месте составляла пятьсот футов, а в широчайшей – почти полмили. Его берега состояли из перпендикулярных стен черной лавы – того же «охолонувшего» материала, на котором я сейчас стояла и от чьего жара дымились мои подошвы. Ни одна из «стен» не имела меньше пятидесяти футов в высоту, а некоторые превышали двести футов, поднимаясь из раскаленной лавы подобно некоторым черным утесам Дувра, чьи воды вдруг обернулись огнем. Пепельные конусы выступали из озера, и всяк дышал паром и сернистой мглою, окрашенной в бордово-оранжевую лавовую палитру. Облака пара сгущались, восходя вверх, на краю кратера – теперь тот казался потерянным в недостижимой вышине, – и к алому подбрюшью неба, низко нависшего над провалом.

Но именно огненное озеро захватило тогда мое внимание, и, сдается мне, оно более никогда не вернется ко мне в полной мере.

Лава фыркала и била фонтанами, вздымаясь огромными волнами – от самой себя и от черных утесов, пытавшихся сдержать ее напор. Лава пузырилась впереди нас – и даже над нами, ибо ее волны лизали гребни, что располагались выше наших голов, на удалении в добрую сотню ярдов, если не выше, с другой стороны озера. Лава закручивалась тысячью огненных вихрей, которые заставляли расплавленную породу сдерживающих ее берегов крошиться. Прямо перед нами одиннадцать фонтанов алого огня подняли это светящееся вещество в воздух, а затем обрушили обратно в огненное озеро, его породившее. Повсюду вокруг нас слышались шипение и треск застывающей породы, шепот пара, рвущегося из тысяч скрытых расщелин, стоны расширяющихся и сжимающихся пород… и подо всем этим – постоянная волна жара этого моря огня, горнила первозданного творения, которое перекатывалось и дышало у самых наших ног.

Я обернулась к преподобному Хаймарку, но священник смотрел на меня с отвисшей челюстью и остекленевшими глазами, бормоча что-то вроде:

– Так вот оно какое – ночью… Я не знал… никогда не видел…

Тогда я посмотрела на мистера Клеменса, надеясь, что уж этот-то прожженный дерзкий тип отнесется к зрелищу легкомысленно. Но мистер Клеменс, выбросив сигару, на мой взгляд ответил восхищенным выражением лица, лучащимся чем-то вроде трепета уверовавшего. Его рыжеватые брови, усы и кудри казались медными в лучистом свечении. Он жевал губы, будто намереваясь что-то сказать, но ни слова с них не сходило.

Тогда, кивнув, я оставила его в покое – и сама обратилась в одни лишь глаза.

Почти два часа мы стояли на краю Хале-Маумау, обиталища Пеле, и смотрели, как остывающая лава то громоздит в огне причудливые острова и башни, то опять рушится в огненные глубины, чтобы вновь подняться новыми каменными ликами и формами. Не в силах оторваться от бесконечного разнообразия стихии, мы там же съели хлеб и сыр, запивая вином из стаканов, которые уложил нам в сумки предусмотрительный хозяин.

– Нам лучше вернуться, – сказал наконец преподобный Хаймарк охрипшим голосом, будто он эти два часа кричал, а не благоговейно молчал вместе с нами на этом побережье ада.

Мы с мистером Клеменсом переглянулись, словно протестуя, будто желая здесь и заночевать – а потом дождаться нового дня, выкованного в горниле Пеле. Но, конечно, мы не подчинились этому порыву, хотя ясно прочитали его в глазах друг друга. Вместо этого мы пошли прочь от огненного озера, оглядываясь до тех пор, пока разум не подсказал нам внимательнее смотреть под ноги, следуя за покачивающимся фонарем нашего духовного наставника.

Признаюсь, что при виде озера я поставила фонарь на землю и не взяла его, когда уходила, – слишком переполняло меня восхищение величием огня, чтобы довольствоваться этим тусклым светом. Красный здесь казался таким ярким и властным, мои чувства были настолько наполнены пугающим величием всего окружающего, что я не думала ни о чем, кроме зрелищ и запахов, оказавших столь сильное воздействие… ничто другое за тридцать один год моей жизни и близко не подходило к подобной степени. Машинально переставляя ноги по дымящейся лаве, я лишь смутно замечала, что компаньоны по-прежнему ступают впереди и позади меня, слишком уставшая и подавленная, чтобы сознавать что-то сверх.

Посему для всех стало шоком, когда встревоженный голос преподобного Хаймарка закричал:

– Остановитесь!

И мистер Клеменс, и я застыли на своих местах, примерно в десяти футах друг от друга.

– В чем дело? – спросил корреспондент с некоторым напряжением в голосе.

– Мы сбились с пути, – ответил Хаймарк. Я услышала дрожь в его голосе, и мои ноги тоже невольно дрогнули. Мужчины подняли повыше фонари и попытались рассмотреть местность, но вокруг нас была темнота, разрежаемая только зловещим мерцанием лавы в трещинах и узких расселинах.

– Здесь поверхность выше,– сказал преподобный,– следовательно, и ядро[21] залегает глубже. Слой лавы тоньше. Я заметил, как по-другому начали звучать наши шаги, но, увы мне, тешил себя мыслью, что обойдется…

Мы с мистером Клеменсом смолчали. Наконец корреспондент тихо заметил:

– Если идти назад по следам…

Фонарь преподобного Хаймарка выписывал в воздухе панические дуги, временами озаряя его искаженный испугом лик.

– Непосильная задача, сэр. Мы ведь шли широкими шагами, перепрыгивая с кочки на кочку. Один неверный шаг здесь привел бы к тому, что мы провалились бы сквозь лаву, упав с высоты тысячи футов в глубокое жерло внизу.

– Пожалуй, мне хватит и восьмисот, – повторил мистер Клеменс свою недавнюю остроту, пытаясь отвлечь нас от тяжести нашего положения. Я же едва могла дышать – так ужасна была мысль о том, что мы заблудились в этом аду.

– Нужно дождаться рассвета, – сказала я, но до рассвета оставалось несколько часов, и даже произнося это, я уже знала, что мы не сможем продержаться здесь долгий остаток ночи.

– Придется осторожно идти вперед, – сказал преподобный. – Может, нам удастся нащупать путь, и… – Один шаг – и он пробил лавовую корку, рухнув вниз.

Мой крик ужаса сказался, должно быть, совсем жалким в грохоте лавы и шипении пара, вырывающегося из трещин, протянувшихся вокруг нас через тьму.

Глава 11

Покуда же лавы свет

отражается в озере лет,

ослепительный в блеске звезд,

в горниле огненных грез;

а днем серебряный пар

парит над горой, где пожар, —

да будет слава Капиолани

вечной, как сами Гавайи.

Альфред Теннисон. Капиолани (1892)

Начальник службы безопасности Мэтью Диллон был не в плохом настроении, когда проходил через двери с надписью «ТОЛЬКО для уполномоченного персонала» и спускался по пандусу в катакомбы под Мауна-Пеле. Диллон недолго проработал в ФБР, затем – и того короче – в ЦРУ, прежде чем закрепиться на ниве частной охраны семь лет спустя. Он был специалистом по антитеррору, в частности – противодействовал терроризму, нацеленному на крупные объекты. Если хочешь что-то хорошо защитить – знай, как это лучше атаковать; благодаря такому кредо его услугами как-то раз пожелали заручиться даже военные, когда идиоты из окружения президента Картера планировали спасти заложников, удерживаемых в оккупированном американском посольстве в Иране. Диллон был очень рад, что армия не воспользовалась предложением ФБР и не втянула его в этот грандиозный проёб.

Когда Пит Бриггс, его ученик на курсе личной безопасности важных лиц, предложил ему поработать на Байрона Тромбо, Диллон уже пять лет как зарабатывал на жизнь частным консультантом. Он не интересовался такой работой, сидячий труд в сфере безопасности ему до смерти претил, но Бриггс настоял. Его доставили на частном самолете из Сан-Диего в Нью-Йорк, и Тромбо лично провел собеседование. Вакансия показалась перспективной – ему предстояло стать не просто менеджером по сохранности чьей-то задницы, а решать целый комплекс проблем огромной империи, состоящей из разномастных компаний, казино и отелей, и ему платили вдвое больше, чем он зарабатывал в качестве консультанта (даже в эпоху похищений с баснословными выкупами), так что Диллон согласился.

Он провел два веселых года, мотаясь по свету, разыскивая шантажистов, разоблачая жуликов в казино, принадлежащих Тромбо, и иногда даже слегка попугивая несговорчивых конкурентов. Диллон без колебаний обходил закон, если этого требовала работа. Байрон, казалось, чувствовал это – и направлял его силу соответственно.

Шесть месяцев назад в Мауна-Пеле начали исчезать люди, и Диллон первым же рейсом вылетел на запад. Он планировал пробраться на курорт незамеченным и разведать обстановку. Весь первый день он просидел в баре «На мели», притворяясь тупым туристом и собирая информацию. Он не обнаружил ничего подозрительного. Стивен Риделл Картер показал себя умелым администратором, а тогдашний шеф охраны, гаваец по имени Чарли Кейн, проводил расследование без лишнего рвения, но вполне компетентно. Местные копы проверили всех подозрительных лиц – уволенных служащих, местных чокнутых, людей, точащих зуб на самого Тромбо лично, – и ничего не вызнали. Спустя неделю бесполезных наблюдений под прикрытием Диллон раскрыл свое инкогнито и начал работать вместе с Кейном, Картером и местными властями. И вновь – ничего.

Неудача расстроила его. После того как Тромбо уволил Чарли Кейна и попросил его занять кресло директора по безопасности курорта, «пока все не уладится», Диллон дал свое добро – наивно полагая, что это займет самое большее несколько недель. Да и бросать тайну нераскрытой было не в его стиле.

Теперь, более полугода спустя, Мэтью Диллона тошнило от Гавайев, от Мауна-Пеле, от солнечного света, свежего воздуха и грохота прибоя. Он хотел вернуться в Нью-Йорк зимой, с его грязными улицами и угрюмыми таксистами, навести шороху на казино мистера Тромбо в Вегасе или Атлантик-Сити, работать сутки напролет, где никто не озабочен, день сейчас или ночь, где никому до таких мелочей нет никакого дела.

Но – получите, распишитесь: части тела, обнаруженные на поле для гольфа, троица пропавших парней из Нью-Джерси, непонятно куда девшийся астроном, оставивший после себя кровавый раздрай. Мэтью Диллон ухмыльнулся и поспешил по служебному туннелю, на ходу похлопывая по кобуре на бедре. Другое ведь дело. Давно бы так!

Кабинет астронома был незаперт. Диллон вытащил девятимиллиметровый «глок» из кобуры и осторожно толкнул дверь.

Пит Бриггс стоял в центре комнаты, держа в руках десятифунтовую кувалду и потирая свой массивный подбородок. Диллон убрал полуавтоматическое оружие обратно в кобуру.

– Ты без шуток собираешься снести эту стену? – окликнул он.

Бриггс не повернул головы. Диллон знал, что, несмотря на внешность дурачка из команды дворового футбола, Бриггс был довольно неглупым типом – да и весьма опытным, квалифицированным лучше некуда охранником. Многие известные Диллону «профи» на месте Бриггса давно бы уже спасовали, отказавшись прикрывать спину Тромбо.

– Да, – сказал он кратко.

– Вот же местные копы кирпичами обосрутся.

– Да, – повторил Бриггс, явно не интересуясь мнением местных копов. Он переложил кувалду с левого плеча на правое и посмотрел на напарника. – Я ждал тебя.

Диллон вопросительно поднял бровь.

Бриггс кивнул на фонарик с шестью маленькими диодами:

– Думаю, одному из нас надо светить, пока другой долбит.

– Как скажешь. – Диллон взял фонарь.

Бриггс взял со стола пластиковые защитные очки, надел их, сдвинул стол в сторону массивной рукой, оценивающе приставил кувалду к самому широкому участку трещины и сказал:

– Тебе лучше отойти.

Отходить было особо некуда, но Диллон отступил к дальней стене, держа фонарь.

– Достань пушку, – попросил Бриггс.

– Зачем еще? Думаешь, Уиллс прыгнет на тебя оттуда и ухватит за яйца?

Бриггс не улыбнулся.

– Держи свой фонарик и «глок» направленными на эту дыру, пока я ее расширяю, – отчеканил он.

Диллону не нравилось подчиняться приказам, но все-таки он, пожав плечами, достал пистолет из кобуры. Верхний свет был достаточно ярким в этой маленькой комнате, но он направил фонарик на дыру, держа его в левой руке так, чтобы свет шел параллельно стволу пистолета.

– Готово, – сказал он.

Пит Бриггс поднял кувалду и со всей силы врезал ею по стене.

Элеонора наблюдала за заходом солнца в океан с пляжа неподалеку от своего хале, а затем отправилась в бар «На мели». Под соломенной крышей заведения оказались заняты лишь несколько столиков из целой уймы, да и на выложенной плитняком террасе с видом на водный простор желающих выпить не очень-то наблюдалось. Элеонора уселась в гордом одиночестве на краю террасы, заказала джин с тоником и стала потягивать его, наблюдая, как небо на западе меняет цвет с розового на пурпурный, а затем на выцветающий фиолет. Зубчатые силуэты пальм проступали на фоне этого изменчивого неба. Элеонора различала зарево на востоке – там, где нутро вулкана освещало облако пепла, снова сделавшее пляж Коны смурным, неприветливым местом. Прилегающие к воде территории хранили полное безлюдье – до тех пор, пока одинокий гавайский бегун, одетый в одну лишь традиционную набедренную повязку, не пробежал по дорожке с пружинистым покрытием, неся длинный факел, которым запаливал череду газовых жаровен и факелов, расставленных вдоль тропки. Пламя хлестало и шипело на усиливающемся ветру.

Элеонора была погружена в свои мысли – о прошедшем дне, о собаке и ее ужасной ноше, а также о своих странных изысканиях здесь, – когда, подняв глаза, вдруг увидела Корди Штумпф, стоящую над ней с бутылкой пива и бокалом в руке.

– Эй, Элли, не возражаешь, если я подсяду?

– Что за вопрос, конечно,– откликнулась Элеонора, подумав: «Элли? Миленько, мне даже нравится: имя словно из сказки». Всякая старая дева в ее семье получала прозвище, под которым ее знали все последующие годы – тетушка Киндер, тетушка Митти, тетушка Тэмми, тетушка Бини. Почему бы ей не стать «тетушкой Элли»? Жить с этим можно.

– Сегодня днем было довольно шумно, не так ли? – спросила Корди, потягивая пиво.

Элеонора кивнула, все еще наблюдая за темнеющим небом.

– Тромбо определенно хочет замять все это дело, – сказала Корди. – Копы со мной не связывались. Ты их видела?

Элеонора покачала головой.

– Держу пари, Тромбо им даже не звонил.

– Зачем ему так себя вести? – спросила Элеонора. Далеко в море треугольный силуэт на фоне угасающего фиолетового горизонта – парусник – покачивался на волнах. Несмотря на поднявшийся ветер, воды казались совершенно спокойными, волны вяло лизали песок в пятидесяти футах от бара.

Корди пожала плечами.

– Вероятно, он пытается избежать огласки.

Элеонора повернулась к женщине.

– У него же не получится. Мы обязательно скоро кому-нибудь расскажем. Мы могли бы позвонить в местную полицию сегодня… хоть бы и прямо сейчас.

Корди налила еще пива, выпила и слизнула пену со своих тонких губ.

– Да, но мы так не поступим. Мы ж тут отдыхаем.

Элеонора не знала, шутит ли Корди.

– Кроме того, – добавила та, – я думаю, Тромбо пытается продать это место. Может быть, он просто делает вид, что все шито-крыто, до тех пор пока не спровадит Мауна-Пеле тем узкоглазым, которых я видела разъезжающими по округе сегодня утром.

Элеонора поморщилась при слове «узкоглазые» и спросила:

– Откуда так много сведений о Байроне Тромбо?

– Из глянцевых журнальчиков, да и по ящику его нередко поминают, – пояснила ей Корди. – Ты разве не слышала, какие у него неприятности с женой и любовницей?

Элеонора покачала головой.

– Дела похуже, чем со стариной Дональдом Трампом и этой, как ее там… Тромбо разводится с супругой, на чьи деньги и построил эту свою империю – во всяком случае, так утверждает ее адвокат. Одновременно он спутался с одной смазливой супермоделькой…

– Майей Ричардсон, – ввернула Элеонора и допила свой джин с тоником.

Корди усмехнулась:

– Ага, кто-то все-таки тоже читает глянцевые журнальчики.

– Просто просматриваю заголовки, когда стою в очереди в супермаркете.

– Верю, – сказала Корди. – Ну, так или иначе, муссируют слух, что у Тромбо новый роман с еще более молодой сучкой. Той, о которой даже Майя еще не знает. – Она махнула официанту. Когда молодой человек подошел, Корди показала ему карточку, дающую право на бесплатные напитки до конца их пребывания, и сказала: – Мы попробуем один из любимых напитков мистера Тромбо, «Космы Пеле».

– Вы имеете в виду «Костры Пеле»? – уточнил официант, красивый блондин, от пят до ушей загорелый.

– Как скажешь, – бросила Корди. – Неси два. – Она пронаблюдала за удаляющимся задом гарсона.

– Не уверена, что хочу смешивать напитки, – сказала Элеонора.

– А, так ты тоже хочешь? – удивилась Корди. Помолчав немного, она заулыбалась: – Неужто после того, что мы видели, у тебя не пропал аппетит?

– Я уже начинаю сомневаться, что мы это видели, – призналась Элеонора.

– Зря, зря. Что было – то есть. Мне приходилось видать вещички и похуже.

Элеонора уже хотела было спросить, что это за «вещички», но Корди продолжила:

– Ты хорошо рассмотрела ту псину?

– Не очень. Только то, что она была черная. И большая, вроде лабрадора.

Корди наклонилась к ней:

– Я видела ее утром, прямо на рассвете. Та же самая чертова зверюга бегала по пляжу.

– Ах да, – вспомнила Элеонора, – ты же про нее спрашивала.

– Не приметила, часом, ее пасть? Я потому и осведомилась утром, видела ли ты ее.

– Пасть? – Элеонора задумалась. Собака мелькнула перед глазами всего на несколько секунд, и она запомнила лишь шок от того, что она несла с собой, и общее чувство того, что с этим животным что-то неладно. – Ты про руку в ней?..

Корди откинулась назад, когда им принесли бокалы. Официант ушел, и она сказала:

– Я про то, что у этой псины были человеческие зубы.

Элеонора моргнула.

– Так и было,– сказала Корди Штумпф и придвинула к себе высокий бокал поближе. Его содержимое было красным, с плавающей внутри долькой апельсина.– Бог свидетель, у проклятой собаки был человечий оскал. Ей будто втиснули в пасть стариковский зубной протез. Эта тварь улыбнулась мне сегодня утром на пляже.

– Ты не могла ошибиться?

– Не-е-е,– протянула Корди.– У меня в жизни было столько же собак, сколько и мужиков, и я знаю, как они выглядят. Эта собака выглядела как-то не так, когда я увидела ее в первый раз. Когда она ухмыльнулась мне сегодня утром, я поняла почему. Возможно, я и не заметила этого днем – из-за того, что у нее изо рта торчала рука и все такое, – но я уже знала, что искать, на что глядеть. Так что да. У нее был оскал как у человека.

Элеонора почувствовала легкое головокружение. Ей нравилась Корди Штумпф; она не хотела, чтобы та оказалась сумасшедшей. Скрывая свое замешательство, она придвинула высокий бокал, достала зонтик и веточку мяты и отхлебнула из него.

– Какой сладкий! Интересно, что в нем?

– Всего понемногу, – сказала Корди. – Это как лонг-айлендский «чай со льдом» с вишневым сиропом и четырьмя конфликтующими видами спиртного. Пара таких порций, и я буду танцевать голышом на барной стойке.

Элеонора попыталась представить себе это, но быстро выбросила образ из головы.

– Кстати, о танцах голышом, – сказала Корди, – что думаешь об этом парне, Поле?

Элеонора сглотнула.

– А что с ним? – спросила она.

Корди улыбнулась.

– Он серьезно запал на тебя, Элли.

Насколько она помнила, никто никогда не произносил этой фразы в ее присутствии. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы найтись с ответом:

– Ничего подобного, Корди.

– Гм-м-м, – хитро протянула та.

– Меня совсем не интересует доктор Куали, – сказала Элеонора. Она слышала, как душно это прозвучало – как если бы профессор отчитывал студента, – но ничего не смогла поделать с собой.

– Я знаю. – Корди продолжала улыбаться. – Мне-то видно. Но что-то я не уверена, что он испытывает те же чувства. Мужчины иногда такие непонятливые.

– В любом случае, – решила сменить Элеонора тему, – доктор Куали сегодня уезжает в Хило. Он читает лекции в Мауна-Пеле лишь единожды в неделю.

– Что-то непохоже. По-моему, он сегодня остался здесь.

Элеонора отпила еще. В «Кострах Пеле» основным разжигающим компонентом был, похоже, сахар, но коктейль все еще оставался вполне приятным на вкус.

– Почему ты так думаешь?

Корди кивнула в сторону террасы позади Элеоноры:

– Потому что он только что зашел в бар и сейчас топает к нашему столику.

Из дневника тетушки Киндер

14 июня 1866 года, вулкан Килауэа

Когда преподобный Хаймарк провалился сквозь корку лавы, моей первейшей мыслью было: «Сейчас огонь вырвется оттуда и пожрет нас всех». Этого не случилось, так как грузный служитель церкви застрял в отверстии, раскинув в стороны руки.

– Не приближайтесь! Не надо мне помогать! – крикнул нам преподобный, но его альтруизм пропал зря – ни я, ни мистер Клеменс все равно не могли сделать и шагу, чтобы спасти нашего проводника. Ужас приковал нас к месту.

Кое-как преподобный сам выкарабкался из пробоины и на четвереньках отполз в сторону. Потом он подобрал фонарь и, шатаясь, поднялся на ноги, освещенный красным мерцанием магмы.

– Ищите тропу, – сказал он дрожащим голосом. – Она будет тверже и суше.

Мы с мистером Клеменсом заозирались, не трогаясь с места, но эта коварная корка везде казалась одинаковой. Если тропа и отличалась чем-то, эти приметы были не видны в зыбком свете фонарей. Мы безнадежно заблудились на тонкой кромке над бездонным озером лавы.

– Быстрее, – скомандовал преподобный Хаймарк, – погасите свои фонари.

Мы с мистером Клеменсом усомнились в действенности подобного хода, но все же последовали примеру нашего проводника. Все погрузилось в темноту, подсвеченную только адским светом лавового озера и многочисленных трещин.

– Я заметил, что мы сбились с пути, не по виду поверхности, а по звуку шагов. – Преподобный говорил шепотом, словно от любого громкого звука лава могла проломиться под нами.

– Но как? – спросил мистер Клеменс.

– Тропа гладкая. А эта поверхность покрыта иголками лавы. Вот, послушайте. – Он шаркнул ногой, и мы явственно услышали хруст ломающихся тоненьких иголочек. – По этому звуку я и понял, что мы заблудились.

Я опять всмотрелась в темноту. Ничего похожего на тропу не было видно.

– Закройте глаза, – скомандовал преподобный Хаймарк и сам последовал своему совету, осторожными движениями ощупывая твердь вокруг себя.

Мы с мистером Клеменсом сразу поняли мудрость такого маневра и, закрыв глаза, начали шаркать по поверхности ногами, вслушиваясь в звук. Со стороны мы, надо думать, казались потешными – трое шутов, стоящих в кромешном мраке на одной ноге, а другой выделывающие псевдобалетные па, содрогающиеся от страха с каждым новым шагом в неизвестность. Я все время ожидала, что бездна разверзнется подо мной и я отправлюсь в последний в жизни полет.

– Нашел! – крикнул внезапно Сэмюэл Клеменс.

Открыв глаза, мы с преподобным увидели, что корреспондент ушел далеко влево и, широко расставив ноги, топает одной из них. Не знаю, как он ухитрялся сохранять в такой забавной позе равновесие.

– Звук другой, – сказал он. – Нужно сделать еще пару шагов, чтобы убедиться.

– Прошу вас, осторожнее, мистер Клеменс, – сказала я, сознавая всю абсурдность своей мольбы.

Корреспондент улыбнулся мне из-под густых усов. Алый отблеск делал его похожим на демона-искусителя.

– Мисс Стюарт, – серьезно начал он.

– Да?

– Если этот огненный наст меня не выдержит, не могли бы вы передать сообщение в Калифорнию?

Мое сердце дрогнуло.

– Могу, мистер Клеменс.

Его голос был печальным.

– Не могли бы вы, пожалуйста, найти всех молодых леди, за которыми я когда-либо ухаживал, и сказать каждой, что ее имя было у меня на устах, когда я шел навстречу своей судьбе?

На такую дерзость отвечать не следовало, поэтому я сказала:

– Сделайте свой шаг, мистер Клеменс.

Корреспондент совершил длинный прыжок и приземлился на обе ноги, как ребенок, играющий в чехарду. Корка выдержала его. Мистер Клеменс присел на корточки, ощупал поверхность обеими руками и объявил:

– Вот она, наша тропа! С этого ракурса я даже вижу, куда она ведет.

Полдюжины шагов, которые потребовались преподобному Хаймарку и мне, чтобы присоединиться к мистеру Клеменсу на тверди, были самым долгим путешествием в моей жизни. В конце концов, после того как мы убедились, что это действительно та тропинка, по которой мы шли к озеру лавы, и к нам вернулось дыхание, мы зажгли наши фонари и двинулись дальше более осторожно, чем раньше. Последние же несколько сотен ярдов по горячей поверхности и узким трещинам, казавшиеся такими пугающими во время нашего первого приближения, показались детской игрой после ужасов Хале-Маумау и нынешнего злоключения.

Уже почти рассвело, когда мы поднялись по последней тысячефутовой лестнице и оказались на краю кратера. Хананаи ждал там, проснувшись при нашем приближении, как какая-нибудь преданная собака, счастливая видеть хозяев. Я думала, что наш гид остался на своем посту из профессиональной лояльности, но из его взволнованного лепета мне показалось, что в «Доме у Вулкана» посреди ночи произошло что-то экстраординарное.

– Тише, тише, – сказал преподобный Хаймарк, кладя свои большие руки на плечи гавайца, словно успокаивая ребенка. – Рассказывай медленно.

– Миссионеры, они пришли из Коны, – задыхаясь, произнес маленький человечек, и его глаза расширились в свете фонаря. – Они убегают.

Мистер Клеменс как раз раскуривал сигару, как будто ждал, пока мы благополучно выберемся из кратера, чтобы отпраздновать это событие.

– Убегают от кого? – осведомился он.

– От Пана-эвы! – выдохнул Хананаи. – От Ку и Нанауэ!

Преподобный Хаймарк отступил на шаг с выражением неприязни, если не явного отвращения на своем багровом лице.

– От кого, пардон? – спросил мистер Клеменс, раскуривая сигару. Сказанное его чем-то точно зацепило.

Священнослужитель раздраженно махнул рукой:

– Это местные боги. Вернее, божки. Чудовища.

Мистер Клеменс подступил поближе к гиду, явно напуганному.

– И что там с этими богами?

– Плохо. Все плохо. – Хананаи затряс головой. – Они убили много людей в Коне. Убили почти всех миссионеров. Те, что в доме, успели убежать. Они бегут в Хило.

Сигара мистера Клеменса дернулась вверх, и в его глазах блеснуло то нетерпеливое озорство, которое я видела ранее в кратере.

– Говоришь, в Коне убили миссионеров?

Хананаи кивнул, но, очевидно, не это беспокоило его больше всего.

– Ворота Милу отверсты, – сказал он.

– Милу – это их бог подземного царства, – объяснил преподобный Хаймарк. – Кто-то вроде Плутона.

Хананаи отрицательно покачал головой:

– Милу – это место. Плохое, гиблое место. Земля, где полно духов.

Преподобный вздохнул и поднял фонарь.

– Пойдемте скорее. Если в Коне что-то случилось, стоит узнать об этом.

Так мы с трудом преодолели последние несколько сотен ярдов до ожидающего нас пристанища – преподобный Хаймарк и я впереди, слишком измученные, чтобы говорить, а мистер Клеменс замыкал шествие на пару с болтливым Хананаи. Корреспондент обнимал маленького гавайца, задавая все больше вопросов и слушая невнятные ответы нашего гида. Я чувствовала себя слишком усталой и не слушала их.

Торжественный ужин в честь Сато и его людей (вся торжественность заключалась в том, что Байрон Тромбо переоделся в чистую белую рубашку-гавайку, брюки чинос и кроссовки на высокой подошве) уже подходил к завершению, когда снова посыпались со всех сторон плохие новости.

Первым делом испортилась погода. Сменивший направление ост взбил воздушные массы, смешивая их с вулканическим дымом. Пахнуло дождем. Веранда была крытой, на счастье, но порывы ветра затрудняли разговор и уносили со стола салфетки.

Потом к Уиллу Брайанту повадились ходить его помощники с плохими новостями, тоже большей частью идущими с востока. Выслушав несколько отчетов, референт подошел к боссу и прошептал ему на ухо:

– Миссис Тромбо и ее адвокат хотят немедленно переговорить с вами. Они у себя в апартаментах.

Байрон покачал головой, и Уиллу пришлось самому отправляться на съедение змею. Через десять минут он вернулся и прошептал:

– Она настаивает. Говорит, что это очень важно. Кестлер подтверждает. Она сказала, если вы не придете, она явится сюда и прервет ужин. Ей известно про переговоры с Сато.

– Бляха-муха, – прошептал Тромбо и улыбнулся доктору Тацуро через стол. Японец поежился от его оскала. Собственный адвокат Тромбо по бракоразводным процессам, Бен Шапиро по прозвищу Сыроед, все еще находился в Нью-Йорке. Кейтлин играла не по правилам.

В семь сорок пять, когда ели шербет, поданный между супом и рыбными блюдами, Уилл прошептал:

– Прибыла мисс Ричардсон. Я поселил ее в главном таитянском хале на мысе.

Тромбо кивнул. Мыс был весьма удален от Гранд-Хале и от Кейтлин. К счастью, в таитянских апартаментах имелись бассейн, дворецкий и телефон заказа блюд из ресторана. На какое-то время все это должно задержать Майю, привыкшую к роскоши во всем.

– Она просила передать, что должна срочно поговорить с вами, – прошептал Брайант.

– Что, прямо сейчас?

– Немедленно.

– Срань господня, – прошептал Тромбо в ответ и снова улыбнулся доктору Тацуро, чья голова теперь покачивалась, как у болванчика на приборной доске в салоне машины.

В половине девятого, во время основного яства из отборной говядины, взращенной на ранчо Паркера недалеко от побережья Кохала, Уилл Брайант явился вновь и прошептал:

– Прилетела Бики. Едет сюда.

Обычно помощник Тромбо называл людей по фамилии, но «Бики» для всех была просто «Бики», восходящей звездочкой, готовой встать в один ряд с Мадонной, Принсом и другими обладателями нарицательных имен. Байрону нравилась простота этого имени, так славно уравновешивающая кольцо в носу и проколотый язык, которыми его новая пассия щеголяла где-то в прошлом месяце. Он терпеть не мог целовать ее, соприкасаясь языком со стальными шариками сверху и снизу языка. Она говорила: «Просто представь, что сосешь леденцы», но ему еще меньше улыбалось целоваться с кем-то, у кого полный рот карамелек. Поэтому «поцелуйную» часть они обычно пропускали, да она и не была такой уж важной. Тромбо удалось настоять, чтобы она не вставляла ничего металлического в соски и в то, что пониже. Бики какое-то время дулась, но в итоге – послушалась-таки.

– А ее мы куда поселим? – шепотом спросил Байрон у референта.

– У нас есть старая строительная лачуга, – сказал Уилл Брайант.

На секунду Тромбо подумал, что Уилл шутит, но потом он вспомнил уютный дом, возведенный на крайней южной оконечности залива во время строительства Мауна-Пеле. «Лачуга» на самом деле была особняком с тремя спальнями, в нескольких сотнях ярдов от границы гряды хале, сразу за полем для гольфа. Никто, кроме Тромбо, не пользовался ею, да и он сам жил там лишь во время визитов с проверками. Близ «лачуги» не было пляжа, но она стояла на невысоком холме, откуда открывался прекрасный вид на залив и южный полуостров. Ныне строение использовалось только под нужды развратных важных персон, таких как сенатор от Иллинойса Харлан, которые хотели полностью скрыться с глаз вместе со своими несовершеннолетними любовниками.

– Хорошая идея, – похвалил Тромбо. – Бики та еще тупица – и не заметит, в какую глушь мы ее определили. Проследи, чтобы при ней были повар и камердинер.

– Я об этом уже позаботился, – прошептал Уилл и направился обратно к своему месту за столом.

– Стой! – Тромбо поманил референта пальцем, подзывая обратно. – Бриггс приставил человека к Майе и Бики? – Судьба Кейтлин и ее гребаного адвоката Байрона не волновала – будет даже лучше, если неведомый убийца из Мауна-Пеле доберется до них поскорее.

– Я приставил Майерса к мисс Ричардсон, а Кортни – к Бики.

– Ты? А где Бриггс?

– С ним проблема.

Сато, доктор Тацуро и Санни Такахаши все как один уставились на Тромбо. Ему показалось, что его стошнит, если он еще раз услышит слово «проблема». Он наклонился ближе к Брайанту, стараясь выглядеть при этом абсолютно спокойным и безразличным

– Какая еще проблема?

– Ну, мистер Бриггс и мистер Диллон, кажется, исчезли.

Тромбо с трудом удержался, чтобы не вцепиться в волосы себе или референту.

– Я же велел им раздолбать ту стенку в офисе астронома.

Уилл кивнул. Он улыбался, будто сообщал боссу, как прекрасно тот выглядит.

– Да. Стена исчезла. И Бриггс с Диллоном тоже. Там какая-то пещера. Мистер Картер спрашивает, не послать ли кого-нибудь их искать.

Тромбо обдумывал предложение секунды две-три.

– Да пошли они, – сказал он наконец и повернулся к гостям. – Чертовски вкусное у нас сегодня мясо, правда?

– Очень нежное, – сказал Хироши Сато.

– Очень классное, – добавил Санни Такахаши.

– Очень вкусно, – похвалил пожилой Масаёши Мацукава.

– Очень вредно для сосудов, – пробормотал доктор Тацуро.

С приближением шторма Элеонора, Корди и Пол Куали перенесли свою дискуссию из бара «На мели» в главную столовую, расположенную прямо на веранде для наблюдения за китами в Гранд-Хале.

Пол стеснялся подойти к ним, но он чувствовал, что должен извиниться за то, что они видели и через что прошли в тот день. Прежде чем Элеонора успела заговорить, Корди пригласила куратора искусств присоединиться к ним, и разговор продолжился в столовой. Снаружи сильный восточный ветер хлестал пальмы и шатал бугенвиллеи. Пол объяснил, что остался еще на одну ночь, чтобы убедиться, что их отчет будет дополнен.

– Мы должны сами позвонить в полицию, – согласилась с ним Элеонора.

Пол улыбнулся.

– Я так и сделал. Чарли Вентура, шериф в Коне, – мой друг. Он сказал, что дело будет находиться в юрисдикции полиции штата…

– Ага,– перебила его Корди,– «Гавайи файф-оу»[22]. Держи его на мушке, Дэнно!

Пол снова улыбнулся.

– Это у нас немного другой отдел. Но, как бы то ни было, Чарли не был уверен, что полиция штата сегодня кого-нибудь сюда пришлет. Их люди заняты проблемами, которые создает закрытие дороги отсюда до Хило, а ребята под начальством Чарли заняты наплывом туристов на побережье Северной Коны…

– Но они кого-нибудь пришлют? – спросила Элеонора.

Пол кивнул.

– Чарли действительно отметил, что в течение некоторого времени здесь ни о ком не сообщалось как о пропавшем без вести. И он упомянул того самоанского мальчика, который утонул…

– Три недели назад.

– Именно.

– Что ж, – сказала Элеонора, – по крайней мере, вы обошли мистера Байрона Тромбо. Я надеюсь, из-за этого вас не уволят.

Пол Куали снова обнажил свои крепкие белые зубы.

– Невелика потеря будет. У меня все еще есть нормальная преподавательская работа в университете. Экстра-доход был, конечно, неплох… я даже смог скопить на хороший дом неподалеку от Ваймеа. Но устроился на эту работу я далеко не из-за денег.

Они немного поболтали о его владениях близ Ваймеа, о сохранении археологических памятников, о том о сем, а потом поднявшийся ветер и голод погнали их в столовую.

– Думаю, руки было мало, – сказала Корди, когда они уселись за стол. – Может быть, если бы тот пес еще пару раз пробежал мимо нас с разными частями тела, мы бы и потеряли аппетит, но сейчас я готова хоть слона умять.

– Слонов здесь не подают, – заметил шутливо Пол. – Могу порекомендовать аууа.

– Но ведь ауа значит «лава», – удивилась Элеонора.

– Не совсем так. Лава – это ауа. А вот ау-уа – это марлин, или рыба-меч. Дороговато, но очень уж вкусно.

Корди отложила меню.

– Оки-доки. Как говаривал хозяин борделя, «я тут все равно ни за что не плачу». А ваш Тромбо как раз на бордельщика и смахивает. Пусть будет аууа!

Пол тоже заказал филе марлина, а Элеонора остановила свой выбор на улуа, крупной плоскоголовой камбале, которую пробовала под разными названиями в Южной Америке и других местах. Официант спросил, что они будут пить, и, пресекая всяческие возражения, Корди поставила всем по «Кострам Пеле». Потом разговор перешел на работу Элеоноры.

– Имея дело с философией Просвещения, – сказал Пол, – вы, верно, должны свысока смотреть на мифопоэтический эпос моих предков.

– Вовсе нет, – не согласилась Элеонора. – Мои философы отвергали непосредственно предшествующую им мифологию, то есть иудейско-христианскую, но пытались вернуться к языческим идеалам. – Она сделала глоток алой жидкости из бокала и улыбнулась сама себе, когда по телу разлилось тепло. – Хотя, конечно, рационализм никуда не делся. Для них мифопоэтический склад ума был как барьер, который нужно было пробить системной критикой, подобной той, которую кодифицировали греки и предписывали римляне.

Корди Штумпф следила за ними, как за игроками в пинг-понг.

– Но мифопоэтика была фазой, из которой стоило вырасти, – настаивал Пол, ковыряя марлина вилкой. – Эта завеса одновременно и затуманивала, и защищала.

– Да. Но с потерей завесы мы также утратили радужный блеск непосредственного переживания, качество овеществления, которое наполняло все – в вашей древней культуре и в моей – волнением от осознания явлений как живых сил.

– В вашей древней культуре? – переспросил Пол.

– Я имею в виду дохристианскую Европу. Еще среди моих предков были индейцы… кажется, сиу.

– Да, для гавайцев все было источником силы. Кладезью маны. И знаете, мне трудно представить себе, чтобы Дидро или Вольтер, или Лессинг с Руссо, или даже Дэвид Юм… чтобы кто-то из них по-настоящему принял такую картину мира.

Официант унес пустые тарелки. За открытыми окнами ветер усилил шум прибоя до слышимости. Звук был таким же странно убаюкивающим, как шелест пальмовых листьев.

– Борьба между мифопоэтическим и рациональным мышлением началась гораздо раньше века Просвещения,– добавила Элеонора, чувствуя, как тепло от огненных напитков глупышки Пеле наполняет теперь все ее тело. Ей вдруг подумалось, что странно в зимний вечер сидеть в блузке без рукавов у открытого окна.– В «Природе вещей» Лукреция на сей счет указано: «Значит, изгнать этот страх из души и потемки рассеять должны не солнца лучи и не света сиянье дневного, но природа сама – своим видом и внутренним строем»[23]. Только знание природы позволит не бояться ее.

Пол опять улыбнулся:

– Мои предки, жившие на этих самых берегах пятнадцать веков назад, отлично знали природу – всех животных, растения, вулканы…

Корди подалась вперед, как будто ждала именно этого момента:

– А расскажите-ка нам про вулкан.

– Про Килауэа или Мауна-Лоа?

– Про оба.

– Для них необычно быть такими активными в одно и то же время, – сказал ученый. – Те из нас, кто живет на Большом острове на постоянной основе, привычны к извержениям. Они более-менее постоянны и обычно угрожают только тем зданиям, которые не очень-то разумно возведены.

– А что насчет «разумности возведения» курорта Мауна-Пеле? – спросила Корди.

Пол колебался всего секунду.

– Согласно большинству проведенных исследований, он расположен… ну, неплохо. В этом районе была вулканическая активность… даже выбросы лавы, но не в этом столетии. Как вы можете видеть, даже во время интенсивной активности все, что здесь наблюдается, – пепельные облака и далекие отсветы.

Корди допила остатки своих «Костров».

– Видала я как-то один фильм… играли там Пол Ньюман, Эрнест Боргнайн, Джеймс Францискус, наверное… ну и еще целая куча тех звезд из старых киношек про катастрофы. Вроде «Аэропорта» или «Ада в поднебесье», ну, вы поняли. Фильм о курорте в тропиках, который вдруг р-р-раз – и затопило лавой.

И Пол, и Элеонора ждали развязки ее мысли.

– Ну, мне стало интересно – не может ли такое случиться здесь? – довершила Корди.

Пол покачал головой:

– Конечно, Мауна-Пеле построили напрасно, но не думаю, что он в ближайшее время будет погребен под лавой. – В голосе его послышалось искреннее сожаление.

– Хотелось бы взглянуть на эти вулканы поближе, – услышала Элеонора свои слова. Алкоголь явно подействовал на нее сильнее, чем ожидалось.

– Это трудно устроить. Во время извержений национальный парк закрывают… все-таки туриста от приключений отговорить трудно, а многие вулканические газы могут быть смертельно опасны.

– Помнится, когда-то враги короля Камехамеха были отравлены такими газами? – спросила Элеонора. Занимался тихий дождь, шелестящий по крыше веранды с довольно приятным звуком. Чувственный запах прелых листьев пополз между столиками.

– Да, – сказал Пол. – В тысяча семьсот девяностом году вождь Кеуа решил напасть на Камехамеха. Он разделил войско на три отряда и приказал им собраться в кальдере и просить покровительства Пеле. Когда две группы воинов достигли расположения третьей, они увидели, что все – и солдаты, и вышедшие им навстречу женщины и дети – отравлены облаком газа, сошедшим со склона горы.

– И это сильно повлияло на моральный дух армии? – спросила Элеонора.

– На следующий год Кеуа был разбит и принесен в жертву, а Камехамеха сделался единоличным правителем острова.

– Это было далеко отсюда? – спросила Корди.

– Что?

– То место, где пали те воины.

– Нет. Это на склоне того же юго-восточного разлома. Там в окаменевшей грязи до сих пор видны следы ног армии Кеуа.

Принесли рыбу, и в следующие несколько минут единственными словами были похвалы искусству поваров. Потом Элеонора сказала:

– Все же хотелось бы подобраться к вулкану.

– Это можно сделать на вертолете. Конечно, во время извержений они все заняты на недели вперед. В это время стоимость воздушных экскурсий возрастает со ста до пятисот-шестисот долларов.

Элеонора покачала головой:

– Слишком дорого. К тому же не хочется ждать несколько недель.

Пол отложил вилку:

– Может, я смогу все устроить.

Она недоверчиво взглянула на ученого. Он явно говорил серьезно.

– Право, это не так уж…

Пол жестом остановил ее:

– У одного моего друга на Мауи есть вертолет. Завтра он будет здесь и, надеюсь, не откажет мне в этой маленькой просьбе. Конечно, вылет может выйти поздний, но ночью лучше всего видно извержение.

– Я не хотела доставлять… – снова начала Элеонора, но Пол только махнул рукой.

– Я сам с удовольствием посмотрю на это зрелище. Если вы не хотите, то – конечно, но я нимало не кривлю душой, предлагая вам завтра совершить эту прогулку.

Элеонора колебалась недолго:

– Что ж, это было бы чудесно! – Она повернулась к Корди. – Ты полетишь с нами?

– Увольте. Я боюсь огня, не люблю взрывов и терпеть не могу летать. Потом вы мне все расскажете.

Элеонора и Пол пытались ее переубедить, но она была непреклонна:

– В мой план отдыха не входит падение в кратер вулкана. Так что – увольте.

Их разговор ненадолго стих, пока все прислушиваясь к тому, как снаружи сильнее и яростнее стала завывать буря. Пальмовые листья хлестали, ходя взад-вперед, по тенистому навесу террасы. Вдруг сверкнула молния, и свет погас. На столах уже и так стояли свечи, но официанты кинулись зажигать аварийные лампы. Вскоре весь зал наполнился мягким, вкрадчивым освещением, позволявшим лучше разглядеть оранжевое зарево на востоке.

– И часто такое бывает? – спросила Элеонора Пола. – Перебои с энергией, в смысле.

– Иногда. На такие случаи здесь всегда найдется аварийный генератор. Нужно ведь поддерживать работу холодильников, освещать катакомбы…

– Катакомбы? – Корди мигом оживилась, будто охотничья собака.

Пол объяснил, что так называют служебные туннели.

– Вот их я хотела бы посмотреть!

– Как раз в среду будет экскурсия.

– Не люблю экскурсии, – сказала Корди. – А катакомбы посмотреть хочется.

Пол улыбнулся:

– Там находится мой офис. Могу сводить вас туда хоть сейчас. Конечно, это против правил, но после сегодняшнего мне уже нечего терять.

Они еще немного помолчали, и Элеонора тихо спросила:

– Что вы можете рассказать о Пана-эве, Ку и Нанауэ?

– А почему именно о них? – удивился Пол.

– Я кое-что о них читала.

Ученый с серьезным видом кивнул:

– Это чудовища. Божки, духи. – Он поглядел на Корди Штумпф. – Здесь нет древнего гавайского могильника, но, предположительно, эти существа были захоронены неподалеку отсюда.

Глаза у Корди тут же азартно загорелись:

– А вот тут – поподробнее…

Вздохнув, Пол, озаренный мерцающим пламенем свечи, повел свой рассказ.

Глава 12

Огонь одевает луну и звезды,

Месяцы холода жжет жара поступь,

Пылью покрылись равнины, потрескались скалы,

И пересохло море, и небо низким вдруг стало.

Кипит вода в океане, горячкою веет,

Лава течет потоком по Килауэа,

В пламени степь купается —

Так жар Пеле извергается!

Традиционная песнь во славу Пеле в переводе Марджори Синклейр

Бриггс и Диллон удалились футов на сто в лавовую трубу, фонариками освещая след темной крови на черном базальте, когда Диллон сказал:

– Тут кому-то кирдык настал, дружище.

Оба держали наготове оружие: Диллон – свой полуавтоматический «глок», Бриггс – полицейский револьвер 38-го калибра. Диллон по-прежнему слал в темноту луч фонаря. Когда кусок стены наконец рухнул внутрь, открыв их глазам уходящий в неизвестность ход, Бриггс отложил кувалду и без колебаний шагнул через зубчатую кладку. Стенки лавовой трубки были глаже, чем у большинства пещер, с продольными бороздками, оставленными застывающей лавой. Узкий лаз диаметром около девяти футов напоминал Диллону стенки кишечника, и нельзя сказать, чтобы это сравнение его радовало.

Они достаточно продвинулись в профессиональном плане как два копа, заходящие в притон для наркоторговцев, где их поджидает подозреваемый в убийстве, – пистолеты на взводе, фонарик Диллона светит прямо и твердо, спины и плечи напарников соприкасаются, когда они прикрывают друг друга.

Ни намека на движение. В пещере не было ни сталактитов, ни сталагмитов. Пол был из полированного базальта, и казалось, что он слегка приподнимается, когда сворачивает вправо, в направлении, которое, по мнению Диллона, забирало к океану. Широкий след из крови уводил вниз и влево.

– Может, пора уже вызвать подкрепление? – спросил Диллон, когда они встали бок о бок, целясь в изгиб стены пещеры, где кровавый след исчезал из виду.

– Да, – сказал Бриггс и начал двигаться к повороту туннеля. – Но давай-ка мы просто заглянем за поворот. Этот Уиллс, или как его там, вполне может валяться как раз впереди. – Он шагнул вперед, и Диллону волей-неволей пришлось последовать за ним. Через сотню футов, спустя пять минут и два поворота, он пожалел, что не отпустил Бриггса в одиночку расхлебывать эту кашу.

– Тут явно кому-то кирдык настал, – повторил Мэтью. Его руки начинали уставать, удерживая «глок» в боевом положении и одновременно направляя свет. Мужчины шли так тихо и осторожно, как только могли, – Диллон помнил по тренировкам много лет назад, что Бриггс был очень скор и легок на ногу по меркам крупного мужчины, – и каждые несколько секунд они останавливались, чтобы прислушаться и проверить, что у них за спиной. Луч фонарика скользнул по гладкому черному базальту и темным прожилкам лавы.

– Кто бы Уиллса ни сцапал, долго же он его волок, – прошептал Бриггс, водя ушами.

Диллон кивнул. Кровь все еще поблескивала в луче фонарика.

– Ты же смотрел «Чужого»? – спросил он у напарника.

– Цыц, – свирепо шикнул Бриггс. – Посвети-ка вот сюда.

Он нагнулся над базальтовым выступом. Нацелив на него фонарик, Диллон увидел небольшой лоскуток ткани.

– Что это?

– Думаю, что-то от одежды этого Уиллса. Ткань серая, в мелкую клетку.

– Ну да, Уиллс всегда одевался как гребаный шотландский франт.

– Тряпка вся мокрая. Как будто…

– Как будто что? – Диллон рисовал лучом фонарика лихие дуги, никогда надолго не оставляя ни один закуток жерла без света. Туннель был виден ему примерно на тридцать футов вперед и назад, от поворота до поворота.

– Как будто ее жевали, – вынес вердикт Бриггс.

– Пошли назад, – твердо заявил Диллон. – Я соберу людей с рациями и автоматами. Нам нужен отряд человек в тридцать. Кто бы ни утащил Уиллса, тут его нет. А эти каменные кишки могут тянуться бог знает куда.

– Ты что, пасуешь?

Диллон вздохнул. Сколько этих горилл ни учи, они все равно путают тестостерон с мозгами.

– Называй это так, если угодно, – ответил он. – Я вернусь и вызову подкрепление, а ты, если так приспичило, оставайся. Только фонарик я забираю. – Он начал пятиться назад по туннелю, наполовину пригнувшись, размахивая фонарем на ходу.

Через пару секунд Мэтью услышал за спиной шаги Бриггса. Диллон подсознательно ожидал, что в эту минуту кто-то – например, ватага гавайских националистов с боевыми топорами – кинется на них, но по-прежнему единственными звуками в пещере оставались их шаги и хриплое дыхание. Скоро впереди показалась полоска света, пробивающегося из офиса Уиллса. Диллон не забывал светить фонариком по сторонам и даже посмотрел, не прячется ли кто-нибудь в офисе, – было бы несолидно, если бы их накрыли у самого выхода, в безопасной точке. Но офис пустовал, как и прежде. Лампы дневного света под потолком казались ужасно яркими после мрака пещеры.

Бриггс и Диллон постояли немного у выхода.

– Сдается мне, неприятности Тромбо только начинаются, – заявил первый.

Второй пожал плечами – не моя, мол, забота.

– На самом деле мы не сможем созвать сюда тридцать человек, – сказал Бриггс. – У Тромбо здесь его бывшая, и скоро прибудут остальные подстилки. Им понадобится охрана. К тому же несколько твоих парней помогают с охраной Сато.

– Хорошо, пошлем десять человек с передатчиками и «Мак-Тенами», а в кабинете этом оборудуем штаб. Главное, чтобы мы с тобой не ползали тут вдвоем с одним фонарем, как придурки из ужастика. Остается только разделиться, и тогда нас точно мандой накроет.

Бриггс не улыбнулся.

– Как ты думаешь, кто это может быть? Как ему удалось протиснуть тело Уиллса в эту узкую щель?

– Откуда я зна… – Тут погас свет.

Они среагировали быстро, припав на корточки и вскинув оружие. Диллон, так и не выключивший фонарь, теперь водил лучом вверх и вниз по туннелю.

– Давай в комнату, – прошептал он. – Я за тобой. В случае чего прикроешь.

Бриггс уже занес ногу над кладкой, когда Диллон услышал позади какой-то звук.

– Тише! – прошипел он. Бриггс застыл, отведя пистолет назад.

Что-то двигалось по туннелю в том направлении, куда уводил кровавый след.

Диллон встал на одно колено, направляя в темноту одновременно «глок» и фонарик. Луч оставался неподвижным на изгибе стены пещеры.

– Что там за хрень? – прошептал Бриггс.

Звук напоминал то ли хрюканье, то ли сопение, и что бы его ни издавало, оно было большим. Диллон представил себе борца сумо, страдающего астмой.

– Два предупредительных выстрела, – прошептал он; Тромбо предпочел бы, чтобы преступник был захвачен живьем.

– Я шлю предупредительные только в голову, – ответил шепотом Бриггс. – Ты, если хочешь, можешь стрелять по ногам.

Диллон промолчал.

Хрипы, царапанье, пыхтение, фырканье были громче, ближе – и уж точно не дальше, чем сразу за поворотом. Чтобы не было никаких сюрпризов, он потратил две секунды на то, чтобы направить луч фонарика вправо… затем снова обратил его влево. Что-то острое царапнуло по камню. Теперь Диллон мог слышать настоящее дыхание незваного гостя из туннеля – тяжелое хрипение под пыхтением и присвистом. Он уже убедился, что в барабан полуавтомата вставлен патрон и что предохранитель снят; большим пальцем отвел курок назад. Краем глаза он заметил, что луч фонарика оставался абсолютно ровным.

Фырканье и тяжелое дыхание на мгновение прекратились сразу за изгибом стены, скребущий звук замер, и Диллон понял, что он тоже задерживает дыхание. Бриггс присел рядом с ним на корточки, обеими огромными руками сжимая револьвер.

Хрипение возобновилось, скрежет усилился, и что-то огромное появилось на свет.

– Что за хрень? – сказал Бриггс и встал.

…Свинья была гигантской, по меньшей мере четырех футов в холке и пяти-шести футов в длину. Диллон мог только догадываться о ее весе – возможно, все четыреста фунтов с учетом раздвоенных копыт. Лапы казались слишком худыми, чтобы поддерживать такую массу. Животное остановилось в двадцати пяти футах от Диллона и Бриггса, все еще хрипя, его странные глаза отливали насыщенно-красным в луче фонарика.

– Что это за дерьмо? – спросил Бриггс, опуская револьвер.

– Осторожно, – сказал Диллон, все еще пригибаясь, держа фонарь и «глок» наготове. – В холмах полно диких свиней… дикие кабаны. Они чертовски опасны.

Свинья в свете фонарика выглядела огромной, но не особенно опасной. Казалось, она растерянно моргает от яркого света. С ее глазами было что-то странное. Животное неторопливо подошло на несколько футов ближе.

– Так, погодите-ка, – сказал Бриггс, поигрывая револьвером. – Это что, получается, гребаная свинья проломила стену, вытащила Уиллса через восьмидюймовую щель и съела его?

– Нет, но… черт!– выпалил Диллон. Он только что понял, что было не так со свиными глазками. Их было слишком много. По меньшей мере по четыре с каждой стороны морды – маленьких, сидящих близко друг к другу, но теперь, когда свинья приблизилась к ним на расстояние двадцати футов, разделяющие их промежутки стали заметны. Диллон отвел луч фонарика в сторону на две секунды. Глаза все еще светились красным – не отраженным светом, а сами по себе.

Диллон отвел луч назад как раз в тот момент, когда губы свиньи раздвинулись. Зубы там были не свиные; они выглядели как челюсти ягуара – сплошь длинные клыки и резцы. Зубы эти опасно блестели.

– Господи Иисусе… – сказал Бриггс, в который раз хватаясь за пушку.

– Осторожно! – прикрикнул Диллон, хотя и сам последовал его примеру.

Свинья двигалась невероятно быстро, ее копыта скребли по крови и черной лаве; зубы сверкнули, когда она бросилась на них.

Туннель заполонило эхо выстрелов и вспышки пламени, когда оба охранника разом открыли огонь.

Из дневника тетушки Киндер

15 июня 1866 года, вулкан Килауэа

Очень странный выдался день. Я так устала от вчерашней прогулки и трудностей, что у меня едва хватает сил взяться за перо и за бумагу.

Если я и спала прошлой ночью, то это была скорее беспокойная дрема, полная диких видений ада и демонов. Мы все проснулись рано, даже трое паломников из кратера, чтобы продолжить слушать рассказ о страшной беде пяти миссионеров, укрывшихся здесь в ходе бегства из Хило.

Хананаи не преувеличил серьезности положения. Беглецы – три женщины, мальчик и старик – прибыли в дом посреди ночи вместе с двумя крещеными туземцами, которые, рискуя жизнью, отвели хоуле, белых людей, в безопасное место. Есть более близкие дороги в Хило – в первую очередь тропа между великими вулканами Мауна-Лоа и Мауна-Ки, – но миссионеры были уверены, что там их ждет засада, и выбрали путь дольше и труднее, по побережью.

Упомяну здесь имена беглецов: мисс Черити Вистлер (сестра пастора Вистлера из Кона), мистер Эзра Вистлер (пожилой отец преподобного Вистлера), миссис Констанция Стэнтон (замужняя дочь преподобного Вистлера), ее девятилетний сын Теодор и миссис Тейлор, сестра пастора из миссии. Все находились в смятенном состоянии духа; только у миссис Стэнтон хватило сил связно описать события той страшной ночи, заставившие их бежать в горную глушь.

Преподобный Вистлер, коего преподобный Хаймарк встречал в Гонолулу, прибыл в Кону почти год назад. Хотя, по мнению миссис Стэнтон, туземцы на этом отдаленном берегу срочно нуждались в спасении их душ, там уже имелась христианская церковь. По словам преподобного Хаймарка, ее выстроил преподобный Тит Коэн, друг и соратник отца Лаймана из Хило. Даже я во время короткого пребывания там слыхала о подвижнике, который прошел по острову три сотни миль пешком и в каноэ и окрестил, по его оценке, двенадцать тысяч взрослых и до четырех тысяч детей. В свете любви, которую питали туземцы к преподобному Коэну, становилось понятным их настороженное отношение к более суровым («менее либеральным», как выразилась миссис Стэнтон) стремлениям отче Вистлера. За десять месяцев ему удалось обратить всего одного гавайца, да и тот был позднее изгнан из общины за участие в каком-то языческом празднестве. Примерно месяц назад Вистлер вместе с семьей и другими членами миссии перебрался в менее населенный район к югу от бухты Килакекуа, где в 1779 году был убит капитан Кук.

Миссис Стэнтон перечисляла эти факты с горечью, словно видя в них злую судьбу, преследующую ее достопочтенное семейство. Муж ее, мистер Стэнтон, родом из штата Массачусетс, городка Амхерст, где преподобный Вистлер набирал людей для своей миссии.

Поначалу такой шаг сказался плодотворным. Гавайцы, живущие в изолированных поселках среди лавовых полей, слышать не хотели проповедей преподобного Коэна, но зато с охотой внимали Слову Божию из уст Вистлера. Похоже, гневная риторика последнего впечатлила их, живущих в буквальном смысле в тени просыпающегося вулкана. Успех его еще больше укрепился, когда в прошлом месяце началось извержение Килауэа, и привлекшее меня на этот остров.

Но две недели назад начались угрозы. Миссис Стэнтон рассказала, что местные поклонники культа Пеле – богини огня, о которой я уже писала, – угрожали туземцам Южной Коны, успевшим принять христианство. Церковь в это время только строилась.

Местные кахуна, или жрецы Пеле, брат с сестрой – миссис Стэнтон клялась, что это настоящие великаны, в каждом с виду по меньшей мере четыреста фунтов живого веса, – вступили в итоге в открытую борьбу с новой религией. Сперва борьба выразилась в «наставлениях» жреца преподобному Вистлеру. Жрец сказал, что скоро случится нечто ужасное, откроются врата преисподней и христиане (говоря его словами, «безбожники, не защищенные милостью Пеле») окажутся в очень большой опасности.

– А в какой опасности? – уточнил мистер Клеменс, наклоняясь ближе с тем блеском в глазах, что всегда возникает у пишущей братии при новостях о чужом несчастье.

Миссис Стэнтон объяснила, что жрец нес околесицу, твердя, что отворится ход в царство мертвых, закрытый давным-давно Пеле, и злые демоны начнут свободно гулять по побережью. По словам жреца, и прежде демонов частенько видели в этом районе, но Пеле милостиво загнала их под землю перед приходом короля Камехамеха.

– Конечно, это все вздор! – презрительно воскликнула миссис Стэнтон. – Негодяи просто прикрывали свои подлые намерения.

Тут, к общему изумлению, ее прервал наш проводник.

– Нет-нет! – вскричал он. – Царство Милу существует! Там было два входа: пещера в Вайпио, куда входят мертвые, чтобы стать призраками, и вход в Коне, откуда когда-то сбежали злые демоны! Мадам Пеле совершила доброе дело и запечатала вход Коны в мир духов!

– Ты у меня молчи! – прикрикнул хозяин постоялого двора, явно разозленный словами маленького гавайца. Но мистер Клеменс, в свою очередь, осадил крикуна повелительным движением руки.

– Все в порядке, Хананаи, – сказал он ласково. – Расскажи нам, кто живет в этом царстве.

Гаваец робко посмотрел на сердитое лицо хозяина и нахмуренные лбы миссионеров, но все же заговорил:

– Я уже говорить вчера – Пана-эва, он очень злой, Нанауэ, человек-акула, и Ку, ходит в шкуре собаки. Все они очень злые, и над ними Милу властен – Милу, царь Подземелья!

Мистер Клеменс кивнул, явно желая услышать больше, но боясь рассердить миссис Стэнтон и ее коллег. Я забыла упомянуть, что в течение этого разговора миссис Вистлер тихонько всхлипывала, мальчик Теодор и его прадед Эзра спали, а миссис Тейлор, застыв как изваяние, сидела вся потерянная в своих мыслях.

Поджав губы, недовольная встреванием Клеменса, миссис Стэнтон продолжала:

– Угрозы… нелепый фантастический вздор… так эти люди изводили моего отца две недели кряду. А потом, четыре ночи назад, начался самый ужас…

Тут даже она, рослая и сильная женщина, стала выказывать все признаки весьма угнетенного сознания, но хозяин постоялого двора принес ей воды, и, слегка успокоившись, она продолжала:

– Сперва эти… видения. Странные вещи по ночам.

– Насколько странные вещи? – спросил мистер Клеменс, оседлав свой стул, будто то была лошадь.

– Сейчас поведаю вам, сэр, – ледяным тоном ответила миссис Стэнтон. – Туземцы распространяли слухи об ужасных уродцах. О большой… – Она неприязненно взглянула на Хананаи. – Об огромной ящерице. О диком кабане и черном псе. Конечно, нас этим бредом просто хотели на измор взять…

Мое сердце дрогнуло, когда она сообщила обо всем этом. Наше пребывание на краю бурлящего вулкана придавало ее истории нечто глубоко тревожное, даже со скидкой на яркий свет дня.

– Мы потешались над этими россказнями, пока не начался кошмар, – продолжала миссис Стэнтон. – Первым погиб мой муж. – В комнате было не меньше дюжины человек, и все они, затаив дыхание, слушали женщину. Она, сделав глубокий вдох, продолжила: – Четыре ночи назад по селению разнесся страшный крик. Наш дом находился ближе всех. Отец и мать жили в доме побольше возле временной церкви. Мой муж, Август… мистер Стэнтон… схватил мушкет и выбежал из дома. Я умоляла его не ходить. Говорила, что не стоит ради спасения язычников рисковать жизнью христианина. Но он сказал, что мы пришли в эти забытые Богом края, чтобы подавать язычникам пример, велел маленькому Теодору беречь меня в его отсутствие и вышел. С ним был Калуна, один из наших крещеных гавайцев. Август в ту ночь не вернулся. Из темноты доносились крики, и я была уверена, что нас всех убьют, но больше никто не вышел из дома, и я тоже… я была так напугана… Утром отец собрал мужчин – Эзру, мистера Тейлора и двух крещеных гавайцев, которые заслуживали доверия, – и отправился на поиски. Калуна лежал на краю селения весь в крови. Он был жив, но ничего не помнил о прошлой ночи. Августа нашли в лавовом поле… – Тут миссис Стэнтон замолчала, не в силах говорить далее, и преподобный Хаймарк принялся ее успокаивать. Все, кто был в комнате, по-прежнему молчали.

Остальное рассказали хозяину постоялого двора двое гавайцев, которые и привели беглецов к вулкану. Сам он пересказал это мистеру Клеменсу и остальным. От меня хотели скрыть ужасающие подробности, но в тесноте гостиницы я то и дело улавливала обрывки разговоров на эту тему.

Мистера Стэнтона нашли на лавовом поле. Горло его было перегрызено каким-то животным. В ту ночь все белые люди собрались в большом доме преподобного Вистлера возле церкви. По сбивчивым описаниям гавайцев, это была ужасная ночь – странные звуки, нечеловеческий хохот, бесы, крадущиеся среди лавовых глыб, – и все это освещалось тем же зловещим светом Хале-Маумау, что я видела накануне. Кто-то скребся и царапался в стены дома, и мужчины всю ночь держали наготове мушкеты, а женщины подливали в лампады масло. Никто не пытался ворваться в хижину, хотя ее тростниковые стены не удержали бы даже крысу. Преподобный Вистлер сказал, что это знак власти Иисуса над силами тьмы, но неизвестно, имел он в виду демонов или кровожадных туземцев.

Утром – всего четыре дня назад, когда я развлекалась в Хило! – христиане с опаской вышли из дома и обнаружили, что все их лошади буквально разорваны на куски. Об этом все особенно остерегались говорить при мне, как будто убийство скотины было хуже, чем расправа над бедным мистером Стэнтоном.

Несмотря на это ужасное открытие, мистер Тейлор настоял на том, чтобы взять доверенного человека и отправиться с ним в Кону, откуда он вернется с подмогой уже на следующий день. Миссис Тейлор высказалась против этого плана, но ее не послушали. Все понимали, что с ребенком и стариком они не доберутся до Коны меньше чем за два дня, в то время как один человек легко дойдет туда за сутки даже пешком.

В десять часов утра мистер Тейлор отправился в путь вместе с туземцем, уже упомянутым мною Калуной. Около пяти часов Калуна вернулся – один. Дрожащим голосом он рассказал, что в четырех милях от селения на них напала гигантская ящерица с глазами человека. Мистер Тейлор выстрелил в нее из мушкета с расстояния не более шести футов, но не причинил никакого вреда. Калуна сказал, что голова мистера Тейлора раскололась, как кокосовый орех, и, пока ящерица пожирала доброго христианина, он, Калуна, убежал. Он сказал еще, что мерзкие малорослые отродья, похожие на карликов, гнались за ним две мили по лавовым полям, но он, ценой многих синяков, ушибов и ран, сумел от них спастись.

В этот момент христианская доверчивость преподобного Вистлера, судя по всему, достигла своего предела, поскольку он обвинил Калуну во лжи и в том, что он является сообщником язычников-священников Пеле. Калуна отрицал это. Между раненым гавайцем и разъяренным миссионером завязался жаркий спор. Калуна схватился за нож – чтобы принести традиционную гавайскую клятву на крови, как объяснили местные христиане, помогавшие остальным бежать, – но преподобный Вистлер неверно истолковал сей жест и выстрелил из мушкета в безвинного гавайца. Калуна томился еще много часов, прежде чем смерть наконец освободила его от мук.

С приходом очередной ночи незадачливым христианам опять пришлось терпеть крики и царапанье в дверь. Наконец, по словам туземцев, измученные женщины и мальчик заснули в другой комнате, а преподобный Вистлер с женой остались сторожить. Спящих разбудили нечеловеческие крики и выстрелы; миссис Стэнтон попыталась открыть дверь в другую комнату, но тут дружественно настроенные туземцы вывели всех оставшихся в живых через пролом в стене и повели их куда-то по темной тропинке через лавовые поля. Позади остались объятая пламенем церковь и брошенный дом. После почти сорока часов перехода по одной из самых непролазных местностей в мире они наконец добрались до «Дома у Вулкана». Никаких признаков преследования отмечено не было; проводники помянули лишь жуткий шум в лавовых полях и призрачные отблески света в скалах за спиною.

На этом история закончилась. Она оказалась достаточно скверной, чтобы мистер Макгуайр и близнец Смит немедленно отправились договариваться с Хананаи о скорейшем возвращении в Хило. В то утро трактирщик также решил запереть «Дом у Вулкана», оставив его на милость ветров и паров серы, а сам бежал. Туземцы – как слуги трактирщика, так и два верных новообращенных христианина – опасались перспективы снова бежать через ночь, но еще больше боялись остаться наедине с ужасом, идущим с побережий Коны.

Пока шли суматошные сборы, я подслушала на веранде разговор между мистером Клеменсом и преподобным Хаймарком.

– Я не вернусь с вами в Хило, – сказал корреспондент. – Я должен увидеть, что там произошло, своими глазами. Какова бы ни была правда, стоящая за этим происшествием, – а я не подозреваю ничего более сверхъестественного, чем месть завистливого сельского шамана, – оно обещает произвести еще большую сенсацию, чем утонувший «Шершень»!

Преподобный Хаймарк фыркнул на такие эгоистичные соображения перед лицом очевидной трагедии, но затем, к моему удивлению, ответил:

– Я буду сопровождать вас. Хананаи, Макгуайр, трактирщик, Смит и другие могут безопасно проводить дам с горы обратно в Хило.

Корреспондент, очевидно, тоже был ошеломлен этим заявлением и сообщил о своей готовности противостоять опасности в одиночку.

Но преподобный Хаймарк отверг все возражения:

– Я иду не стеречь вас, сын мой. Я хорошо знаком с преподобным Вистлером и его зятем. Мы не знаем пока, что их сгубило. Все, что мы пока слышали, – это женские страхи и языческие суеверия. Я хочу найти их и, если им ничем уже нельзя помочь, предать их тела христианскому погребению. Уверен, из Хило пошлют быстроходную шхуну, и прибудет та вскоре после того, как мы с вами доберемся туда. Большой опасности нас ждать по пути не должно.

Мужчины пожали друг другу руки, скрепляя уговор. Я же пошла в свою комнату, собрала вещи, надела самые прочные башмаки и юбку для верховой езды. Мистер Клеменс и преподобный Хаймарк еще не знали, что я тоже отправляюсь с ними в Кону.

Сато и его свита удалились в свои номера, и у Тромбо осталось три часа на то, чтобы разобраться со всеми несчастьями. В компании Уилла Брайанта он поднялся на лифте в апартаменты жены Байрона и ее адвоката в северном крыле Гранд-Хале. У дверей Тромбо тронул Брайанта за рукав и отчеканил:

– Пять минут. Ни одной гребаной секундой больше. Можешь устроить взрыв, да что угодно сделай. Пять минут.

Референт покорно кивнул и исчез за кадкой с пальмой.

Тромбо позвонил в дверь, стараясь придать лицу как можно более невозмутимое выражение. Открыл ему Майрон Кестлер. Седые волосы адвоката, по обыкновению, были собраны в хвост, а одет он был в махровый халат с эмблемой Мауна-Пеле. В руке он держал бокал с виски, отмеренным пальца на два-три.

– Хорошо устроились, Майрон? – дружелюбно осведомился Тромбо. – Не успели еще опробовать джакузи?

Майрон Кестлер натянуто улыбнулся.

– Миссис Тромбо ждет вас.

– Да-да, знаю. – Байрон переступил через порог.

Все в номере сверкало – мрамор, кожа, дорогие ткани. Это блистание не умягчали и толстые персидские ковры на полу и стенах. Штормовой ветер развевал длинные, от пола до потолка, занавески на западном окне. Пахло сандаловым деревом и лаком.

– И где же она? – спросил Тромбо.

– Ждет снаружи.

К большому неудовольствию Тромбо, Кестлер прошел за ним на крытую веранду. Днем оттуда открывался вид на склоны Мауна-Лоа и белеющий пик Мауна-Ки за ними. Этой ночью все, что было видно, – навершия продуваемых ветром пальм, время от времени освещаемые слепящими молниями.

Кейтлин Саммерсби Тромбо также была одета в фирменный халат от Мауна-Пеле, и при ней тоже был бокал. Чистая водка со льдом – Тромбо понял это, даже не глядя. Она растянулась на шезлонге, подняв одно колено и вытянув другую ногу так, что обнажалась изрядная часть неестественно гладкого бедра. Лампа для чтения рядом с ней отбрасывала неверный свет на ее длинные светло-медовые волосы. Тромбо ощутил мимолетно былое вожделение, которое и заставило его жениться на ней… если не считать того, что у нее было несколько сотен миллионов на счету. Жаль, что она оказалась такой стервой.

– Кейт, – произнес он. – Рад тебя видеть.

Какое-то мгновение она просто смотрела на него. Он всегда думал, что у нее глаза василькового цвета; теперь он знал, что они голубые, как лед.

– Как-то ты долго сюда шел, – наконец заметила она.

Тромбо всегда плохо разбирался в тонах ее голоса: вальяжная дебютантка, капризная «папина дочка», деловая женщина, Снежная королева, неумолимая бизнес-леди – все они были одинаково, стопроцентно стервозными.

– Я был занят. – С отвращением Байрон Тромбо узнал в своем голосе знакомые по былым временам оправдательные нотки.

Кейтлин Саммерсби Тромбо сморщила свой изящный нос.

Прежде чем она заговорила, бывший муж попытался перехватить инициативу:

– Ты знаешь, что нарушаешь соглашение о раздельном проживании, появляясь здесь.

– Ничего я не нарушала, и ты это прекрасно знаешь, – парировала она. – Это не твой дом, а отель, где каждый может поселиться.

– С Майроном? – Тромбо усмехнулся и кивнул адвокату, занявшему соседний с Кейт шезлонг. – Осторожнее, дорогуша. Кто знает, вдруг я поставил камеру у тебя в спальне?

Она вздернула подбородок:

– Выходка вполне в твоем духе. Крупный Тромб всегда больше любил смотреть, чем делать, я права?

Улыбка сошла с лица Байрона. Он скрипнул зубами.

– Чего ты хочешь?

– Тебе известно.

– Ну нет, мои яйца ты не получишь. Они, уж прости, не съемные.

– Мауна-Пеле, вот что мне нужно. – Она задрала подбородок еще выше.

– Этого тебе тоже не видать.

– Я предлагаю тебе честную сделку с весьма щадящими условиями.

– За эти «щадящие условия» я отвалил восемьдесят миллионов, сучка.

– Не смей так выражаться в мой адрес!

– На своей территории я выражаюсь так, как считаю нужным.

Кестлер откашлялся:

– Если я могу что-то предложить…

– Заткнись, Кестлер! – рявкнул Тромбо.

– Замолчи, Майрон, – попросила Кейтлин.

Адвокат откинулся на спинку шезлонга и допил виски.

– Послушай, Кейт… – Тромбо всячески пытался сгладить напряженность. – У тебя неразумные запросы. Подожди, пока я сплавлю курорт японцам, и получишь свою долю.

Его бывшая жена сделала глоток водки и посмотрела на Тромбо поверх края бокала.

– Зачем мне какая-то доля? Я хочу весь Мауна-Пеле.

– На кой он тебе? Ты никогда здесь не была, у тебя не связано с этим местом никаких сентиментальных воспоминаний. И ты отлично знаешь, что это убыточное предприятие.

– Мне это нужно, – отрезала Кейтлин тоном, не терпящим возражений. – И если ты продашь его мне, то получишь кое-что. Если нет – я все равно отберу его у тебя по разводу.

Тромбо хохотнул, но как-то глухо, будто из-под воды.

– Не видать тебе курорта как своих ушей, Кейт. Я скорее сожгу здесь все дотла, чем что-то тебе отдам. И даже после этого – я все еще смогу это место продать.

Кейтлин мило улыбнулась.

– Знает ли твой мистер Сато обо всех людях, которые были убиты здесь в последнее время?

– Они исчезли, – поправил Тромбо.

– Шесть смертей, – проворковала она. – Да у тебя здесь опаснее, чем в Центральном парке ночью. И что-то я не думаю, что Сато или кто-либо из его инвесторов захочет купить Центральный парк.

– Держись подальше от Сато… – начал Тромбо, удивленный тем, что может говорить даже сквозь стиснутые зубы.

– А то, что будет, Тромбик?

– А не то узнаешь, как опасно здесь может быть.

– Я все слышал! – Кестлер вскочил с места. – Угроза в словесной форме!

– Это просто предупреждение. – Тромбо повернулся к адвокату, наставив на него свой мясистый палец как револьвер. – Предупреждаю, здесь и вправду творятся в последнее время странные дела. Я приставил к Сато охрану, но о безопасности незваных гостей мне печься ни к чему.

– Это тоже угроза, – обрадовался Кестлер. – Уже с этим можно обратиться в суд.

– Замолчи, Майрон, – повторила Кейтлин и устремила на бывшего супруга ледяной взгляд. – Значит, мирной сделки не будет?

Тромбо ответил не менее холодно:

– Кейт, было время, когда я готов был подарить тебе Мауна-Пеле. Я едва не сделал это на Рождество три года назад. Но теперь – лучше не жди. Я на это не пойду, даже если мои хреновы волосы будут гореть и это будет единственным способом их потушить.

В дверь позвонили, и Кестлер впустил Уилла Брайанта с мобильником.

– Босс, простите, что беспокою, но звонит доктор Гастингс из обсерватории, – бросил референт с порога. – Он говорит, что лава из Мауна-Лоа не двинулась к югу, как считалось ранее. Течение следует по древним рифтовым разломам в сторону Мауна-Пеле.

Тромбо вздохнул:

– Сейчас разберемся. – У самого выхода он повернулся к Кейтлин: – Как я уже сказал, от Мауна-Пеле ты не получишь и клочка земли.

Та, отставив бокал, одарила его взглядом, который мог бы заморозить весь кислород в комнате.

– А я сказала, что получу.

Тромбо развернулся и вышел с Уиллом Брайантом. В лифте он взглянул на часы.

– Бики будет сидеть в лачуге и пялиться в телик до рассвета, так что пока я должен позаботиться о Майе – надеюсь, она еще не пошла искать меня. – Он посмотрел на своего личного секретаря. – Лава течет к Мауна-Пеле? Боже, Уилл. Я, конечно, просил подыскать предлог, но этот какой-то слишком уж мрачный, не находишь?

– Это не предлог, босс. – Уилл Брайант протянул ему телефон. – Гастингс просил вас срочно перезвонить ему. Он сказал, что весь курорт нужно эвакуировать как можно скорее.

Глава 13

И настала пора, когда жаром окрасилась твердь

И на небо набросила занавес черная мгла,

Когда солнце за море зашло без луча, без следа

И на небе осталась луна беспризорно гореть,

Вот тогда и настала пора Семи Звездам взойти,

Вязкий ил обогреть – прародитель всей жизни земной.

Из «Кумулипо» – «Гавайской песни сотворения»

Элеонора отнюдь не рвалась лезть в катакомбы следом за Полом Куали и Корди Штумпф. Ужин выдался прекрасным, невзирая на ревущий по ту сторону крытой веранды шторм – а может, и благодаря оному капризу непогоды. Через час на смену тусклому свету аварийных ламп пришла яркая электрическая иллюминация с отличным индексом RА[24], и все сидящие на террасе повадились недовольно щурить глаза.

В самом начале разговора Пол говорил о мифах своего народа слегка скованно, но, не обнаружив никакого пренебрежения со стороны ученой коллеги из Оберлина, стал более разговорчив. Он объяснил разницу между «муэло», сказаниями о деяниях богов, великих до такой степени, что о них надлежало распространяться лишь при свете дня, и «каао», историями о простых смертных, какими делятся ночами у костра. Поведал он и об иерархии гавайских сверхъестественных существ – в нее входили «аумакуа», или верховные боги, «капуа», их отпрыски, жившие среди людей подобно Гераклу и другим греческим героям, «акуа капу», обычные духи, которые пугали людей и насылали на них несчастья, и, наконец, «акуа лии», завершающие сложный гавайский пантеон души деревьев, ручьев, облаков и всех прочих природных явлений.

– И все это связано с маной, – сказал Пол, потягивая кофе, пока убирали последние тарелки. – Кража маны, сохранение маны и поиск новых источников маны.

– Мана – это власть, – зачарованно протянула Корди.

– Именно. Власть в первую очередь над собой. Потом уже – над людьми и в довесок – над силами природы.

– Все как встарь, – с какой-то затаенной болью произнесла Корди вместо того, чтобы выдать очередную шутливую ремарку.

Официантка, полногрудая гавайская женщина с бейджиком «Лоуи», пришпиленным к ее травяной юбке, спросила, хотят ли они десерт. Пол и Элеонора отказались, а Корди, согласившись, обрекла всех троих слушать, как Лоуи, храня непроницаемо-неулыбчивое выражение лица, бормочет свою литанию. В меню было в достатке экзотических десертов, большинство из которых содержало кокос в качестве основного ингредиента. Корди в итоге предпочла всем изыскам мороженое с кокосовой стружкой. Когда его принесли, Элеонора даже посетовала, что не заказала того же – настолько аппетитно и свежо выглядело белесое содержимое вазочки. Повернувшись к Полу, она спросила:

– А в каких отношениях с маной и властью находится этот Ку?

Ученый отставил чашку с кофе в сторону.

– Ку – один из древнейших полинезийских богов, он прибыл сюда на каноэ вместе с первыми гавайцами. Он бог войны. Очень жестокий тип – ему приносились человеческие жертвы. Он мог принимать самые разные формы, когда ходил среди смертных.

– В том числе и форму собаки? – спросила Корди, облизывая белые потеки с ложки.

– Да. Этим обличьем он пользовался чаще всего. Вы же не думаете, что это его мы сегодня видели? – спросил Пол, улыбаясь.

– Думаю, его, – отозвалась Корди вполне серьезным тоном.

– Тогда вынужден вас огорчить. Ку – во всяком случае, его собачья аватара – был убит верховным вождем Полихале много веков назад. Части его тела превратились в камни, и их до сих пор можно увидеть в Оаху.

– Можно убить собаку, но бога – нельзя, – веско сказала Корди, уплетая мороженое. На верхней губе у нее образовались молочные «усы».

Пол посмотрел на Элеонору:

– Думаю, Вольтер и Руссо с этим бы не согласились.

Элеонора вместо ответа спросила:

– Ку, когда умер, отправился в царство Милу?

Пол пожал плечами:

– Некоторые кахуна, жрецы, так считают.

– Но в Милу обитают души людей?

– Да.

– И там же заточены капуа и моэ?

– Про капуа я говорил. Но не помню, чтобы я упоминал моэ.

– А кто это? – тут же спросила Корди.

– Моэ – это очень опасные демоны, – ответил Пол. – Они имеют власть над природой и могут принимать разные обличья. Капуа и моэ оказались в царстве Милу после кровавой битвы с Пеле. – Едва он произнес это имя, за окном полыхнула ослепительная молния. Все трое улыбнулись.

– Что-то мы засиделись, – заметил Пол, оглядев пустую веранду. – Пора нам и честь знать, тут скоро все закроют. Хорошо хоть электричество дали. Вы еще не передумали идти в катакомбы? – обратился он к Корди.

– Ничуть.

– Элеонора, а вы с нами?

– Думаю, нет. Я пойду к себе в хале.

Пол показал пальцем на стену дождя:

– Вы живете на южной стороне?

– Да. За бухтой и маленьким прудом, – ответила Элеонора, думая, что же предложит ей куратор здешних искусств.

– Вы можете, конечно, взять напрокат зонтик, но советую лучше пойти с нами. Один из выходов катакомб находится поблизости от вашего хале.

– Ну, не знаю… – начала было Элеонора.

– Пошли, Элли, – прервала ее Корди.

– Что ж, если это короче…

– Это кратчайший путь. – Пол Куали утвердительно кивнул. – Мы с миссис Штумпф проводим вас домой и вернемся в Гранд-Хале, а попутно посмотрим катакомбы.

Они вышли, попрощавшись с хмурой Лоуи и метрдотелем. Ливень затоплял густую тропическую растительность за прозрачными стенами пустого вестибюля. Пол провел двух женщин к лифту и спустил их в подвал. Затем он провел их по длинному пандусу к двери с пометкой «ТОЛЬКО для уполномоченного персонала», вставил пластиковую карточку-идентификатор в сканер. Вспыхнул зеленый огонек, и они спустились по пандусу в недра земли через отворившуюся дверцу.

* * *

– Что это за бредни насчет эвакуации? – проревел Тромбо в телефонную трубку.

– Я просто прошу, чтобы вы оценили ситуацию и приняли взвешенное решение, – ответил доктор Гастингс. Его голос звучал так, будто всю прошлую ночь он не спал и даже не дремал, а разгружал вагоны с углем. – Власти уже предупредили администрацию курорта Кахуку…

– Так Кахуку – это южная, мать ее, сторона острова.

– Да, но открылись старые трещины, которые могут направить лавовый поток на север до мыса Кинануионана.

– Все равно это южнее, – не сдавался Тромбо.

– Каждый поток может вызвать каскадные явления в месте прохождения. Напомню вам, что в апреле тысяча восемьсот шестьдесят восьмого весь этот район оказался жертвой цунами, лавового потока и катастрофического оползня на разломе Хилина-Пали…

– А я напоминаю, что мне плевать, что там было в тысяча восемьсот гребаном году! Я хочу знать, что нас ждет сейчас.

Наступило долгое молчание, и Тромбо решил даже, что старик-вулканолог повесил трубку. Но доктор вернулся в разговор:

– В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом условия сложились аналогичные нашим. Периодические извержения Мауна-Лоа и Килауэа провоцировали по всему юго-западному разлому высокомагнитудные побочные толчки от сдвигов коры. Миссионеры, жившие как раз там, где находится ваш курорт, сообщали, что земля перекатывалась у них под ногами, как морские волны. На Южную Кону накатил оползень, менее чем за три минуты снесший все тамошние поселения. Тут же на побережье нахлынули волны высотой до шестидесяти футов и смыли в море все то немногое, что уцелело после оползня. Пять дней спустя – новое извержение, и неожиданно на месте нынешнего ранчо Кахуку открылся лавовый выброс.

– И что? – мрачно спросил Тромбо. – Каков прогноз?

Вулканолог вздохнул:

– Если сейсмическая активность не утихнет, рекомендую всерьез подумать о том, чтобы эвакуировать курорт.

– Почему мне не сказал этого губернатор?

– Губернатор, как и почти все на острове, боится вас, мистер Тромбо. Он не скажет вам того, что вы не захотите от него услышать.

– А вы у нас, значит, бесстрашный, доктор.

– Я ученый. Это моя работа – собирать данные и делать из них выводы. А ваша работа – беречь жизни ваших туристов и персонала.

– Я рад, мистер Гастингс, что вы понимаете, кто за что отвечает.

Вулканолог откашлялся.

– Но я должен предупредить – если будет доказано наличие угрозы для берега Коны, я обращусь в прессу.

Миллиардер прикрыл рукой трубку и выругался. Потом заговорил снова:

– Ладно, доктор. Я знаю, что вы должны были завтра посетить нас, но думаю, теперь ваши обязанности…

– Наоборот. Я планировал коротко ознакомить ваших туристов с…

– О, не беспокойтесь! – поспешно воскликнул Тромбо. – Мы сами здесь все уладим. А вы следите за вулканом и в случае чего звоните нам. Договорились? – Он положил трубку прежде, чем Гастингс смог ответить. – Ну все, Уилл. Я еду к Майе.

– Дождь идет, – заметил референт.

– Плевать, – бесцветным голосом отрезал богач. – Я возьму рацию, ты – держи связь со мной. Поручаю тебе спуститься вниз и узнать, что там с Бриггсом и Диллоном.

Уилл Брайант без энтузиазма кивнул.

– После Майи я загляну в лачугу и посмотрю, как там Бики. Попробую уговорить ее улететь завтра, так что проследи, чтобы ее самолет был готов. Потом вызови ко мне Бобби Танаку… нужно прикинуть, как завершить все дела до завтра. Необходимо, чтобы Сато все подписал и убрался отсюда до завтрашнего вечера. Вопросы есть?

Брайант покачал головой.

– Хорошо. Встретимся около часа.

Байрон Тромбо сел в свой гольф-мобиль и покатил прочь.

– По большей части здешние офисы в это время не обслуживаются, – объяснял Пол Куали, – но прачечная трудится на полную мощность, а пекарня действительно начинает работу после полуночи.

Он, Элеонора и Корди шли по разветвленным туннелям. Лишь однажды их миновал служебный электрокар. Две сидевшие в нем женщины поприветствовали ученого по имени.

– Какая дружелюбная тут у вас атмосфера, – заметила Корди.

– Да я и сам тоже лично знаком с большинством присутствующих здесь, – ответил Пол. – Молли и Тереза некоторое время назад учились в Хило. Остров у нас большой, зато людей на нем не так уж много.

– Сколько? – спросила Элеонора.

– Около ста тысяч, из них треть – в Хило. С точки зрения плотности населения этот остров – самый необитаемый во всем архипелаге.

Они свернули налево, в другой туннель, и остановились прямо перед загруженной прачечной. Элеонора почувствовала запах кондиционера для белья и разогретой махровой ткани. Ароматы из сушилки щекотали обоняние.

– Мистеру Тромбо трудно находить рабочих? – поинтересовалась Корди.

– И да и нет. На острове полно безработных, и многих привлекает высокая зарплата. С упадком сахарной отрасли люди подались в основном в сферу обслуживания – здесь ведь нет заводов. Но удаленность курорта тоже сказывается, конечно. Плюс ко всему…

– Слухи о местных убийствах? – закончила за него Корди.

– Да. – Пол как-то виновато улыбнулся. – Ну что ж, вот и мой офис… ничего особо интересного вы здесь не найдете. А это кабинет штатного астронома… как странно, дверь открыта!

В этот момент опять начались перебои со светом.

Элеонора однажды была на экскурсии по французским катакомбам. Гид велел всем на пару минут выключить розданные ранее фонарики, чтобы продемонстрировать эффект полной темноты. И через пару секунд все наперебой стали голосить: «Как красиво! Как красиво!» А ведь все было в точности наоборот. В полной темноте, которую не освещал ни один фонарик, было совершенно темно… и очень страшно. Взгляд будто сам искал некие образы – и, что самое страшное, находил их: искаженные лица, движущиеся силуэты. Как только свет вернулся, Элеонора с трудом удержалась от вскрика, и еще какое-то время после тура ей снились дурные сны о погруженных во мрак залах, полных каких-то темных, безликих силуэтов, ведущих за ней охоту. Вот и сейчас у нее перехватило дыхание: давящая чернота обступила со всех сторон, не давая продохнуть.

– Ох, засада, – ругнулся Пол. – Ничего, скоро врубят аварийный генератор, и снова все будет о’кей.

Но что-то свет все никак не включался.

– Я не понимаю, – возмутился Пол. – Аварийное освещение замкнуто на собственную электрическую цепь. Она должна…

– Тише! – раздался из мрака голос Корди. – Слушайте.

Элеонора внимательно слушала. Звуки, наполнявшие коридор считаные минуты назад… шепот вентиляции, стук больших стиральных и сушильных машин в прачечной, мягкое гудение флуоресцентных ламп над головой, обрывки разговоров из пекарни… все это стихло. Тишина казалась такой же безоговорочной, как и отсутствие света. Казалось, те немногие, кто работали здесь, были растворены нахлынувшей теменью.

– Я… – робко донесся голос Пола Куали.

– Ш-ш-ш, – заглушила его Корди.

И тут Элеонора уловила что-то слева от себя, хотя и думала, что в той стороне были лишь стены и несколько запертых дверей в кабинеты. Это был странный звук, шелестящий и вместе с тем дребезжащий, скользящий по камню. Элеонора почувствовала, как ее руки невольно сжались в кулаки, пока она изо всех сил пыталась что-то разглядеть в кромешной тьме.

Внезапно послышался лязг ключей.

– Оставайтесь на месте, – сказал Пол. – Я сейчас открою кабинет. В шкафу у меня есть фонарик.

– Ни с места!

Голос Корди был таким властным, что Элеонора с Полом застыли на месте.

Внезапно вспыхнул свет, и они увидели, что Корди стоит на одном колене, высоко подняв горящую зажигалку. Элеонора так обрадовалась, увидев свет, что даже не заметила, как Корди достала из сумочки самый настоящий револьвер. В ее руках оружие выглядело до абсурда большим и тяжелым, когда Корди, все еще припав на колено, подняла его и взмахнула им в направлении скользяще-скрежещущего звука. Что бы ни производило этот странный шум, оно оставалось за пределами узкого конуса света. Со стороны прачечной наконец-то послышались человеческие голоса.

– Посветите туда, – попросил Пол, – и давайте найдем мой кабинет.

– Стоп, – повторила Корди тем же повелительным тоном.

Она встала и, твердой десницей сжимая пистолет, в не менее твердой левой – держа зажигалку, направилась к источнику странных звуков. Полы ее старомодного платья грозно вздымались. Элеонора поспешила за ней, боясь очутиться вне спасительного освещенного круга.

Первым делом она увидела блестевшие в темноте глаза. Корди тоже заметила их, но не остановилась.

– Святые макарошки, – вырвалось у нее.

Элеонора не сразу узнала в бородатом человеке, льнущем спиной к стене туннеля, начальника охраны, с которым они беседовали всего несколько часов назад. Сейчас он тупо таращился на них, никого явно не узнавая, и, подойдя ближе, Элеонора поняла причину этого. Диллон выглядел так, будто попал в автокатастрофу, – рукав пиджака оторван, белая рубашка разорвана в клочья, лицо в крови, из приоткрытого рта на бороду капает слюна.

Пол кинулся вперед и подхватил охранника прежде, чем тот сполз по стене на пол. Начищенные мыски ботинок бородача заскребли по полу.

– Ему нужно к врачу, – обеспокоенно заметил ученый.

Внезапно Корди резко повернулась и нацелила револьвер в ту сторону, откуда они пришли. Из темноты быстро приближались чьи-то гулкие, насылающие эхо шаги.

Из дневника тетушки Киндер 17 июня 1866 года, берег Коны

Я не обращалась к дневнику два дня, ибо это время было переполнено событиями настолько невероятными, что их осмысление требовало хотя бы некоторой перспективы. Даже сейчас, когда я сижу с дневником на коленях в жалкой хижине и слушаю, как за ее стенами снова раздаются жуткие звуки, могущие означать нашу скорую и безжалостную погибель, я не могу поверить до конца собственным чувствам.

Кажется, целую вечность назад я вызвалась сопровождать корреспондента и священнослужителя в их рискованном путешествии на берег Коны. Как ни странно, они особенно не протестовали – видимо, наши приключения предыдущего дня убедили их в том, что я могу служить им достойной и надежной спутницей.

Теперь я почти жалею, что так получилось.

Как бы то ни было, утром Хананаи, Смит, Макгуайр, хозяин постоялого двора и беглецы-миссионеры отправились в Хило. На дворе нашлось достаточно лошадей и мулов, чтобы, по крайней мере, никто из белых не шел пешком. У трактирщика и его слуги были мушкеты, которые они зарядили перед отбытием.

Возник спор относительно вооружения нашей малочисленной группы. Преподобный Хаймарк отказался от револьвера, который предложил ему хозяин, в то время как мистер Клеменс счел это неплохой идеей. В конце концов он его себе и забрал.

– Стрелять-то хоть умеете? – спросил хозяин, явно сомневаясь в способностях корреспондента.

Мистер Клеменс оторвался от изучения древнего револьвера.

– Сэр, – сказал он, и его неповторимый миссурийский акцент усилился, – я имел честь вступить в Добровольческий корпус, чтобы сражаться на стороне Конфедерации.

– Вот оно как! – воскликнул трактирщик, одобрительно кивая.

– Я дезертировал через три недели, – добавил мистер Клеменс.

– Гм? – Хозяин недоуменно поднял бровь.

Мистер Клеменс сунул револьвер в карман и воздел к небу указательный палец.

– И как только я так поступил, южане проиграли.

Прежде чем приступить к описанию тревог и невзгод последующих дней, замечу все же, что чувство юмора мистера Клеменса, пускай иногда и очень утомительное, всегда о себе давало знать. Взять хотя бы то, что он написал в гостевой книге постоялого двора! Записи в ней в основном относились к извержениям, и среди них были как поэтические, так и чрезвычайно грубые – последние оставляли, как правило, англичане: «Не стоило того», «Мадам Пеле, должно быть, спала», «Харчи ужасные, мучился отрыжкой». Американцы заявили себя куда более романтичными. Например: «9 июня 1865 года. Спустился в кратер и нанес визит госпоже Пеле. Обнаружил озеро огня, бушующее, как море. Зрелище пугающее, но чрезвычайно величественное». Или вот еще: «4 августа 1865 года. Профессор Вильям Т. Брайхэм и мистер Чарльз Уолкотт Бриггс спустились в кратер и провели ночь в десяти футах от кипящей бездны. Самое необычное зрелище в жизни, едва не ставшее последним, ибо утром упомянутые джентльмены едва успели убежать от большого облака серного газа».

Возьму на себя труд привести здесь запись, сделанную мистером Клеменсом:

«Дом у Вулкана», 15 июня 1866 года

Я прибыл сюда, как и все предыдущие, тем же путем. Я знал, что всех нас хранит покровительственная фортуна, и не испытывал страха. У нас было несколько приступов непогоды в дороге. Некоторые были так себе (и, честно говоря, остальные были схожи).

Моими попутчиками стали преподобный Хаймарк и мисс Стюарт из Огайо, однако подробности мирских переживаний, выпавших на долю человека во время долгого пути сюда, подчас не могут быть описаны с должными манерами и приличием, требуемыми от книги, задуманной как свидетельство вулканических явлений, даже если один из господ испытуемых курит и дымит, как труба, а другой склонен к вспышкам ярости. Итак, давайте перейдем к нашей основной теме.

Мы посетили кратер, хотели остаться на ночь, но корзина со снедью опрокинулась, и мы были вынуждены вернуться. Но когда мы все еще были недалеко от Южных морей – примерно в 250 ярдах, – то обнаружили комок земли размером с кусок мела. Я почти сразу же сказал: «Здесь происходит что-то необычное». Вскоре мы обнаружили еще один комок земли примерно такого же размера; он колебался, дрожал, а потом сорвался и упал в озеро.

О Боже! Сущий ужас и страх Божий.

Сначала нам нужно было выпить.

Немногим посетителям посчастливилось пережить два таких опыта в указанном выше порядке!

Пока мы стояли лагерем, вдруг вырвалось облачко газа, и мы вскочили и поскакали по лаве самым нелепым образом, даже оставив за собой одеяла. Мы сделали это потому, что это модно, и потому, что со стороны вы выглядите так, будто угодили в чрезмерно захватывающий водоворот событий.

Потом нам пришлось выпить еще.

Затем мы вернулись и разбили лагерь чуть ближе к озеру.

Размышляя, я изрекал: «Как неописуемое великолепие этого ужасающе ужасного и возвышенного проявления божественной силы наполняет поэтическую душу дикой думою и еще более возвышенными видениями; ошеломляющая торжественность момента яко же неподвластна мне!»

(Здесь у нас кончился джин. В неосторожных руках моего уважаемого духовного товарища и проводника-любителя, прорвавшего лавовую корку в суетливых поисках огня, адской серы и пемзы, о коих он так часто и с таким наслаждением проповедовал, джин бутилированный был разбит и расплескан. Отстранив нашего болтающегося в каверне с раскинутыми руками проводника от дальнейшей службы за его небрежное обращение с нашими припасами, мисс Стюарт из Огайо и я договорились, что впредь я должен всячески воздерживаться от философских рассуждений.)

Преподобный Хаймарк от души посмеялся над этой довольно натянутой попыткой «интеллигентного юмора», которую я лично цитирую только для того, чтобы показать дух моего попутчика даже в этот самый мрачный час.

Никто из туземцев не согласился нас сопроводить, хотя мистер Клеменс предлагал им щедрую плату. В конце концов мы навьючили лошадей трехдневным запасом провизии из кладовых постоялого двора, взяли не слишком надежную карту, выданную нам наспех нарисовавшим ее хозяином, и тронулись в путь.

Первая часть нашего спуска с вулкана прошла без происшествий, хотя и внушала благоговейный трепет: лавовые гейзеры вздымались позади нас, а длинные шлейфы серных паров висели над головой, как зловонные глыбы туч. Мауна-Лоа маячила справа от нас – ее пик был более чем на десять тысяч футов выше, чем меньший родственник, Килауэа. Мы не видели, как из него вытекала лава, но из кратера поднималось облако и дрейфовало на запад, вздымаясь, как зловещее предзнаменование тщетности наших усилий.

Пейзаж здесь был убог – бесконечные лавовые поля сменялись голыми базальтовыми плато и каменными столбами, напоминая то ли ад Данте, то ли заводской Петербург. Та тропа, каковую гавайцы величают Айнапо, забирала на юго-восток между Мауна-Лоа и прибрежными скалами. За несколько часов пути из растительности попадались только колючие деревья охиа и пышные кустарники амау, которыми, если верить преподобному Хаймарку, лавовые поля облагородили всего год назад.

Поскольку эта тропа использовалась реже и была более непроходимой, чем тропа между Хило и Килауэа, мы не прошли и двадцати миль, когда наступила тропическая ночь. Должна воспользоваться случаем, чтобы кратко описать сей закат: мы уже углубились достаточно далеко на запад, так что подветренный берег Большого острова был виден далеко внизу, в то время как вид на прибрежную панораму на север открывался только из низовьев. Юго-западный хребет Мауна-Лоа был неразличим, но с нашего наблюдательного пункта, на высоте добрых двух сотен футов над уровнем моря, виднелись южная окраина острова и просторы океана на юге и западе. День был ясным; ветер развернулся и унес от нас вулканические тучи, и теперь ничто, кроме лазурного неба, не отделяло нас от прямого горизонта так далеко к западу.

Мы собирались разбить лагерь и привязать измученных лошадей, но остановились, чтобы полюбоваться закатом. Солнце нерешительно висело над горизонтом безупречным красным диском, словно кавалер, не желающий пожелать своей возлюбленной спокойной ночи. В конце концов оно исчезло, медленно поглощенное грядой темных облаков. И ежели я смотрела на закат глазами поэта, то мистер Клеменс, верно, следил за ним опытным взглядом бывшего штурмана, потому как сухо заметил:

– Если ветер не переменится, эти облака могут к утру прибавить нам хлопот.

Его остережение мнилось преувеличенным, пока мы ели вяленую говядину, искали наилучшие места между блоков ауа и укладывались спать, используя наши седла вместо подушек, а небо, полное ярких мерцающих звезд, – вместо балдахина. Когда я умывалась за обветренным камнем, где собралась дождевая вода, я слышала, как мужчины спорили, не будет ли разумным выставлять на ночь дежурство. Преподобный Хаймарк высказался против этого, опасаясь, что это может «напрасно встревожить молодую леди». На это мистер Клеменс расхохотался и ответил:

– Думаю, эту леди вряд ли что-то в этом мире может испугать.

Признаюсь, я не была уверена, как отнестись к этому комментарию, хотя знаю, что меня возмутил его шутливый тон, в котором употребил он слово «леди».

По итогу дежурств установлено не было, хотя у меня сложилось впечатление, что Клеменс и Хаймарк доверяли работу лошадям, которых мы привязали к одинокому дереву лаухала. Думаю, мой конь – ленивое животное, которому я, как и его предшественнику, дала имя Лео, – проспал бы нападение улюлюкающих индейцев, настолько он устал.

Утром предсказание г-на Клеменса подтвердилось, потому что нас разбудил еще до рассвета проливной дождь. Поскольку не было ничего, кроме единственного дерева лаухала, где можно было бы укрыться, мы вскоре бросили попытки сварить кофе на жалком костре, который зажег корреспондент, и вместо этого погрузили наши одеяла и пожитки на лошадей и пустились в дальнейший спуск. Я уже начала сомневаться, было ли на самом деле мудрым решение продолжать участвовать в этом странном путешествии. Когда лошади осторожно пробирались по скользкой лаве, а цоканье их копыт отдавалось эхом среди скал ауа, я слишком хорошо понимала, что если бы примкнула к большинству, то уже наслаждалась бы комфортом Хило. Тогда я еще не знала, сколь незначительными покажутся мне эти неудобства всего через несколько часов!

Весь день мы потратили на спуск с гор на южной границе Мауна-Лоа в направлении берега Коны. С высоты более тысячи футов мы могли разглядеть полоску яркой зелени вдоль берега моря за прибрежными скалами. Даже с такого расстояния мы видели, с какой яростью разбиваются об эти скалы океанские волны. На всем протяжении берега имелось лишь несколько бухт, куда мог причалить корабль или вельбот. В одной из этих бухт нашли свою смерть несчастные миссионеры. Возможно, место их гибели закрывали клубящиеся на западе облака.

– Я думал, здесь будет посуше, – сказал лаконично мистер Клеменс.

– Да, необычно для июня, – подтвердил преподобный Хаймарк из-под шляпы, с полей которой капала вода.

– И как это погода всегда бывает необычной не к месту? – буркнул журналист.

Когда мы спустились ниже, тучи нависли вокруг нас, и солнце уже не показывалось до самого заката. Дойдя до лесистой долины в полумиле от моря, мы спустились вниз, ведя коней в поводу.

– Мы сейчас на главном тракте, связывающем миссии в Коне, Кау и Саус-Пойнте, – не преминул заметить преподобный Хаймарк.

– Уже скоро? – спросила я, стараясь задать сей вопрос в наименее жалобном тоне.

– Еще миль восемь-десять. – Преподобный с трудом повернулся в седле. – Боюсь, что лошади устали и мы не достигнем миссии до рассвета.

– Может, оно и к лучшему, – мрачно заметил мистер Клеменс, тем окончательно сгустив темные краски моего настроения. Мы ведь не знали, что ждало нас впереди; если жители деревни и в самом деле убили миссионеров, вряд ли будет разумно встречаться с ними в ночное время.

Преподобный Хаймарк кивнул:

– В миле или двух отсюда есть старый языческий храм. Можно заночевать там.

Так мы попали вечером в хеиау, где начались все ужасы вчерашней ночи.

Одни лишь подступы к храму не предвещали ничего хорошего; нам пришлось идти по тропе между двумя высокими каменными стенами, по тому самому проходу, как с грустью заметил преподобный Хаймарк, по которому языческие жрецы тащили жертв на заклание, чтобы заколоть их на ступенях того исполинского каменного колосса, который ждал нас.

– Сей храм возвел Камехамеха Великий перед тем, как отправился завоевывать Оаху, – объяснил преподобный, остановив коня у подножия ужасного здания.

– Мне снился Камехамеха сегодня ночью, – сказал корреспондент серьезным, против обыкновения, тоном. – Он появился в нашем лагере, усталый и изможденный, и повел меня назад к вулкану. Там, в подземной крипте, он указал мне на огромную плиту и сказал: «Вот могила последнего короля!» Я налег на плиту плечом, она сдвинулась, и я увидел мумию.

– Неприятный сон, – сказал преподобный, вытирая платком раскрасневшееся лицо.

– Дальше было еще хуже. Мертвый король положил мне на плечо костяную руку и попытался что-то сказать. Из его зашитых губ вылетел только чуть слышный стон, но мне показалось, что он хочет о чем-то меня предупредить.

– Неподходящее место для историй с призраками, – сказала я, глядя на капище.

Казалось, мистер Клеменс очнулся ото сна:

– Да-да. Прошу меня простить.

Удивленная его извинениями – первыми за всю поездку! – я отвлеклась на оценку размеров нашего хеиау. Храм был выложен в форме неправильного параллелограмма общей длиной более двухсот футов, а стены, сложенные из кусков лавы, соединенных вместе без раствора, имели около четырех футов ширины в основании и, вероятно, шести или семи футов высоты. Со стороны моря стены были частично разрушены и имели высоту около девяти футов, с плоской вершиной, на которой во время церемонии стояли вожди и воины. С южной стороны находился внутренний дворик, где, по словам преподобного Хаймарка, стоял главный идол Таири в шлеме, украшенном красными перьями, – свирепый бог войны, которому поклонялся Камехамеха. Именно там сотнями, а то и тысячами приносили в жертву людей, чтобы бог снизошел к просьбам короля.

Ливень тем временем усилился, и я совсем упала духом. Все вокруг было мокрым и серым. Место казалось не просто безжизненным – из него будто изъяли душу, если у мест и может иметься некая «душа».

Невдалеке от заброшенного хеиау высились три травяные хижины – в одной из них мы и решили провести ночь. Мистер Клеменс сумел развести огонь, и мы даже выпили кофе с остатками вяленого мяса и плодами манго. Я предпочла бы чай, но горячее питье подбодрило нас, и в сгущающейся темноте мы занялись обсуждением планов на следующий день. Преподобный Хаймарк придерживался мнения, что местная «хакуна» сговорилась запугать миссионеров, но вполне вероятно, что преподобный Вистлер и остальные все еще живы.

– А как же чудовища? – спросил мистер Клеменс. – Ящерица, собака и прочие, о ком упомянул наш добрый друг Хананаи?

Преподобный высказал свое недоверие к подобным языческим предрассудкам.

– По этим следам все еще можно накропать хорошую статью, – задумчиво сказал корреспондент. – Чудовища всяко интереснее простых кроводажных туземцев.

Я, не сдержавшись, спросила в лоб:

– Почему ваши коллеги так тяготеют к гротеску и ужасам?

Мистер Клеменс улыбнулся.

– Мисс Стюарт, – сказал он, – смерть и расчленение, безумие и каннибализм – это почетные христианские темы, побуждающие неграмотных учиться читать газеты. Чем причудливее событие, тем приятнее читать за завтраком.

– Это, без сомнения, свидетельство испорченности нашей эпохи.

– Да, – согласился он, – и всех эпох до и после нас. Народы появляются и вымирают, машины изобретаются и уходят в небытие, моды расцветают и вянут, как цветы осенью, но хорошее убийство к завтраку, мисс Стюарт, всегда будет цениться. Если эта история будет хоть бы и вполовину такой же сенсационной, как гибель «Шершня», я смогу продать ее в любую газету, выйди она хоть в тысяча восемьсот шестьдесят шестом, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом или даже в две тысячи шестьдесят шестом году.

Я только покачала головой в ответ на эту чепуху, и тут наши лошади за стеной хижины начали в панике ржать и рваться с привязи.

Глава 14

О остров лехуа, недобрый мой Пана-эва,

Леса, в которых охайя зрели на древах!

Погибли цветы лехуа, что были алы,

Засохли охайя, и красных плодов не стало.

Голо и пусто на острове, о, Пана-эва.

Дым над землею вьется, несется к небу,

Рвется на волю пламя, пылает алым…

Песнь сестры Пеле к Пана-эве

Байрон Тромбо лежал, обнаженный и обессиленный, на широкой кровати, глядя, как под потолком медленно вращаются лопасти вентилятора. На сгибе его руки дремала Майя. Оба были слегка вспотевшими. Тромбо все еще пытался отдышаться – он забыл, насколько изнурительными могут быть такие вот рандеву с Майей Ричардсон.

Женщина, чья голова покоилась на его груди, была выше, стройнее, моложе, богаче, красивее, известнее и страстнее, чем мог когда-либо мечтать Байрон. Он спал с ней чуть более двух лет и обещал ей женитьбу почти столько же – и, сколько себя помнил, всегда восхищался ее фотографиями в колонках светской хроники и журналах.

Тромбо не признавался себе, что утомился от Майи, но так оно и было; он устал от ее профессионального самолюбования, от британского акцента и британского злословия, от ее непоколебимой страсти и неисчерпаемых сексуальных изысканий. Ответом на все это была Бики – чернокожая рок-звезда в тинейджерских летах, худо-бедно уравновешивающая стервозность Кейтлин и манерность Майи. Неуклюжий пыл Бики помогал ему выносить фригидную суку Кейтлин и хищную, расчетливую проститутку Майю. Было странно, что Байрону понадобилось сочетание трех женщин для удовлетворительных отношений, но так уж оно вышло – и он это принял. Труднее всего было их всех удержать при себе.

Не было сомнений, что Майя не потерпит конкуренции с Бики, если правда всплывет наружу, поэтому Тромбо старался, чтобы она о ней не знала. Только одна газета позволила себе намекнуть на новое увлечение миллиардера, а Майя редко читала газеты.

– М-м-м, – промурлыкала Майя, открывая глаза, и пригладила тонкими пальчиками волосы на груди Тромбо.

– Сама такая. – Тромбо провел рукой по ее ягодицам идеальной формы. – Подвинься, детка, мне пора одеваться.

– Да ну-у-у, – протянула Майя, приподнявшись на локте. – Останься на ночь.

– Прости, меня ждут. Утром встреча с Сато, и нам с Уиллом надо еще поработать.

– М-м-м… Как тебе мой сюрприз?

Тромбо, натягивающий брюки, повернулся и взглянул на нее. Майя лежала, обнажив маленькие, но вполне округлые груди с розовыми сосками.

– Мой прилет сюда, – пояснила она, тщательно подчеркивая английский акцент.

Все газеты писали, что Майя родилась и окончила школу в Англии, но Тромбо знал, что она выросла в Нью-Джерси. Диалект появился у нее благодаря месяцам интенсивных занятий, когда ей было семнадцать и она только начала заниматься модельным бизнесом.

– Молодец. Но я очень занят. Ты знаешь, как для меня важна эта сделка.

Он начал застегивать свободную гавайскую рубашку.

– Я не буду тебе мешать, – заметила она с легким недовольством.

– Конечно, не будешь. Потому что утром ты улетаешь обратно.

– Нет!

– Извини, но – да.

– Ты два года обещал показать мне Мауна-Пеле.

– Боже, Майя, умеешь же ты выбрать момент! Тебе известно, что я продаю курорт.

Она натянула на себя простыню.

– Поэтому я и хотела успеть на него взглянуть.

Тромбо покачал головой и оглянулся, разыскивая тапочки.

– Ты должна улететь утром.

– Почему? У тебя тут кто-то еще?

Тромбо медленно повернулся к ней:

– Что ты имеешь в виду?

Майя вскочила с кровати, вытащила что-то из сумочки и положила на кровать.

Тромбо взял вырезку, поглядел на заголовок и отбросил:

– Ты веришь этой галиматье?

– Наверное, ты говорил то же самое Кейт, когда газеты начали писать о нас.

Тромбо рассмеялся:

– Слушай, ты, наверное, шутишь. Я даже ни разу не видел эту девку по телевизору. Ни по MTV, ни еще где-то. Черт, я даже не слушаю такую, как у нее, музыку.

– Правда? – В голосе Майи было что-то обиженно-детское.

– Правда.

– Это хорошо. Потому что, будь иначе, я бы нашла, о чем рассказать газетам. – Майя опять легла, выставив из-под простыни идеальную грудь, и начала копаться в сумочке из полосок соломы.

– Твою ж!.. – Тромбо, не веря своим глазам, увидел в ее руке сверкающий никелем пистолетик. Пистолетик был «дамский», маленький, навскидку – тридцать второй калибр; но он уважал огнестрельное оружие любых размеров. – Детка, ты шутишь?

– Я не шучу, Байрон,– сказала она, чеканя каждую согласную на британский манер.– И не советую никому шутить со мной.

Тромбо почувствовал, как в нем закипает гнев. События явно выходили из-под его контроля. Ему хотелось вырвать у этой сучки огнестрел и лупить ее до тех пор, пока она не перестанет дышать, не то что тявкать на него.

На плетеном стуле ожила брошенная туда загодя трескучая рация. Подойдя, Байрон поднял ее и рявкнул в динамик:

– Прием!

– Босс, вам лучше поскорее приехать, – раздался голос Уилла Брайанта.

Тромбо продолжал смотреть на Майю. Она отложила пистолет и любовалась своими ногтями. Руки чесались от желания влепить ей пару поджопников.

– Что стряслось? – рассеянно спросил он.

– Бриггс и Диллон…

– Что с ними такое?

– Вам лучше приехать.

– Скоро буду. – Он выключил телефон и повернулся к Майе. – Дай-ка мне это.

Глаза Майи блеснули.

– Нет.

– Ты скорее сама застрелишься, чем в меня попадешь.

– Возможно. – Когда она злилась, то иногда забывала свой натренированный акцент. – Я уверена, что репортерам-сплетникам такой расклад тоже понравится.

Тромбо сделал ей навстречу шаг, потом остановился:

– Ладно, дорогая. Скажу честно: здесь Кейтлин и ее адвокат. Они прилетели сегодня вечером. Аккурат под твой «сюрприз».

Губы Майи собрались в тонкую полоску:

– Что этой суке надо?

– Она хочет сорвать сделку с Сато. Они с Кестлером рассчитывают выкупить у меня Мауна-Пеле через свою подложную инвестиционную группу – по смехотворной цене.

Взгляд Майи сделался озадаченным.

– Неужели она не знает, из какого теста ты сделан?

– Выходит, нет.

Она уронила оружие назад в сумку. Тромбо хотел было выхватить сумку из ее рук, но потом передумал.

– Мне нужна твоя помощь, дорогая.

– Какая? – Она подняла голову, и в тусклую свечную ауру вплыл ее идеальный лик.

– Улетай утром. Не позволяй Кейтлин найти тебя здесь и внести в свой список вещей, за которые она хочет отомстить.

Нижняя губа Майи капризно оттопырилась.

Тромбо сел на кровать и погладил ее по ноге через простыню.

– Послушай, детка. Это все продлится не больше месяца. Потом я освобожусь, и мы с тобой поженимся. Сейчас для меня главное – продать Мауна-Пеле. Поверь, мы найдем, где еще провести отличный медовый месяц.

Майя склонила голову:

– Так у тебя правда ничего не было с этой… этой Бики?

– Говорю же, я даже ее не знаю.

Она прижалась к нему:

– Хорошо. Только вернись сегодня ко мне.

Тромбо колебался не больше секунды:

– Ладно. Давай сюда пистолет.

– Нет. Я боюсь. Ты же сам говорил, что здесь пропадают люди.

Тромбо вздохнул. «Тогда зачем явилась вообще, тупая телка», – подумал он.

– Я прямо сейчас пошлю сюда двух охранников.

Майя оглянулась на незанавешенные окна.

– Они не будут подсматривать, – пообещал он. – Тут на западе только скалы и океан. Отдай пистолет.

– Отдам, когда ты вернешься.

Тромбо пожал плечами. Он хорошо знал этот тон и был рад, что вел дела в основном с мужчинами.

– Ладно, детка, но это будет не скоро. У меня уйма дел.

Майя укрылась простыней до самых глаз и хитро посмотрела на него:

– Я подожду.

Тромбо поцеловал ее в макушку. Едва выйдя из дома, он вдавил кнопку на рации:

– Уилл?

– Да, босс.

– Что там с Бриггсом и Диллоном?

Динамик разродился полосой статических помех.

– Не знаю, стоит ли… Вдруг линию прослушивают…

– Стоит. Это мой закрытый канал.

– Диллон в лазарете. Бриггс пропал.

Тромбо облокотился на перила хале. В тридцати футах от него о лавовые скалы с грохотом разбивались волны.

– Что случилось?

– Неизвестно. Диллон не может говорить. Похоже, что-то внизу…

Ударил гром, и новые помехи проглотили конец фразы.

– Уилл? Ты меня слышишь?

– Да.

– Я сейчас приеду. – Байрон оглянулся на закрытую дверь. – Только заеду в лачугу. Пускай Фредериксон пошлет еще человека к дому Майи, а сам встретит меня у лачуги через сорок пять минут. Вели ему подождать снаружи.

– Хорошо, мистер Тромбо. Но я думаю, вам следует…

– Увидимся через час, – сказал Тромбо и отключил рацию.

Он сел в гольф-кар и поехал по асфальтовой дорожке, уходящей с полуострова через мыс. Единственная рабочая фара освещала мокрую листву и бьющие наискось струи дождя. Через тридцать футов в пятно света попала фигура в дождевике и бейсболке.

– Майлз? – узнал Байрон телохранителя и притормозил.

– Это я, сэр, – отозвался тот.

– А где второй? Уильямс вроде бы?

– Да, сэр. Уильямс на северной стороне. Мы патрулируем по очереди.

Тромбо кивнул:

– Скоро Фредериксон пришлет подкрепление. У тебя рация с собой?

– Конечно. – Майлз показал ему черную коробочку на поясе и наушник.

– Дай-ка мне пушку, сынок. Тебе принесут другую.

– Другую… да, конечно. – Охранник протянул ему оружие. – Это браунинг, мистер Тромбо. Девятимиллиметровый, с затвором…

– Да, да. Попроси Фредериксона передать тебе другой.

Он уже собирался ехать, но охранник умоляюще протянул к нему руку.

– Что еще?

– Мистер Тромбо…

– Что?

– Не могли бы вы все-таки вернуть мне пистолет? Это подарок моей сестры… ну, как бы, на память… дорогая вещь…

– Да вы все с ума посходили, что ли? – прорычал Тромбо и умчал в проливной дождь.

Из дневника тетушки Киндер

17 июня 1866 года, берег Коны

Мы прятались от дождя в заброшенной хижине возле древнего хеиау, когда лошади начали в панике ржать и рваться с привязи. Мы все вскочили, а мистер Клеменс выхватил из кармана куртки револьвер, позаимствованный на постоялом дворе. Собравшись втроем у порога, мы стали напряженно вглядываться в темноту.

Факельное шествие двигалось по каменной аллее хеиау. Сквозь гомон испуганных лошадей слышалась дикая игра барабанов и протяжные ноты туземных флейт. В каком-то странном оцепенении мы втроем вышли на крыльцо. Преподобный Хаймарк пытался успокоить лошадей, а мы с мистером Клеменсом стояли и смотрели на движущиеся огни посреди каменного лабиринта.

– Капу о моэ! – раздался крик со стороны шествия. – Капу о моэ!

– Что это? – прошептала я.

Преподобный Хаймарк, пытавшийся успокоить лошадей, ответил:

– Это приказ зажмуриться и пасть ниц. Он был в ходу только во время шествия королей или Ночных Ходоков.

– Ночных Ходоков? – прошептал корреспондент, все еще сжимая в руке револьвер. – То есть местной нежити?

– Язычники верят, что их знатные предки порой выходят из Царства мертвых. – Преподобный повысил голос, дабы показать, что его не стращают суеверия. – Иногда в этих шествиях участвуют даже боги.

Свет факелов и музыка двигались в нашу сторону. Вдруг с их стороны подул очень сильный ветер, хотя до этого порывы набегали со стороны моря. Несмотря на увещевания преподобного Хаймарка, лошади продолжали рваться с привязи.

– Пойдемте, – неожиданно для себя сказала я и выбежала под дождь.

Мистер Клеменс последовал за мной, а преподобный, чуть поколебавшись, проверил, крепко ли привязаны лошади, и быстро засеменил за нами.

Пройдя ярдов двадцать, мы укрылись за стеной, за которой находился двор хеиау. Музыка и монотонное пение слышались теперь с другой стороны храма.

– Непохожи они на призраков, – сказала я мистеру Клеменсу.

– Смотрите. – Корреспондент указал на дорогу к капищу, по которой мы только что прошли. Глина от дождя размокла, и на ней отчетливо отпечатались наши следы. Следов процессии не было, хотя она, несомненно, прошла той же дорогой.

Я провела рукой по лицу. Могли ли они пойти другим путем? Я знала ответ. Позади нас лежали массивные каменные ступени и стены самого хеиау, и процессия точно шла по этой самой раскисшей тропинке, иначе факелов не было бы видно.

– Нам нужно вернуться, – сказал преподобный, тяжело дыша. С полей его шляпы стекали струйки воды. – У нас нет ни факелов, ни свечей.

Словно в ответ над скалами и пальмами вокруг нас сверкнула молния.

– Я должен увидеть это, – сказал мистер Клеменс и, спрятав револьвер в карман, направился к храму. Я пошла за ним, и преподобный был вынужден присоединиться, хоть и забормотал в адрес рыжеволосого авантюриста что-то неодобрительное.

Едва мы достигли северной стороны храма, процессия уже скрылась в близлежащей роще. Оттуда еще слышались возгласы: «Капу о моэ!» Перед нами громоздились стволы упавших пальм.

– Как они повалили их? – изумился мистер Клеменс. – И зачем?

– По традиции, когда идут боги, ничто не должно возвышаться над ними. Но по той же традиции богов не сопровождает музыка. Под музыку шествуют лишь покойные вожди.

В призрачном сиянии я увидела, что мистер Клеменс удивленно поднял брови:

– Для христианина вы подозрительно много знаете о традициях этих язычников.

– Я имел честь работать с мистером Хайремом Бингхэмом на Оаху, когда он здесь собирал материалы о туземных народах Сандвичевых островов, – пояснил преподобный, словно оправдываясь.

Мистер Клеменс кивнул и показал пальцем на удаляющуюся процессию:

– Что ж, если мы не последуем за ними, ваши знания останутся неполными. Мы так и не узнаем, что заставило туземцев Сандвичевых островов в такую погоду выйти из домов без зонтиков.

Мы углубились в джунгли в свете молний, которые освещали наши следы на вязкой глине. Следов процессии по-прежнему не наблюдалось. Тропу устилали ветки и листья, будто невидимая рука сбивала все, что возвышалось над процессией, хотя некоторые из деревьев достигали высоты сорока футов.

В четверти мили от хеиау мы уже подумывали воротиться. Гроза удалилась вглубь острова, и ничто больше не освещало нам дорогу. Я выругала себя за то, что забыла взять из седельной сумки свечи. Отблеск факелов еще виднелся вдали, но музыка почти стихла. Наконец прекратился и дождь, хотя его с успехом заменяли потоки воды с крон деревьев. Мое платье промокло до самого корсета.

Мы вышли на маленькую полянку, остановились, готовые в случае опасности сдать назад, – и вот новая вспышка молнии высветила сцену вокруг нас. Тропа сворачивала на восток и круто уходила вниз, к одной из тех гаваней, что мы видели сверху. Сквозь завесу деревьев виднелся удаляющийся свет факелов. В траве вокруг нас валялись ветки и сучья вместе с кокосовыми орехами, похожими на косматые отрубленные головы. Через минуту я заметила неподалеку настоящую голову, а под ней – белеющие в темноте плечи. Мой крик заставил мистера Клеменса вздрогнуть и схватиться за револьвер.

Вокруг нас на поляне лежало с полдюжины обнаженных тел, застигнутых смертью в самых причудливых позах.

Молния угасла. Снова опустилась тьма джунглей, не смягченная звездным светом или даже далеким огнем Килауэа, окутанного проходящей грозой.

В этот момент я услышала, как мистер Клеменс ругается в темноте в нескольких ярдах от меня и как преподобный Хаймарк прочистил горло в нескольких ярдах позади, и очень ясно ощутила в высокой траве ледяную хватку холодной руки на моей лодыжке.

Хорошо, что Корди Штумпф сохранила самообладание и не выпалила в темноту. Элеонора была так испугана, что сделала бы именно это, хотя вряд ли сумела бы попасть в того, кто надвигался на них из катакомб.

В маленьком круге света появился молодой человек в дорогом костюме и с дредами.

– Мистер Диллон! – Новоявленный тут же бросился туда, где Пол Куали удерживал за плечи бесчувственного начальника охраны. Он помахал рукой перед глазами Диллона, потом встревоженно оглядел присутствующих. – Что случилось?

– Не знаю, – ответил Пол. – Мы шли себе, шли, и вдруг погас свет.

– Кто вы? – подозрительно спросила Корди, убирая пистолет обратно в сумочку.

– Уилл Брайант, личный помощник мистера Тромбо. А вы ведь победительница… да, миссис Штумпф, правильно? Боже, что вы тут делаете с оружием?

– Подумайте сами, мистер Брайант. – Корди по-хулигански усмехнулась. – Мы ведь с вами в таком месте, где люди исчезают, как канапе со шведского стола.

Брайант от этих слов скуксился и отвернулся к Полу:

– Не поможете мне поднять мистера Диллона наверх?

– Конечно, но ведь… – В этот момент зажегся свет. Корди, сощурившись, закрыла зажигалку и спрятала к себе в сумку. – Лазарет здесь, неподалеку, – закончил Пол.

Брайант покачал головой:

– Служебные туннели на какое-то время придется закрыть. Мы отведем мистера Диллона в медицинский пункт в Гранд-Хале.

– Ему нужно в больницу, – возразила Корди. Уилл и Пол подхватили Диллона под руки и повели к выходу. Диллон явно не возражал, но и не проявлял к тому, что его кантуют, никакого интереса.

– Вы правы, – сказал помощник Тромбо, – но пусть сначала его осмотрит штатный врач. Мистер Диллон сказал, что случилось?

– Ничего он нам не сказал. – Элеонора указала на приоткрытую дверь с табличкой «Астрономическая служба». – Он оттуда вот появился.

Уилл Брайант кивнул:

– Доктор Куали, не могли бы вы подержать его минутку? – Он прошествовал к двери, заглянул в проем и осторожно закрыл дверь. – Теперь идем, – сказал он, присоединившись к остальным, перекинув одну из обмякших рук Диллона себе на плечо.

Коридор заполнился людьми из пекарни и прачечной, спешащими к выходу.

– Ситуация под контролем! – крикнул им Уилл Брайант. – Начальники смен, ступайте к мистеру Картеру. У остальных – выходной.

С возгласами облегчения служащие начали подниматься наверх, в Гранд-Хале.

– Я был в главном коридоре, когда погас свет, – сказал Брайант, когда они подтащили Диллона к лифту. – Увидел свет от зажигалки и подошел к вам. Я не хотел вас пугать.

– Ха, я и не испугалась, – фыркнула Корди.

– Вам лучше сдать тот пистолет на хранение администратору. Правила не позволяют гостям курорта проносить на территорию огнестрельное оружие… да и законом запрещено.

Корди ехидно спросила:

– А позволяют ли они собакам бегать по курорту с человечьими руками в пасти? О, бьюсь об заклад, ничего про это ни в правилах, ни в законах нет.

Референт промолчал.

– Я оставлю пистолет у себя, – заявила женщина. – А если мистеру Тромбо что-то не понравится, пусть поцелует мою иллинойсскую задницу. Так ему и передайте.

Брайант слабо улыбнулся:

– Мы на месте. – Они поднялись на лифте в холл, где уже ждал доктор Скамахорн. – Леди, спасибо за помощь. Доктор Куали, не мог бы я переговорить с вами?

– Я должен проводить леди в их номера, – возразил Пол.

– Нам эскорт не требуется. – Корди перекинула через плечо тяжелую сумку. – Дайте нам зонтик, и я дойду с Элеонорой до ее хале.

Элеонора хотела сказать, что она сама все-таки не против сопровождения, но что-то в тоне Корди дало ей понять, что им стоит пообщаться с глазу на глаз. Они вместе вышли из вестибюля на тропу, ведущую к пляжу. Ветер утих, но мелкий дождь моросил по-прежнему. Сзади них сиял огнями Гранд-Хале, а тропу освещали газовые фонари и укрепленные у самой земли дуговые электрические лампы. Они молчали, пока не дошли до хале Элеоноры. Свет на крыльце зажегся автоматически, но за закрытыми жалюзи остался мрак.

Элеонора отперла дверь, повернулась и сказала:

– Хочешь…

Корди приложила палец к губам, вынула из кармана револьвер, махнула Элеоноре в сторону и первой вошла в предбанник, на ходу включив свет. Лишь убедившись, что им не грозит никакая опасность, она пропустила спутницу и объяснилась:

– Не хочу драматизировать, но денек выдался непростой. Мне и сейчас кажется, что кто-то вот-вот выпрыгнет из темноты.

Элеонора прошла мимо нее и включила лампы возле постели. В хале было уютно и так же чисто… нет, еще чище: пока ее не было, кто-то убрал постель и оставил на подушке цветок. Элеонора положила его на столик и показала Корди на плетеный стул рядом. Сама она села на другой.

– Ты хотела со мной поговорить? – спросила она.

– О да, еще как. – Корди спрятала пистолет и достала из сумки что-то более крупное.

Элеонора удивленно уставилась на плоскую бутылку с невыразительной этикеткой.

– «Скопец овец», – прочла она, пока Корди доставала им бокалы. – Это что, всерьез так называется?

– Еще бы, – сказала Корди. Она поставила два стакана и плюхнулась на стул. – Это такой односолодовый шотландский виски восьмилетней выдержки. До сих пор вручную перегоняется фермерами в Англии. Тебе вообще по душе виски?

Элеонора кивнула. Она наслаждалась односолодовым виски во время своих поездок в Шотландию и развила вкус к дорогим сортам, когда несколько лет назад подружилась с профессиональным архитектором. Однако она никогда не слышала о такой марке, которая называлась бы «Скопец овец».

– Между прочим, это пойло – мое любимое, – заметила Корди. – Гораздо лучше, чем тот же «Гленливет» и другие, более разрекламированные бренды. – Она налила им обоим по три пальца и протянула Элеоноре свой стакан.

– Без льда? – удивилась та. – И без разбавки?

– Односолодовый-то – разбавлять? – бросила Корди и фыркнула. – Только портить. Твое здоровье, Элли.

Они выпили. Элеонора удовлетворенно кивнула, чувствуя, как виски теплой волной струится вниз, в желудок.

– Так о чем мы будем говорить?

Корди быстро поглядела за окно, потом повернулась и подняла бокал.

– О том, зачем мы обе сюда приехали. Только по-настоящему, без дураков.

Элеонора какое-то время смотрела на нее.

– Ладно, – сказала она наконец. – Только ты первая.

Корди отпила виски и улыбнулась:

– Думаю, начать надо с детства.

– С детства?

– У меня было странное детство. Я пережила много приключений, можно сказать. Вот поэтому, когда я услышала про то, что происходит в Мауна-Пеле, я подумала, что это может стать хорошим приключением. В жизни мне всякое пришлось повидать, да и пойми – я родилась буквально на помойке. Первой моей работой был вывоз отходов в городке под названием Пеория. Потом я и вовсе вышла замуж за владельца мусороперерабатывающего комбината. Он был хорошим человеком, да вот только умер, и я унаследовала дело. Второй муж женился на мне уже из-за денег. Когда мы развелись, ему достались деньги и дом, мне – комбинат. Мой третий муж… у него была своя фирма схожего профиля, вот мы, можно сказать, и образовали консорциум. – Корди улыбнулась и осушила бокал. – Выпей, Элли, а то я тебя обгоняю.

Элеонора отпила из своего бокала.

– Так вот, когда мои дети подросли, мне начало казаться, что комбинат – это вся моя жизнь. Смекаешь, о чем я?

Элеонора кивнула.

– Три месяца назад я его продала. А через месяц после продажи у меня выявили рак яичников. Сказали, надо удалять, и я в ответ – валяйте, они мне больше не понадобятся. Вот их и удалили. – Она задумчиво провела пальцем по ободку бокала. – Я быстро оправилась после операции. У меня всегда было лошадиное здоровье. Потом я выиграла этот отдых с миллионерами и решила, что удача опять со мной. В тот же день я пошла на повторное обследование, и мой врач сказал мне, что опасается рецидива рака. Я должна была начать химиотерапию на этой неделе, но вот уговорила докторов подождать еще несколько дней, пока я наслаждаюсь своим отдыхом здесь.

Элеонора старалась не смотреть Корди в глаза. Она знала, как часто рак яичников дает метастазы – и какие жалкие при этом шансы на победу болезни. Ее мать умерла от этой же напасти.

– Да и черт с ним, – осторожно сказала Элеонора, делая последний глоток «Скопца овец». Корди кивнула и налила еще больше.

– Я надеялась, что тут найдется какой-нибудь монстр. Или, на худой конец, маньяк с топором. Что-то страшное, но… внешнее. Что-то, что можно физически одолеть.

– Понимаю.

– Знаешь, когда я увидела это райское место, я подумала: почему бы тут не устроить госпиталь для раковых больных, чтобы они отдыхали, купались, дышали чистым воздухом? Тот госпиталь в Чикаго, где меня оперировали, был больше всего похож на тюрьму.

– Ты хотела бы открыть здесь хоспис?

– Хоспис? Это где ты умираешь, а специалисты по умиранию говорят каждый день, как далеко ты продвинулся? «С вами все, а теперь извините, нас ждут другие». Нет уж, я имею в виду место, где можно было бы купаться и загорать, пока у тебя выпадают волосы.

Элеонора кивнула и выглянула в окно. Запах мокрой растительности навевал на нее необъяснимую грусть.

– Это будет место только для очень состоятельных людей, – заметила она. – Для тех же богачей, что составляют клиентуру Тромбо.

Корди усмехнулась:

– Ха. Рак – в принципе дорогая болезнь, с точки зрения нашего здравоохранения. Но ты сама-то веришь в эти высосанные из пальца больничные счета? Это местечко стоило бы только перелетных денег… и, может быть, было бы что-то вроде стипендий, чтобы бедолаги из глухих штатов могли попасть сюда. Лотерея «Возьми отдых от рака». Что-то в этом роде.

Элеонора налила себе еще виски. Напиток жег изнутри, будто самоанская лава.

– Боюсь, у Тромбо другие планы. Скорее всего, он уже продал весь курорт японцам.

– Да. – Корди потерла подбородок. – Как будто миру больше всего нужны новые поля для гольфа. – Она подняла на собеседницу глаза. – Элли, ты когда-нибудь влюблялась?

Вопрос застал ее врасплох, но она предпочла ответить честно:

– Да.

Корди кивнула, удовлетворенная этим коротким ответом.

– Я тоже. Один раз. Конечно, я любила и двух из трех своих мужей, и всех детей, но я сейчас о другом. По-настоящему я влюбилась только раз, еще девочкой. – Она замолчала, и стало слышно, как с пальм за окном стекает вода. – Думаю, он об этом даже не знал.

– Ты ему не сказала?

– Нет. Это был парень с соседней улицы. Потом он уехал во Вьетнам, там его сильно ранило, и по возвращении он стал священником. Католическим священником, а им нельзя жениться. И даже трахаться.

– Вот как, – произнесла Элеонора. «А говоришь – газеты и глянцевые журналы жуть как любишь читать, – захотелось ей упрекнуть Корди. – Если б читала, то знала, что у этих святош-папистов порой столько траха, сколько обычному распутнику и не снилось». – И ты с ним не общалась после этого?

– Нет. Я давно уже не была в этом городишке. Кто-то говорил мне, что несколько лет назад он перестал быть священником и женился, но это ведь неважно. Просто последние недели я думаю о том же, что и все раковые больные. О потерянных возможностях. О том, что жизнь прошла зря.

– У тебя она не прошла зря.

– Возможно. Но ведь я могла бы и лучше все устроить. А так… ставила на ноги ораву детишек, управляла мусорной компанией… хорошо, но скучно. – Она отставила в сторону бокал. – Ну ладно, Элли. Перейдем к тебе. Зачем ты сюда приехала?

– А ты не думаешь, что я приехала просто отдохнуть?

Корди покачала головой, и ее вьющиеся локоны всколыхнулись.

– Не думаю. Ты же не из тех, кто в свободное время болтается по дорогим курортам. Больше похоже, что ты покоряешь безымянные пики в Непале или плаваешь по Амазонке.

Элеонора улыбнулась:

– В точку. В Непале я была два года назад, а на Амазонке – в восемьдесят седьмом.

– Ну? – Корди прикончила остаток «Скопца овец». – И зачем же ты здесь?

Элеонора полезла в сумку и достала дневник тети Киндер. Она осторожно положила его на стол, стараясь не испачкать обложку виски. Двумя пальцами она подтолкнула книгу к Корди.

– Можно взглянуть? – робко спросила та.

– Конечно.

Корди выудила из сумки очки и взялась листать пожелтевшие страницы, прочитывая отдельные параграфы. Потом подняла глаза и присвистнула:

– А это, похоже, как-то связано с той чертовщиной, что происходит здесь сейчас.

– Похоже на то.

– Эта Лорен Стюарт что, какая-нибудь важная персона? Вторая жена Линкольна или что-то в этом роде?

– Нет. Правда, она написала несколько популярных путеводителей, но их давно уже позабыли. Это моя дальняя родственница. В старости все звали ее тетушка Киндер – из-за ее ребяческого нрава и стремления на старости лет выучить немецкий.

Корди огладила старую обложку почти что с нежностью:

– И из-за этого дневника ты сюда приехала?

Элеонора смолчала, пораженная даже сквозь успокаивающий туман виски тем, что рассказывает этой женщине то, о чем не распространялась никогда и никому.

– В этой книге несколько загадок. Правда ли то, о чем тетя Киндер писала? Это как бы верхний слой тайны… самый простой. А загадка потруднее – почему она не вышла замуж за Сэмюэла Клеменса.

– Это который Марк Твен?

– Он самый.

– Я была в Ганнибале, на Миссисипи[25]. Миленький городишко.

– Я тоже там была.

«Каждые два года бываю, – могла бы она добавить. – Посещала его дом и пыльный музей, словно надеялась найти там решение загадки тетушки Киндер».

– И что, он хотел на ней жениться?

– Ну… можешь прочитать об этом, если хочешь. – С тех пор как в двенадцать лет тетя Бини вручила ей этот дневник-талисман, Элеонора никому его не давала.

Корди уважительно кивнула:

– Спасибо за оказанное доверие, Элли. Я прочту его сегодня ночью и завтра же верну тебе в целости и сохранности.

Элеонора поглядела на часы:

– Господи, да ведь уже час ночи!

Корди встала, опираясь одной рукой на стол, и положила дневник в сумку.

– Плевать. Мы же на отдыхе.

– Как ты пойдешь в Гранд-Хале одна так поздно?

– А что со мной будет? Дождь же кончился.

– Да, но… Здесь ведь…

– …бродят чудовища, – договорила гостья и улыбнулась. – Надеюсь, это взаправду так. Очень надеюсь. – Она достала револьвер и шагнула к выходу. – Увидимся завтра, Элли. И не беспокойся о дневнике. Пока я жива, никто его не получит.

– До завтра, – сказала Элеонора, и через минуту Корди скрылась за стеной деревьев.

Глава 15

Расколотая в огне скала встречается с солнцем,

Огнь вспыхивает над морем, и в Пуне ему неймется;

Через светящееся воды в Ку-ки-и

Боги ночи у восточных ворот застыли.

Костьми деревья из почв торчат —

Что это значит? Раздор начат.

Песнь Хииаки о Пеле

Только около пяти Байрон Тромбо добрался до кровати и рухнул рядом с Майей, чтобы провести полтора часа в тяжелом полусне. В семь утра ему предстоял завтрак с Сато, и нужно было еще успеть принять душ.

Сцена, которую он пережил в строительной лачуге, казалось, возникла из одной из его юношеских фантазий. Бики поджидала его у двери абсолютно голая и прыгнула на него прежде, чем он успел закрыть ставни на окнах. На веранде с видом на море кипела горячая ванна. Тромбо отнес туда миниатюрную рок-звезду на руках, бросил ее в воду и принялся судорожно раздеваться, намереваясь в скорейшем времени присоединиться. Впрочем, Бики затащила его следом еще до того, как он успел стянуть трусы-боксеры.

Тромбо никогда не считал себя слабаком, но девяносто минут с Бики после вечера с Майей и трудного дня едва не заставили его уснуть в ванне. Кое-как он взбодрился, оделся, пожаловался Бики на Кейтлин, пытающуюся сорвать его сделку с Сато (пустое сотрясение воздуха, трата слов – Бики никогда не интересовалась его делами), и, наконец, попросил ее утром собраться и улететь с острова.

– Ау-у-у, – зевнула семнадцатилетняя звезда, устраиваясь на кровати поудобнее. – Я только прибыла, и мне здесь нравится. – Она вытянула свои длинные ноги цвета мокко над подушкой. – Я тебя удивила, Бо?

– Удивила, удивила, – проворчал Тромбо, застегивая рубашку. – И не зови меня Бо, сколько тебе говорить.

– Как пожелаешь, Бо, – промурлыкала Бики. – Почему ты меня все время гонишь?

Тромбо молчал. Бики была родом из Сельмы, штат Алабама, и обычно его забавлял ее южанский говорок. Сегодня он злил его так же, как новоанглийский выговор Кейтлин и напускной британский акцент Майи. К тому же в пылу страсти он попытался поцеловать ее взасос и едва не выпрыгнул из ванны, когда нащупал языком два металлических шарика – об этих штуках он успел совершенно позабыть.

– Ты меня отвлекаешь, детка. Для этих переговоров я должен напрячь мозги.

Бики закинула на подушку ногу и стала медленно сгибать-разгибать ее.

– Меня не интересует, что у тебя там в мозгах, Бо.

«Взаимно», – подумал Байрон, а вслух сказал:

– Я знаю, детка, но мои извилины тоже чувствительные штуки.

– О твоих чувствительных штуках я знаю все, – сказала Бики, хватая его за бедро.

Тромбо поцеловал ее в шею, взял с пола рацию и девятимиллиметровый браунинг и пошел к двери.

– Ладно, детка. Я навещу тебя днем, но завтра ты должна быть на Антигуа. – Он был рад, что хотя бы эта бестия, в отличие от Майи, сможет поспать в одиночку.

– Завтра будет другой день! – мелодраматично крикнула Бики ему в спину.

Тромбо покачал головой и поспешил к своему гольф-мобилю. Он подпрыгнул на фут и схватился за пистолет, когда из джунглей навстречу ему вышла черная как ночь фигура.

– Бляха, – сказал он, непослушными пальцами засовывая оружие за пояс. – Не пугай меня так, засранец.

– Простите, мистер Тромбо, – сказал Ламонт Фредериксон. Помощник начальника охраны был одет во все темное. Да и сам был темнее некуда. Тромбо совсем забыл, что час назад велел этому типу его встретить. Он оглянулся на незанавешенное окно, в котором была прекрасно видна раскинувшаяся на кровати Бики – без клочка одежды на теле.

– Ну как, живописный вид? Нравится козочка? – злобно осведомился Тромбо.

У охранника хватило ума не ухмыльнуться в ответ и не брякнуть лишнего словца.

– Что там с Диллоном?

Фредериксон пожал плечами:

– Мистер Брайант ничего мне не сказал.

– А Бриггс?

– Так и не нашелся.

– Ладно. Придется тебе взять на себя службу охраны.

– Да, сэр.

– Прежде всего, ты должен помешать нашему врагу угробить кого-нибудь из японцев.

– Да, сэр.

– Вторая твоя обязанность – охранять вот эту юную леди и мисс Ричардсон и держать их подальше друг от друга и от моей жены. Понятно?

– Да, сэр.

– Третья обязанность – как можно лучше прятать твоих людей. Не хочу, чтобы Сато думал, что у нас тут военный лагерь. И перестань твердить «Да, сэр».

– Да, сэр… то есть…

– И четвертая обязанность – найти ублюдка, который все это вытворяет, и скрутить. Грохнуть, мать его, если обстоятельства прижмут.

– Должен ли я санкционировать это у полиции или гавайского убойного отдела?

– Плевать и на полицию, и на здешних убойников. Просто сделай свою работу.

Фредериксон нахмурился:

– А как же пятая обязанность, сэр? Да и то – это скорее первая…

– Ты о чем?

Тромбо забрался на мокрое сиденье тележки и всмотрелся сквозь туман в далекие огни Гранд-Хале, где, должно быть, в эту минуту Кейтлин миловалась с этим пронырливым жидом Кестлером.

– Я о вас, сэр. Если Бриггса нет, то кто будет охранять вас лично?

Байрон Тромбо вздохнул:

– Я позабочусь о своей шкуре. А ты просто смотри в оба и убедись, что твои люди делают то же самое. – Байрон оставил телохранителя под дождем и в одиночку поехал к главному зданию через тщательно благоустроенные джунгли, где ряд «бюджетных» хале стоял темный да безлюдный на высоких сваях. Он проехал мимо маленького бассейна, большого бассейна, бара «На мели», вверх по извилистой тропе, мимо веранды для слежки за китами – прямиком в чрево Гранд-Хале.

Уилл Брайант уже ждал его в лобби.

– Как Диллон? – спросил Тромбо.

– Несколько серьезных порезов, сломанная ключица, следы укусов на предплечье – прокушено до кости. Доктор Скамахорн говорит, что он в глубоком шоке.

– Его покусали до костей? – Тромбо с глупым видом застыл у дверей лифта. – Кто?

Уилл Брайант покачал головой.

– Диллон сам не скажет, а Скамахорн теряется в догадках. Кто-то большой.

– Кто-то большой, – повторил Тромбо. – Здорово. Просто отпад. Где Бриггс?

– Похоже, что-то утащило его в туннель. Мистер Картер и я спустились с еще двумя мужчинами, но мы…

– Погоди, погоди-ка. Какой еще туннель? – Теперь они были в лифте и поднимались на верхний этаж.

– Тот, что за стеной в офисе астронома. Вы поручили Бриггсу и Диллону сломать ее.

– Да, но я не поручал им быть утащенными или съеденными! – Они вышли из лифта и поспешили к президентским апартаментам. – Итак, Диллон выведен из игры, Бриггса вообще уволокли хрен знает куда, а ошарашенные свидетели всего этого дерьма копятся, как дровишки у печурки.

– Все так, как вы описываете, – согласился Уилл Брайант. – Плюс ко всему – опять звонил доктор Гастингс. Я сказал, что вы временно не можете ответить.

– Правильно сказал. Шел бы он лесом. – Тромбо поздоровался с Бобби Танакой и остальными в коридоре и пошел к себе в спальню – переодеваться в брюки и рубашку-поло.

– Но доктор Гастингс еще сказал, что поток лавы начинает двигаться вбок. Он очень обеспокоен выбросом токсичных газов…

– Мне кажется, куда больше токсичных газов выбрасывает трусливое очко доктора Гастингса, – прорычал Тромбо. – Вы с Бобби закончили пересматривать контракт?

– Как раз работаем над этим.

– Славно. Мы встречаемся с Хироши и этим маленьким засранцем Иназо Оно в семь, и уж потом, надеюсь, мы все приступим к делу.

– Оно – тип с крутым нравом, сэр, – предостерег Уилл.

Байрон Тромбо в ответ лишь оскалился.

В пять тридцать Тромбо вышел из душа в самоанском бунгало Майи. Та уставилась на него сонными глазами, все еще лежа в кровати.

– Ты ведь это не серьезно, да? – спросила она.

– Конечно, я серьезно, дорогая, – ответил Тромбо. – Сегодня большой день.

– Почему именно сегодня?

– Ну, во-первых, ты летишь обратно в Чикаго на свою фотосессию.

– Моя следующая фотосессия будет в Торонто.

– Хорошо, значит, ты летишь обратно в Торонто.

– Вот еще.

– Летишь, и точка.

Майя встала и подошла в чем мать родила к открытым дверям восточного крыльца. Солнечный свет заливал ее безупречную кожу золотом.

– Я спрошу тебя еще раз, Байрон. Что у тебя за дела сегодня?

Тромбо послал ей воздушный поцелуй.

– Большие дела! Важные! – сказал он, минуя ее и выходя за дверь.

Он понятия не имел, насколько правдивым окажется это утверждение.

Из дневника тетушки Киндер

17 июня 1866 года, берег Коны

Я не успела даже закричать. Мистер Клеменс выхватил револьвер, и я услышала, как он идет ко мне в темноте.

– Нет! – крикнула я. – Оставайтесь на месте!

Я наклонилась, осторожно отцепила руку от своего запястья и нащупала гладкую кожу предплечья.

– Преподобный Хаймарк, – тихо спросила я, – у вас есть огонь?

Свечей у нас при себе не имелось, но я услышала чирканье спички и в ее свете увидела склонившегося рядом преподобного. Перед нами лежал туземец, истекающий кровью. Он был совсем молодой, по сути – еще ребенок, почти обнаженный.

– Нам нужно отнести его в хижину, – сказала я так же тихо. Факелы призрачной процессии уже скрылись, но кто-то из ее участников мог отстать. – Что с остальными?

– Боюсь, что они мертвы, – сказал мистер Клеменс. Он переходил от тела к телу, оглядывая их с хладнокровием, заставлявшим усомниться в его презрительном отношении к своей былой службе в армии. Закончив, он подошел к нам. – Его ударили камнем или каким-то тупым орудием, – сказал он, ощупав голову раненого. – Вы правы, мисс Стюарт. Нужно отнести его в хижину и осмотреть при свете. – Он обратился к преподобному Хаймарку: – Донести его сами сможете?

Дородный священник протянул мне остальные спички, я зажгла одну и увидела, как он легко поднял мальчика.

– А вы разве не с нами? – спросила я у Клеменса.

Глаза корреспондента блестели. Он кивнул в направлении удаляющейся процессии:

– Я взгляну и сразу вернусь.

– Может быть, мне стоит… – начала я.

– Нет, – отрезал мистер Клеменс и скрылся во мраке среди деревьев.

Лошади нервничали, но все еще были привязаны, когда мы вернулись к хижине. В ней не было ни кровати, ни стола, ни даже постели из пучка соломы, но преподобный Хаймарк бережно уложил мальчика в самый сухой угол, а я зажгла две свечи и порылась в своих седельных сумках в поисках чистой ткани для перевязки. Затем я заняла место священника рядом с мальчиком и, как могла, промыла раны дождевой водой, остановила кровотечение и обмотала голову ребенка разорванной полоской хлопчатобумажной салфетки. Подняв глаза, я увидела, что преподобный снимает с себя плащ.

– Если вас смущает его нагота… – начал он.

– Он – дитя Божье, – сказала я. – Невинность не может смущать.

Преподобный выглянул наружу. Дождь унялся, но ветер все еще качал пальмы.

– Не думаю, что эти события так уж невинны, – сказал он.

В мальчике вскоре проснулась искра жизни. Сперва он заговорил на родном языке, но, разглядев нас, перешел на вполне сносный английский. Его звали Халеману, и он был крещен в «Ора лоа иа Йесу», «вечную жизнь с Иисусом», преподобным Титом Коэном в возрасте семи лет – за шесть лет до нынешнего несчастья. Жил он в деревушке Айнепо на северной стороне бухты Килакекуа, недалеко от места, где был убит капитан Кук.

Мальчик сел, прислонившись спиной к травяной стене хижины, и мы дали ему воды и плодов манго. Глаза его лихорадочно блестели – очевидно, от страха, который довелось испытать этой юной душе.

…Халеману шел на юг с дядей и другими людьми из его деревни, так как местный кахуна, или жрец, предупредил их, что на долину Коны надвигается большая беда. Это было первое путешествие мальчика, которое вполне могло оказаться последним. Накануне они побывали в деревне, где жил преподобный Вистлер. Деревня была пуста, и дядя сказал Халеману, что в ней побывали злые духи. Они направлялись дальше на юг, в деревню, где жила знаменитая жрица Пеле, которая могла упросить богиню прогнать зло. Наступила ночь, но путники не хотели оставаться в этом страшном месте и решили идти дальше. Здесь, в миле от деревни жрицы, их и настигли Ночные Ходоки.

– Молодой человек, вы же теперь под Христовой опекой, – заметил преподобный Хаймарк. – Неужто вы боитесь языческих божков? Верите в них?

Халеману уставился на клирика так, словно тот сошел с ума.

– Было два ка хуакиаи о ка по, – продолжил мальчик. – Две группы, две армии ночи. Мы пытаемся спрятаться, но они – над нами, прежде чем мы успеваем сбежать в ауа. Сначала идут аумакуа, древние али’и, вожди и воины, которые давно умерли. Мертвые вожди, их ведет ало капу, мертвый вождь, чье лицо священно, так что никто – ни человек, ни животное, ни птица – не может смотреть на него не умирая. Мы все слышим, как аумакуа кричат «Капу о моэ!», чтобы предупредить живых сородичей, но мы не можем убежать. Мой дядя, он говорит нам снять всю одежду, лечь на спину и закрыть глаза. Мы делаем так: Аумакуа проходят мимо, я слышу флейту, слышу барабан, слышу манеле… несут паланкины, на которых возят вождей – не ало капу и не акуа капу… это все другие вожди, которые нас не убивают и идут впереди или позади. Я слышу, как призраки плачут от стыда, потому что мы голые. У всех у нас закрыты глаза, но я слышу, как мертвые вожди говорят: «Они позорят нас, лежа здесь непокрытыми. Не трогайте таких!» Затем марширует армия ночи. Но затем появляется еще одна ка хуакиа о ка по. На этот раз нет музыки и нет аумакуа, кричащего «Капу о моэ!». Чуть приоткрываю глаза, чтобы посмотреть, и вижу факелы – гораздо ярче остальных, факелы красные, пять впереди, пять посередине и пять сзади, потому что пять – идеальное число, ку а лима. Я помню, прежде чем мой дядя шепнул нам лечь на траву, что это ka huakia’i o ka po, ходоки богов. Боги, которые приходят, всегда идут шестью подряд, три бога-мужчины, три богини-женщины, и мой дядя, он шепчет, что видит – Хииака-и-ка-поли-о-Пеле, младшая сестра Пеле, идет в переднем ряду. Потом дядя приказывает нам закрыть глаза и лечь так, будто мы мертвы…

Здесь Халеману остановился, чтобы сделать глоток воды. Я глянула на священника Хаймарка в тусклом свете свечи. Пастор хмурился и качал головой, как бы говоря, что мы не должны принимать историю раненого мальчишки за чистую монету. Тогда я взглянула на открытую дверь. С провисшей крыши хижины капала вода, но дождь прошел. Нигде не было никаких следов мистера Клеменса.

– Когда идут боги, – сказал Халеману, – не слышно музыки, только молния от их факелов и гром от звука их имен и великих деяний. Они прошли тем же путем, что и вожди, но не говорили «Позор!». Они подходили по очереди к каждому из нас и кричали: «Встать!» Человек вскакивал, и тогда призрачный воин, который охранял богов, ударял его по голове своей призрачной дубиной. Наконец остались только мой дядя и я, и дядя прошептал: «Халеману, не беги, когда они закричат: „Встать!“» Потом бог подошел к дяде и крикнул: «Встать!» – и дядя не побежал, но воин все равно разбил ему дубинкой голову. Потом воин подошел ко мне, и бог крикнул: «Встать!» – и…

– Откуда ты знаешь, что это были духи и боги? – прервал его пастор Хаймарк.

Халеману наморщил лоб.

– Боги очень высокие, выше кокосовых пальм. Духи чуть ниже, но тоже высокие… футов семь. И их ноги не касаются земли.

Преподобный Хаймарк только хмыкнул.

– Продолжай, Халеману, – сказала я, утирая кровь с его лица влажной тряпицей. – Что случилось, когда бог крикнул «Встать!»?

– Воин поднял дубинку, чтобы ударить меня, но я помнил совет дяди и не побежал. И тут одна из богинь крикнула: «Не надо! Он мой!» И воин отклонил удар так, что дубинка только слегка задела меня. «Он мой», – повторила богиня, и тогда воин отошел на свое место. Боги ушли, а я попытался поднять дядю, но увидел, что глаза у него открыты и в них затекает дождь, а он не моргает. Другие тоже были мертвы. Больше я ничего не помню до тех пор, пока не вспыхнула молния и я не увидел рядом богиню. Я тронул ее за ногу, чтобы за все поблагодарить, но это была не богиня, это были вы. Вы ведь не боги?

– Нет, Халеману, я не богиня, – сказала я. – Тебе нужно отдохнуть.

Пальцы мальчика вцепились в мой рукав.

– Нельзя здесь оставаться! Боги пришли сюда потому, что Пана-эва и его демоны вышли из Милу. Сестра Пеле и другие боги строят новый хеиау, чтобы остановить Пана-эву. Будет страшная битва. Если останетесь здесь, вы все умрете еще до восхода солнца.

В этот момент что-то ворвалось в дверь хижины и рухнуло на пол, сшибив при этом одну из свечей. Это оказался мистер Клеменс. Его рыжие волосы были всклокочены еще больше, чем обычно, одежда – сплошь вымарана в грязи.

– Мисс Стюарт! – воскликнул он дрожащим голосом, и снова: – Мисс Стюарт!

– Вы не ранены? – Я склонилась над ним, как только что склонялась над юношей.

– Нет, не ранен. Но я видел такое… – Он нервно рассмеялся.

– Что же вы видели, мистер Клеменс?

Тут он схватил меня за плечи и прижал к себе. Не скрою, я была скорее обеспокоена, чем возмущена таким странным поведением.

– Чудеса, мисс Стюарт. Чудеса!

Несмотря на недолгий сон и распитую накануне бутылку «Скопца овец», Элеонора проснулась в полвосьмого без намека на головную боль. Она давно знала, что шотландский односолодовый виски дает самое легкое похмелье.

Вместо того чтобы идти завтракать на веранду или в кафе на пляже, она сварила себе кофе на маленькой кофеварке, которая нашлась в хале. Кроме этой нехитрой техники, своим гостям курорт предоставлял зерновой кофе из Коны и кофемолку. Она выпила чашку, сидя на крыльце. В кронах пальм радостно перекликались птицы, по тропинке прохаживались павлины; на востоке, над черным полем лавы-ауа, начинавшемся в нескольких ярдах от ее временного пристанища, переливался отборной синью бесконечный горизонт. На юге небо застилала дымка, но вершина Мауна-Лоа четко вырисовывалась на юго-западе.

Оставив немного кофе на потом, Элеонора вышла из хале и побежала трусцой по тропинке мимо искусственных лагун и гольфового поля. Вскоре остался позади пальмовый оазис и показались черные безмолвные глыбы ауа. Временами дорожка подходила ближе к прибрежным утесам, и тогда оттуда на Элеонору веяло свежестью волн. В воздухе вокруг нее плясали радуги. Через четверть мили она натолкнулась на знак, предупреждавший, что дальнейший путь по лавовым полям может быть опасен. Элеонора на минуту остановилась, разглядела среди скал тропинку без асфальтового покрытия, ведущую куда-то под уклон, и продолжила свой путь по ней.

Через десять минут она оказалась на полуострове, ограждающем Мауна-Пеле с юга. Скалы здесь были выше – футов сорок над уровнем океана, и волны яростно бились о них, поднимая в воздух каскад белых брызг. Элеонора сбавила шаг, любуясь открывшимся для нее видом.

С северной стороны Мауна-Пеле выглядел живописной пальмовой рощей на берегу неправдоподобно красивой бухты. Из зелени поднималась верхушка Гранд-Хале, а за ней на севере маячила заснеженная вершина Мауна-Ки. На горизонте кучковались холмы и холмики, поросшие пышной зеленью. Элеонора подумала, что мало кто из туристов видит Гавайи такими.

На юге все заслоняли зубчатые утесы, похожие на клыки древних чудовищ. За ними виднелся юго-западный склон Мауна-Лоа; Элеонора ясно видела дым, идущий от текущей с него лавы. Ее внимание привлек еще один более высокий паровой столб, и она поняла, что так испаряется вода океана, встречаясь с раскаленной лавой. По коже ее пробежали мурашки, когда она подумала о чудовищной энергии природы, высвобождающейся здесь.

Элеонора продолжила путь на юг по прибрежной тропе, неторопливо переставляя ноги и думая о самых разных вещах. Сейчас, при свете дня, ее удивляло, с какой легкостью она препоручила Корди драгоценный дневник тетушки Киндер. Пусть взаправду нравилась ей эта чудаковатая женщина из Иллинойса, что могло побудить доверить ей такую важную вещь? Только теперь она задумалась об этом.

Может быть, ей нужен союзник? Усмехнувшись, Элеонора утерла с лица пот. Скорее ей в помощь сгодился бы Пол Куали – настоящий гаваец, знаток мифологии своего народа, на короткой ноге с людьми, с которыми ей рано или поздно придется-таки войти в контакт, красивый, обаятельный и по-своему обольстительный тип.

Элеонора опять усмехнулась и вытянула руки над головой, чтобы восстановилась циркуляция крови. Она знала много мужчин не менее обаятельных, чем Пол Куали, и никто из них не мог взять в толк, почему его обаяние не действует на одинокую и уже немолодую преподавательницу по имени Элеонора Перри. Но сейчас ей нужны были знания и связи Пола. Может быть, это значило, что она хочет его использовать? «Ерунда, – сказала она себе. – Он выиграет куда больше меня, если мы разгадаем эту древнюю загадку».

Тропа сузилась до простой цепочки следов, ползущей среди скал. Элеонора решила, что пора возвращаться. Она остановилась отдышаться и наклонилась вперед, уперев руки в колени, когда услышала звук.

Он был странным, похожим на шум прибоя, но не совпадающим с ним по ритму: сначала удар волн о скалы, потом, десять-пятнадцать секунд спустя, странный великанский выдох – турбуленция воздуха, сжатого в чьих-то исполинских легких. Повернув направо, Элеонора двинулась через поле ауа туда, где, по ее мнению, звук был наиболее отчетливо различим.

Первей всего предстал ее взгляду фонтан брызг, смахивающий на китовий выдох. Она подошла поближе к обрыву – туда, где в камне зияло какое-то жерло. Из него-то и шли попеременно то завывания, похожие на стоны грешников на адской сковородке, то звуки уходящей по трубе воды, сопровождаемые снопами микроскопических брызг. Вода вдруг хлынула из дыры с напором как у шланга под высоким давлением, и Элеонора торопливо отпрыгнула назад, вдруг поняв, что ее подбросит на десять, если не на пятьдесят, метров в воздух, если сильный выброс соленой воды умудрится зацепить ее.

Очевидно, перед ней была лавовая труба, ведущая к морю. Элеонора слышала плеск стихии, когда яростный прибой нагрянул в узкий туннель в тридцати футах внизу. Какая-то хитрая термодинамика лавовой трубы, очевидно, толкала массы воды вверх по раструбу к маленькому отверстию, рядом с которым Элеонора сейчас сидела на корточках. Сочтя такое объяснение вполне удовлетворительным, она уже собиралась отступить, как вдруг услышала что-то еще сквозь завывание ветра и воды.

Голоса. Из лавовой трубы доносились голоса.

Элеонора попятилась, когда гейзер снова исторгся в воздух. Как только соленая пена улеглась, она подступила к расщелине и нагнулась пониже.

Да, это определенно были голоса, мерно выводящие какое-то заунывное заклинание. Опустившись в отверстие по плечи с надеждой на то, что гейзер не врежет по ней аккурат в этот момент, Элеонора разглядела, что лавовая труба уходит под землю футов примерно на пятнадцать – и расширяется, будто перед входом в какую-то пещеру или каверну.

По направлению к морю лавовая труба была намного глубже и уже, а к этой дыре подходила, слегка приподнимаясь и как бы растрескиваясь. Элеонора увидела, что двадцать или тридцать последних метров туннеля имели меньше метра в ширину. Чем дальше вглубь суши он подныривал под лавовые поля, тем шире и ровнее отчего-то становился.

Поскольку Элеонора закрыла дыру верхней частью своего тела, она не могла видеть все это в темноте. Но в туннеле было не совсем темно. Свет – будто бы факельный, но при этом почему-то зеленоватый – наполнял лавовую трубу изнутри. Элеонора услышала гул прибоя, доносившийся с противоположного конца трубы, и внезапно мысленным взором увидела поток воды, несущийся к ней под высоким напором. Она слишком долго смотрела в дыру и потеряла счет времени. Она торопливо попыталась опереться на скользкий камень и вытащить голову и плечи из трещины, пока гейзер не разбил ее, как кувалда.

Она бы успела выбраться на поверхность, когда б не сильные руки, схватившие ее сзади.

– Ты что, шутки шутить вздумал? – рявкнул Байрон Тромбо, когда Уилл Брайант сообщил ему новость о сбежавшем убийце.

– Я никогда не шучу с такими вещами, сэр, – ответил тот.

Тромбо нахмурился, ударил по шару и промахнулся. Хироши Сато не смог спрятать довольную усмешку. Тихо выругавшись, Тромбо вышел с поля, таща за собой Брайанта.

Утренняя встреча прошла вполне удачно. Команда Сато выдвинула на переговоры предложение приобрести Мауна-Пеле за сто восемьдесят три миллиона долларов. Тромбо изначально запросил пятьсот миллионов за курорт и принадлежащую ему собственность. Теперь японцы предлагали двести восемьдесят пять миллионов. Тромбо решил не опускать ставку ниже трех сотен миллионов. Такая сумма позволила бы ему покрыть понесенные в Атлантик-Сити и Лас-Вегасе расходы, отойти от гостиничного бизнеса и вернуться в привычные ему сферы – биржевые манипуляции и торговлю недвижимостью.

И тут, когда он собирался закатить шар в четвертую лунку на северном поле, Уилл Брайант прошептал ему в ухо:

– Вас хочет видеть шериф Вентура.

– Черт! – Тромбо извинился перед Сато и отошел под сень пальм. Шериф Коны, уже ждавший его там, был так загорел, что выглядел почти как натуральный гаваец, но Тромбо знал, что этот человек вырос в Айове.

– Чарли, ты выглядишь фантастически, – поприветствовал его Тромбо, подав шерифу руку. Во время строительства Мауна-Пеле он взял на себя обязательство лично встречаться с каждым политиком и законодателем на побережье Коны.

– Здравия желаю, мистер Тромбо, – сказал шериф, убирая свою лапообразную руку. Рост Вентуры был не ниже шести футов, и он никогда не проявлял особой расположенности к чужаку-миллиардеру.

– Уилл говорит, что у вас есть новости о Джимми, как его там… убийце.

– Кахекили, – ответил Вентура ровным голосом. – И вы не хуже моего знаете, что обвинения против него были необоснованными. Джимми Кахекили мог раскурочить пару-тройку физиономий в драке у пивнушки, если бы хлебнул лишку, но он точно не серийный убийца.

Тромбо поднял бровь.

– Ну, раз вы так говорите, господин шериф… Но Уилл сказал мне, что вы все равно пришли сюда, чтобы предупредить меня о нем.

Чарли Вентура кивнул.

– Мне позвонил окружной прокурор Хило. Освободили Джимми прошлой ночью. Судья уменьшил размер залога с пятидесяти тысяч до тысячи долларов за отсутствием улик, а семья Джимми смогла наскрести эти деньги.

Тромбо молчал, ожидая продолжения.

– Сегодня утром сокамерник Джимми сказал охраннику, что Джимми принял дело очень уж близко к сердцу, – добавил Вентура. – Похоже, последние несколько недель он себе вбивал в голову, что вы – корень всех его проблем, и говорил своему сокамернику, что прихватит вас за задницу, как только выйдет.

Тромбо вздохнул.

– И ты ничего не можешь с этим поделать, Чарли?

Вентура сделал небрежный жест.

– Полиция штата выпустила циркуляр с просьбой допросить Джимми насчет угроз, но никто не смог его найти.

– Он жил где-то здесь, не так ли? – уточнил Тромбо.

– Да. Чуть дальше по дороге в Хупулоа. Сегодня утром я разговаривал с матерью Джимми и двумя его братьями. Они говорят, что не видели его, и я довел до их сведения, что, если он появится в Мауна-Пеле или выступит с какими-либо другими угрозами, я лично к нему явлюсь.

Тромбо ничего не сказал. Он вспомнил, что Джимми Кахекили был весьма крепким мужчиной… выше шерифа… сущим великаном, чего уж там. Однажды в баре в Южной Коне он в приступе гнева расколошматил стойку парой топоров, держа по одному в каждой руке.

– В любом случае, – продолжил шериф, – я знаю, что у вас тут много охраны, мистер Тромбо. Может, вам стоит сказать им, чтобы они оглядывались в поисках Джимми. Он тип вспыльчивый, к тому же – знает эту область как свои пять пальцев.

– Ага. – Тромбо как раз думал о том, что его охранник пропал, шеф безопасности в жестком ауте – и теперь его охраняет лишь лакей Фредериксон. – Благодарю, шериф.

– И еще кое-что, – сказал Вентура. – Полиция штата была здесь из-за собаки и руки?

Тромбо удивленно моргнул. Откуда, черт возьми, шерифу известно такое? Тишину Чарли явно воспринял как расписку Байрона в бездействии.

– Так вот, сегодня здесь должны допросить свидетелей и составить надлежащий акт.

– Как скажете, шериф. Все по букве закона. – Про себя Тромбо подумал: «Этот мудак Куали у меня еще попляшет. Жопой в траву посажу! Больше настучать было некому».

– Если будут свежие новости о Джимми, я вам сообщу.

– Благодарю, – повторил Байрон Тромбо и побрел к полю. Навстречу ему быстрым шагом шел Брайант. Миллиардер остановился, наставив на него палец, как ствол пистолета.

– Если у тебя для меня снова плохие новости, мне придется тебя убить.

Референт судорожно сглотнул:

– Три новости, босс. Во-первых, мистер Картер снова поговорил с Гастингсом и взял на себя обязательство предупредить гостей о том, что потоки лавы создают потенциальные проблемы. Картер называет это «потенциальными токсическими явлениями в воздухе»…

– Вот ублюдок, – выдохнул Тромбо, уже решивший в один росчерк пера уволить и управляющего, и куратора туземных искусств. – И что, его кто-то послушал?

Уилл потер верхнюю губу.

– Сегодня утром у нас было семьдесят три гостя. Сорок два из них уже выписались.

Тромбо сцепил зубы. Земля под его ботинками для гольфа показалась скользкой, как будто он стоял на натертом мылом мраморе. Он всерьез подумал, что, возможно, сходит сейчас с ума.

– Скажи мне, что это худшая из трех новостей, Уилл.

Брайант ничего не сказал.

Тромбо продолжал скалиться.

– Ну, продолжай. Не молчи.

– Диллон пропал, сэр.

– Как пропал? Он же утром был в больнице!

Уилл кивнул:

– Около восьми он огрел доктора Скамахорна табуреткой по голове и сбежал. Сестра говорит, что видела, как он улепетывал по коридору в одном больничном халате.

Тромбо поглядел на лавовое поле, будто ожидал увидеть там бородатого начальника охраны, перепрыгивающего с одной глыбы ауа на другую.

– Ладно. И это пройдет, как говорится. Прикажи Фредериксону, пусть ищет своего шефа одновременно с этим… Джимми-как-его. Что еще?

Уилл Брайант опять замялся.

– Да брось, – рыкнул Тромбо. – Меня Сато ждет. Что там третье?

– Санни Такахаши, сэр.

– Ну да, Сато сказал, что Санни допоздна тусовался с какими-то девками. Пропустил завтрак, на чаепитии не появился, так что Сато очень сердит на него. И что?

– Он пропал, – выпалил референт и перевел дыхание. – Для Санни сняли отдельный номер на четвертом этаже Гранд-Хале… очевидно, все остальные члены команды Сато к его тусовкам привыкли, предпочитают держать его подальше от серьезного бизнеса… но когда Фредериксон пошел его проведать – оказалось, что-то разбило двери веранды. Санни, как кажется, пропал незадолго до рассвета. Номер разнесен ко всем чертям. Похоже, вся одежда все еще там… но самого Санни нет.

Тромбо обеими руками поднял клюшку и, не задумываясь, согнул ее.

– Без паники, – прошептал он.

– Прошу прощения, сэр? – Уилл наклонился ближе.

– Без паники, – тупо повторил Тромбо, на сей раз – еще тише. Он продолжал вязать из пятисотдолларовой клюшки узел, возвращаясь к лункам нетвердым шагом. – Без паники. Только без паники.

Но от паники, увы, ему было никак не убежать.

Глава 16

О Пеле, вот тебе плоды охело;

Ты доброй будь, прошу, к моим дарам.

Тебе отдать их все – благое дело,

Но все же плод-другой я съем и сам.

Традиционная молитва Пеле

Миссис Корди Штумпф, урожденная Корделия Кук из городка Элм-Хейвен, штат Иллинойс, проснулась перед рассветом – не с похмелья, но с постоянной болью, с которой она жила вот уже два месяца как. Она вышла прогуляться, когда взошла заря и птицы ожили со своими трелями. Корди никогда не бегала трусцой; ей казалось нелепым напрягаться без надобности.

Она подождала, пока откроют веранду, и съела обильный завтрак, состоящий из блинов с кокосовым сиропом, португальских сосисок, французского омлета, тостов из цельнозерновой муки, нескольких стаканов превосходного апельсинового сока, который ей подали в фужере, и нескольких чашек кофе. Дневник в кожаном переплете, который Элли дала ей прошлой ночью, лежал у нее в сумке; Корди не доставала его, пока завтракала. У нее так и не дошли до него руки ночью. Корди мало читала в принципе, но эту книжицу планировала одолеть за один присест.

После завтрака она побродила по магазинам на первом этаже Гранд-Хале. Увы, большинство небольших роскошных бутиков оказалось закрыто; пустовали салон красоты и массажный центр. Корди начала задаваться вопросом, не решили ли местные работяги устроить забастовку.

Стивен Риделл Картер подошел к ней, когда она брела к пляжу.

– Миссис Штумпф, – сказал он, нервно глядя на список имен в блокноте. – Рад, что вы мне наконец-то попались.

– А я-то как рада, – лениво откликнулась Корди. – Обожаю попадаться мужчинам.

Управляющий был несколько озадачен ответом, но продолжил свою речь, которую, по-видимому, уже много раз повторял этим утром. Из нее выходило, что извержения двух вулканов разбросали лаву примерно на двадцать километров вглубь Мауна-Пеле. Мистер Картер был уверен, что непосредственной опасности нет, но по совету высших мировых авторитетов в области вулканов подумал, что следует предложить гостье либо вернуться домой, либо переехать на другой тропический курорт (разумеется, с уверенностью в полном возврате уплаченной суммы).

– Я ничего не платила, – напомнила ему Корди. – Я в «отпуске с миллионерами».

Мистер Картер улыбнулся.

– Понимаю. Но я уверяю вас, что мы прибережем оставшиеся дни вашего отпуска до того момента, когда этот… незначительный риск… минует.

– И это включает в себя билет на самолет? Дадут ли мне еще один билет?

Управляющий колебался лишь мгновение.

– Естественно.

Корди оскалила маленькие зубки в довольной ухмылке.

– Спасибо, но нет, мистер Картер. Я уже здесь, думаю, и останусь.

– Но если есть риск…

– Нет-нет, все равно – увольте, – отрезала Корди, разглаживая складки на льняном платьишке. – Я собираюсь на пляж. Меня ждет читательский марафон.

На самом деле она не собиралась читать на пляже; ее кожа все еще была красной со вчерашнего дня, и она не хотела подвергать старый дневник воздействию солнечных лучей и соленого воздуха. Вместо этого она нашла шезлонг на траве в саду, примерно в двадцати ярдах от береговой линии, к югу от бара «На мели» – в тени пальм, но достаточно близко к благам цивилизации. Она уселась на покрывало, убедившись, что ее ноги защищены от прямых солнечных лучей, раскрыла дневник и начала читать. Она читала медленно, но к позднему утру дошла до рассказа о событиях на южном побережье Коны, имевших место сто тридцать лет тому назад.

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1896 года, безымянная деревня на берегу Коны

День и ночь с тех пор, как я писала что-то в последний раз, кажутся полузабытыми видениями мира, с которым я давно уже не соприкасаюсь. На самом деле я считаю, что променяла свою принадлежность к плоскости возвышенной красоты на горячее место в аду. Но даже такой спуск в ад требует, чтобы честная путница поведала свою историю обстоятельно; именно этим я и займусь.

Прошлая ночь, языческий храм, ливень, спасение Халеману, возвращение мистера Клеменса в крайнем смятении – все это кажется теперь таким далеким. Но именно на этом месте я прервала свой письменный отчет, и именно на нем я должна возобновить его.

– Чудеса! – воскликнул мистер Клеменс, и, не обращая внимания на мольбы туземца о немедленном уходе, мы с преподобным Хаймарком попросили журналиста рассказать нам, что с ним случилось за последние полчаса.

– Последние полчаса? – удивленно вопросил мистер Клеменс, нервно вынимая часы из жилетного кармана.

Поняв, что он был разлучен с нами всего на полчаса, журналист начал хохотать как сумасшедший. Преподобный подошел к нему, сжал руку, видимо применив немалую силу, и протянул серебряную фляжку.

– Виски? – спросил мистер Клеменс, прекратив смеяться на время, достаточное для того, чтобы поднести фляжку к носу.

– Исключительно в лечебных целях, – ответил клирик. Наш преподобный преподнес нам много сюрпризов за последние несколько ночей.

Мистер Клеменс сделал большой глоток и дрожащей рукой вытер усы.

– Вы должны простить меня, – сказал он, не глядя на нас, – но вы поймете, когда… когда я расскажу вам о чуде, которое я видел.

Мы втроем сидели молча, пока молодой рыжеволосый репортер говорил со своим обретшим странно-лирическое звучание миссурийским акцентом.

– Хотя я прекрасно видел факелы на пляже, мне потребовалось некоторое время, чтобы спуститься со скалы незамеченным. В тот момент мне пригодились все мои детские годы тренировок: скрытность и опаска – естественные качества американских детей там, где я вырос. Мало-помалу я добрался до подножия холма и стал искать более выгодную позицию, откуда можно было шпионить незаметно. Каменная развилка, что-то вроде расщелины, рядом с тем местом, где заканчивался лес и начинался песок, служила этой цели как нельзя лучше. Я стоял там на страже, менее чем в двухстах ярдах от того места, где горели факелы и резвились призрачные фигуры. Сумев подобраться поближе, я признаюсь, что слегка… ну, «испугался», быть может, слишком сильное слово для эмоций, которые бились у меня в груди…

Того, что я увидел тогда, было бы достаточно, чтобы сделать из меня методиста. Сперва – Ходоки… твари, которые пели и музицировали, те самые, которых мы видели из этой самой хижины… и еще одна группа, состоящая, кажется, из великанов более семи футов ростом, кожа которых светилась перламутровым светом – более ярким, чем их потусторонние факелы… их было много, и они все прибывали, пока я прятался за скалой. В то время я бы продал свою душу за любую из тех дешевых подзорных труб, которые я использовал, будучи моряком.

Там, должно быть, было больше сотни Ходоков. Обычного роста – и непомерного, знакомых форм – и абсолютно чуждых, мужчин – и женщин… Они были едва одеты, и света факелов для моего опьяненного разума было вполне достаточно, чтобы уловить все подробности. Некоторые явно были выше рангом – их, полулежащих вальяжно, волокли на носилках рабы. Похожие открытые паланкины на моих глазах использовали королевские рабы Оаху. Одни отдавали приказы, другие лихорадочно, суетливо их исполняли… Знать – она и в потустороннем мире знать: царствует, лежа на боку!

А вот рабочие… Должен сказать, что они очень много трудились. Пока я смотрел, эти рабы – я достаточно пожил на Юге, чтобы понять их место в иерархии, – исчезали в джунглях и вновь появлялись с остервенением муравьев, таскающих добытое в муравейник в поте усиков своих. Каждый раз, когда эти группы рабов выходили из джунглей, они шли, клонясь под тяжестью каменного блока в четыре фута диагональю, схожего с глыбами, виденными нами в заброшенном храме напротив этой хижины – если не идентичного им. Я увидел, что боги – а именно так я рассматривал эти фигуры более двух метров в высоту и с такой благородной манерой держаться – указали место на берегу, где должны были быть размещены первые камни. Рабы поспешили услужить им, а затем побежали обратно в джунгли, чтобы добыть новый строительный материал.

И вот я стал свидетелем возведения совершенно нового храма, потому что именно храм, хеиау, они возжелали там поставить. Я сразу подметил знакомые архитектурные элементы – широкие ступени к жертвенному алтарю, особую геометрию стен. О да, я по вашим глазам уже вижу, что доверия мне нет. Как можно построить целый храм менее чем за час? Вы, надеюсь, понимаете теперь мое удивление, мисс Стюарт и преподобный Хаймарк, – мне-то казалось, будто я часами прятался за скалой, наблюдая за той бешеной работой. В какой-то момент меня поразило, что рассвет еще не прервал титанический труд, но, вынув часы, чтобы посмотреть на время, как и перед вами несколько минут назад, я обнаружил, что прошло всего десять минут с тех пор, как я в последний раз сверялся с ними. А сверялся я, к слову, до спуска со скалы. Я был уверен, что они попросту встали. И действительно, стоило мне приглядеться к секундной стрелке, как я понял, что она будто прикипела к циферблату в одном месте.

Прошли часы. В лесу и подлеске, у подножия утеса, сонм рабов трудился, таская тяжести. Пляж был полон богов и членов королевской семьи, наблюдавших за стараниями зодчих. Пылали факелы, стучали барабаны, песнопения носились над шумящими водами. Час за часом – и вот храм уже обрел практически законченные очертания. Храм был уже почти готов, а солнце все не вставало, словно наступило какое-то долгое затмение, и ныне под покровом темноты могли пройти целые дни. Я посмотрел на часы. Оказалось, стрелка все же двигалась – отмерив четверть часа. Я пронаблюдал за ней – и поймал-таки момент ее колебания на одно деление. Так вот, промежуток этот и близко не напоминал секунду.

Наконец невероятный храм был закончен. Боги, вожди, воины и их рабы собрались вокруг здания. Ветер, словно по велению свыше, заревел с моря с вдвое большей яростью, чем раньше. Огонь на верхушках факелов затрепетал и погас. Теперь сцена была освещена лишь сверхъестественным свечением тел присутствующих. В моем городке в Миссури, когда я был ребенком, летними ночами мы с друзьями собирали светлячков и приносили их в спальню в банке. Так вот, свет существ иного мира был очень похож на флуоресценцию насекомых – бледный, зеленоватый, мертвенный.

То, что произошло дальше, просто невероятно. Мне было трудно смотреть из своего укрытия, но музыка и пение прекратились, а бледные фигуры на берегу выстроились в некую иерархическую колонну… как будто ждали. И их ожидание не затянулось. Из моря им навстречу шагнули новые существа. Вожди и сияющие боги уступили им место, пока фигуры пробирались от волн к берегу, от моря – к пляжу, от пляжа – к храму, от низов храма – до его верхних террас. Я зову их просто «фигуры», потому как формы, явившиеся из моря, были… фантастическими, если не сказать больше. Центральная фигура была в форме человека, но даже с моего дальнего форпоста я увидел, что она слишком велика для человека и слишком бестелесна. Она казалась сотканной из тумана, из морских брызг, вся какая-то нематериальная, будто пар.

– Это же Пана-эва! – воскликнул гавайский мальчик.

– Вздор! – ввернул преподобный Хаймарк. – Пана-эва – это миф.

Мальчик даже не взглянул на пастора и вполголоса обратился к мистеру Клеменсу:

– У Пана-эва много тел. Киноху – так зовут его туманное тело. Пана-эва атаковал Хииаку, сестру Пеле, будучи в своем туманном теле.

– Что ж, – сказал мистер Клеменс, прервав свой рассказ на время, достаточное для того, чтобы чиркнуть спичкой и зажечь одну из сигар, – у фигуры, которую я видел вчера вечером, было тело из тумана. Свет высоких тел был виден сквозь клубящуюся мглу. И этот морской дьявол был не один. Его сопровождала группа, в которую входил довольно невзрачный мужчина, туземец, с плащом на плечах. Существа с пляжа подвели к нему козу, и этот ходячий туман…

– Пана-эва! – опять воскликнул Халеману.

– Хорошо, назовем его Пана-эва. Человек поднял живую козу, как будто предлагая ее Пана-эве, снял плащ и закинул животное себе на спину, как это порой делают пастухи, выводящие скотину из стада. Но то, что произошло потом… – Мистер Клеменс замолчал и кашлянул. Было видно – эмоции переполняют его.

– Что произошло? – спросила я, глядя в темное окно. Там сидела маленькая птичка, и ее трели меня отчего-то напугали.

– Капюшон упал с него, а потом коза страшно закричала, и к этому звуку добавился другой – как будто ломались кости. А потом коза… просто исчезла.

– Как это – исчезла? – переспросил преподобный Хаймарк, все еще сжимавший в руках флягу с «целебным» виски, которую вернул ему журналист.

– Исчезла, – повторил мистер Клеменс чуть громче. – Провалилась в какую-то щель на спине этого человека. Теперь я видел, что под капюшоном скрывался большой горб, в котором было что-то вроде… раны или дыры.

– Пасть, – сказал Халеману. – Это Нанауэ, человек-акула. Он служит Пана-эве.

Мы втроем уставились на мальчика. Потом мистер Клеменс добавил:

– Там еще были какие-то карлики, очень уродливые – сквамозные, в перьях…

– Это ипа и капуа, – определил Халеману. – Они очень злые и коварные. Они тоже служат Пана-эве.

Мистер Клеменс вынул изо рта сигару и подошел поближе к мальчику, глядящему на него со страхом.

– Потом из моря появилась еще одна фигура, – сказал он тихо. – Собака. Большая черная собака, которая подошла и встала по правую руку туманного человека.

– Ку, – кратко отрекомендовал Халеману.

– Ку, – эхом повторил мистер Клеменс и тяжело сел на земляной пол. Тут его взгляд обратился ко мне, не блуждая более. – Потом, когда козу ту съели, песня прекратилась. Человек из тумана вытянул свои неестественно длинные руки, и затем… не знаю, как это описать… он стал… чем-то другим. Я увидел у него хвост. Я помню желтые глаза, чешую. У этой рептилии все еще были руки, и они оставались поднятыми. Потом была вспышка, которая на мгновение ослепила меня… – Мистер Клеменс, казалось, заметил сигару в своей руке. Он сунул ее обратно в рот, нахмурился, чиркнул новой спичкой и объявил: – Когда я снова прозрел, боги исчезли, вожди исчезли, факелы исчезли… собаки не было, странных тех карликов – тоже… ну и туманный человек-ящерица – и тот пропал.

– И храм пропал тоже? – уточнила я, откашлявшись.

– Нет. Каменный храм все еще там. Я посмотрел на часы. По моему восприятию, прошло много времени… возможно, целый день. Но часы отмерили менее тридцати минут – и вот тогда я и вернулся сюда, к вам.

Какое-то время мы молча, расширенными глазами смотрели друг на друга. Наконец я спросила:

– Что же нам делать?

Тут Халеману потянул меня за рукав.

– Погоди, – сказала я, но он продолжал тянуть. Рассерженная, я повернулась к нему: – В чем дело?

– Уходим скорее! – прохныкал он.

– Мы должны обсудить… – начала было я.

– Уходим скорее! – повторил юноша, сорвавшись на крик и побелев от ужаса.

– Но почему? – спросил его мистер Клеменс, успокоительно хлопая по плечу.

– Птицы, – ответил Халеману, тыча пальцем за окно. – Маленькие птицы.

Я улыбнулась его страху перед безобидными Божьими созданиями и поглядела в окно. Никаких птиц не было видно.

– Птицы служат Пана-эве! – сказал мальчик, снова повысив голос. – Птицы идут – Пана-эва идет!

Элеонора высунула голову и плечи из дыры, несмотря на давление чьих-то рук на ее спину, и поползла прочь – как раз в тот момент, когда наружу рванулся гейзер. Промокшая, но не пораженная силой потока, она повернулась к мужчине рядом с ней. Это оказался Пол Куали в забрызганных водой солнцезащитных очках.

– Боже мой, какого черта ты делаешь? – закричала Элеонора, подняв кулаки.

За ее спиной гейзер взревел, фыркнул – и снова опал в трубу.

Пол снял очки и посмотрел на нее так, будто все было в порядке.

– Простите, доктор Перри… Я увидел вас, подумал – вы в беде, попытался помочь…

– Как помочь? Толкнув меня? – отрезала Элеонора.

Она поняла, что ее руки были подняты, а кулаки сжаты. Ее сердце колотилось, и она чувствовала, как выброс адреналина разливается по всему телу. Если она захочет ударить этого человека, то не будет бестолково барабанить кулачками в грудь, как киношные дамы в беде. Как-то в Порт-о-Пренсе на нее напали – простое ограбление, ее не изнасиловали и даже не избили, – и она той же осенью записалась на курсы самообороны. И прошла их год назад повторно. Если бить Пола, то сразу – в нос, в солнечное сплетение или еще в какое-нибудь чувствительное место.

– Я вас не толкал, доктор Перри, – тихо сказал Пол. В его курчавых волосах блестели капельки воды. – Я пытался привлечь ваше внимание. Разве вы не слышали, как я вас звал?

«Слышала ли я его?» – задалась вопросом Элеонора и поняла, что ответ – «нет». Она была слишком поглощена тем, что происходило в пещере.

– Мне очень жаль, если я напугал вас. – Пол водрузил очки на место. – Эти лавовые трубки очень опасны. Я боялся, что вы не услышите прибоя.

– Это чуть не случилось. – Элеонора опустила руки. – Простите, что сорвалась. Вы очень меня напугали.

– Понимаю. Еще раз извините.

Послышался клокочущий звук, и они едва успели отойти от отверстия, когда оттуда вырвался очередной сноп бурлящей воды.

– Но что вы здесь делаете? – спросила Элеонора, выжимая край своей спортивной майки. Пол улыбнулся:

– По правде говоря, ищу вас. Мой друг шериф Вентура хочет задать вам несколько вопросов по поводу того… того пса. Я разыскал миссис Штумпф, но она не знала, где вы. Садовник сказал, что видел на дорожке бегущую женщину, и я сразу понял, что это вы. Потом нашел ваши следы на тропе и пошел следом.

– Жаль, что я не вернулась раньше.

Пол Куали пожал плечами:

– Чарли, скорее всего, уже уехал. С его стороны это неофициальное расследование. Мы можем связаться с ним по телефону. Но у меня была и другая причина вас искать.

Элеонора ждала. Пока они шли обратно по краю утеса, она думала о том, что видела в пещере, и задавалась вопросом, в курсе ли Пол.

– Я наконец связался с моим другом-вертолетчиком. Как я и думал, он весь день занят на Мауи, но вечером согласен доставить нас прямо к вулкану.

– О, отлично. – Она почти забыла об экскурсии к вулкану. – Скажите, Пол…

– Да?

– Я хотела попросить…

Ученый воздел кверху обе руки:

– После того как я вас так напугал, я согласен выполнить любую просьбу. Говорите.

– Я бы хотела посетить местного кахуна. Желательно – такого, который бы служил Пеле.

От такого Пол Куали даже с шага сбился:

– Кахуна? Жреца? Зачем вам это, Элеонора?

Она посмотрела ему в глаза:

– У меня есть свои причины. Мне нужно переговорить с ним.

Пол улыбнулся:

– Вы решили отречься от рационализма?

Элеонора осторожно тронула его за руку.

– Я знаю, я прошу немало, но это очень много для меня значит.

В молчании она смотрела на свое отражение в темных очках Пола. Его глаз она не видела.

– Почему вы решили, что я знаком с кахуна? – спросил наконец Пол.

Элеонора усмехнулась:

– Вы со всеми знакомы. Но раз нет так нет. Попытка – все ж не пытка.

Пол вздохнул:

– Я и впрямь знаю двоих… они живут в нескольких милях отсюда – там, куда сейчас торопится река лавы. Не исключено, что их уже эвакуировали. Когда собираетесь?..

Она уперла руки в бока и улыбнулась.

– Как только переоденусь.

Корди продолжила бы читать дневник тети Киндер, если бы ее не прервал детский крик. Звук шел с берега. Вид был отчасти закрыт пальмами и травянистой возвышенностью, но ей удалось разглядеть мальчика лет семи, с криком бегавшего взад и вперед по пляжу. Взрослых поблизости не наблюдалось. Корди смутно помнила, что полчаса назад увидела двух детей; у одного из них был надувной матрас, на котором обычно отдыхают в частных бассейнах.

Корди положила дневник в сумку, перекинула лямку через плечо и встала с топчана. Мальчик не только не переставал кричать – он голосил все громче. Тогда Корди бросилась к берегу.

Мальчик подбежал к ней, сжав до побеления кулачки. От напряжения и страха его личико покраснело, по щекам бежали дорожки слез. Корди снова заозиралась в поисках его родителей или хотя бы спасателей, но, никого не обнаружив, сама взяла плачущего ребенка за худые ручонки.

– Ну, будет тебе. Успокойся, дружище! – сказала она ему.

Мальчик, все еще плача, указал на переливающиеся под солнцем воды:

– Мой бра… брат, – прохныкал он. – Я ему го… говорил не заплывать так далеко…

Приставив руку «козырьком» ко лбу чуть повыше бровей, Корди сощурилась. Вдали на надувном матрасе сидел ребенок – на коленях, так что хлипкий поплавок прогнулся в середине и чуть-чуть торчал из воды с обоих концов. Паренек выглядел всего на год старше своего брата и был явно напуган. Возможно, у него были на то причины: плот из резины и воздуха отнесло более чем на сотню метров от берега – и со временем он, казалось, только набирал скорость.

Она еще разок оглянулась. Удивительно, но пляж пустовал – ни одного праздного постояльца. Только за стойкой бара виднелась фигура бармена, но он был очень уж далеко – не докричаться даже, – да и стоял спиной к действу. Чертов спасатель, куда он подевался, когда тонут дети? Вблизи пустовавшего наблюдательного пункта на берегу сохло под зноем узкое гоночное каноэ. «Вот же затаскают кого-то по судам, если пацан утонет», – пришла в голову Корди циничная мыслишка.

– Иди ищи своих родителей, – сказала он плачущему ребенку, – а я за твоим братом.

«Черт, – мысленно напомнила она себе, – я ведь даже не умею плавать».

Каноэ было сделано из стекловолокна и имело единственное круглое «пассажирское сиденье» – Корди едва помещалась в нем. Оказалось довольно трудной задачкой столкнуть лодку в воду и одновременно запрыгнуть в нее, но она все же справилась. Двойное весло выпало из каноэ и закачалось на волнах; Корди, кряхтя, далеко вытянула руку и сумела его подцепить. На ее счастье, сильного прибоя не отмечалось.

Мальчик не убежал за родителями. Он стоял по щиколотку в воде и что-то кричал ей вслед. Корди обернулась к нему, напрягая слух.

– Грегори уплыл туда из-за… из-за акулы!

– Акулы? – Корди посмотрела на матрас. Он за это время отдалился еще на пятьдесят футов, и позади него назревала крупная волна. Характерного треугольного плавника нигде не было видно, но солнце слишком сильно било по глазам, ухудшая обзор. – Я тут не вижу никакой акулы. – Мальчики купались в той самой бухте, где ночами плавали прикормыши-манты. – Может быть, это манта! – крикнула она мальчику. – Она его не тронет! – Во всяком случае, Корди не слышала, чтобы большие ленивые скаты нападали на людей.

Мальчик помотал головой, все еще плача:

– Нет, это была акула! Только без плавника… и еще с ногами!

Корди вдруг продрал мороз по коже, несмотря на палящий зной.

– Ладно, учту! – ответила она. – Беги к родителям, а я займусь твоим брательником. Эй, постой! Брось-ка мне вон ту сумку. – Почему-то она хотела, чтобы дневник тети Киндер был с ней – лучше уж она пойдет ко дну с ним, чем вот так безалаберно бросит.

Мальчик принес сумку и бросил ее в лодку, уже отплывшую от берега. Корди едва смогла поймать ее, не опорожнив содержимое в воду. Приподняв бедра, она сунула под бок соломенный баул, прижала его локтем и сильными гребками короткого весла погнала лодку к тонущему ребенку.

– Да что это за херня творится! – выругался Тромбо себе под нос.

Они были на семнадцатой лунке на северном поле и почти закончили раунд. Хироши Сато лидировал с разницей в пять бросков и явно был доволен собой. В этот момент Тромбо поднял глаза и увидел гигантского гавайца, стоящего на краю поляны. Мужчина был по пояс голый и весил, судя по виду, около двухсот двадцати килограммов.

И еще он нес топор.

– О-о-о, – протянул Сато, подняв глаза от мяча, по которому собирался ударить. – А это у нас кто?

Тромбо быстро оценил обстановку. Бобби Танака и Брайант играли на другом поле. С ним были только Сато, Иназо Оно и старец Мацукава. Великан-гаваец перекидывал топор из одной руки в другую, как ребенок – камешек. Тромбо протянул руку к поясу и пощупал рацию и девятимиллиметровый браунинг. Эти штуки все время мешали ему ловко играть.

– Успокойтесь, Хироши. – Тромбо криво улыбнулся богатому гостю. – Этот парень просто подстригает кусты. Работает у нас, понимаете? Бейте, а я сейчас его проведаю. – Он положил мяч в карман рубашки и направился к гиганту. По пути он включил рацию, поднес ее к губам: – Фредериксон! Фредериксон, прием!

Одни помехи.

– Майлз? Смит? Доннинг?

Молчание.

В двадцати шагах от гавайца он переключился на другую волну:

– Уилл?

– Босс? Прием.

– Дуй сюда. С подкреплением. – Тромбо зацепил рацию за пояс, прикрыл полами гавайки и еще немного сократил дистанцию. Великан-гаваец наблюдал за его маневрами. На его толстой, точно пенек, шее болтался амулет из зубов, подозрительно напоминающих человеческие.

В пяти шагах от этого монстра Тромбо остановился.

– Вы, должно быть, Джимми Кахекили?

Гигант рыкнул в ответ и перебросил топор в другую руку. Тромбо показалось, что пузо у этого парня шире, чем капот автомобиля. С живота, подбородка, вдобавок – с груди и рук свисали изобильные жировые отложения.

– Ну, Джимми Кахекили, чего же ты хочешь? – спросил Тромбо, взглянув на часы. – У меня, знаешь ли, время – деньги.

Гигант снова рыкнул. Тромбо понял, что рычание – это слоги, а слоги складываются во вполне узнаваемые слова.

– Вы украли нашу землю.

– Я заплатил за эту дерьмовую землю, дружище. И до сих пор плачу зарплату твоим друзьям и соседям, которые здесь работают.

Здоровяк поднял топор на уровень пояса.

– Вы украли всю нашу землю, все наши острова. Вы украли нашу страну.

– А, вот ты о чем, – вздохнул Тромбо, уперев правую руку в бедро всего в нескольких дюймах от браунинга. – Тебя бесит империализм, янки и прочая такая ерунда. Ладно, мы украли вашу страну. И что дальше? Весь мир этим занимается – переделом территорий, балбес. Кроме того, когда это произошло, меня и в проекте не было. – Тромбо вглядывался в лицо гавайца, тщась по глазам прочесть намерения. Бесполезно – те тоже прятались где-то в напластованиях жира.

– Ты уничтожил наш рыбный пруд, хоуле.

– Рыбный пруд? Ну да. Но петроглифы я не тронул.

– У тебя нет духа маламы… у тебя нет интереса к земле. Ты крадешь и уничтожаешь просто ради денег.

Тромбо некоторое время смотрел на гавайца, потом – пожал плечами.

– Ну да, чего душой кривить. Я бизнесмен, делец. Воровать и уничтожать за деньги – вот что я люблю. Сто лет назад янки с моря свергли твою королеву, а я снес бульдозерами несколько дерьмовых пальм. И что же ты хочешь со мной за это сделать? Топором этим, что ли, порубить?

Джимми Кахекили издал ворчание, которое вполне можно было принять за согласие, и поднял топор обеими руками.

Тромбо подумал: «В обойме девять пуль. Боюсь, этого не хватит. Интересно, с какой скоростью бегает этот бегемот?»

Вслух он сказал:

– У меня есть предложение получше.

Пыхтение гиганта слегка притихло. Воспользовавшись этим, Тромбо обвел поле для гольфа широким жестом:

– Смотри-ка, Джимми. – Он указал на японцев, сбившихся в кучку в сорока футах от них. – Я продаю курорт. Теперь тебе придется иметь дело вот с этими людьми. Не думаю, что они будут лучшего мнения о твоем народе, если ты разрубишь главу их корпорации на кусочки. Если им придется везти его труп домой в полиэтиленовых пакетах, они едва ли будут восприимчивы к твоим культурно-этническим особенностям и национальной идее.

Ответом послужило тихое ворчание.

– Но я сочувствую твоим целям. И сочувствие я оцениваю в… десять тысяч долларов.

Великан наморщил жирные фистулы лица, и миллионер протянул ему руку.

– Слушай, я тебя не обманываю. Все, что тебе нужно сделать, – это попридержать твоих товарищей, гавайских патриотов, подальше от меня несколько дней, максимум – ну, недельку. И тогда чек твой. А знаешь, я дам тебе сегодня деньги, и наличными. Я доверяю тебе, дружище.

Топор опустился.

– Ну что, по рукам?

Гигант протянул лапищу, и рука миллиардера совершенно исчезла в его огромной ладони. На миг Тромбо подумал, что Джимми сейчас вырвет ему руку – такой жест почти наверняка оценили бы Кейтлин и Кестлер, – но конечность вскоре вновь обрела свободу, целая и невредимая.

К ним уже спешили Уилл Брайант, Майлз и Смит. Руки охранников сжимали оружие за отворотами легких курток.

– Уилл, – произнес Байрон, – будь добр, сопроводи мистера Кахекили в Гранд-Хале и вели мистеру Картеру выдать ему десять тысяч долларов из чрезвычайного фонда. Пусть запишет их в графу «Техническое обслуживание».

– Босс? – неуверенно переспросил Уилл.

– Ты меня слышал. – Тромбо улыбнулся верзиле. – Спасибо за визит, Джимми. До скорой встречи. – Он повернулся спиной к гавайцу и направился обратно к лужайке.

Элеонора вернулась в свое бунгало, выключила кофеварку, быстро приняла душ, переоделась в брюки и хлопчатобумажную футболку и поспешила присоединиться к Полу в Гранд-Хале. По пути она оглядывалась, ища Корди, но ее не было ни на пляже, ни в баре «На мели», ни на веранде.

– Я бы хотела найти свою подругу, – сказала она, когда они подходили к атриуму.

– Конечно, не вопрос, – ответил Пол. Казалось, он смирился с тем, что никогда не остается наедине с новой знакомой.

Элеонора позвонила в комнату Корди, но никто не ответил. Заглянула на веранду с китами – никого там не застала. Весь отель, казалось, пришел в еще большее запустение, чем обычно. Она оставила для Корди весточку на стойке регистрации, написав, что теперь они увидятся только днем, и догнала Пола у бронзовых статуй учеников Будды, стерегущих вход.

– Боюсь, придется арендовать джип, – сказал Пол Куали. – У меня здесь «Таурус», но дороги, по которым нам предстоит пробираться, довольно скверные.

– У меня есть джип. – Элеонора показала ему ключи, которыми только что разжилась на стойке регистрации и аренды.

– А где же миссис Штумпф? – спросил Пол, пока они направлялись к автостоянке, вдыхая аромат живой изгороди из бугенвиллеи, окаймлявшей подъездную дорожку.

– Не могу ее что-то найти, – ответила Элеонора. – Придется нам побыть вдвоем.

Пол Куали улыбнулся.

Когда они добрались до парковки, Элеонора удивленно остановилась. Помимо ее джипа там стояло всего шесть или семь машин.

– Похоже, за ночь отсюда все сбежали, – заметила она.

– Вот еще одна причина, по которой я искал его сегодня утром, – сказал Пол, садясь на пассажирское сиденье. – Мистер Картер оповещает гостей о потенциальных опасностях лавовых потоков.

Элеонора села на теплое сиденье и немного подождала, прежде чем повернуть ключ зажигания.

– Лавовые потоки? Но разве они не в многих милях на юг от нас?

– Да, но всегда есть проблема токсичных испарений. Доктор Гастингс, представитель Тромбо в обсерватории, считает, что больше лавы течет ниже юго-западных разломов, хотя эти выбросы еще не достигли поверхности.

– Они текут через лавовые трубы! – догадалась Элеонора.

– Именно так.

Покачав головой, она завела мотор и повела джип по длинной аллее, мимо кортов для игры в теннис и рядов бугенвиллей. Она увидела людей на поле для гольфа и одинокого садовника в низко надвинутой шляпе за работой, но более им никто не встретился. За полем дорога уходила в лавовые поля, но под ярким дневным небом и при открывающейся вдали панораме на предгорья Мауна-Лоа черные нагромождения ауа уже не показались ей дикими и зловещими – как ночью, когда Элеонора была с Корди.

Когда они выезжали за ворота, из будки контрольно-пропускного пункта им помахал охранник.

– Кто-то еще работает, – заметил Пол.

– А что, люди не выходят на работу?

– Да, некоторые бастуют. А кто-то просто получил отгул.

– Это из-за вулкана или из-за этих странных событий?

Они выехали на Одиннадцатое шоссе и двинулись на юг. Элеонора различала вдали скалы и полуостров, мимо которых недавно пробегала.

– К вулкану здесь все привыкли. Это из-за странных событий.

Они ехали на юг, к Пуухонуа-о-Хонаунау; за придорожным селом Килуа местность потянулась почти необитаемая. Единственными признаками жизни были дороги, уходящие на восток, к городкам Хупулоа и Милолии. Пол сказал, что их население уже эвакуировали.

Задолго до того, как впервые показалась лава, Элеонора изумилась изобилию дыма и пара вокруг. Слева от дороги вставала стена сизого дыма, а прямо впереди возвышался обелиск из кипенно-белого пара высотой не меньше четырех тысяч метров. Впечатляющее дело – продолжать движение навстречу столь переменчивому небу.

Признаков дорожной блокады почти и не было. В какой-то момент джип разогнался до сорока миль в час. Ветер развевал короткие волосы Элеоноры. Но вот уже за очередным поворотом показались четыре оранжевых, по форме напоминающих козлы для пилки дров барьера и две патрульные машины с мигалками, перекрывающие проезд в двухстах ярдах впереди. Элеонора сбавила скорость и остановилась рядом с офицером, стоявшим у первой гряды заграждения.

– Дорога закрыта, мэм, – сказал этот гаваец, на чьем смуглом лице ярко выделялись ослепительно-голубые глаза. – Поток лавы проходит здесь и немного дальше на восток, так что вам лучше вернуться. О, привет, Пол!

– Юджин! – поприветствовал знакомца Куали. – Я удивлен, что здесь мало туристов.

– С нас хватит, – улыбнулся офицер. – До сегодняшнего утра иные крупные отели отправляли полные автобусы. Но есть вероятность утечки газа и новых потоков там, откуда вы пришли, поэтому людей перестали посылать. Большинство туристов селятся на стороне Хило. А тут только вертолеты барражируют.

Одна винтокрылая машина и впрямь пролетела низко над лавовыми полями, кружа у столба пара, господним перстом нависшего над дорогой.

– Могу ли я показать миссис Перри, как выглядит пахоехо, будучи свежим?

– Конечно, – разрешил офицер. – Припаркуйтесь на краю, но не подходите слишком близко. Сегодня утром женщина из автобуса, идущего из Мауна-Ланаи, упала без сознания, надышавшись серы. Пока температура там высокая, пары довольно плотные.

Пол кивнул. Элеонора припарковала машину. Они прошли по шоссе мимо ворот и патрульных машин.

– Невероятно! – воскликнула Элеонора.

Иначе слова было и не подобрать – к востоку, немногим более чем в миле от них, восьми-десятифутовый слой серой лавы, сползающей с Мауна-Лоа к побережью, покрывал шоссе. Волнистая серая поверхность до сих пор дымилась. Когда густые пласты пахоехо достигли асфальта шоссе, оранжевое свечение активной лавы было хорошо видно, словно отблеск света под дверью. Из липкой массы, которая потрескивала и шевелилась, вылетали и плыли в потоке раскаленного воздуха крошечные искры. Поток скрипел, усыхая в ходе остывания; трава возле него горела или дымилась. Кустарник по обеим сторонам шоссе сгорел напрочь, оставив после себя головешки. К счастью, дым удалялся от них на юг, но из-за невыносимой жары им пришлось остановиться футах в двадцати. На глазах Элеоноры складки и изгибы лавы треснули, как яйцо; желток расплавленного огня растекся по шоссе и обугленной траве. Все, чего коснулась эта жидкость, сгорело.

– Невероятно, – повторила Элеонора, прикрывая лицо от жары.

– Вчера утром этот поток лавы пересек шоссе, – сказал Пол. – По крайней мере, пять потоков лавы пересекают дорогу к югу и востоку от того места, где мы находимся.

Элеонора взглянула на отрог вулкана, почти полностью скрытый дымом.

– И власти острова не видят, что грядет?

– В общем и целом – скорее видят, чем нет. Но этот конкретный поток вытек из лавовой трубы, что выше по холму на несколько миль отсюда, и застал всех врасплох. Вот почему эвакуировали Милолии и Хупулоа. Власти просто не уверены, какие сюрпризы таит в себе вулкан.

Элеонора посмотрела на юго-запад, где поднималось облако пара.

– Увидеть бы это с моря…– Оглянувшись на полицейских, она спросила: – Значит, мы не сможем увидеться с вашими друзьями-кахуна?

Пол Куали задумался.

– Может, есть способ. Зная, что из себя представляют эти старики, я не думаю, что они позволят властям-хоуле согнать их со своей земли. Но мы должны пересечь это. – Он указал вправо, на стену дыма и огня между шоссе и берегом.

– Пересечь это?– удивленно ответила Элеонора.– Старую ауа?

– Нет. – Голос Пола был спокойным. – Свежую лаву. По крайней мере, первый слой.

– Как это возможно?

На ее глазах еще одно серое яйцо взорвалось струей жидкого огня.

Пол пожал плечами:

– На джипе мы можем, по крайней мере, подъехать ближе, а там уже решим. Это единственный способ повидать жрецов. Тут уж думайте сами, стоит ли оно того.

Элеонора смерила ученого долгим взглядом. Воздух между ними плыл и коробился от волн адского жара. Если он хотел отговорить ее от авантюры, не ввязываясь в спор, это был довольно-таки умный способ. Умный, но не обязательно – действенный.

– Мы едем, – подытожила она решительно, и они заспешили назад к джипу.

Корди была на полпути к матрасу мальчика, когда увидела тень в воде. Та была куда ближе к перепуганному ребенку, чем к ней, спокойно нарезая круги в пятнадцати футах от поверхности. Подводное нечто было белым. Даже издалека Корди могла видеть огромный рот и ряд острых зубов. Мальчик на пляже был прав – самая настоящая акула.

Она начала грести быстрее, чувствуя, как вода брызгает ей на лицо и руки. Теперь, войдя в нужный ритм, Корди чувствовала, как каноэ из стекловолокна скользит по воде, пока она двигает его верными, рассчитанными движениями – вправо-влево, вправо-влево. Мышцы ее спины сопротивлялись этакой встряске, предплечья заныли. Она почувствовала резкую боль внизу живота, от которой мучилась после операции, – и прогнорировала ее, как делала уже несколько недель. Подавшись вперед, она гребла сильнее.

– Осторожно, акула! – закричал паренек, который был уже менее чем в десяти метрах от нее и чуть не упал с надувного матраса, указывая на источник угрозы.

– Осторожней сам! – крикнула Корди в ответ, гребя на последнем издыхании. Каноэ продолжало плыть по волнам, а она отдышалась и ощутила течение, которое так далеко отнесло мальчика. Если она сейчас ему доверится, если снова не возьмется за весло, волны быстро утащат ее и паренька к высоким коралловым рифам всего в тридцати ярдах от них. Отсюда удары волн о рифы звучали как пушечные выстрелы. Она оглянулась, морщась от боли в обгоревших плечах: берег Мауна-Пеле казался небывало далеким.

– Держись! – крикнула она мальчику. – Не упади!

Матрас наполовину сдулся, и мальчик держался уже не столько на нем, сколько на отчаянном желании остаться как можно дальше от воды. Он был тощим и незагорелым, с веснушками на спине и впалой грудью. Его короткие светлые волосы слиплись в мокрые пряди.

– Акула вернулась! – завопил он, указывая на участок воды между лодкой и матом.

Корди оглянулась, чтобы рассмотреть то, что было в воде. Существо ушло глубже, футов на двадцать вниз, но вода была прозрачной, и ей прекрасно была видна ощерившаяся пасть морской хищницы. Но за пастью вместо обтекаемого корпуса акулы и безошибочно узнаваемого раздвоенного плавника находилось нечто бесформенное, белое, с какими-то придатками.

Больше всего существо внизу походило на человека, плававшего лицом вниз – с чем-то вроде акульей пасти прямехонько на спине.

– Держись за матрас! – крикнула Корди. – Не двигайся! Я сейчас тебя сниму!

– Нет! – завопил мальчик, явно боясь потерять шаткое спасительное равновесие.

– Я не потяну тебя, пока не будешь готов! – заверила его Корди. Солнечный свет играл на воде, заставляя ее щуриться. Она приставила ладонь козырьком к глазам. В том месте, где она находилась, волны шли выше и шире, отчего каноэ то вздымалось на метр над матрасом, то «падало» ниже. И это – при том, что океан под ней явно не бушевал, а так, развлекался. – Держись! – добавила она, мягко гребя, уже не вполне уверенная, что сможет поднять мальчишку на борт в нужный момент. Каноэ предоставляло не так уж много места – как для маневра, так и для еще одного пассажира. Но что-то предпринимать нужно было срочно – надувной матрас очень быстро терял воздух.

– Осторожно! – снова закричал мальчик в тот самый момент, когда что-то с огромной силой ударилось о днище каноэ.

Синее небо будто подпрыгнуло навстречу ее глазам. Плеск воды внезапно усилился и приглушился одновременно. Корди поняла, что не успела глотнуть воздуха и лодка перевернулась. Она сразу поняла, что что-то заставило ее сползти с борта: она видела такое по телевизору сто раз, в репортажах о состязаниях по гребле, но там гребец – обычно дюжий молодой парень – моментально брал ситуацию под контроль и заскакивал обратно. Корди попыталась это сделать, но вес каноэ лишь надавил на нее сверху. Стекловолокно оказалось жутко неухватистым, и она больше барахталась под опрокинутой плоскодонкой, чем как-то исправляла положение.

Корди почувствовала, как последний воздух выходит из ее легких и рассыпается в воде каскадом серебряных пузырьков. Перед глазами стали расширяться черные пятна. Она не умела плавать – это факт. Но если ей хотя бы удастся ухватиться за корпус каноэ, она сможет добраться до мальчика, толкая эту штуку перед собой, как поплавок.

Дневник тетушки Киндер…

Мысль о том, что он утонет вместе с сумкой, лишь усилила ее ужас. Сердце бешено забилось. Грудь заболела от желания глотнуть наконец-то воздуха.

Страх придал ей сил, и каким-то титаническим, невообразимым усилием она сумела мощным толчком снизу не только перевернуть, но и выправить каноэ. На короткое время Корди подняла голову над волнами, вдыхая полной грудью, а потом нырнула обратно. Странная акула все еще кружила где-то рядом, напоминая о себе мельтешащими резкими маневрами, а вот упавшую с борта сумку она увидела далеко не сразу – соломенный баул качался в стороне, мало-помалу пропитываясь водой и погружаясь все ниже. Корди сделала еще один толчок и, к своему удивлению, поняла, что на воде держится довольно прочно. Она перевернулась на спину, раскинула руки и ноги, как это делают пловцы, и в несколько суматошных гребков достигла цели. Подняв сумку над головой, словно дикарский трофей, она швырнула ее в сторону каноэ – и издала победный крик, поняв, что попала и закинула проклятую вещь точнехонько на борт.

Теперь оставалось лишь закинуться туда самой.

Что-то большое и белое проплыло прямо под ней.

Проворно, точно какая-нибудь русалка, Корди рванулась к лодке. Все же отсутствие привычки к воде сказывалось – перед тем как забраться на борт, она изрядно наглоталась воды. Но, прокашлявшись, она обеими руками вцепилась в борта, фиксируя положение.

Полбеды миновало.

Мальчик исходил на крик слева от нее. Корди протерла глаза и увидела, что он все еще показывает пальцем куда-то перед собой. Его матрас наполовину ушел под воду.

Из воды высунулись руки, схватили каноэ с двух сторон и стали его раскачивать. Корди рефлекторно подалась вперед, чтобы не упасть. Руки, сильные, загорелые, закрутили и отбросили лодчонку вправо. Корди изо всех сил ударила веслом.

На этот раз она не упала в воду. Дикое усилие помогло ей выправить и удержать каноэ. Мальчик ушел в воду почти по грудь; только концы матраса остались на поверхности и торчали, будто сломанные крылья.

– Рядом! – закричал он, и лодка завертелась волчком.

Новый сильный удар – и Корди услышала треск ломающегося стекловолокна. Каноэ мотнуло вбок. Белая фигура вспенила воду и снова ушла в глубину. Корди увидела трещину в корпусе чуть выше ватерлинии; зубы акулы откусили пятидесятисантиметровый кусок. Тень под водой обогнула все еще кричащего мальчика, издевательски коснулась его ног – ни одна акула не вела б себя так, – и поспешила обратно ко второй жертве.

Корди слепо пошарила рядом с собой рукой. Какое-то время она не могла нащупать сумку и подумала даже, что та снова очутилась за бортом. Потом сумка ей попалась-таки, и она, покопавшись, ощутила знакомую рубчатую рукоятку револьвера 38-го калибра, принадлежавшего ее первому мужу.

Зубы скрежетали о борта каноэ, во все стороны брызгала мелкая стекловолоконная крошка. Корди снова чуть не упала, но вытянула руку с пистолетом, чтобы та не нырнула в воду, когда лодчонку качнуло в другую сторону. Кое-как она прицелилась в белую тень под водой, плывущую к матрасу. Теперь из воды торчала только голова мальчика.

Корди выпалила четыре раза в показавшийся над водой горб, прекратив огонь, едва акула подплыла слишком близко к мальчику. Какой-то жуткий миг она ожидала, что голова мальчика рывком уйдет под воду. Но акулообразная тварь скрылась, а мальчик все плакал, цепляясь за остатки матраса.

– Плыви! – крикнула она ему. – Сюда! Скорее!

Мальчик поплыл, но со стороны казалось, будто он даже не сдвинулся с места. Корди поискала глазами весло, но потом поняла, что не сможет вести треснувшее каноэ, держа в руке пистолет, да еще и целясь, и стала загребать воду свободной рукой.

– Держись! – Белая тень вырвалась из воды и вцепилась зубами в опустевший матрас. Раздался свист вырывающегося из дырок воздуха, и акула, поняв свою ошибку, рванулась вслед первой добыче. За мелькающими ногами мальчика Корди увидела раскрытую пасть с треугольными белыми зубами, человеческие руки, черные мокрые волосы. Она наконец-то улучила шанс прицелиться получше – и выпустила последние две пули, лишь чудом не задев мальчишку. По крайней мере одна настигла цель – Корди услышала тошнотворный шлепок, будто кувалдой зарядили по тухлому мясу, и акулообразное нечто скрылось под водой.

Мальчик доплыл до каноэ и перевернул бы его, врезавшись в борт всем телом, если бы Корди не перехватила его и не уложила внутрь, как цыпленка на противень. Она сунула разряженный пистолет в сумку, еще раз огляделась в поисках весла – и увидела, что его отнесло течением где-то на пятьдесят ярдов.

– К черту, – пробормотала она и начала грести руками. – Помогай, – приказала она мальчику, который распростерся на носу лодки, как белая лягушка, стараясь держаться как можно дальше от воды.

– Но там, в воде, все еще эта штука! – взвизгнул спасенный.

– Помогай, или я тебя скину, – сказала она ровным голосом, заставляющим поверить в ее искренность.

Мальчик начал энергично грести, шмыгая носом. В четыре руки они понеслись к берегу, преодолевая странное течение.

Дорога обратно на пляж должна была занять десять минут, но для Корди она длилась целую вечность. Она подумала о Сэме Клеменсе и его остановившихся часах и поняла, что, если бы у нее были часы, измеряющие ужас, они накрутили бы пару суток. И она, и мальчик то и дело оглядывались назад, проверяя то одну, то другую сторону; они ожидали, что в любой момент руки, голова или пасть человека-акулы покажутся из воды рядом с каноэ.

Но монстр больше не появился. Они спокойно достигли берега.

– Помоги мне вытащить эту… – начала Корди, но мальчик выпрыгнул из каноэ и пролетел ярдов десять буквально по поверхности воды, выскочив на берег, где его ждали родители и младший брат.

Мать с отцом, высокие и светловолосые, больше напоминавшие брата и сестру, сразу же принялись кричать на него. Паренек обнял маму за талию. Его брат смеялся и плакал одновременно.

Корди была уверена, что, если она попытается выбраться из каноэ, пока оно еще находится в воде, человек-акула схватит ее даже на берегу. Вцепится покрепче в филейную часть – и за нее и уволочет.

– Эй, помогите мне… – снова начала она, но семья уже уходила прочь. Родители, продолжая кричать, попеременно шлепали плачущего ребенка. –  Всегда пожалуйста, – протянула Корди, глядя им в спины.

Кое-как она вылезла из тесной лодки и встала на дно – здесь глубина была по колено. Никто на нее не нападал. Она оттащила каноэ на безопасный десяток метров от воды, тяжко опустилась рядом, осматривая. На левой стороне лодки виднелись две цепочки отметин от зубов, под которыми стекловолокно буквально раскрошилось в пыль. На корме пониже ватерлинии был выхвачен такой кусок, что только пластиковая внутренняя обшивка не дала лодке затонуть. Выглядело это так, будто кто-то откусил кусок от бутерброда… только рот едока должен был быть шириной фута этак в три.

На нее упала тень, и Корди подпрыгнула, а потом увидела, что это был спасатель, стоящий над ней, – один из тех двадцатипятилетних атлетичных Адонисов, с безупречным, ровным загаром, волосами с золотистыми прядями и бугорками пресса над поясом красных шорт.

– Какого черта вы сделали с нашим каноэ? – спросил он сердито, хватая ее за руку.

Корди, не торопясь, встала и вложила в удар все оставшиеся силы. Она метила в солнечное сплетение – и, очевидно, попала, так как красавчик издал звук, напомнивший ей свист выходящего из разорванного акулой матраса воздуха, да так и брякнулся на песок.

– Где ты шлялся, когда был нужен? – спросила Корди и плюнула на песок. Достав из лодки сумку, она открыла ее, проверяя, на месте ли пистолет, и радостно вскрикнула, когда поняла, что драгоценный дневник не промок насквозь. Чуть пошатываясь, она направилась к бару «На мели», такому прохладному и родному в тени пальм, – с сумочкой на плече и дневником в подрагивающей руке.

Бармен был толстым гавайцем примерно ее возраста. Он перегнулся через стойку и улыбнулся ей, когда Корди села на табурет.

– Привет, Эрни, – сказала она. – Четверку «Костров Пеле», и сделай их двойными. Ты, надеюсь, не забыл, что у меня все за счет мистера Тромбо? Давай-ка и себе что-нибудь намути.

Когда принесли напитки, Корди закусила соломинку и бережно, почти благоговейно открыла дневник тети Киндер, углубившись в чтение с места, на котором остановилась.

Глава 17

О Камапуа, великий кабан морей!

Дыбом щетина стоит на спине твоей!

О зверь, великая рыба, что рыщет в морях!

О юный бог, поселяющий ужас в сердцах!

Древняя песнь Камапуа, богу-кабану, который порой предстает в образе рыбы

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Хотя дождь кончился, казалось безумием покидать сухую и освещенную хижину по совету раненого туземного юноши, настаивающего, что безобидные птицы – братья и шпионы демона Пана-эвы. Тем не менее мы пошли.

Перед нашим уходом завязался очень оживленный, все сильней разгорающийся спор между преподобным Хаймарком и мистером Клеменсом. Первый называл слова юноши вздором, языческим суеверием, в то время как журналист настаивал на том, что половина случившегося с нами за эту ночь может показаться языческим суеверием. Наконец оба мужчины повернулись ко мне.

– Мисс Стюарт, не могли бы вы вернуть этого… человека искусства… в чувство? – запальчиво спросил преподобный Хаймарк.

Мистер Клеменс, фыркнув, сказал:

– Если у нас демократия – вы ведь верите в демократию, святой отец? – значит, вам принадлежит решающий голос. Рассудите нас, мисс Стюарт.

Я задумалась. Халеману смотрел на меня испуганными глазами. Наконец я сказала:

– Нам лучше идти. И как можно быстрее.

– Но, мисс Стюарт, глупо думать… – начал преподобный, лицо которого казалось еще краснее в мерцании свечей.

– Я голосую за то, чтобы уйти, – прервала я его протесты, – не из-за страха перед какими-то призраками, а из-за того, что у нас на руках раненый, которому необходима помощь… и из-за того, что видел мистер Клеменс. Мы на святом… – ну, разумнее сказать, «нечестивом», – капище язычников, вокруг которого бродят эти Ходоки. Кем бы они ни являлись на самом деле, они явно враждебно настроены.

Преподобный Хаймарк открыл рот, явно намереваясь возразить.

– Мальчик говорит, что в миле отсюда есть деревня, – продолжала я. – У него там родственники, и там живет так называемая жрица Пеле, кахуна. Она наверняка знакома с туземной медициной и сможет ему помочь. Если я в самом деле имею решающий голос, я голосую за то, чтобы добраться до этой деревни.

– Вот-вот, – сказал мистер Клеменс.

Я хмуро посмотрела на него, собирая свои немногочисленные пожитки.

– Повторяю – я не боюсь ни одного мужчины, – сказала я. – Тем более – безбожного мужчины, сотканного из тумана.

Мистер Клеменс покраснел и прикусил свою остывшую сигару.

Мы выдвинулись в темпе, но без суеты. Лошади выказывали тот же страх, что и раньше, при приближении Ночных Ходоков, и мужчинам пришлось помочь мне влезть на моего обычно спокойного Лео. Мальчика мистер Клеменс усадил на седло перед собой.

Признаюсь, что затаила дыхание, когда мы выбрели на тропинку между каменными стенами, полубессознательно ожидая, что кто-нибудь из богов или мертвых вождей, о которых рассказывал мистер Клеменс, выйдет оттуда и набросится на нас. В этаком мраке мы бы не разглядели бы за этими древними, пропитанными кровью камнями даже целую орду каннибалов.

Никто нас, впрочем, не тронул. Халеману указал нам еле заметную тропинку на восток, и мы опять двинулись вверх по склону вулкана: мистер Клеменс с мальчиком во главе, за ними я на своем верном Лео, в хвосте – преподобный Хаймарк. Я поминутно оглядывалась, чтобы удостовериться, что никакое чудище с акульей пастью на спине не стащило его с лошади и не подбирается ко мне. Было темно, но я могла разглядеть низкий силуэт священнослужителя и ясно слышала его астматическое дыхание.

Через некоторое время звезды засияли во всем своем тропическом великолепии, и даже в их тусклом свете я смогла разглядеть кустарники и цветы, которыми был усеян вулканический ландшафт вокруг нас: охиас и охелос (разновидность черники), садлерии, полиподиумы, серебристую траву и великое множество луковичных растений с гроздьями из ягод, которые, казалось, светились мертвенно-синим цветом в сиянии звезд. Здесь росли различные разновидности пальм – хотя кокосовых не было – и изобилие кустарников, папоротниковых деревьев, свечных орехов и хлебных плодов, но по мере того, как мы поднимались, эта растительность все чаще уступала место сначала едва заметным, а затем доминирующим потокам и руслам вязкой лавы, называемой пахоехо. Мы двигались медленно, мальчик Халеману, казалось, очнулся от полудремы, чтобы указывать дорогу, а наши лошади с большой осторожностью ступали по уступам и террасам из заросшего кустарником базальта.

Однажды, примерно на полпути к нашей цели, мы все остановились и прислушались, услышав на некотором расстоянии позади ритмичный шум, как будто большая группа мужчин что-то напевала себе под нос, или, возможно, шум прибоя – хотя мы уже были далеко от берега.

– Ходоки? – прошептал мистер Клеменс, но мальчик не ответил, да и остальные из нас – не смогли.

Мы пришпорили лошадей и продолжили путь.

К рассвету мы добрались до деревни, хотя это было слишком громкое название для полудюжины жалких хижин, где, казалось, никто не жил. Нигде не горел огонь, и ни одна собака не выбежала нам навстречу. Мы застыли на лошадях, почти уверенные, что те, кто расправился с преподобным Уистлером, добрались и до родственников Халеману.

Но тут мальчик сбивчиво заговорил по-гавайски, и я уловила в потоке певучих звуков слова «хоуле», «ваи лио» («напоить лошадей») и «ка-уакаи-о-капо» (термин, как я помнила, обозначавший Ночных Ходоков).

Внезапно из темноты к нам метнулась дюжина теней, со всех сторон потянулись скорые, но невраждебные руки. Я позволила им снять себя со спины Лео и усадить на траву. Мистер Клеменс и преподобный пытались протестовать, но тоже были спешены.

Халеману снова заговорил. Ему ответил сиплый старческий голос. Без дальнейших пересудов нас подняли и отвели в ближайшую и самую большую хижину.

Оказалось, что деревня вовсе не пуста. Восемь старцев, три сравнительно молодые женщины и древняя как мир «туту», что значит «бабушка», вошли в хижину вслед за нами и уселись вдоль стен. Их лица были еле видны в свете двух коптилок с маслом свечного дерева. Нас усадили напротив, причем Халеману оказался в самом темном углу. Старик, севший напротив преподобного Хаймарка, заговорил снова. Его шамкающую речь было бы трудно понять, даже если бы он говорил по-английски, но Халеману легко перевел:

– Дедушка спрашивает, почему вы путешествуете в такую недобрую ночь.

За нас ответил мистер Клеменс:

– Скажите ему, что мы едем в деревню, где жил преподобный Уистлер.

Старик сказал еще что-то.

– Дедушка говорит, что там все убиты. Никого не осталось в живых. Это теперь плохое место. Капу.

Преподобный Хаймарк попросил:

– Спроси, кто убил проповедника и людей в деревне.

Халеману заговорил медленно, тщательно подбирая слова, и на этот раз ответил ему уже другой старик.

– Мой другой дедушка говорит, что один кахуна молился об их смерти.

– Молился о смерти? – недоверчиво переспросил преподобный.

– Да, – подтвердил Халеману. – Но хоуле не умерли, а только заболели. Тогда мои дедушки древними заклинаниями открыли ворота Милу, чтобы ипа, капуа и сам Пана-эва прогнали белых.

– Прогнали нас? – спросил мистер Клеменс.

– Да, – сказал Халеману и открыл глаза. – Деды наказали моему дяде и другим воинам привести вас сюда для жертвоприношения. Как самому младшему из кахуна, мне дозволили пойти. Нам просто не повезло, что во время нашего короткого броска мы столкнулись с Ночными Ходоками. Они пощадили меня, потому что я ношу имя самого знаменитого из всех аумакуа, которые служат Пана-эве.

Мистер Клеменс и преподобный Хаймарк попытались вскочить на ноги, но старик, стоявший у двери, сделал жест мизинцем, и двое сильных мужчин упали, как будто на их спины взвалили огромную тяжесть. Как они ни старались, они не могли подняться. Я и не пыталась.

– Халеману… – воззвала я к мальчику.

– Замолчи, женщина, – сказал ребенок властным голосом, который звучал гораздо глубже, чем должен был бы звучать голос любого подростка.

Старики начали петь. Звук, казалось, проник в мое тело подобно наркотику, стены хижины начали колебаться в свете свечей, и мои веки внезапно отяжелели. Я видела, как мистер Клеменс и пастор Хаймарк изо всех сил пытаются справиться с гипнотическим песнопением – и им в этом деле везет не больше, чем мне.

В этот момент я повернулась, чтобы посмотреть на Халеману. Тело мальчика, казалось, покрылось рябью, как далекий мираж в пустыне в полдень, а затем плоть будто потекла и сдвинулась, размягчаясь, и стекла, как темная вода в невидимый сток.

На место плоти пришла мгла. Мгла разливалась и текла. Мгла поднялась и приняла обличье странного мужчины, который ростом был велик. Того мужчины голова касалась даже потолка, что в десяти футах над нами качался, будто в ритм с словами коварных сморщенных жрецов.

И когда раздался новый голос, он донесся из тумана вместе с эхом рыка огромного зверя, надвигающегося на нас будто из длинного туннеля.

– И теперь я заявляю права на то, что принадлежит мне! Капу о мо, хоуле канака!

Туман в обличье человека ринулся вперед, в самую гущу тел.

Элеонора выехала обратно на Одиннадцатое шоссе и довела машину до поворота на Милолии и Хупулоа. Узкую дорогу преграждала полицейская баррикада.

– Объехать нельзя, – заметил Пол Куали. – Ауа порежет нам все шины. – Он вылез из салона, подошел к заграждению и с усилием отодвинул в сторону баррикадирующие «козлы».

Дорогу окружали те же лавовые поля, что отделяли Мауна-Пеле от шоссе. Элеонора ехала медленно, ожидая, что вот-вот очередной полицейский патруль преградит им дорогу и заставит вернуться. Другие машины им не попадались.

Милолии с виду оказалась гавайской рыбацкой деревушкой, застывшей во времени. Несколько домов выглядели пустыми и тихими, а к двери единственного общественного учреждения, универсального магазина, крепилось большое полицейское уведомление об эвакуации, предупреждавшее также и о наказаниях за мародерство. Ветер переменился, и дым теперь плыл между кокосовыми пальмами и над маленькими домиками с крышами из оцинкованной стали. Каноэ с выносными аутригерами стояли на тенистом пляже. Лучи солнечного света пробивались сквозь стелющийся дым, тем самым делая эту сцену невыразимо прекрасной для Элеоноры.

– Выедем-ка на дорогу, идущую параллельно пляжу, – сказал Пол Куали. «Дорога» оказалась едва заметной колеей среди тропической зелени. – Люди здесь реально рыбачат, – добавил он. – Это одна из последних подлинных рыбопромысловых деревень на Гавайях. Они получают доход и от выращивания папоротников, но землю для этого приходится завозить. Сами видите, эти лавовые поля не слишком плодородны.

Элеонора кивнула. Дорога оставила позади пышную зелень, проходя теперь среди безжизненных черных пластов лавы. В сотне ярдов справа о прибрежные скалы колотились белые барашки волн. Меньше чем за милю в стратосферу ввинчивалась стена дыма от лавового потока. Чад густел, клубясь между базальтовыми утесами, будто туман. Элеонора продолжала ехать на юг, стараясь не проколоть шины о пересекавшие тропу выступы ауа. Несколько минут спустя, когда дорога почти совсем потонула в смоге, Пол сказал:

– Приехали.

Они оставили джип и пошли вперед. Здесь тот же лавовый поток, что они видели на шоссе, был в два раза выше, наползая на старые пласты ауа и пахоехо. Элеонора молча смотрела на шипящую и потрескивающую борозду лавы, вздымающуюся на высоту десяти футов, а на востоке и западе теряющуюся за пеленой испарений. Кусты и маленькие деревья по обе стороны лавового потока были сожжены или еще тлели, запаленные свежей лавой, расплескивающейся из легиона трещин. Запах напомнил Элеоноре о сжигаемых листьях, но за ним ощущался и другой подтон, незнакомый и опасный, – зловоние серы и токсичных паров.

– Надеюсь, мы не поедем через это, – сказала она.

Пол отступил назад, закрывая лицо красным платком. Его глаза слезились.

– Джентльмены, которых вы хотели видеть, живут в полумиле отсюда.

Элеонора недоверчиво взглянула на него:

– И вы думаете, что они еще здесь?

– Они упрямые ослы, – с легким недовольством бросил Пол.

– Я тоже из этой породы, – сказала Элеонора, бредя вдоль потока и выискивая место, где оранжевый отсвет свежей лавы был слабее всего. Найдя такое, она подошла как можно ближе и осторожно поставила ногу на серый остывающий пласт. Он, само собой, оказался нестерпимо горячим – она даже пожалела, что не надела что-нибудь посерьезнее легкой прогулочной обуви. Но подошвы, слава богу, не потекли, и корка лавы не проломилась под ее весом.

– Я попытаюсь перейти, – сказала она, поднимаясь на гребень остывающей лавы.

Пол Куали издал протестующий возглас, но последовал за ней.

Элеонора шла медленно и очень осторожно, как будто переходила бурный поток по скользким скалам. Вокруг нее дышали жаром трещины, в которых клокотала свежая лава. Из трещин вырывались сернистые газы, смешиваясь с дымом и паром, напрочь затмившими солнце. Она чувствовала, как подошвы размягчаются под ее весом, и старалась идти как можно быстрее, не думая о том, что случится, если «скорлупа» вдруг проломится под ней.

– Под нами, – окрикнул ее Пол на середине пути, – самая настоящая река огня. Если выражаться метафорически, мы ходим по охрененно тонкому льду.

– Вот уж спасибочки, – сердито откликнулась Элеонора, кашляя от забившей глотку вонючей гари. – Я как раз пыталась забыть сей увлекательный факт.

Она сделала еще шаг. Справа от нее лавовая змея с шипением и треском, похожими на радиопомехи, выкрученные на максимальную громкость, сползала в Тихий океан.

Один раз поверхность все же треснула, и Элеоноре пришлось буквально запрыгнуть на более высокую глыбу лавы, чтобы спастись от жара и спумулита, хлынувшего прямо из трещины. Пару минут она простояла, не в силах совладать с дрожью. Ей всегда казались удивительными приключения тети Киндер стотридцатилетней давности – с тех пор, как она прочитала дневник, – но только теперь она могла по достоинству оценить мужество и силу духа женщины, которая прогулялась по дну кратера во время извержения. Возможно, вкус к безумствам передается в их семействе из поколения в поколение, на генетическом уровне. Еще шаг… и еще.

Возгорания на северной стороне потока затрудняли проход, но в конце концов она спрыгнула с лавовой террасы на пригорелую траву. Элеонора отошла подальше от жара и встала на твердый камень, чувствуя пульсацию в ногах. Одновременно ей казалось, что она вот-вот взлетит – обычное следствие выброса в кровь адреналина.

С ней поравнялся Пол. Все лицо у него было в саже. Видимо, и она сама сейчас была не менее чумазой.

– Нам придется так же возвращаться, – сказал он. – Хорошо еще, если лава за время нашего отсутствия не зальет джип.

Элеонора сделала глубокий вдох. Ей в самом деле надо было поставить машину чуть подальше от потока. В обращении с привулканическими зонами ей явно пока недоставало практики. Ну ничего, научится еще – иначе-то как. Они пошли по еле заметной тропинке, продолжающейся и по эту сторону огненной реки.

Жрецы-кахуна встретили их на пороге своего старого трейлера модели «Эйрстрим». Оба были гавайцами лет семидесяти с виду, в идентичных джинсах, выцветших рубашках и ковбойских сапогах. Схожесть лиц, нарядов и манер заставила Элеонору подумать, что они близнецы.

– Алоха, – бросил тот из них, что курил сигару – зрелище почти неправдоподобное среди густых клубов дыма, затягивающего небо, океан и все вокруг. – Мы вас ждем. – Он выплюнул табачный ломтик и растер его ногой. – Уйдем с плохого воздуха.

Трейлер внутри пропах кухней и старой ветошью. Все четверо кое-как втиснулись за обеденный стол: Элеонора с Полом – с одной стороны, кахуна – с другой. В другом конце трейлера на продавленной кушетке сидела старуха с длинными седыми волосами. Элеонора кивнула ей, мужчины же, включая Пола, не обратили на нее никакого внимания.

– Элеонора,– представил Пол,– это мои дядюшки – Леонард и Леопольд Камакави. Капуна, это доктор Элеонора Перри. Она хочет с вами поговорить.

Леопольд – тот, что курил, – положил руки на стол в древнем жесте приветствия и улыбнулся. Несколько зубов у него отсутствовали, но остальные казались профессионально отбеленными.

– Доктор, значит. – Он удовлетворенно кивнул. – Хорошо, что вы приехали. У меня как раз разнылось плечо. Старая рана, понимаете…

– Я – не тот док… – начала Элеонора и тут поняла, что старик шутит. Она ответила ему улыбкой. – Вы можете снять рубашку. Здесь так жарко.

Он замахал руками:

– Нет-нет! Махало нуи, но я дал слово никогда не сымать рубахи перед красивыми женщинами… покуда не напьюсь. – Тут же он достал с полки бутылку и четыре пыльных бокала.

Леонард Камакави не улыбался.

– Пол,– спросил он,– это твоя новая ипо? Тебя что, вела кахао?

– Нет, капуна. Доктор Перри просто мой гость. – Элеоноре Пол объяснил: – «Капуна» значит «дед», «старец», но может означать еще и «мудрый». Иногда употребляется из лести.

Леопольд хихикнул.

– Вольем-ка немного мудрости. – Он расплескал по бокалам темную жидкость.

Присутствующие чокнулись бокалами и выпили. Пары спирта ударили Элеоноре в нос, пока напиток прожигал путь по ее пищеводу в желудок. Ей показалось, что на вкус это напоминает сырой керосин.

– Что это? – спросила она, когда снова обрела дар речи.

– Околехау,– усмехнулся Леопольд,– что в переводе означает «железный зад». Его готовят из корня чи. Раньше мы варили его в железных горшочках для ворвани. Вот откуда происходит часть названия «хау» – «железо».

– Что ж, оно едва не перевернуло меня кверху «околе», – призналась Элеонора, делая еще глоток.

Даже суровый Леонард присоединился к всеобщему смеху.

Леопольд налил еще в ее бокал и спросил:

– Чего же вы хотите от нас, стариков, доктор Элеонора Перри?

Элеонора перевела дух и решила разыграть все свои карты.

– Пол сказал мне, что вы – кахуна.

Двое стариков посмотрели на нее безо всякого выражения. Элеонора восприняла их молчание как согласие.

– В таком случае,– продолжала она,– мне любопытно, кто вы – кахуна ана’ана или кахуна лапа’ау. – За первым титулом скрывался колдун, повелевающий «злой магией» и темными силами, за вторым – знахарь, способный исцелять людей духовно и физически.

– Но зачем вам это? – спросил Леопольд, снова обнажив свои белые зубы. – Неужто вы хотите, чтобы мы кого-то замолили до смерти?

Леонард сделал еле уловимый жест, как бы одергивая своего близнеца.

– Есть кахуна, которые разделяют обе стороны силы, – тихо сказал он.

Элеонора медленно кивнула.

– И близнецы, у которых силы – общие? – уточнила она.

Старики ничего не сказали.

– Это, конечно, не мое дело… – начала она.

– Верно, верно,– с улыбкой сказал Леопольд Камакави и отхлебнул околехау.

– …не мое дело, но мне кажется, вы попытались вымолить смерть курорту Мауна-Пеле. Мне кажется, вы открыли Милу и выпустили заключенных там демонов – Пана-эву, Нанауэ, Ку и других. Мне кажется, что из-за вас гибнут люди и вы должны это остановить. – Элеонора замолчала, чувствуя, как колотится в груди сердце. Она вдруг ясно осознала, что находится вдали от цивилизации, в окружении трех мужчин, причастных к колдовству, посреди цепи разлившихся огненных рек. Она уже думала об этом, когда оставила на столе записку для Корди.

В наступившей тишине ясно слышались треск и шипение лавы, стекавшей в океан в четверти мили от них. В закопченное окошко Элеонора видела только вьющийся дым, из-за чего казалось, что трейлер вместе с пассажирами воспарил к облакам. Почему бы и нет? Есть же в сказках ковер-самолет, почему бы не быть и летающему трейлеру. И летит этот старый американский «Эйрстрим» сейчас куда-нибудь к кратеру… где кахуна принесут ее в жертву.

«Успокойся, – велела она себе. – Возьми себя в руки».

Наконец Леонард сказал:

– Мы не хотели гибели людей. Можете в это поверить.

Леопольд пожал плечами, отпил еще глоток «железного зада» и добавил:

– По правде говоря, мы и не думали, что старые заклинания сработают.

Пол тронул ее за руку:

– Так поступили не только дядя Леонард и дядя Леопольд. Кахуна со всех островов одновременно прочли древние молитвы. Это я во всем виноват. Я сказал им, что нет другого средства – после того, как американский суд отказался признать наши права.

Леонард покачал головой:

– А я говорил, что нельзя так. Дьяволам этой земли должно оставаться под землей. – Он отпил большой глоток.

«Леонард – кахуна-лапа’ау, целитель,– поняла она вдруг.– А вот с темной силой накоротке – улыбчивый Леопольд, ана’ана».

Словно прочитав ее мысли, второй старик довольно кивнул.

– Можете вы положить этому конец? – спросила она.

Оба старика покачали головами.

– Все кахуна уже пытались, – сказал Леонард. – Заклинания открыли Милу, но не смогли его запечатать, равно как и не загнали местную нечисть под землю.

– А Пеле…

Леопольд безнадежно махнул рукой:

– Пеле сердита на нас. – Он указал на дым за окном. – И она нас не послушает.

– Уже несколько поколений она глуха к нам, – добавил Леонард. – Мы лишились исконных способов связи с ней.

Элеонора наклонилась поближе:

– А кахуна Пеле? Тайный орден жриц, которые раньше общались только с богиней?

– Откуда ты знаешь об этом, хоуле? – удивился Леопольд.

– Она читала. – В голосе Пола Куали сквозил еле заметный оттенок иронии.

Элеонора оглянулась на куратора и опять повернулась к близнецам:

– Разве же я не права?

– Права, да не совсем,– сказал дядюшка Леонард.– Сто лет назад у нас были кахуна Пеле. Но они все умерли, никому не открыв своих таинств. Никого не осталось с тех пор.

– Никого? – переспросила Элеонора, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ее тщательно продуманный план шел насмарку. Она оглянулась на женщину на кушетке, но ее взгляд оставался неподвижным. Элеонора подумала, что она, должно быть, слепа.

– Никого, кроме Молли Кевалу, – сказал Пол.

Дядя Леопольд фыркнул:

– Молли Кевалу – пупуле. Шарики за ролики.

– И она ни с кем не говорит, – добавил дядя Леонард.

Леопольд опять безнадежно махнул рукой:

– Она живет на вулкане, вдали от всех дорог. Чтобы добраться до нее, нужен не один день. Может быть, ее уже смело лавой.

– Но как она живет там? – спросила Элеонора. – На вулкане ничего не растет.

– Ее кормят женщины.– Леопольд опять фыркнул.– Они верят, что она обладает маной, и носят ей еду вот уже пятьдесят лет или больше. Но она всего лишь сумасшедшая – старая безвредная пупуле.

Элеонора вопросительно взглянула на Пола, но тот покачал головой:

– Молли Кевалу считает, что говорит с Пеле, но это же считает половина гавайских женщин, которые лежат в больнице Хило со старческим слабоумием.

– Но…

Пол остановил ее тем же повелительным жестом, что и его дядя:

– Элеонора, вы же слышали, что нельзя брать с вулкана ни одного камня, чтобы не разгневать Пеле?

– Конечно. Об этом знают все туристы. Богиня не любит, когда крадут ее лаву. А кто украдет – того неудача ждет, верно?

– Верно, – сказал Пол. – Поэтому каждый год рейнджеры из Национального парка вулканов получают по почте сотни камней. Большинство из них с материка, но теперь-то их со всего мира шлют… в наши дни особенно часто – из Японии. Туристы все-таки крадут их, а потом присылают обратно вместе с письмами, рассказывающими о том, как много в их жизни стало неудач с момента кражи. Четыре раза в год рейнджеры должны отвозить камни обратно к вулкану и оставлять их с подношением – обычно хватает и бутылки джина, – чтобы умаслить Пеле. Элеонора, они получают тысячи этих виновато возвращенных лавовых камней. Четыре раза в год туда едет процессия самосвалов, наполненных лавовыми породами.

– Ну и что?

– А то, что нет такого поверья. Нет никакого табу.

– Ничегошеньки подобного, – поддакнул дядя Леопольд.

– Я проследил происхождение этого суеверия в одной из своих статей, – продолжал Пол Куали. – «Древнее табу» было придумано в пятидесятых годах водителем автобуса, которому надоело выгребать из салона пыль и лавовую крошку.

Элеонора рассмеялась, чувствуя, как у нее в желудке переливается околехау.

– Это правда?

– Сущая правда, – сказал Пол.

Она так же сокрушенно махнула рукой.

– А при чем тут Молли Кевалу?

– Такая же легенда, ни на чем не основанная. В принципе, любая старуха на Гавайях может решить, что общается с Пеле. Никаких подтверждений этому нет. Молли прячется, вот ее никто и не сдаст в богадельню. Никому не мешает – и всех все устраивает.

– Где она живет? – спросила Элеонора.

– В Кау. В пещере на лавовом поле, далеко от дорог. Эту местность раньше называли Кахау-комо, потому что там растут только два дерева хау.

– «Хау»? Это железное дерево?

Леонард хмыкнул.

– Вы быстро все схватываете, доктор. Пещера Молли Кевалу – рядом с большущим камнем, который древние называли Хопоэ. Он стоит на таком маленьком основании, что даже ветер способен раскачивать его. Потому его и назвали Хопоэ – в честь легендарного плясуна из Пуны, учившего танцам саму Хииаку, младшую сестренку Пеле. – Он помолчал, потом закончил: – Камень рухнул, когда Пеле разгневалась на людей в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году.

Элеонора взяла стариков за руки, и они удивленно взглянули на нее из-за своих бокалов.

– Вы освободили этих демонов. Неужели нет силы, способной опять отправить их в подземное царство?

Безнадежный взгляд обоих служил достаточно красноречивым ответом. Старуха по-прежнему молчала.

Пол поглядел на часы.

– Пора возвращаться. – Он одним глотком опорожнил свой бокал. – Может, лава уже добралась до джипа.

Элеонора пожала плечами:

– Он все равно прокатный.

Выходя, она кивнула молчаливой старухе, удивленная, что ни Пол, ни другие как бы не замечают ее присутствия. Пейзаж снаружи оставался все таким же сюрреалистическим. Дым теперь струился быстрее, гонимый ветром с юга. От океана ясно слышалось шипение выкипающей при столкновении с лавой воды.

– Капуна, – сказал Пол, – лава течет быстро. Уже эвакуированы все селения отсюда до Мауна-Пеле. Может, вы поедете с нами?

Леонард Камакави покачал головой. Леопольд рассмеялся, и оба вернулись в свой трейлер.

На обратном пути лавовый поток показался еще более зыбким и опасным. Элеонора засомневалась, удастся ли его пересечь, но все случилось быстрее, чем она дала своим страхам волю. Дерево возле джипа уже горело, но сама машина ждала их невредимой.

– Нам нужно поговорить, – сказал Пол, когда они достигли Одиннадцатого шоссе и повернули на север. Полуденный свет отпечатал силуэт джипа на черной лавовой гряде по правую руку от них. Дым здесь был еще гуще, а запах серы – насыщеннее.

– Не вопрос, я вас слушаю, – сказала она.

– Марк Твен никогда не писал о том, как Ночные Ходоки построили хеиау на том месте, где сейчас стоит Мауна-Пеле. Мы… гм, кахуна знают об этом из песен и преданий, передаваемых из уст в уста. Вы узнали откуда-то еще, я ведь прав?

Она попыталась сменить тему:

– А вы полноправный кахуна, Пол?

Ученый печально улыбнулся. «Совсем как дядя Леонард», – подумала Элеонора.

– Я никогда не стану «полноправным». Западная образовательная система лишила меня требуемой для этого веры. Мои глаза, как и у многих хоуле, затуманил материализм.

– Но вы верите в то, что ваши дяди и другие сделали с Мауна-Пеле?

Пол в упор посмотрел на нее:

– Я видел пса… Ку… с рукой его жертвы. Видал и много всякого другого.

Элеонора не стала допытываться об этом другом. Вместо этого она спросила:

– Так как насчет вертолетной экскурсии?

Пол просиял:

– Вы все еще хотите?

– Конечно.

– Мой друг приземлится в Мауна-Пеле через несколько часов… перед закатом. Если, конечно, к тому времени курорт не эвакуируют или его не зальет сверху донизу лавой. Еще чем-то услужить могу?

– Скажите, кто та старушка? – спросила она, когда они подъехали к воротам Мауна-Пеле. Дыма здесь почти не было; с юга дул теплый сладковатый ветерок.

– Какая старушка? – смутился Пол. – Вы про Молли Кевалу?

Охранник узнал их и приветственно махнул рукой; они поехали дальше через черные поля аха. До берега было не больше двух миль, но и он, и курорт утопали в дыму.

– Нет, – сказала она. – Та старушка в трейлере с вашими дядюшками.

Пол странно посмотрел на нее:

– Какая старушка? Там больше никого не было.

– Ну что ж, трусы и лифчик на полу, – прорычал Тромбо. – Прелюдии закончены. Когда же мне дадут всунуть хер?

Уилл Брайант поморщился от вульгарной метафоры.

– Мистер Сато беспокоится о судьбе Санни, – ответил он.

– Вот дерьмо,– бросил Тромбо в сердцах. Несмотря на все это безумие, переговоры продвигались довольно успешно, в соответствии с планом. В три часа дня, после славного обеда на частной веранде седьмого этажа и демонстрации хулы пятью профессиональными танцорами, которых Тромбо привез с Оаху, они вернулись к переговорам. К четырем часам цена была установлена на уровне трехсот двенадцати миллионов долларов; сопутствующие документы пошли на оформление. Сато приволок с собой целую армию юристов; у Байрона Тромбо было восемь нанятых адвокатов в штате, но он так ненавидел путешествовать с ними, что поручил Уиллу Брайанту провести проверку бумаг самому – у референта имелось юридическое образование, как и у Бобби Танаки, и они вдвоем провели напряженный час, проверяя «мелкий шрифт» о сделке. К половине шестого контракты, готовые к подписанию, лежали на сверкающем столе из тика и красного дерева в конференц-зале президентского люкса.

Но Хироши Сато, видите ли, беспокоился о судьбе Санни Такахаши.

– Вот дерьмо! – повторил Тромбо раз этак в двадцатый за сегодняшний долгий день. – Есть вести от Фредериксона? Может, он уже нашел этого Санни, будь он неладен?

– Нет, – сказал Уилл Брайант. Он все еще просматривал копию контракта, который превращал курорт Мауна-Пеле в японский гольф-клуб и выручал его босса из серьезных финансовых затруднений. Очки в черепаховой оправе придавали Брайанту вид серьезного студента-юриста. Костюм от Донны Каран стоимостью в три тысячи долларов как нельзя лучше соответствовал этому образу.

– Есть что-нибудь о Бриггсе? – Тромбо печалила пропажа лучшего спеца охраны.

– Нет.

– А о Диллоне?

– Нет, он все еще отсутствует.

– Ты сказал Бики, чтоб уматывала?

– Не застал ее. Говорят, она пошла купаться.

– А что там с Майей?

– Она отказывается покидать курорт, сэр.

– Кейтлин?..

– Они с мистером Кестлером звонили в Нью-Йорк. Очевидно, они все еще думают, что могут заставить вас продать Мауна-Пеле по предложенной ими цене. Кейтлин дважды пыталась попасть в Гранд-Хале, чтобы повидаться с мистером Сато, но охрана не пустила ее.

Тромбо откинулся на спинку дивана; не снимая кроссовок, закинул ноги на столик.

– Я устал, Уилл. Мне надо отдохнуть.

Референт кивнул и перешел к следующей странице контракта.

– Вы уверены, что хотите, чтобы платеж Сато проходил через нашу развлекательную холдинговую компанию в Майами?

– Да, – сказал Тромбо. – Так с налогами будет проще всего – задекларируем убыток через «Майами Энтертейнмент», затем ликвидируем компанию. Я переведу основную часть капитала на счета «Твин Кайман», и мы продадим два казино в рамках одной сделки. Таким образом, мы амортизируем весь этот бардак по налогам, и так при мне останутся свободные деньги, которые я смогу вложить в слияние «Хьюз Сателлайт Кейбл Сервис», а вдобавок еще и рефинансирую сделку с Эллисоном.

Брайант кивнул:

– Возможно, сработает.

– Непременно сработает. – Тромбо сел прямо. – Как думаешь, Хироши не купится на историю, что Санни всю ночь развлекался с девочками, а сейчас где-нибудь откисает?

Брайант положил контракт на кофейный столик.

– Санни любит развлекаться, сэр. Но после этого всегда приходит на работу вовремя. Боюсь, мистер Сато вам не поверит.

– Бобби проверил прослушку?

В номерах японцев были установлены подслушивающие устройства. Все разговоры записывались на магнитофон, а потом их анализировал Бобби Танака, знающий язык.

– Он говорит, что мистер Мацукава против сделки.

– Старый пердун! Лучше бы эта штука сцапала его, а не Санни.

– Зато Иназо Оно за, а он – ближайший друг и советник мистера Сато.

Тромбо закрыл глаза.

– За четыре миллиона этот ублюдок Оно мог бы уговаривать и получше. Наверное, Сато обещал ему порядочный кусок курорта, если он будет торговаться до последнего.

– Наверное. Во всяком случае, все в порядке, кроме подписи.

– Подписать нужно сегодня. Проклятый вулкан дымит все сильнее. Не думаю, что нам удастся удержать дела под контролем еще хотя бы день. Сколько туристов осталось?

– Гм-м-м… – Уилл заглянул в блокнот. – Одиннадцать человек.

– Одиннадцать человек на пятьсот номеров. Шикарно.

– Мистер Картер предупредил их…

– Картер? Этот тип еще здесь?

– Да, сэр. Официально вы его еще не уволили, сэр.

– Возможно, я просто закажу его убийство, – сказал Тромбо. – Кстати говоря, этот жиртрест-гаваец с топором вместо мозгов все еще неподалеку?

– Джимми Кахекили?

– Точно. Он еще здесь?

– Он в столовой, ест пирожные. Топор все еще при нем. За ним следит Майлз.

– Отлично. Он может понадобиться, когда кругом ходят такие типы, как Кейтлин, Майрон Кестлер и этот, мать его, Картер. – Тромбо с застывшей улыбкой потер виски.

– Босс, у вас болит голова? – обеспокоенно спросил Уилл.

– А что у меня, по-твоему, еще может болеть – жопа, что ли? – огрызнулся Тромбо.

Тут, на счастье референта, ожила рация.

– Тромбо на связи, – произнес богач, поднося динамик к губам.

– Мистер Тромбо, – голос принадлежал Фредериксону, – мы нашли Санни Такахаши. Прием.

Тромбо вскочил с дивана:

– Он жив?

– Да, сэр. Насколько я могу судить, даже не ранен. Прием.

– Ну слава яйцам! – Тромбо стиснул кулак и воздел его в воздух. – Тащи его скорее сюда. Справишься за пятнадцать минут – выпишу тебе персональную премию!

Рация разразилась помехами.

– Лучше вам сюда приехать, мистер Тромбо. Прием.

Байрон нахмурился:

– Что у вас там за дела? Ты где находишься?

– На поле петроглифов. Знаете, там, где беговая дорожка уходит в скалы. Прием.

– Черт, я знаю, где это! Зачем мне туда ехать? Санни с тобой?

– Да, сэр. Он здесь, и мистер Диллон тоже. Прием.

Тромбо обменялся недоуменными взглядами с Уиллом Брайантом.

– Диллон? Слушай, Фредериксон, давай скорее сюда Санни, а с тем можешь не…

– Я думаю, вам нужно взглянуть на это самому, мистер Тромбо. – Голос охранника был странно гулким, словно он говорил через трубу.

– Черт, давай сюда этого япошку или… Фредериксон! Фредериксон? Черт!

Тромбо рванулся к двери, на ходу вытаскивая браунинг. Брайант поспешил за ним.

– Не лезь! – Байрон рубанул рукой по воздуху. – Оставайся здесь и собери всех в конференц-зале. Я притащу Санни через десять минут. Пусть из него хоть мозги вышибли – главное, чтобы он присутствовал. Скажи Сато, что его дорогой мальчик нашелся, и все ждите нас. – Он поехал на лифте вниз, а Брайант направился к номеру Сато.

Тромбо быстрым шагом прошел через вестибюль в ресторан. Джимми Кахекили сидел у стойки и поедал пирожные чуть ли не горстями, придерживая другой рукой топор. Из-за угла за ним вострооким ястребом следил Майлз.

– Мистер Тромбо! – воскликнул Бри, шеф-повар, размахивая руками. – Эта гора жира сидит тут уже три часа! Как хорошо, что вы пришли!

– Замолкни, Бри. – Тромбо подошел к стойке. – Слушай, мне надо прогуляться на поле петроглифов. Пошли, будешь меня охранять.

– Да, сэр. – Майлз вскочил, застегивая пиджак, из-под которого виднелась рукоятка револьвера.

– Да не ты. – Тромбо ткнул пальцем в пятисотфунтового гавайца. – Ты.

Джимми Кахекили продолжал уписывать пирожные, не обращая никакого внимания на Тромбо.

– Десять тысяч долларов! – крикнул миллиардер ему в ухо.

Гигант оттолкнул блюдо, встал со стула, жалобно заскрипевшего под его тяжестью, и потопал к выходу.

Кахекили не влезал в гольф-мобиль, поэтому Тромбо решил идти пешком. Пока они шли на юг к бару «На мели», тень гавайца закрывала его, подобно зонтику. Они достигли большого бассейна, когда Тромбо вдруг встал как вкопанный – да так резко, что Джимми Кахекили чуть не сбил его с ног своим внушительным весом. Плечи миллиардера поникли.

Впереди их ждали Кейтлин Саммерсби Тромбо, Майя Ричардсон и Бики. Майрон Кестлер с мерзкой улыбочкой расположился в сторонке под кокосовой пальмой. Все три женщины о чем-то оживленно болтали, но, увидев Тромбо, дружно скрестили руки на груди и вопросительно воззрились на него. Солнце играло на их покрытых лаком ногтях.

– Байрон Тромбо. – Новоанглийский акцент Кейтлин никуда не делся, все такой же выверенный и безупречный. – Ты-то нам и нужен.

Глава 18

Пана-эва – в ночи, и свирепствует буря;

Ветви пальм пригибает ветер, дуя,

Шелестят лепестки цветов и листья лехуа;

Гневно рычит Пана-эва, насылая хулу.

Гнев жжет тебя изнутри, о, Пана-эва?

Я причиню тебе боль, сокрушу твое тело.

Битва грядет, и удары мои будут тяжки…

Песнь Хииаки, обращенная к врагам Пеле

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Существо из тумана и ночи избрало преподобного Хаймарка своей первой жертвой и набросилось на него так быстро, что, даже если бы мистер Клеменс мог пошевелиться – а я видела, что его все еще удерживают невидимые силы, – было бы слишком поздно помогать. Туманный человек, прежде бывший мальчиком Халеману, прыгнул, как резвая пантера, а затем, казалось, окутал собой незадачливого пастора. Преподобный Хаймарк вскрикнул, но это был слабый звук, идущий будто бы издалека. Я попыталась подняться, броситься на помощь, но обнаружила, что удерживаюсь на месте тем же колдовством, которое стяжало двух моих спутников. Теперь из колышущегося силуэта-тумана донесся рычащий и скрежещущий звук, который я надеюсь никогда больше не услышать. Звучал он так, словно какого-то мерзкого зверя выпустили на волю ради куска мяса прямо среди нас.

Наконец сопротивление преподобного Хаймарка прекратилось, и туманное нечто – Пана-эва? – казалось, обрело твердую форму, хотя даже это «тело» было чернотой, более глубокой, чем ночь. Рычанию и скрежету на смену пришли мерзкие сосущие звуки, будто кто-то лакал воду из гигантского блюда. Вскоре, слава Богу, все стихло.

Старик, сидевший рядом с преподобным Хаймарком, пропел что-то на древнем гавайском. Туманный зверь, казалось, соскользнул с безжизненного тела нашего друга и внезапно переменился… и вот что-то большое и чешуйчатое, не совсем рептильное, но и далекое от человеческого, присело на корточки в темном углу.

Старики продолжали петь на своем текучем языке. Я узнала часто повторяемое имя Пана-эва. Человек-рептилия, казалось, раскачивался в такт пению. Его человеческие глаза двигались влево и вправо в свете свечи, почти насмешливо наблюдая за мистером Клеменсом и мной. С его острых зубов стекала слюна. Длинный язык выпростался, чтобы попробовать воздух на вкус. Я посмотрела на мистера Клеменса, ища поддержки, но взгляд журналиста был прикован только к ужасной рептилии; челюсть его отвисла под усами, а глаза широко распахнулись. Я оглянулась на преподобного Хаймарка, но священник был абсолютно бездвижен. Я опасалась худшего.

Наконец старики перестали петь и поднялись, один за другим, чтобы выйти из хижины, пока не остались только старая леди в тени, мистер Клеменс, я, тело нашего спутника и существо по имени Пана-эва.

Оно заговорило:

– Ваш-ш-ши душ-ш-ши принадлеш-ш-шат мне, хоуле. Я за ними еш-ш-ше вернусь. – С этими словами существо принялось зарываться – или так лишь казалось – в мягкую почву хижины, покуда не скрылось из виду. Словно освобожденная от невидимых уз, я чуть подалась вперед. Круги поплыли перед глазами – настолько сильной была хватка и таким безжалостным было мое бессознательное напряжение.

Мы с мистером Клеменсом подошли к преподобному. Пока я прощупывала пульс, мой спутник заглянул в большое отверстие в земле, которым существо воспользовалось, чтобы покинуть хижину.

– Любопытно, – только и сказал калифорнийский репортер. – Очень любопытно.

Я потрясенно посмотрела на него снизу вверх.

– Преподобный Хаймарк мертв, – сказала я. – Пульса нет. – Более шокирующей, чем отсутствие пульса, стала для меня температура тела нашего товарища по несчастью: кожа священнослужителя была холодной, точно лед. Вытаращенные глаза бедняги могли вполне покрыться инеем, а его кожа затвердела, как замороженная говядина.

Мистер Клеменс подошел ближе и подтвердил мой диагноз.

– Мертвее некуда, – пробормотал он.

– Он не умер, – сказала старуха в тени. Ее английский был тягучим, с акцентом, но при этом – правильным. Думаю, мы оба вздрогнули от звука ее голоса. Женщина хранила столь основательную неподвижность и пребывала в столь глубоком молчании во время удивительных событий последней половины часа, что мы почти забыли о ее присутствии.

Мистер Клеменс пригладил усы.

– Я не решаюсь не согласиться с мудрой леди, – сказал он пожилой женщине в тени, – но наш друг не только умер, он холоден и окоченел, как лягушка зимой в Миннесоте.

– Он не жив, – медленно произнесла старуха, – но он и не мертв.

Мистер Клеменс обменялся со мной взглядами.

– Кто вы? – спросила я старую женщину.

Она не снизошла до ответа. Снаружи мы слышали, как старики снова затянули свое пение.

– Почему твои друзья убили нашего друга? – спросила я женщину. – Зачем вызвали этого демона?

Женщина издала горлом какой-то грубый звук.

– Эти каува кахуна, эти безземельные, безмозглые, бездушные чародеи… они мне не друзья. Они маленькие человечки. Они не могут меня видеть. Только ты можешь видеть меня здесь.

Я снова обменялась взглядами с мистером Клеменсом. Заявление старухи казалось абсурдным, но все, что происходило в эти бесконечные сутки, находилось в принципе за известной нам гранью здравомыслия.

– Они собираются убить нас? – спросил мистер Клеменс.

– Они пытаются замолить вас до смерти, – изрекла старуха. – Даже сейчас, пока мы с вами разговариваем… слышите?.. они поют. Но эти песни – пустой звук.

Мистер Клеменс посмотрел на неподвижное тело нашего спутника.

– Их призыв демона сработал достаточно хорошо.

Старуха снова издала грубый звук.

– Вызывать демонов – это детская забава. Они – дети. Пана-эва мог украсть душу только одного из вас, вот они и выбрали вашего друга, считая его самым могущественным, потому что он был вашим кахуна. – Она сплюнула в пыль. – Они дураки.

Я посмотрела на широкую дыру, в которой исчезло рептильное существо.

– А это… эта тварь… вернется?

– Нет, – сказала женщина. – Оно боится.

– Но чего же? – вскричал мистер Клеменс.

– Меня боится, – бросила старуха и встала на ноги. Вернее… нет, не встала, даже не выпрямилась. Она просто воспарила в воздух, все еще оставаясь в сидячем положении. Между ней и полом вскоре установился промежуток фута в три.

Я уставилась на это чудо и поняла, что выражение лица мистера Клеменса, должно быть, отражает сейчас мое собственное.

– Слушайте меня, – сказала старуха. – Вы должны покинуть это место. Оставьте тело своего друга здесь…

– Ну уж нет, – сразу же заупрямился мистер Клеменс.

– ТИШЕ! – Казалось, голосу женщины вторил грохот вулкана. Журналист замолчал, но старики снаружи все так же продолжали распевать заклинания.

– Оставьте здесь тело вашего друга. С ним ничего не случится… хуже того, что уже случилось. Я сама буду следить за ним. Вы же должны спасти его душу.

– Его душа… – начал мистер Клеменс и тут же осекся.

– Чтобы сделать это, – продолжала женщина, – вы должны добраться до входа в Царство мертвых, который эти каува… эти безумцы отворили, не ведая, что творят. Теперь они не знают, как его закрыть. Пытаясь изгнать белых кахуна, они сами разбудили страшное зло. Вы подойдете к вратам и минуете их. – Голос женщины стал ритмичным, возвышаясь и затихая в такт заклинаниям за стенами хижины. – У входа вы должны сбросить с себя нелепые одежды хоуле…

Я поглядела на свои юбку, блузку, перчатки. Что такого нелепого в этих одеждах? Я приобрела их в лучшем денверском магазине.

– Когда вы сбросите эти тряпки, намажьтесь маслом из гнилых орехов кукуи. Тогда духи не учуют вас. Им не по нраву этот запах.

Мистер Клеменс приподнял бровь, но благоразумно удержался от комментариев.

– Потом вы спуститесь в Царство мертвых по веревке из лиан. Но вы не должны показывать духам и демонам, что вы живые, что отличаетесь от них. – Она подняла палец в предостерегающем жесте. – Если это случится, они заберут ваши души, и даже я тогда не смогу вам помочь.

Я закрыла глаза в тайной надежде, что все это окажется сном и я сейчас проснусь в Хило… или в «Доме у Вулкана»… или где-нибудь еще. Но пение за стеной и голос старухи не умолкали. Я открыла глаза – наша таинственная собеседница по-прежнему парила в трех футах над землей.

– Вы должны отыскать не только дух вашего друга, но и все души хоуле, украденные с тех пор, как эти безумцы открыли врата два семидневия назад. Заберите их всех с собой. Ни одна душа хоуле не должна остаться в царстве Милу. Иначе Пеле будет обременена обязательствами перед ними, которые никогда, ни за что не сможет исполнить. Это ее по рукам и ногам свяжет!

Мы оба подняли головы, глядя в темные неподвижные глаза женщины. Лишь сейчас мы заметили, что и губы ее не двигаются, когда она произносит слова. После всего, что произошло, это не показалось мне слишком уж странным.

– А если эти люди снаружи захотят нас остановить? – спросил мистер Клеменс.

– Пристрелите их, – последовал равнодушный ответ.

Мистер Клеменс послушно кивнул, будто наставление имело тайный смысл.

– И еще одно, – сказал он. – Как мы найдем это… этот вход? И где достать гнилые орехи кукуи и достаточно крепкие лианы?

– СТУПАЙТЕ! – прогремела старуха и повелительным жестом указала на дверь. В ее голосе слышалась досада матери, уставшей от непослушных и непонятливых детей.

И мы пошли, оглядываясь на неподвижное тело преподобного Хаймарка. Старуха вернулась на свое место в углу хижины.

Снаружи старики уставились на нас так, словно удивлялись, что мы все еще живы. Они прервали свое пение и направились в нашу сторону, когда мистер Клеменс отвязал наших лошадей и передал мне поводья Лео. Мистер Клеменс вытащил револьвер из кармана пальто и прицелился в голую грудь главаря маленькой шайки, взведя тяжелый курок с очень хорошо различимым щелчком. Гаваец поднял руки, обнажил кривой зуб в глупой ухмылке и попятился.

– Чары хоуле тоже иногда срабатывают, – буркнул мистер Клеменс, вскакивая на своего коня. Мы выехали из ужасной маленькой деревушки тем же путем, каким приехали, пробираясь по коварным лавовым террасам, пока спускались вниз. Позади нас, за чадящим вулканом, небо в восточной стороне начинало светлеть.

– И как теперь поступим? – спросила я, когда мы отъехали от деревни на безопасное расстояние.

Мистер Клеменс сунул пистолет в карман.

– Единственное разумное решение – отправиться в Кону за помощью. Ничего иного и более здравого мне на ум не идет.

Я оглянулась на черные скалы, скрывшие от нас деревню.

– Но преподобный Хаймарк…

– Вы и правда думаете, что нам удастся вернуть его к жизни? – Голос журналиста был острым, как скалы, по которым стучали копыта наших коней. – Таких чудес я давно уж не жду.

Я молчала. В горле у меня першило, и в этот момент я готова была расплакаться.

– А-а, ладно, – махнул он рукой. – Незачем изображать благоразумие, когда кругом сплошное безумство. Поехали искать вход в Царство мертвых, что ж.

– Но как нам его найти? – спросила я, протирая глаза.

Мистер Клеменс остановился вместе с лошадью. Мы с Лео последовали их примеру; я не обращала взгляд вперед с тех пор, как покинула деревню. Я сделала это сейчас – и в десяти ярдах впереди лошади мистера Клеменса я заметила парящий над ауа блуждающий огонек, шар голубого огня, качающийся в шести футах над едва заметной тропой, словно бы ожидая нас – на манер терпеливого горного гида, ждущего опаздывающих туристов.

– Хоп! – прикрикнул мистер Клеменс, и его лошадь двинулась средним галопом по базальту. Блуждающий огонек плыл впереди нас, как собачка, выпущенная порезвиться.

Взглянув на медленно светлеющее небо, прошептав что-то вроде молитвы, я тоже пришпорила своего усталого скакуна и последовала за ним.

На страницу дневника упала тень. Корди Штумпф, прищурившись, подняла взгляд на ее обладательницу.

– Ну как, интересное чтение? – спросила Элеонора.

Корди пожала загорелыми плечами.

– Персонажи в некотором роде интересны. Сюжет отстойный.

Элеонора усмехнулась и уселась на стул рядом с Корди. Ветер теперь сильнее дул с юго-запада, оставляя побережье относительно свободным от дыма. Небо над пальмами было голубым. Корди повернула свой шезлонг спинкой к пляжу, чтобы послеполуденное солнце освещало страницы. Тени от пальм тянулись по траве длинными полосами.

– А если серьезно, – спросила Элеонора, – что думаешь?

Корди отметила нужную страницу карточкой-закладкой – ею служила врученная при встрече визитка Тромбо со специальной пометкой для бара – и закрыла потрепанную книгу в кожаном переплете.

– Думаю, теперь я понимаю, зачем ты явилась сюда, Элли.

Элеонора вгляделась в лунообразное лицо Корди Штумпф, розовое от загара – и все же какое-то нездорово-бледное под этим тонким слоем свежего пигмента. Губы женщины шелушились. Элеонора знала, что ее подруга страдает. Она положила руку на веснушчатое предплечье Корди.

– Это хорошо, – сказала она. – Я и не сомневалась, что ты поймешь.

– Разок уже прочитала, сейчас вот просматриваю повторно, – сказала Корди. – Ищу всякие важные детали.

Элеонора кивнула.

– Итак, чем ты занималась сегодня, Элли? Таскалась за тем ученым парнем?

– Можно и так сказать.– Элеонора рассказала о дневном визите к кахуна.– Когда мы вернулись, то довольно долго разговаривали. Это была идея Пола – призвать старых богов и открыть дверь в Милу… в местный потусторонний мир. Он подбил на это дядюшек, и те согласились помочь. Оказывается, он сам кахуна, но всего лишь послушник.

– Вроде как священник-стажер, верно?

– Ну да.

– Ну, а ты сказала ему, что твоя прапрапрапратетушка видела, как его прапрапрадеды облажались так же, как он сам и его дядьки?

– Нет, – призналась Элеонора. – Но он знает, что у меня есть доступ к некоторым… свидетельствам того времени. Кое-что о Марке Твене, что никогда не публиковалось.

Корди хмыкнула.

– А как насчет тебя? – спросила Элеонора. – Спокойный денек?

Корди улыбнулась.

– Ага. Поплавала на каноэ по заливу. Так себе заплывчик.

Заметив удивленный взгляд Элеоноры, Корди рассказала ей о происшествии в воде. Она излагала события ровным голосом, безо всякого аффекта. Как только она закончила, Элеонора открыла рот, потом закрыла и открыла снова, собравшись с мыслями:

– Я думаю, ты столкнулась с Нанауэ. Это человек-акула.

Корди снова улыбнулась.

– Ну да, такой себе половинчатый мужик. Кстати, мужика-то я и не испугалась… а вот акула заставила немножко поволноваться. – Она побарабанила пальцами по дневнику. – Твоя тетушка Киндер не слишком часто поминала Нанауэ. А ты много о нем знаешь?

Элеонора задумчиво прикусила губу. Наконец она сказала:

– Лишь то, что прописано в легендах.

– А я вот не знаю даже то, что там прописано, Элли, – сказала Корди. – Все, что мне на данный момент известно, – какой-то придурок-мужлан с горбом на спине и зубами в этом самом горбе отгрыз солидный кусок от крепкой с виду лодочки. Хотелось бы, знаешь ли, выяснить некоторый контекст.

Элеонора испытующе уставилась на свою подругу.

– Корди, непохоже, что у тебя с этим большие проблемы.

– Напротив, подруженька, – парировала та, – у меня всегда возникают проблемы, когда кто-то пытается съесть меня на обед.

– Ты разве не понимаешь, к чему я клоню? – спросила Элеонора. – Мы столкнулись с чем-то… ну, невероятным. С вещами, о которых никто в большом мире не знает.

Улыбка Корди погасла. Она посмотрела на свои загрубевшие руки.

– Элли, боюсь, ты скажешь, что я так и не выросла до конца из своей собственной маленькой мифопоэтической вселенной… но кое-что в детстве подготовило меня к такому вот дерьму[26]. Научило доверять своим чувствам… но, конечно, не более того. А так – я просто чуть не погибла сегодня, столкнувшись с каким-то монстром в воде, и хочу узнать, что же это был за монстр.

Элеонора почти незаметно кивнула.

– Давным-давно, вскоре после того, как первые гавайцы поселились на островах, существовал, скажем так, бог по имени Ка-мохо-али’и… король акул. Как и большинство гавайских богов, он мог появляться в своем первоначальном обличье – как акула – или в человеческом. В конце концов Ка-мохо-али’и влюбился в человеческую женщину по имени Калей. Он вышел из воды на северной стороне этого острова – Большого острова, – принял облик мужчины и женился на Калей. Они стали жить в долине Вайпио, которая находится на другом конце острова отсюда… на северном берегу. Когда у них родился ребенок, это был мальчик, которого они назвали Нанауэ. У ребенка был небольшой горб на спине, и на этом горбе виднелось родимое пятно… в форме акульей пасти.

Элеонора замолчала. Корди тонко улыбнулась.

– Продолжай, Элли. Мне нравится твой голос рассказчика.

– Ну, по легенде, Ка-мохо-али’и вернулся в море, оставив свою человеческую жену…

– Типичный мужлан. – Корди вздохнула.

– …оставил жену, но предупредил ее, что она никогда никому не должна позволять видеть родимое пятно Нанауэ или позволять мальчику есть мясо животных. Калей, как могла, выполняла наказ своего мужа и защищала Нанауэ, пока он не стал мужчиной. Его все более горбатую спину прикрывала ткань-капа, и он не пробовал мяса. Но вот Нанауэ достиг совершеннолетия и стал есть с мужчинами. Он ел очень много мяса, а когда плавал, превращался в акулу. Одни легенды говорят, что он полностью принимал облик хищной рыбы, другие – что он был наполовину акулой, наполовину человеком.

– Правы вторые. И что дальше?

– Ну и вот, в конце концов секрет Нанауэ был раскрыт. У него была дурная привычка заманивать местных жителей в воду. Особо ему нравилась пресная вода, такая как бассейн под водопадом Вайпио… где он нападал на них и съедал. Когда жители деревни ополчились на него, он убежал в море, но не смог долго прожить в соленой воде. Легенды гласят, что банда кахуна преследовала Нанауэ до Мауи, отогнала от деревни Хана, а затем настигла на острове Молокаи. В конце концов он был схвачен и доставлен обратно на Большой остров. Здесь версии легенд расходятся. Некоторые говорят, что он был изрублен на куски на холме Пуумано. Другие – что он был изгнан в Подземный мир Милу вместе с другими демонами и злыми полубогами, когда Пеле сражалась с ними в 1866 году.

Корди улыбнулась:

– Ну, теперь ясно, какая из версий вилами на воде писана… в буквальном смысле.

Элеонора откинулась на спинку шезлонга. Все ее тело болело, хотя она не знала, от легких дневных нагрузок или от менее чем легкого напряжения. Небо на востоке было серым из-за пожаров, которые она видела ранее, но юго-западный бриз все еще сохранял голубизну неба над Мауна-Пеле. Элеонора пыталась представить, как просто отдыхает на этом чудо-курорте: играет с кем-нибудь в теннис, плавает в красивом заливе, не беспокоясь о людях-акулах, совершает пробежку по полям с петроглифами, не видя огней факелов под землей, и совершает прогулки после наступления темноты, не ожидая, что что-то выскочит с ревом из подлеска. Мысль показалась приятной, но скучной.

– Я хотела бы еще послушать эти легенды. – Корди протянула ей дневник. – Если уж мы работаем вместе, я должна знать то же, что и ты.

Элеонора вздохнула.

– Да. Прости, что я так долго держала тебя в неведении. Только зря ты ввязываешься во все это.

Корди Штумпф непринужденно рассмеялась:

– Элли, детка, я уже ввязалась. И не развяжусь, пока все не кончится. – Она глянула поверх плеча Элеоноры на солнце, которое медленно клонилось за горизонт. – Мне сдается, это будет сегодня ночью. Как только наступит темнота, начнется самое веселье. Нам нужно выработать план, подруга. – Она обернулась на Гранд-Хале. – Кстати, нас хоть накормят сегодня обедом? Или Пана-эва и его команда уже слопали всех шеф-поваров?

– Пол говорит, что нас, гостей, осталось совсем немного. Но столовая еще работает, как и некоторые другие службы. Мистеру Тромбо важно поддержать видимость покоя, и он платит щедрые премии тем, кто остается.

– Хорошо. – Корди встала, собрала полотенце и сумку. – Я умираю с голоду. Как ты смотришь на то, чтобы перекусить и пропустить по паре «Костров Пеле»? Кстати, я хочу все разузнать и об этой даме.

Элеонора тоже встала и поглядела на часы:

– Я собираюсь на вертолетную экскурсию…

Глаза Корди заблестели.

– Мне кажется, я знаю, что ты запланировала на этот счет. Сейчас всего около шести… так что у тебя есть еще пара часов до захода солнца. Давай поедим. – Когда Элеонора на мгновение заколебалась, женщина добавила: – Вероятно, нас ждет долгая ночь, Элли.

Та кивнула.

– Увидимся в ресторане через пятнадцать минут. – Она направилась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и одеться для вечерних мероприятий.

Тромбо стоял проглотив язык.

Три женщины преградили ему путь. На Кейтлин были выбеленные хлопковые брюки и блузка курортного фасона; экологически дружественная ткань чуть развевалась на легком ветерке, который дул с юга. С ней была сумочка фирмы «Бэлли», и одну руку она прятала в ней. Майя стояла в центре троицы; на ней было гавайское парео в цветочек – полтора ярда простого хлопка, которое она обернула вокруг себя как юбку, – поверх того же оранжевого слитного купальника, который красовался на ней на обложке «Спортс Иллюстрейтед» в этом году. Губы и ногти Майи были одного жидко-малинового оттенка. Бики была обута в туфли на высоких каблуках и облегающий купальник-двойку цвета кофе, который почти сливался с оттенком ее кожи. Казалось, на ней вовсе нет одежды, кроме золотых колец и браслетов, позвякивающих, когда она воинственно переминалась с ноги на ногу.

– Привет, девочки, – произнес Байрон Тромбо.

Минуту единственным звуком оставался шелест пальмовых листьев и его хриплое дыхание. Джимми Кахекили тоже угрюмо сопел за спиной богача. Затем слово взяла Кейт Саммерсби Тромбо.

– Ты жалкий маленький засранец, – отчеканила она.

– Ты отвратительный мудак с мелким членом и поврежденным мозгом, – добавила веско Майя. Ее британский акцент разил без жалости.

– Привет, Бо, – просто сказала Бики. Она задорно улыбнулась – так, будто выступала гостьей на хит-параде MTV.

– Привет, Бик, – откликнулся Тромбо.

– Мы тут посовещались и решили, Бо, – сказала Бики. – Мы собираемся отрезать тебе оба вентиля и краник, чтоб у каждой осталось по трофею на память.

– Извините, девочки. Я спешу. – Тромбо попытался обойти их слева, но они закрыли ему дорогу слаженно, как ковбои на линии огня.

Майрон Кестлер тенью отделился от дерева и сделал шаг.

– Мистер Тромбо… Байрон, боюсь, что открывшиеся обстоятельства полностью меняют дело. В их свете законные требования моей клиентки, как мне кажется, требуют существенного пересмотра.

Тромбо взял Кахекили за руку, которая была толще, чем его бедро.

– Джимми, если этот ходячий геморрой скажет еще одно слово, убедительно прошу тебя разрубить его на такие маленькие кусочки, чтобы ими можно было кормить крыс. Это я ясно сказал?

Битюг за спиной Тромбо издал одобрительный звук. Кестлер побледнел, оглянулся на женщин, словно призывая их в свидетели, но те молчали. И не сходили с места.

– Слушайте, я с удовольствием поболтал бы с вами. Знаю, вам страсть как интересно познакомиться друг с другом и все такое. Но я правда спешу. – Он сделал шаг влево.

Кейтлин достала из сумочки револьвер – больше, чем у Майи, – и нацелила его в живот супругу.

– Что? – Тромбо чуть не прыснул. – Эти штуки теперь рассылают вместе с каталогами парфюмерии? Что за оружейный парад, девочки?

Кейтлин сжимала оружие обеими руками. Две другие женщины смотрели на нее без выражения.

– Убьешь меня – не получишь денег, детка.– Тромбо с насмешкой поклонился.– Может, тебя посадят в ту же камеру, что и Леону Хелмсли[27]… и ту забористую бабу, уж не помню, как звать, которая пристрелила того диетолога[28].

Кейтлин подняла пистолет так, что он оказался нацеленным в лицо Тромбо.

– Повторяю, у меня нет времени на эту ерунду, – сказал он, глядя на часы. До обеда ему надо было еще встретиться с Сато. – Погнали, Джимми.

Майя отошла. Кейтлин завертелась, как ржавый флюгер, с напряженно вытянутыми руками, следуя за Тромбо с оружием наготове. Он прошел мимо. Бики бросила на Байрона взгляд, на который способны только гордые афроамериканки. Джимми Кахекили нервно, крутя головой из стороны в сторону, прикрывал спину богача, явно решившего принять вызов. Майрон Кестлер прятался за пальмой; виднелись только бледные пальцы, впившиеся в ствол, и хвост волос.

Тромбо сделал несколько шагов, свернул за поворот тропы, потерял женщин из виду и глубоко вздохнул.

– Мы должны поторопиться и найти Санни Такахаши, пока Сато не закипел.

– Ты больно смелый, – заметил гаваец Джимми. – Эти девки чуть не устроили тебе большой бом-бом, брат.

– Да, я такой, – согласился Тромбо, выходя на беговую дорожку, уводящую к полям петроглифов. Фредериксон ждал их в самом ее конце, нервно сжимая полуавтоматический пистолет, то и дело бросая встревоженный взгляд куда-то в простор лавовых полей.

– Ну и где же мой клиент? – спросил Тромбо.

Охранник с отвисшей челюстью уставился на сопровождающего босса великана с топором.

– Это просто мой новый кадровик. Не связывайся с ним, черт тебя подери. – Тромбо стремительно терял терпение. – Где Санни?

Фредериксон боязливо облизнул мясистые губы:

– И Диллон… Диллон тоже там.

– Плевал я на Диллона! Мне нужен Санни Такахаши. И если ты вызвал меня просто так, по наитию… – Миллионер и огромный гаваец сделали шаг в унисон. Фредериксон тут же испуганно попятился к полям ауа, бормоча:

– Мистер Тромбо… сэр… вам надо взглянуть самому. Я никому больше не сказал, потому что это… это… – Он повернулся и побрел вперед.

Отверстие в лаве ждало их меньше чем в сотне ярдов от дорожки. Похоже, это была прорвавшаяся на поверхность лавовая трубка. Фредериксон осторожно приблизился к ее краю, подняв револьвер. Тромбо нетерпеливо последовал за ним, мощный гаваец предпочел держаться подальше.

– И как эта дрянь связана с… – начал Тромбо и замолчал.

Лавовая трубка на этой высоте была не очень глубокой; около четырех с половиной метров, может быть. Часть пещеры, обращенная к морю, была обрамлена камнями, которые упали из-за обвала, но часть осталась нетронутой, черным эллипсом вдаваясь в землю.

Внутри этого черного эллипса находились Диллон, глава службы безопасности, Санни Такахаши, большой друг Хироши Сато, и свинья размером с пони. Диллон и Санни были обнажены. Оба их тела светились рассеянно-зеленым светом, будто выкрашенные от пят до головы фосфоресцирующей краской. Их глаза были открыты, взгляд неподвижен, пуст даже – словно в трансе. Свинья сидела между ними, ее спина была выше плеч Диллона. У зверя было несколько черных глазниц в том месте, где должны были быть обычные глаза; всего Тромбо насчитал восемь. Все они рдяно сияли, и оттенок этого сияния напомнил ему цвет оранжевого купальника Майи при дневном освещении. Зверь раззявил пасть, наградив Байрона улыбкой. Его зубы выглядели человеческими. Большими, но человеческими.

Тромбо повернулся и посмотрел на Фредериксона. Тот лишь беспомощно пожал плечами.

– Он велел привести вас, сэр.

– Он? Кто он-то? Этот хряк?

– Да-да, я, – сказал кабан.

Тромбо выхватил из-под рубашки браунинг. Кабан ухмыльнулся еще шире. Его многочисленные глаза влажно поблескивали, и Тромбо мог поклясться, что у них довольное и очень осмысленное выражение.

– Ну, не стоит, Байрон, – сказал кабан. – У нас слишком много общего, чтобы вот так с ходу портить наше знакомство. – Голос был именно таким, какого можно было ожидать от тысячефунтового зверя.

Байрон Тромбо почувствовал, как по спине течет струйка пота. Он повернулся, ища помощи Джимми Кахекили, но гаваец исчез, бросив свой топор.

– Ц-ц-ц, – зацокал кабан. – Спускайся ко мне.

Тромбо опять повернулся к пещере – ухмыляющийся зверь и двое безмолвных нагих людей по-прежнему были там.

– Диллон! – гаркнул богач. Бывший начальник службы безопасности не шелохнулся; глаза бородача оставались такими же стеклянными.

– Нет-нет, Байрон, – снова подал голос кабан. – Это со мной тебе нужно поговорить.

Тромбо облизал губы:

– Ладно. Чего тебе?

– А тебе чего, Байрон? – в тон ему откликнулся кабан.

– Мне нужен Санни Такахаши, – сказал Тромбо. – Диллона можешь оставить себе.

Гигантский боров усмехнулся. Звук был похож на то, как накачивают гигантские мехи, в то время как мелкую гальку просеивают в каменной чаше.

– Ц-ц-ц, – снова зацокал он. – Не все так просто. Нам нужно потолковать.

– Пошел ты, – сказал Тромбо и прицелился из браунинга в промежуток меж двух гроздьев глаз существа.

– Если спустишь курок, – сказал кабан непринужденным голосом, – я живо метнусь наверх, вырву тебе кишки и гнилых яблок вместо них напихаю.

– Давай, вставай в очередь, – бросил Тромбо, не выпуская оружия из рук.

Боров захихикал еще громче.

– Ты хочешь вот этого, – сказал он, тыкая рылом в загипнотизированного японца.

Тромбо кивнул и стал ждать.

– Ну, раз сильно хочешь – будет он твой, – сказало чудовище. Восемь глаз моргнули разом, и два светящихся человека повернулись и ушли дальше по лавовой трубе, пропадая из виду. – Все, что тебе нужно сделать, – спуститься и потолковать со мной об условиях. – Гротескное существо грациозно, почти изящно развернулось и пробежало несколько шагов по темноте. Боров оглянулся через свое покрытое щетиной плечо, и взгляд его больше не казался довольным и осмысленным. – Но лучше тебе не тянуть с этим, Байрон. Через пару часов здесь начнется кое-что интересное. – Боров затрусил в темноту.

Тромбо некоторое время прислушивался к стуку копыт по базальтовому эху, пока не наступила тишина. Он опустил пистолет.

– Твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, – протараторил Фредериксон, тяжело оседая на лавовую глыбу. С его лица сошла всякая краска, и оно стало скорее серым, нежели черным.

– Только в обморок не грохнись, черт тебя дери, – рыкнул Тромбо. – Дыши глубже. Ага, вот так.

Фредериксон поднял на него широко раскрытые глаза.

– Я думал, что сошел с ума. Это ж как под «кислотой»… но я никогда не употреблял «кислоту». Он… это… то существо сказало мне вызвать вас по рации…

– Ладно, – прервал его Тромбо, засовывая пистолет обратно за пояс. – Ты говорил об этом кому-нибудь еще?

Фредериксон опустил запястья на колени и тяжело дышал.

– Э-э-э… кабан сказал, что пустит мне кишки на подвязки, если я вызову кого-нибудь еще… это была его фраза… пустит мне кишки на подвязки.

– Ладно. Понял. – Тромбо оглянулся на туннель.

Фредериксон поднял голову. Цвет лица, казалось, возвращался к нему.

– Вы ведь не собираетесь туда спускаться, мистер Тромбо?

Байрон бросил на него сердитый взгляд.

– Я и не советую, – поспешно сказал охранник. – Но будь у нас все наши ребята… ну и охранники Сато… и какие-нибудь, ну, очки ночного видения, и «Узи», и «Мак-тены»… и еще какая-нибудь такая снаряга…

– Замолчи, пожалуйста, – попросил Тромбо и посмотрел на часы. – Черт, я опаздываю на встречу с Хироши. – Он ткнул пальцем в сторону Фредериксона. – Оставайся здесь, будь всегда на связи. Держи канал открытым. Я…

Черный вскочил на ноги.

– Ни за что, бля, я не останусь здесь один, бля, в гребаной темноте с каким-то сраным восьмиглазым Пумбой в этом, бля…

Тромбо быстро шагнул вперед и сунул Фредериксону кулак под дых.

– Ты останешься здесь, – велел он согнувшемуся в три погибели охраннику. – Если не спасуешь, я выпишу тебе двадцать тысяч долларов. Двадцать штук за один вечерочек, ты прикинь? Можешь бежать, как Степин Фетчит из дома, если эта штука о восьми зенках вылезет из своей норы, но предварительно дай мне знать об этом по рации. Понял? И если ты меня подведешь, дружище, я найду тебя где угодно… тебя и всех твоих родственников до пятого колена. Мы друг друга поняли?

Охранник уставился на него, его ошеломленный взгляд до жути напоминал пустой взор Санни и Диллона.

– Вот и славно, – ощерился Тромбо. – До полуночи пошлю к тебе кого-нибудь с едой. – Он потрепал застывшего охранника по плечу и быстро пошел по тропе в направлении Мауна-Пеле. Ветер опять подул с юга, неся с собой влажную, обволакивающую жару. Тут Тромбо вспомнил, что этот ветер называется «кона» и что именно он дал название целому участку побережья. Облако пепла от извержений не было проблемой, но дым от потоков лавы на юге снова поднимался над побережьем тяжелой серой мглой, похожей на низкий облачный фронт.

Внезапно стало прохладнее, как будто солнце уже село. Тени исчезали по мере того, как гуща дыма над головой становилась плотнее, и на все вокруг легла пелерина сумерек. Пальмы шелестели и перешептывались друг с другом, горячий ветер свистел в листве и мел пыль на полях ауа.

Тромбо в последний раз взглянул на часы и поспешил обратно к темному оазису среди деревьев.

– С чего начать? – спросила Элеонора, придвигая к себе вторую порцию «Костров Пеле». Они с Корди сидели на террасе для наблюдения за китами, когда вечернее небо вдруг посерело.

– С Пеле и начни, – сказала Корди, салютуя ей бокалом.

– Хм, ну… что ж, Пеле – главная богиня-хранительница с сопутствующим набором присущих ее статусу полномочий и обязательств… – начала было Элеонора.

– Нет, Элли, – перебила ее Корди. – Не вешай мне лапшу на уши, используй голос рассказчика.

Элеонора сделала глоток «Костров», прочистила горло и начала снова.

– Пеле не относится к числу старших богов, но она происходит из лучшего их рода. Говорили, что ее отцом был Моэ-моэа-ау-лии, если буквально – «Вождь, которому снились беды», но он рано исчез и не фигурирует ни в одной из более поздних историй о Пеле…

– Типичный мужлан, – пробормотала Корди, отхлебнув из своего бокала. – Дальше?

– Да… Ну, матерью Пеле была Хаумеа, иногда известная как Хина или Ла-Ила’и. В своих различных формах Хаумеа является верховным женским духом, богиней женского труда и плодородия, матерью всех меньших богов и всего человечества и, как правило, женским «противовесом» всей мужской силы во Вселенной.

– Отлично, – сказала Корди и подняла сжатый кулак.

Элеонора замолчала и нахмурилась.

– Ты уже выпила два таких коктейля. Уверена, что хочешь…

Корди протянула руку и похлопала Элеонору по тыльной стороне ладони.

– Поверь мне, Элли, – сказала она ясным голосом, – я могу сдержать огненную Пеле внутри себя. Продолжай.

– Так вот, Пеле черпает силу из плодоносящих недр матери-земли, которую гавайцы называют Папа.

– Мама – это папа… – протянула Корди, жуя соломинку от коктейля. – Тут пойди разберись! Ладно, извини, Элли. Клянусь больше тебя не перебивать.

– Древние гавайцы видели мир уравновешенным только при наличии равновеликих противоположностей, – сказала Элеонора. – Мужской свет должен проникнуть в женскую тьму, чтобы родить двоякое мироздание.

Корди кивнула, но ничего не сказала.

– Пеле поздно прибыла на эти острова, – продолжила Элеонора, вновь обретая свой «повествовательный» голос. – Ее каноэ управлял Ка-мохо-али’и…

– Эй, это же король акул, о котором ты говорила ранее, – заметила Корди. – Папаша того отродья, которое пыталось съесть меня сегодня. А, да, извини… буду держать рот на замке.

– Ты права, – сказала Элеонора. – Ка-мохо-али’и был братом Пеле. Там, на Бора-Бора, откуда они оба родом, он также известен как «царь-дракон». Как бы то ни было, он помог привести каноэ Пеле на Гавайи. Сначала они высадились в Ниихау, а затем перебрались на Кауаи. Будучи богиней огня, Пеле обладала волшебным инструментом для раскопок – если не ошибаюсь, он назывался Паоа. Она использовала Паоа, чтобы выкопать ямы для костра, в которых могла бы жить, но море продолжало накатывать на берег и гасить ее пламя. Пеле двигалась вниз по цепи островов, пока не очутилась здесь, на Большом острове, где в конце концов нашла Килауэа и решила, что он ей – в самый раз. Он стал ее домом на протяжении тысячелетий.

Элеонора остановилась, когда воздух прорезал пронзительный крик. Поглядев вниз с террасы, обе женщины увидели, что это всего-навсего две пестрые тропические птицы не поделили ветку.

– В любом случае, – продолжила она, отпивая из высокого бокала, – прежде чем здесь поселиться, Пеле ввязалась в грандиозную битву на Мауи со своей старшей сестрицей На-мака-о-Кахи, богиней моря…

– У меня никогда не было старшей сестры, – заметила Корди. – Только братья. И все они были теми еще засранцами, за исключением одного, который умер, когда был совсем маленьким. Извини. Продолжай.

– Пеле с сестрой боролись до тех пор, пока Пеле не была убита, – сказала Элеонора.

– Убита? – смутилась Корди.

– У богов есть смертные аватары, – пояснила Элеонора. – Когда Пеле потеряла свой, она стала еще более могущественной как богиня. И поскольку она умерла здесь, на Гавайях, ее дух мог свободно воспарить к вулканам Мауна-Лоа и Килауэа, где она живет по сей день.

Корди нахмурилась.

– Я думала, Пеле может представать в образе смертной…

– Она может, – сказала Элеонора. Принесли их третью порцию выпивки. – Просто она больше не смертная.

– Ни хрена не понимаю, – призналась Корди. – Но продолжай. Я пью, ты говори.

– Тут все сложно, – согласилась Элеонора. – Например, Пеле – богиня огня, но она не может добывать огонь… это мужская прерогатива. Но она может контролировать его, и этим она и занимается на этих островах. У нее есть несколько братьев, тоже богов, которые управляют громом, взрывами, фонтанами лавы, так называемым огненным дождем… всеми более шумными и драматичными, но менее мощными аспектами огня.

– Типично, – снова пробормотала Корди.

– Но Пеле управляет великой силой природы, которой является вулкан. Обычно Пеле спит, но на протяжении веков она помогала некоторым человеческим королям, которые ей нравились…

– Таким, как Камехамеха, – ввернула Корди.

– Да, – сказала Элеонора. Она отодвинула третий бокал. – Знаешь, мне уже хватит. И так голова уже кругом, а вечер, ты говоришь… будет насыщенным. Не хочу, чтобы Пол и его друг-вертолетчик решили, что я пьяница.

Корди пожала плечами.

– А мне обычно плевать, кто что думает.

– Ладно, вернемся к Пеле, – сказала Элеонора немного раздраженно. – Главная наша проблема в том, чтобы определить, на нашей ли стороне эта дама, или именно она стоит за всей этой чертовщиной в Мауна-Пеле. Впрочем, ты и так, наверное, знаешь мою догадку на сей счет.

– Знаю. – Корди кивнула. – Я читала дневник тетушки Киндер.

Элеонора сделала легкий жест рукой. Она впала в легкий ступор, уставившись себе на руку, освещенную горизонтально падающим солнечным отблеском. Сразу вспомнилась мама, ее лишенные суетности движения. «Когда это я переняла манеры матери?» – пришла ей в голову смущающая мысль. Покачав головой, Элеонора попыталась сосредоточиться.

– Нам стоит полагать… или хотя бы я предположу… что за нынешними невзгодами стоят силы, противостоящие Пеле.

– И как их назвать?

– Не знаю, – вздохнула Элеонора. На нее вдруг навалилась усталость. – У Пеле было много врагов. Помимо На-мака-о-Кахи, морской богини, традиционной противницей Пеле является Пляху, богиня снега, живущая на вершине Мауна-Ки. Они поссорились несколько тысяч лет назад, потому что оба любили одного и того же мужчину.

– Гм-м-м, – проворчала Корди. Принесли их десерты. Корди заказала себе чизкейк «лиликой» и попросила добавить лимонное брюле на основе печенья с кешью. Элеонора же ограничилась кофе.

– Судя по тому, что мы слышали, Пана-эва, туманный парень-рептилия, стоял за этой враждой – и за тем, что случилось в 1866 году, – сказала Элеонора. – Но каким бы сильным он ни был, мне он кажется слишком мелкой фигурой, чтобы возглавить восстание против Пеле.

– Кто еще ее ненавидит? – спросила Корди, вгрызаясь в чизкейк.

– Большинство богов-мужчин, – сказала Элеонора. – Даже старшие боги, такие как Лоно и Ку, стали завидовать преданности гавайцев Пеле.

– Типичные неуверенные в себе мужланы, – пробормотала Корди.

– Что?

– Ничего. – Корди попробовала брюле. – О боже… как здорово. Хочешь немного?

– Конечно. – Элеонора подцепила ложечкой кусочек десерта, распробовала его и прикрыла глаза. – Да-а-а, замечательный.

– Хочешь еще?

– Нет, спасибо. – Элеонора отхлебнула крепкого кофе, чувствуя, как алкогольное опьянение понемногу проходит. – На чем я остановилась?

– На том, как боги-мужланы ревнуют к Пеле.

– Ах, да… Мы видели ту черную собаку, а Ку как раз принимает форму собаки.

– А как выглядит тот, другой… как его там… Лоно?

– Не уверена, – призналась Элеонора. – Лоно может быть человеком, но, думаю, он редко появляется в таком обличье. Он был самым свирепым и требовательным из всех старых богов. Большинство человеческих жертвоприношений на этом острове приносилось Лоно… но я не думаю, что у него были какие-то особые претензии к Пеле.

Корди чередовала кусочки своего чизкейка с ложками брюле.

– Таким образом, врагом Пеле здесь может быть Ку, черная дворняга, или, что более вероятно, Пана-эва и его приятели-демоны.

Элеонора смотрела, как гаснет свет за верхушками деревьев позади террасы.

– Или кто-то еще. – Она взглянула на часы и снова посмотрела на Корди. Оставалось еще несколько минут до того, как она должна была встретиться с Полом и отправиться на вертолетный рейс. Она поймала себя на том, что чувствует легкое напряжение из-за этого. – У Пеле, к примеру, была грандиозная битва со своей любимой сестрой Хииакой где-то на этом побережье. Опять же, это была ссора из-за мужчины. Что-что?..

– Я ничего не говорила, – открестилась на сей раз Корди.

– Хииака была младшей сестрой Пеле, танцовщицей, и они очень хорошо ладили. Хииака оставалась верна Пеле, несмотря на то что ее привлекал один из любовников Пеле, человек по имени Лохиау. Но Пеле все равно заподозрила двойную игру и напала на сестру прямо на этой отмели…

Обе женщины смотрели на низкое солнце и просторы океана. Облако пепла и дыма нависло над берегом, как отрез брезента, а солнце подсвечивало нижнюю его сторону, крася все в оранжево-алый. Волны в заливе медленно колыхались – целый океан крови.

– Кто победил? – спросила Корди. Она покончила со своими десертами и теперь с довольным звоном опустила ложку в блюдо для брюле.

– Когда Пеле билась с Хииакой? Вышла ничья. Но Пеле случайно убила Лохиау.

Корди хихикнула:

– Субботний вечер в Чикаго, типичная домашняя ссора.

– У этой истории был относительно счастливый конец, – сказала Элеонора. – Один из божественных братьев Пеле нашел дух Лохиау, дрейфующий над океаном, и вернул его на сушу, где поместил обратно в тело.

– Так, как это описано в дневнике твоей тетушки? – спросила Корди.

– Полагаю, как-то так. Как бы то ни было, Хииака и Лохиау вместе отправились на Кауаи, и на том все и кончилось. Но не исключено, что Хииака затаила обиду на старшую сестру. Она, в конце концов, тоже довольно могущественная богиня…

Корди шумно вздохнула и откинулась в кресле.

– Знаешь, Элли, не думаю, что Пол и его дядьки-кахуна позвали на помощь богиню-женщину. Я думаю, мужское взывает к мужскому. И на их стороне сейчас работает какая-нибудь шовинистическая свинья.

Элеонора расплылась в широкой улыбке.

– А что смешного? – удивилась Корди.

– У гавайцев есть бог-свинья, – пояснила она. – Ну, если точнее – кабан. Его зовут Камапуа, он – тоже враг Пеле… и ее бывший любовник.

Корди наклонилась ближе. Последние лучи солнца обагрили ее лицо.

– Ну-ка расскажи.

– Кабан был самым крупным наземным животным, о существовании которого знали полинезийцы и гавайцы. Он выступал в их глазах воплощением мужской силы, совсем как в России – медведь. Камапуа принимает облик свиньи… или красивого мужчины. Он очень могущественный бог, хотя и любит оставаться на дождливой наветренной стороне островов – он ассоциируется с дождем, лесами и темными местами, – но его зверский аппетит всегда доставляет ему неприятности. Камапуа однажды пытался изнасиловать сестру Пеле, Капо, но Капо сбежала, отсоединив свое влагалище и бросив его в качестве приманки… Прости, что?

Круглое лицо Корди приняло непроницаемое выражение.

– Ничего, Элли, – сказала она. – Я просто подумала, насколько это умение было бы полезно… надеюсь, она хоть отрастила новую? Ох, ладно уж, продолжай. Отменные у тебя истории пошли.

– За столетия Камапуа не один раз насиловал Пеле. На южном берегу острова есть место под названием Калуа-о-Пеле, где вся земля изрыта, и легенды говорят, что именно там он впервые одолел Пеле и… овладел ею.

– То есть трахнул?

Элеонора кивнула:

– Я видела фотографии этого места. Ландшафт там похож на смятые простыни.

– Жаль, что у Пеле не хватило силушки отбиться от этого ублюдка, – сказала Корди задумчиво, когда официант унес последние тарелки.

– Она хотела. То была страшная битва – огонь Пеле против потоков дождя Камапуа. Он даже наслал на остров тысячу свиней, которые съели весь подлесок, чтобы Пеле было нечего жечь. Пеле превратила в пар его дождь и залила лавой его земли, но он все же стал одолевать. Пеле была готова скорее погибнуть, чем уступить Камапуа. Но легенды гласят, что в конце концов ее братья – властители лавовых полей – увидели, что она проигрывает, и приказали ей уступить ему. Они боялись, что с ее смертью весь огонь на земле погаснет.

– Типичные мужланы, – в который раз бросила Корди, хрустнув костяшками.

– Да, – задумчиво протянула Элеонора, – Камапуа кажется наиболее вероятным из всех подозреваемых. Но он ведь редко появляется на подветренной, сухой стороне острова, согласно…

– Срань господня, – выпалила Корди, уставившись Элеоноре через плечо.

Обе женщины встали и подошли к перилам террасы. В последних отблесках заката, отраженных от опускающегося облака пепла, тысячи крошечных нитей плыли по воздуху, ловя солнечный свет, словно тонкие волокна чистого света. Корди и Элеонора выбежали с веранды для наблюдения за китами в сад между Гранд-Хале и пляжем. Нити субстанции неясного толка лежали в траве, на дорожках и в листве на всем пути их следования. Пучки гибких волокон, многие из которых достигали ярда или более в длину, ложились наземь волнами, как женские волосы.

– В чем дело? – спросила Корди.

Элеонора покачала головой. Теперь, когда солнце село, эти нити утратили большую часть своей дивной окраски и ныне казались бледно-алыми или матово-серебряно-серыми. Они покрыли траву, пески, воду, будто счищенные с огромной небесной расчески, – и это было странное зрелище и немного страшное.

– Что это? – прошептала Корди.

– Волосы Пеле, – произнес голос у женщин за спиной.

Повернувшись, они увидели Пола Куали – с виду немного рассеянного и будто бы чем-то обеспокоенного. Впрочем, тон у него был вполне себе уверенный.

– Это такая капиллярная форма лавы – волокна из вулканического стекловолокна. Образуются за счет растяжения расплавленных базальтовых фонтанов и лавопадов – вроде как очень быстро остывающие брызги, которые потом разносит ветер. Потрогайте-ка их – чувствуете, какие податливые? Редко они залетают так далеко. – Ученый посмотрел куда-то на восток, где небо было более насыщенно-красным, чем на западе. Казалось, в эту ночь заходило два солнца разом. – Извержение, должно быть, усиливается…

Элеонора в последний раз прикоснулась к волокнам, похожим на волосы, и встала.

– Значит ли это, что нам лучше не вылетать?

– Нет, – сказал Пол, – как раз наоборот. Вертолет здесь, хотя нам лучше поторопиться – пока облако пепла не уплотнилось. Если влететь в плотную тучу пепла, вертолет может заглохнуть прямо в воздухе.

Элеонора повернулась к Корди:

– Точно уверена, что не хочешь присоединиться к нам?

– Хм-м-м… – протянула низенькая женщина. – Я многого не боюсь, Элли, но вот, признаться, полеты пугают меня до чертиков. Без необходимости я в воздух не поднимаюсь. Но обещаю выйти посмотреть на ваш взлет.

Пол подогнал гольф-мобиль, и они поехали обратно вокруг Гранд-Хале, минуя теннисные корты и автостоянку, через сектор северного поля для гольфа к вертолетной площадке, вырубленной в полях ауа. Здесь, за деревьями, небо было светлее, но смог никуда не девался, все еще вися серым размытым пятном в нескольких тысячах футов над землей.

Вертолет ждал в центре асфальтового круга, его винты все еще медленно вращались. Он был намного меньше, чем представляла себе Элеонора, и абсолютно просто устроен: кабина – простой пузырь из оргстекла, тонкая решетчатая шпалера вместо хвоста, мелкий несущий винт на ней. Ветер с юго-востока трепал оранжевый конус-ветроуказатель, по эту сторону посадочного круга свисавший с шеста. Из-за отражения неба на кабине вертолета пилот был виден лишь как расплывчатый силуэт.

Элеонора повернулась и положила руку на плечо Корди.

– Увидимся через час-другой, – сказала она.

Корди ответила ей предельно серьезным взглядом.

– Будь осторожна, Элли. Если найдешь того, кого, как я думаю, ты ищешь, передавай привет от меня.

Элеонора улыбнулась, кивнула и последовала за Полом, который, пригнувшись, шел навстречу винтокрылой машине.

Корди отступила из-под потока роторов. С того места, где она стояла, ей не было видно пилота, но она хорошо разглядела, как сначала Пол залез внутрь, а затем ее подруга пристегнулась ремнями безопасности на переднем сиденье. Двигатель вертолета набрал высоту, силуэты винтов расплылись, и маленькая машинка, казалось, взмыла в воздух, как стрекоза. Корди наблюдала, как она сделала круг над курортом на небольшой высоте, а затем направилась к морю, с жужжанием следуя по южной стороне вдоль побережья.

– Удачи, Элли, – шепнула Корди и вернулась в оазис сгущающихся теней, которым стал Мауна-Пеле.

Глава 19

Прекрасны подземные боги в обличье грозном.

В Вавау лихо ночное сияет, что звезды.

Прекрасны темные боги и яснолики.

И все соберутся у трона Пеле великой.

Молитва Пеле

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Солнце не смогло пробиться сквозь пелену туч, и небо сделалось бледно-серым к тому времени, как блуждающий огонек довел нас до входа в подземное царство Милу.

Последняя миля спуска к берегу прошла, как я отметила по перемене звука цокота и взглядом, брошенным вниз, по дороге, крытой белым камнем. Мой уставший Лео, немного взбодрившись, загарцевал по плоским камням. Дорога явно была древней, вымощенной с недюжинной инженерной сметкой. Камни-плиты выцвели дочерна от времени и сделались отполированными до полной гладкости.

– Похоже на те древние римские дороги с ротогравюр, – заметил мистер Клеменс, который смог наконец-то ехать рядом со мной – идя бок о бок, наши скакуны умещались на широком пути. Синий огонек впереди целеустремленно спешил вперед, и наши лошади следовали за ним без малейшего страха.

– Лучше бы мы ехали в Рим, – сказала я.

– Согласен. Предпочитаю быть принятым Папой Римским, а не королем духов.

Несмотря на теплый воздух, я вздрогнула.

– С подобными вещами лучше не шутить. – Сочтя, что тон мой чересчур резок, я решила переменить тему. – А вы были в Риме?

– Увы, нет, – сказал корреспондент, – но надеюсь объездить всю Европу, пока еще не слишком состарился. Если у меня вообще будет шанс состариться, учитывая недавние обстоятельства. – Он посмотрел на меня с загадочным видом. – Ну а вы, мисс Стюарт? Вы были в Риме?

Я вздохнула:

– Я только начала карьеру путешественницы, мистер Клеменс. Я так мало видела и больше всего боюсь не прожить достаточно долго, чтобы увидеть все, что хочу. Вообще говоря, я собиралась посетить Рим во время этого путешествия.

Мой спутник удивленно поднял брови:

– Вы же говорили, что следуете на запад через тихоокеанские рубежи?

– Да. Я проехала через Скалистые горы и начала свои записи… – Слишком поздно я поняла, что проговорилась.

– Вы пишете! – воскликнул мистер Сэмюэл Клеменс. – Путевые заметки! Значит, мы с вами коллеги!

Я потупилась, ругая себя за то, что слишком разоткровенничалась. Щеки залила ощутимая краска.

– Пока это только письма, которые я направляла сестре. Их опубликовали частным образом… собственно говоря, это даже не книга…

– Ну и что? – воскликнул мистер Клеменс. – Надо же, я путешествую с коллегой! Не знал, не знал! Мы оба забросили честную работу ради литературного разбоя.

Крепко сжав поводья, я попыталась опять сменить тему:

– С Сандвичевых островов я планирую поехать в Австралию. Потом в Японию и, может быть, в Китай… мой кузен работает там в миссии… потом в Индию, в Святую землю, а оттуда в Европу… в Рим…

Мистер Клеменс кивнул:

– Впечатляющее путешествие для хрупкой леди без сопровождения. – Он порылся в кармане, ища что покурить, и, не найдя ничего, нахмурился. – И какое время вы отводите на все это?

Я повернула лицо навстречу свежему ветерку, дующему от расположенных у моря рощ. Океан, теперь уже хорошо видный, зеркально отражал окраску неба.

– Год-другой… или больше… да какая, в сущности, разница.

– И что, ничего не держит вас в, гм… Огайо?

Вместо прямого ответа я сказала:

– Отец оставил мне солидное наследство. Несколько лет я страдала от хронической слабости здоровья, и врачи посоветовали мне сменить климат.

– Но они вряд ли советовали вам огибать земной шар. – Мистер Клеменс привстал в седле с горящими глазами. – Узнай доктор, какие приключения ждут вас на Сандвичевых островах, он наверняка исключил бы их из вашего назначения.

Отчаявшись переменить тему разговора, я поглядела направо.

– Как странно. До моря не меньше мили, а шум прибоя так ясно слышен.

Мистер Клеменс оглянулся через плечо на далекую линию волнорезов далеко внизу:

– Вы не наблюдали любимую игру туземцев?

Я покачала головой. Лошади резво трусили по ровной дороге, и даже синий огонек впереди уже не казался чем-то необычным. Похоже, я даже примирилась с фактом ухода преподобного Хаймарка из мира живых.

– Купание в волнах и так называемый серфинг, – пояснил корреспондент, тщетно обыскивая карманы в поисках сигары – вдруг завалялась хоть одна. Нет, не завалялась.

– Нет. Я слышала об этом в Гонолулу, но видеть не доводилось.

– Захватывающий спорт, – сказал мистер Клеменс, оправляясь в седле. – На второй день пребывания на Оаху я имел удовольствие наблюдать, как юные туземки купаются в волнах прибоя. Сидя на песке и сторожа их скудные одежки, я умолял их выйти, поскольку волны достигли опасной высоты, но они так и не послушались.

Я отвернулась, чтобы этот альфонс не видел моей улыбки. Затем мне вспомнились вдруг слова женщины: «Вы должны сбросить с себя нелепые одежды хоуле», – и улыбка растаяла.

– Мало-помалу, – продолжал мистер Клеменс, – юноши из деревни присоединились к дамам, и я заинтересовался их купанием в прибое. Каждый язычник брал с собой короткую доску, отплывал в море на триста-четыреста ярдов, ждал, когда поднимется особенно сильная волна, а затем забрасывал свою доску на ее пенистый гребень, а себя – на доску. На это было удивительно смотреть, мисс Стюарт. Лучшие из них – как мужчины, так и женщины – неслись к берегу верхом на доске со свистом, как разорвавшаяся бомба, как молниеносный экспресс! Тем временем язычники балансировали на одной ноге, махали друг другу, делали стойки на руках, заплетали волосы в косы, а их доски с ревом врезались в сушу на этих удивительных гребнях прибоя.

Улыбнувшись еще, на этот раз – чтобы показать свое недоверие, я спросила:

– А вы пробовали этот вид спорта, мистер Клеменс?

– Конечно! – При этом воспоминании корреспондент нахмурился. – Признаюсь, что я потерпел фиаско. Я правильно расположил доску, но не удержался на ней. Когда доска ударилась о берег, я уже был на дне с парой галлонов воды в брюхе. Подозреваю, что этим искусством могут вполне овладеть только коренные жители островов.

Небо было по-утреннему ясным, солнце только что скрылось за вершиной вулкана на востоке, но с моря надвигались низкие и угрюмые тучи, и, несмотря на встречный ветер, в воздухе чувствовался запах кострища.

Я вздохнула. Конечно, мой спутник своими разговорами пытался отвлечь меня от грядущей опасности, но она была такой же реальной, как синий огонек, теперь покинувший дорогу и углубившийся в прибрежное поле лавы. Наши кони помешкали, но мы в конце концов заставили их последовать за нашим фантомным сопровождающим.

Стараясь говорить в том же легком, небрежном тоне, что и мистер Клеменс, я сообщила:

– Боюсь, мне будет трудно вывести духов хоуле из Царства мертвых. Я ведь не верю в загробную жизнь.

Откашлявшись, словно собираясь рассказать еще какую-то интересную историю, корреспондент сказал:

– Я тоже не верил, до одной ночи в Карсон-Сити два года назад, когда…

Он помолчал, а затем остановил свою лошадь. Впереди нас отвесная стена лавы, давным-давно обрушившаяся на тысячу футов огненным водопадом, теперь остыла до состояния камня и сгладилась в круглый амфитеатр, который вел вниз к широкому заливу. Примерно в четверти мили внизу слышался шум прибоя. В этом амфитеатре возвышалась кокосовая роща и несколько разрушенных хижин.

– Похоже, это бухта Килакекуа, – сказал мистер Клеменс тихо, словно боясь, что нас подслушивают. – Здесь был убит и съеден туземцами капитан Кук.

Полукруг гладкой ауа рассекала одна-единственная глубокая расщелина – очевидно, обвалившаяся лавовая трубка, из тех, какие встречались нам в дороге. Кони отказались подходить ближе чем на тридцать футов к этому единственному пути вниз, поэтому мы спешились и привязали уставших животных. Мистер Клеменс взял с собой длинный отрез веревки, и мы приблизились к черному провалу. Из-за мрака и каменных зубьев-выступов, закрывавших обзор, нельзя было сказать, какова глубина – шесть футов или шестьсот.

Корреспондент привязал к веревке маленький камешек и бросил вниз. Тот ударился о скалу на глубине двадцати футов.

– Отлично, – сказал он, сматывая веревку. – Мерка два – то бишь, «марк твен», я полагаю. – Я непонимающе взглянула на него, когда он запустил камешек еще раз, дальше и с большим замахом, – и удовлетворенно кивнул, смотав отрез. – Ну да, сущий марк твен! Вижу, вы не знаете – это старый термин речников, означает глубину в двенадцать футов, которая подходит для больших судов. Хорошие новости для капитана! На самом деле, эти два слова мне до того по душе, что, пристраивая свою статью о «Шершне» на прошлой неделе, я возьми да и подпишись…

– Как же мы спустимся с такой высоты? – Ответ на сей вопрос в тот момент интересовал меня больше, чем какие-то термины речного пароходства.

– Старуха говорила что-то про какие-то лианы, но эта веревка вполне может сойти им на заме… – Вдруг он умолк, глядя мне за спину с выражением, заставившим меня быстро обернуться.

Футах в шести от нас стояла молодая женщина. Мы не слышали, как она подошла, хотя до сей поры галька громко и отчетливо скрипела под нашими подошвами. Это была туземка с выразительными черными глазами, смуглой кожей и черными, как крыло ворона, волосами. В худых руках она держала две вещи – бутыль из выдолбленного кокосового ореха и моток веревки, судя по всему, сплетенной из лиан.

Прежде чем мы обрели дар речи, женщина заговорила:

– Поспешите. Пана-эва и остальные спят до рассвета, но их сон чуток. Быстрее снимайте тряпки хоуле!

Голос был молодым, вибрирующим, мягким, на диво текучим в своем естественном произношении английских гласных… и это безошибочно была более молодая версия голоса старой карги из хижины.

– Быстрее! – сказала женщина, делая повелительный жест рукой с мотком веревки. – Раздевайтесь!

Мы с мистером Клеменсом переглянулись.

– Да, я говорил со свиньей, – сказал Байрон Тромбо, приканчивая второй бокал водки со льдом. – С распроклятой свиньей.

Уилл Брайант кивнул, оглядываясь на Сато и других, сидящих за накрытым столом.

– Понимаю. Миссис Тромбо отказалась уйти, а ее адвокат требует…

– Да не с этой свиньей, балбес! С настоящей! С большущим жирным кабаном!

Референт прищурился и ничего не сказал.

– Черт, не смотри на меня так! – рявкнул Тромбо достаточно громко.

Сато и старый Мацукава с любопытством оглянулись на него.

Тромбо отошел чуть дальше, волоча за собой Уилла.

– Не смотри на меня так, будто я спятил! – прошипел он. – Там правда был громадный кабан, который уволок Санни Такахаши. И Санни светился при этом, будто какие-нибудь сраные атомные часы из пятидесятых. У него было восемь глаз… я про кабана, если что. – Тромбо схватил своего помощника за рубашку. – Ты мне веришь? Скажи, что веришь!

– Я вам верю, мистер Тромбо. – Брайант осторожно высвободил рубашку.

Богач подозрительно взглянул на него.

– Тут случилось уже столько странных вещей, – добавил референт. – Утверждаете, что разговаривали с кабаном? Не вопрос. Значит, так оно и было.

Миллиардер хлопнул Брайанта по плечу:

– За что люблю тебя, Уилл, так это за то, что у тебя под гарвардским лоском спрятан старый-добрый в жопу траханный и жиром смазанный лакей. Ты уж извини за прямоту.

– Ничего, сэр. Собственно, я искал вас, чтобы сообщить, что мы наконец-то выявили местоположение Санни Такахаши.

Тромбо чуть не выронил водочную бутылку из трясущихся рук.

– Он вернулся? Он что, вышел из пещеры? Кабан отпустил его?

– Не знаю насчет кабана, но его нашли в морозильнике ресторана. Доктор Скамахорн сказал, что он мертв уже двенадцать часов. Я еще не сообщал об этом мистеру Сато, так как хотел сначала посоветоваться с вами, а вас не было. Тело мистера Диллона тоже там. Мы вызывали вас по рации, но ответа не дождались. Доктор намерен провести вскрытие после того, как власти узна…

Тромбо опять схватил своего помощника за руку.

– Где его тело?

– Кого?

– Санни! – рыкнул Тромбо и снова понизил голос: – Санни. Срать мне на Диллона с высокого пригорка. Где япошка?

– В лазарете. Оба тела были доставлены туда около двадцати минут назад.

Тромбо ткнул толстым пальцем в грудь референту.

– Свяжись… нет, иди туда сам и проследи, чтобы их отнесли назад в морозильник. Санни… хотя, хрен с ним, пусть упрячут туда обоих! Навесь замок и никого туда не пускай. И не говори никому, усек?

Уилл Брайант тяжело вздохнул:

– Босс, все кончено. Сато никогда не подпишет сделку после того, как здесь погиб его друг. Все кончено. Мы должны…

– Ты что, не понял? Полчаса назад я видел Санни! Конечно, он был светящийся и двигался как чертов зомби, но он был живой. Если док говорит, что он мертв двенадцать часов, значит, кабан взял в заложники его душу или…

– Душу? – Тут произошло еще одно чудо: не притрагивающийся к спиртному Уилл Брайант потянулся к бутылке водки.

– Душу, призрак, какая, на хрен, разница? – Тромбо понизил голос до шепота. – Я не разбираюсь в этих гавайских суевериях. Главное – то, что кабан обещал отдать мне Санни, если я заключу с ним какую-то сделку… да, я уверен, что речь шла о сделке. Уж когда кто-то намерен договориться, пусть даже это сраная говорящая свинья, я нутром чую!

Уилл Брайант отставил водку и кивнул.

– Ладно, сэр. Но Санни и Диллон все равно мертвы.

– Диллон может оставаться мертвым, а Санни я вытащу, – прошипел Тромбо. – Он… этот кабан сказал, что отдаст мне японца, если я спущусь в эту дыру и поговорю с ним.

Уилл осторожно поставил пустой бокал на столик.

– Пора идти к гостям. Нас уже давно ждут Хироши и остальные.

Тромбо рассеянно кивнул.

– А ты уверен, что они подпишут, если Санни вернется?

– Все бумаги готовы. Зал для переговоров ждет. Сато не любит работать по ночам, но я слышал, что они хотят улететь завтра пораньше.

Тромбо кивнул:

– О’кей, постараемся все утрясти до утра. Я попробую вернуть Санни, а ты проследи, чтобы оба тела вернули в морозильник.

Уилл скорчил гримасу.

– Ничего, можешь после этого вымыть руки. Запрети Скамахорну вскрывать тела… Диллона тоже. Может, кабан вернет и его. Не забудь, иначе Санни вернется в этот мир без мозгов… хотя их и раньше у него было не то чтобы много. Иди, а я пока повеселю Хироши.

Уилл Брайант кивнул и пошел к выходу. У самой двери он обернулся.

– Ну, чего тебе еще? – спросил Тромбо.

– Я просто подумал, сэр… что будет дальше?

Тут погас свет.

Элеонора вышла на прогулку на вертолете сразу после захода солнца, незадолго до наступления темноты. Дым от лавовых костров был густым. Вихри от винтов маленького геликоптера выписывали сложные спирали, когда они разок облетели Мауна-Пеле, а затем помчали на юг вдоль побережья.

Пол Куали залез на заднее сиденье – скорее, узкую скамью с привязными ремнями безопасности, – в то время как Элеонора пристегнулась к единственному пассажирскому креслу впереди. Из-за шума винта и хлопот с пристегиванием она пропустила часть имени пилота в выкрикиваемых представлениях. Она уловила, что его первое имя было Майк. Прежде чем пилот достал из кармана джинсовой рубашки солнцезащитные очки и водрузил их на место, Элеонора успела мельком различить самые поразительно ясные серые глаза, которые когда-либо видела у мужчины. Майк выглядел примерно на ее годы, лет на сорок пять, – мужчина с загорелой кожей, приятной улыбкой, аккуратно подстриженной бородкой и сильными предплечьями, на контрасте с чувствительными к тонкой системе управления вертолетом руками пианиста. Ступни в кроссовках он упер в педали. Элеоноре была видна земля под его ногами сквозь плексиглас пузыря-кабины.

Пол надел наушники и жестом велел Элеоноре сделать то же самое. Она взяла пару из углубления между ней и пилотом, надела их и настроила микрофон.

– Так лучше? – спросил Майк. – Машина отличная, только немного шумная. Лучше переговариваться таким образом. Вам хорошо слышно?

– Да, – произнес искаженный до тонкого голоска голос Пола в ее ушах.

– Да. – Элеонора кивнула.

– Отлично! Рад познакомиться, Элеонора. – Майк протянул руку. Очевидно, Пол уже рассказал ему о ней. Она пожала руку, отметив про себя ее силу и одновременно мягкость.

– Ну что, летим? А то скоро стемнеет.

Элеонора кивнула, и в ту же секунду маленький вертолет подпрыгнул и понесся прочь с такой скоростью, что у нее буквально перехватило дыхание. Дверца с ее стороны была плотно закрыта, но в окошке виднелся зазор, и ей казалось, что ее ничего не отделяет от верхушек пальм, проносящихся в каких-то футах от нее.

– Можете держаться за эту рукоятку, – сказал Майк, – но смотрите, не задевайте мои педали. Спасибо.

Элеонора опять кивнула. Они пронеслись над Гранд-Хале и баром «На мели». По тропинке шла Корди, и Элеонора рискнула помахать ей, но не успела увидеть, помахала ли Корди в ответ. Потом они полетели вдоль пляжа, внизу мелькнули крыши хале, и вот уже под ними заплескались волны, меняя цвет с зеленых на темно-синие, когда они перелетели коралловые рифы.

– Скоро с запада налетит шторм, – сказал Майк, махнув рукой в сторону океана. – Часа через два, говорят. За это время нам нужно закончить полет, чтобы я успел вернуться домой.

– Домой? Куда? – спросила Элеонора, слыша, как ее голос гулко отдается в наушнике и понимая, что безотчетно кричит в динамик. Стоило вернуться к обычному тону.

– Майк проживает на Мауи, – сказал Пол, и Элеонора обернулась к нему. Куратор по вопросам искусств согнулся в три погибели на задней скамейке, почти касаясь плечами передних кресел. – Недалеко от Ханы.

– Кипаулу, – уточнил Майк. – Ни электричества, ни воды, телевизор не посмотреть… но нам, честно говоря, нравится!

– Майк женат на известной исследовательнице, и у него двое славных ребятишек, – сказал Пол. – Их дом – это красивый особняк в ориенталистском стиле, расположенный среди джунглей там, на побережье. Их ближайший сосед – Майк Лав… пляжный парень.

Элеонора кивнула, хотя и не была до конца уверена, имел ли Пол в виду участника рок-н-ролльной группы «Бич Бойз» или какую-нибудь известную личность с Мауи.

– Какими исследованиями занимается ваша жена? – спросила она.

– Медицинскими, – сказал пилот, переключая два тумблера на консоли перед собой и устраиваясь поудобнее.

Они помчались на юг, примерно в миле от прибрежных скал. Шум прибоя слева от них и сверкающие камни напомнили Элеоноре о заставке какого-то телесериала… вполне возможно, о «Частном детективе Магнуме»[29]. Она улыбнулась, видя, как поля петроглифов и местность, по которой она бегала трусцой утром, остаются позади; мельком приметила бьющую из лавовой трубы струю гейзера.

– Вы профессионально совершаете полеты на вертолете? – спросила она Майка.

Пилот ухмыльнулся. У его глаз залегли приятные «смеховые» морщинки, заметные даже без солнцезащитных очков.

– Вроде того. Я владелец машины и заключаю контракт с местным наукоградом. – Солнечные очки обратились в ее сторону. – На Халеакале есть установка… еще огромный спящий вулкан на восточном Мауи… и большая часть их работы там связана с астрономией, метеорологией и секретными исследованиями по заказу ВВС, но Кейт, моя жена, работает там в иммунологической лаборатории, и я каждый день доставляю ее на работу. От нашей хижины на уровне моря до десяти тысяч двадцати трех футов, где торчит ее лаборатория.

Элеонора моргнула, представив себе эту картину – каждый день путешествовать от тропической жары к снежным шапкам и обратно.

– Зачем понадобилось устраивать лабораторию иммунологии так высоко и далеко? – спросила она.

Майк слегка пожал плечами. Его правая рука легко держалась за ручку управления, в то время как левой он, казалось, регулировал высоту вращения роторов.

– Я думаю, они считают, что, если какой-нибудь дьявольский микроб вырвется на свободу там, наверху, там же он и умрет. Кейт, полагаю, единственный человек на Гавайях, который каждый день отправляется на работу в сандалиях и парке на гусином пуху. – Майк повернул голову, и они направились к суше, пролетая над полуостровом, с коего каменные руины и резные деревянные фигуры, казалось, смотрели на вздымающееся море.

Мгновение спустя они достигли первого потока лавы. Сквозь сгущающиеся сумерки и дым Элеонора могла видеть асфальтовую ленту серого шоссе, идущего вглубь острова, перерезанную более широкой лентой дымящегося лавового потока. Прибрежная деревня Милолии промелькнула под полозьями вертолета, и Элеонора наклонилась вперед, чтобы увидеть расширяющийся веер раскаленной лавы там, где поток впадал в море. Облако пара все еще поднималось на пятьдесят тысяч футов или выше, белая и ужасно плотная колонна вонзалась в небо менее чем в полумиле справа от них.

– Мы не будем подлетать к этому парню слишком близко, – раздался голос Майка по внутренней связи. Он передвинул рычаг, и они забрали влево в крутейшем вираже, отчего сердце Элеоноры забилось сильнее.

– Смотрите!– крикнула она, указывая сквозь плексиглас. Потоки лавы подползали все ближе к трейлеру «Эйрстрим» Леонарда и Леопольда, стариков-кахуна. Горящая трава и полыхающий кустарник, казалось, плотными кольцами обступали дом на колесах, алые языки пламени отражались от хромированных бортов.

Майк сделал круг пониже.

– Там наша помощь не требуется? – спросил он.

– Нет, все в порядке, – сказал Пол. – Трейлер там, но эта развалина даже не на ходу. А вот пикап укатил. Значит, они в нем.

– Как бы они оттуда выехали? – спросила она, глядя в обе стороны. На юго-западе поднялся столб пара, похожий на ядерный взрыв. На востоке потоки лавы из Мауна-Лоа расходились веером по юго-западной рифтовой зоне, перерезая кольцевую дорогу в трех заметных местах, отделяя Южное побережье Коны от Кау и южной оконечности острова более эффективно, чем любые минные поля.

– С ними все в порядке, – повторил Пол. – Дядя Леонард и дядя Леопольд упрямые… но не сумасшедшие.

– Ладно, – сказал пилот. – Ну что, полетим к вулканам?

– Да, – сказала Элеонора. А затем, не задумываясь, добавила: – Пожалуйста.

Они пролетели над южной оконечностью острова, держась подальше, как объяснил Пол, от облаков пепла, рожденных извержением Мауна-Лоа.

– Пол, думаю, говорил, что это первое за многие годы одновременное пробуждение Мауна-Лоа и Килауэа, – сказал Майк, когда они подлетели к драконьему хребту на краю острова. Последние лучи заката погасли, но земля впереди была объята огнем.

– Да.

– Похоже, в последний раз из Мауна-Лоа выливалось столько лавы в пятидесятых годах, – продолжал Майк, снимая свои очки. Вертолет поднялся и летел теперь в тысяче футов над черными лавовыми полями Кау. – Лава движется со скоростью пять-шесть миль в час и может за четыре часа залить весь берег. В придачу к этому она проходит по десяткам лавовых трубок. Днем я возил к вулкану ученых из Коны, и мы видели, как из-под земли вырвался новый поток… это было как раз рядом с вашим курортом.

Элеонора слушала, но ее внимание было отвлечено сценой, разворачивающейся прямо перед ними. Оранжево-красные ручьи текли от Килауэа впереди и его старшего брата слева от них, покрывая огненной сетью долину до самого моря. Между сизо-черными облаками пепла поднимались фонтаны огня, рассыпаясь на тысячи маленьких огоньков, – так горели деревья, кустарники и, должно быть, человеческие жилища.

– Верите или нет, наша машинка может взмыть на высоту Мауна-Лоа – тринадцать тысяч футов. Но мы не станем забираться так высоко. Нужно увидеть оба извержения и одновременно сохранить кислород.

Элеонора уже видела оба извержения. В десяти милях от них пылал Килауэа, по склонам окольцованный густым дымом. Но прежде всего внимание привлекал Мауна-Лоа. Вершина его была скрыта такой же пепельной шапкой, а юго-западный склон представлял собой паутину оранжевых ручейков, напоминающих трещины в крышке адского котла. Отдельные потоки достигали длины в шесть миль, и Элеонора видела поднимающиеся от них столбы ядовитых газов. В некоторых местах били вверх лавовые фонтаны высотой до девятисот футов.

– О боже, – прошептала она.

– Именно, – согласился Пол.

Они пролетели в двухстах футах над сплошной стеной огня. Машина нырнула вниз, и Майку пришлось поколдовать с рычагами, чтобы ее выправить. Элеонора почувствовала, как жар обжигает ее подошвы, и еще раз тихо побожилась.

Они пролетели к югу от кратера и направились к огненной буре, которую нынче представлял собой Килауэа. Уже совсем стемнело, и земля и небо превратились в темные берега бесчисленных огненных рек, каждая из которых распадалась на отдельные ручьи и протоки. На их пути сияли легионы огней – каждое горящее дерево охиа превратилось в маяк, горящий одновременно с другими, но и отдельно от них. Поднимающийся к небу дым иногда заслонял огненные реки, но не мешал видеть всю картину.

Вертолет прошел в трехстах футах над бурлящим озером Хале-Маумау. Глядя вниз, в бурлящий котел магмы, Элеонора представила, что будет, если машина сейчас упадет, и тут же отогнала от себя мысль. Снизу дохнуло непереносимым жаром – и вот уже огненное озеро вместе с кратером осталось позади, и они полетели над одним из лавовых потоков, над которым черными деревьями поднимались гигантские столбы дыма.

– Все действуют, – сказал Майк. – Все старые кратеры и огненные озера. Мауна-Улу, Пуу-Оо, Пуу-Хулу-хулу, Хале-Маумау… все.

Элеонора проследила за его указующим пальцем и увидела лавовый купол, возвышающийся подобно зазубренному шару булавы в огненном озере слева от них. Купол забурлил в сотнях футов над поверхностью пахоехо и превратился во что-то очень похожее на сферу – кроваво-красную, будто оголенное сердце, ребристую от пластов вздымающейся черноты, которая сползала с полусферы слоями остывающей лавы – прежде чем начать свое медленное обрушение. Но потом она поняла, что Майк указывает за лавовый купол, за то огненное озеро, на фонтан вдоль главной трещины, идущей вниз по юго-западной рифтовой зоне. Элеонора увидела мелкое пятнышко, пролетевшее перед этой оранжевой колонной, и поняла, что это кружил другой вертолет, несущественная пылинка, дрейфующая перед тысячефутовым фонтаном пламени.

Майк щелкнул переключателем и быстро заговорил в свой микрофон, голос был отрывистым и четким. Он снова включил интерком.

– Ученый, которого я доставлял сюда ранее сегодня, провел расчеты и сказал, что из этого единственного отверстия каждый час выходит более миллиона кубометров лавы. Мы нанесли на карту девять жерл вдоль этой рифтовой зоны.

Элеонора покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Темнеет по-настоящему, – сказал Майк. – Я лучше отвезу вас, люди добрые, назад в Мауна-Пеле, а сам отправлюсь домой ужинать.

Они погнали на запад. Пересекая длинный хребет острова, Элеонора увидела темные грозовые тучи далеко над Тихим океаном. Западные склоны вулкана еще крепче сгущали последние сумерки. Длинные языки пламени двигались по зримому с вышины ландшафту – обширной, высокогорной лавовой пустыне, в которую превратился район Кау.

Элеонора поразила сама себя, протянув руку, чтобы дотронуться до руки Майка. Он вопросительно посмотрел на нее.

– Майк… – начала она, и ей пришлось какое-то время собраться с мыслями. – Этот полет был необыкновенным подарком… я так ценю это… Но не могли бы вы, возможно… – Она перевела дыхание. – Знаете местность поблизости, которая называется Ка-хау-комо?

Майк взглянул на свои приборы, ловким движением выровнял геликоптер и снова посмотрел на нее.

– Ка-хау-комо? «Хау» как «железо»?

– Да.

– Слыхал. – Он взглянул вниз, на тенистый горный склон в тысяче футов вниз. – Это где-то там, внизу, но мы никогда не найдем его в сумерках. Я думаю, деревьев хау больше нет.

– Да, – сказала Элеонора, – но там есть большой валун, который называется Хопоэ…

– Элеонора, – произнес Пол резким голосом в ее наушниках. – Это не очень хорошая идея.

Она повернулась к нему лицом.

– Ты прав, дорогой. Твои дяди тоже так думали. Но они ничего сделать не могут. А делать что-то надо.

В разговор включился Майк:

– Я знаю скалу под названием Хопоэ. Мы выполняли навигационные упражнения на ней, когда я впервые проходил здесь сертификацию. Трудно найти при таком освещении, но это прямо внизу. – Он кивнул в сторону бесконечной гряды валунов, уходящих вдаль под ними, двух трещин, тянущихся на мили по обе стороны хребта. – Где-то там.

– Там женщина, – сказала Элеонора. – Она может оказаться в лавовой ловушке.

Лицо Майка теперь было видно главным образом из-за мягкого красного свечения приборной панели перед ними. Он выглядел обеспокоенным.

– Молли Кевалу?

– Ты знаешь о ней? – спросил Пол удивленно.

– Я думал, она – персонаж байки, – сказал Майк.

– Так и есть, – поспешил сказать Пол.

– Это не так, – сказала Элеонора. – Она настоящая и живет в пещере прямо рядом с камнем под названием Хопоэ, и ей может понадобиться помощь.

– Я мог бы связаться по радио с поисково-спасательными службами, – сказал Майк.

– Они смогут совершить рейд сегодня же? – настоятельно спросила Элеонора.

Майк колебался всего секунду.

– Нет. Самое раннее – с первыми лучами солнца.

Настала очередь Элеоноры указывать на пылающие трещины в земле. Геликоптер обошел западный склон Мауна-Лоа, и теперь были отлично видны потоки лавы, гораздо более широкие, чем реки, текущие из Килауэа.

– У нас есть, может быть, пять минут, чтобы я мог увидеть Хопоэ, – сказал Майк, – но я думаю, что смогу это сделать. Это где-то там, внизу… рядом, если не на самом деле в том самом месте, куда вы указывали, – под тем большим заступом.

Элеонора поняла, что все еще прикасается к руке пилота, и отстранилась.

– Спасибо, – поблагодарила она.

– Вряд ли там удастся нормально сесть. Под вашим сиденьем есть сложенный канат со страховочным узлом. Если хотите, можете спуститься с его помощью, а я посвечу вам прожектором.

– Я это сделаю, – сказала Элеонора, и от собственной решимости у нее захватило дух.

– И еще… в вертолете всего одно свободное место. Если у Молли Кевалу там дети и внуки, то лучше все это даже не начинать.

– Это просто одинокая старуха, – сказал Пол. Голос его был бесстрастным, каким-то даже бесчувственным.

– Что ж, тогда будем искать.

Элеонора поглядела вниз, но увидела только нагромождение камней размером с дом, освещенных оранжевыми отблесками лавы.

– Доставайте канат, – сказал Майк. – Снижаемся.

Когда погас свет, Корди сидела на своей веранде, глядя на океан. Она была готова к этому и заранее положила на стол спички, свечи и фонарик. Теперь она включила фонарик, осмотрела номер – двери и окна были надежно заперты – и вернулась на свой пост, чтобы зажечь свечи. На западе набухала черная туча, подсвеченная вспышками молний.

«Хоть бы Элли скорее вернулась», – подумала Корди. С веранды ей был слышен далекий шум вертолетных винтов.

Она зажгла в каждой из трех комнат по свече, а на веранду вынесла лампу. Ветер подул сильнее, верхушки пальм тревожно шептали, как публика в театре перед последним актом. Корди достала из сумочки пистолет и коробку с патронами и начала заряжать обойму.

Внезапно в дверь постучали.

– Минутку. – Корди зарядила последний патрон, закрыла патронник и щелкнула затвором. – Кто там?

Мужской голос ответил что-то неразборчивое.

Спрятав пистолет за спину, Корди приоткрыла дверь.

Снаружи стоял Стивен Риделл Картер с газовой лампой.

– Миссис Штумпф, простите за беспокойство, но мы просим всех гостей собраться на седьмом этаже, – сказал он.

– Почему это? – Корди не спешила открывать дверь пошире.

Менеджер откашлялся:

– Э-э-э… там действует запасной генератор, и мы думаем, что так будет удобнее…

– Мне тоже здесь вполне удобно. Холодильник немного подтекает, но в остальном все очень романтично.

Картер замялся. Волосы его были, как всегда, аккуратно убраны, но сам почтенный управляющий показался Корди куда более старым и измученным, чем во время последней встречи.

– Видите ли, миссис Штумпф… большинство гостей уехали, и мы считаем, что… в интересах безопасности… оставшимся лучше собраться вместе.

– От кого же вы хотите нас спасти, мистер Картер?

Менеджер нервно облизал губы:

– В последние дни на курорте произошли некоторые… неприятные события.

– Я знаю об этом, мистер Картер.

– И вы уверены, что не хотите присоединиться к нам на седьмом этаже? Номера там… еще комфортабельнее, чем этот.

Корди улыбнулась:

– Благодарю. Я уже привыкла к здешней кровати. Да и друзья могут забеспокоиться, если не найдут меня здесь. Так что извините. – Она попыталась закрыть дверь, но Картер придержал ее рукой. – В чем дело?

– Миссис Штумпф, прошу вас… будьте осторожны.

Корди показала ему пистолет:

– Буду.

Менеджер кивнул и ушел, гулко топоча в полумраке. Корди заперла дверь и вышла на веранду. Ветер усилился, пламя в лампе замерцало, пальмы у террасы зашуршали громче – и страшнее.

– Держись, Элли, – прошептала Корди, изучая небо над головой, где звезды начинали потихоньку прятаться за надвигающимися облаками. Алое зарево вулкана залило грозовой фронт. – Возвращайся ко мне целой и невредимой.

Послышался скрежет, который исходил явно не от пальмовых листьев. Положив пистолет на стол, Корди перегнулась через террасу. Что-то большое, быстрое, четвероногое выбежало из джунглей в тень Гранд-Хале. Мгновение спустя за ним последовало нечто покрупнее – на этот раз бегущее на двух ногах, но неуклюже, словно волоча за собой хвост.

Корди подобрала пистолет и вернулась к перилам. Асфальтированная дорожка и терраса внизу пустовали, и единственным звуком было потрескивание факелов, стоящих у дорожки.

– Возвращайся, Элли, – прошептала Корди.

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

– Раздевайтесь! – скомандовала нам молодая женщина.

Мне кажется, до сего момента все приключения на Сандвичевых островах, какими бы необычными ни выступали, представлялись мне всего лишь экзотикой, непременным антуражем путешествия молодой христианки по языческим землям, чем-то, о чем можно написать интересную заметку в газету. Я наблюдала поразительные, нередко страшные события – но они не затрагивали меня в полной, да еще и такой возмутительной, мере.

– Раздевайтесь! – повторила женщина. – Быстрее!

Я хорошенько поразмыслила о мертвом пасторе Хаймарке, покоящемся в туземной хижине в нескольких милях отсюда, обо всех странных вещах, что мы уже видели и, без сомнения, увидим еще, и начала расстегивать жакет.

– Мисс Стюарт, – сказал мистер Клеменс, потупившись, – мне кажется, я должен спуститься туда один. Это не место для…

Я так и не узнала, для чего это не место, так как женщина прервала его:

– Нет! Спуститься должны мужчина и женщина. Женские духи пойдут только за женщиной. Торопитесь, Пана-эва скоро проснется.

Мы, отвернувшись друг от друга, наскоро разоблачились. Я сняла шляпку, даренную мне в Хило, красный шейный платок, жакет и юбку для верховой езды. Потом, оглянувшись по сторонам, расстегнула блузку и положила ее на груду вещей.

– Быстрее! – опять сказала женщина, держа в руках бутыль и моток веревки. Близ нее распространялся свет, достаточно яркий для того, чтобы читать. Хотела бы я в тот момент читать в своей комнате в Хило! Стыдно за такую мысль, но, кажется, именно тогда я на секунду задумалась, что лучше – читать об авантюристах в романтических книжках или самой становиться авантюристкой.

Я сняла нижнюю юбку, ботинки, носки и осталась в корсете, панталонах и рубашке, дрожа больше от стыда, чем от прохладного утреннего бриза. Я поглядела на женщину, и мне показалось, что я уловила малейший намек на улыбку на ее полных губах.

– Старуха сказала вам, что для того, чтобы войти в Подземный мир Милу, вы должны быть обнажены, – сказало прекрасное видение.

– Ты была той старухой, – заявила я, удивляясь уверенности в своем голосе.

– Конечно, – сказала туземка. Повернувшись к мистеру Клеменсу, стоявшему позади меня, она сказала: – Поторопись.

Чувствуя румянец на своих щеках, я расшнуровала корсет, стянула панталоны и рубашку и бросила их к остальной одежде.

– Мы должны идти босиком? – спросила я. – Мы же порежем ноги.

– Ничего, – сказала женщина. – Посмотрите на меня.

Мы с мистером Клеменсом посмотрели на нее, стараясь при этом не глядеть друг на друга. Все же я успела заметить, что грудь корреспондента поросла густым волосом, блестящим, как медь, в исходящих от женщины лучах. Женщина – в тот момент я была уверена, что это сама Пеле, – протянула мистеру Клеменсу моток лиан.

– Оставьте один конец в этом мире, – предупредила она. – Иначе вам никогда не выбраться из Милу. Подойдите сюда.

Мы подступили ближе, и я смущенно отстранилась, уловив тепло от ноги мистера Клеменса. Однако вскоре мы успешно позабыли о своей наготе и оба отшатнулись, когда женщина открыла бутыль. Зловоние, исходившее от нее, было невыносимым.

– Нужно натереться этим маслом, – сообщила туземка.

– Ну уж нет! – вскричали мы с мистером Клеменсом почти в унисон.

– Да, – сказала женщина. – Запах кукуи помешает духам учуять вас. Они не любят плохих запахов.

– Думаю, сегодня они нанюхаются их на всю жизнь, – проворчал мистер Клеменс, скривившись от отвращения, когда женщина принялась лить зловонную жидкость ему на руки.

– Разотрите по всему телу, – велела она.

– Воняет хуже скунса, – брякнул корреспондент, но подчинился.

Настала моя очередь. Женщина пролила на меня масло благоговейно, будто верша некий обряд. Может, так оно и было – в ее языческом представлении.

– Разотри, – повторила она, и я принялась втирать масло в плечи, груди, живот. Ощущение от него было бы довольно приятным, не будь этой непереносимой вони.

Отступив на шаг, женщина полюбовалась нами.

– Очень хорошо. Вы пахнете как мертвые хоуле.

– А что, – осведомился мистер Клеменс, – мертвые хоуле пахнут хуже, чем мертвые канаки? – Он использовал местное слово, обозначающее аборигенов Сандвичевых островов. Женщина не удостоила его ответом. Ее манера держаться была какой-то одновременно властной и озорной; как будто мы столкнулись с принцессой из правящей семьи, которая не относилась к своему положению с полной серьезностью. Но ее лицо было серьезным, когда она сказала:

– Берегитесь кабана.

– Прошу прощения? – переспросил мистер Клеменс.

Женщина сделала шаг назад.

– Пана-эва спит чутко. Нанауэ, мальчик-акула, вообще почти не спит. Если Ку, бог-пес, уловит ваш настоящий запах под ореховым маслом кукуи, он похитит ваши души. – Она повернулась и посмотрела прямо на меня. – Если Камапуа проснется, он надругается над тобой, прежде чем убить, и съесть твое хи-хи’о.

Я с некоторым трудом сглотнула. Мои руки были скрещены на груди, но я ощущала себя нелепой, незащищенной и уязвимой.

– Мое хи-хи’о? – повторила я. У меня голова шла кругом от возможных переводов этого простого гавайского слова.

– Твоя странствующая душа, – сказала женщина, которая могла бы быть Пеле. – Хи-хи’о – это ухане, душа живых, покидающая ки’но, тело. Если бы ваш друг-кахуна был убит Пана-эвой, это был бы его лапу.

– Лапу? – переспросил мистер Клеменс.

– Его дух.

– Значит, в Милу мы можем встретить хи-хи’о, или души живых, и лапу, или души мертвых? – попыталась расставить приоритеты я.

– Да. Если вы выведете их, хи-хи’о вернутся в свои тела, а лапу отправятся туда, куда отправляются все души хоуле после смерти.

– И куда же? – спросил мистер Клеменс.

Женщина в первый раз улыбнулась.

– Почему ты меня спрашиваешь? Ты же хоуле, а не я.

Мистер Клеменс хотел спросить еще что-то, но тут женщина вручила ему моток и пустой кокосовый орех.

– В этот орех вы спрячете души хоуле.

Мы с сомнением посмотрели на орех, но промолчали.

– Крепите лиану крепко, – сказала женщина. – Это ваш единственный путь назад.

Мистер Клеменс подошел к расщелине. Я, все еще стыдясь наготы, присоединилась к нему.

– А к чему ее привязать? – спросила я. – До деревьев она не достанет. Может быть, к одному из камней?

Мистер Клеменс хотел что-то сказать, но тут мы уловили едва заметное движение воздуха и повернулись. Молодая женщина исчезла. В десяти ярдах от нас стоя спали привязанные лошади. За ними к океану уходили бесконечные лавовые утесы. Сохрани мы в тот момент хоть крупицу здравого смысла, нам следовало бы немедленно одеться и ехать прочь. До заката мы могли бы достичь Коны и сообщить властям обо всем случившемся – они послали бы людей за телом преподобного Хаймарка. Но здравого смысла у нас не осталось. Мы стояли обнаженные посреди лавового амфитеатра и готовились к спуску в языческое Царство мертвых.

Мы подошли к расщелине, и мистер Клеменс привязал лиану к одному из камней. С ловкостью, выработанной долгим опытом, он навязал на конце ее несколько узлов, дающих дополнительный крепеж. Осталось ярдов пятнадцать свободной длины.

– Мисс Стюарт. – Он повернулся ко мне. – Я все еще считаю, что могу пойти один.

– Ерунда. Вы же слышали – должны спуститься мужчина и женщина.

Мы посмотрели друг на друга и молча согласились с тем, что у безумия свои законы, которые лучше не нарушать.

Мистер Клеменс взял свободный конец лианы, но замешкался, не решаясь набросить его мне на плечи. Я догадалась, какие противоречивые чувства его обуревают, и сама обвязала веревкой грудь и плечи. Он, покраснев, все же решился покрепче затянуть узел.

Чтобы рассеять напряженное молчание, я сказала:

– Мистер Клеменс, я думаю, насколько права пословица «Встречают по одежке».

– То есть?

– Люди без одежды вряд ли могут рассчитывать на влияние в обществе.

После секундного молчания громкий смех моего спутника заглушил шум прибоя.

– Тише, – сказала я, – или мы разбудим Пана-эву.

Он подавил смех, но улыбнулся мне.

– Или Ку, пса?

– Или Нанауэ, – добавила я, – мальчика-акулу.

– Или Камапуа, – прошептал он. – Борова.

Мы продолжали улыбаться друг другу в течение долгого времени, и я должна здесь отметить, что между нами пробежала странная, интенсивная искра. Я уверена, что это, должно быть, сказывалось волнение момента – прилив энергии и явное головокружение, которые, по свидетельствам солдат, они испытывают непосредственно перед боем, но это было также… что-то еще.

Мистер Клеменс затянул узел и расправил лозу по всей длине, готовясь спустить меня в пропасть.

– Мисс Стюарт, – сказал он, – все это напоминает мне о том дне, не так давно в Сан-Франциско, когда я случайно оказался свидетелем пожара в отеле. Одна милая дама оказалась в ловушке на четвертом этаже, и все, кто был вокруг меня, потеряли голову и без вящей пользы бегали взад-вперед. Только я сохранил самообладание… – Он помедлил, чтобы потянуть за лиану, проверяя крепость узла на валуне. Лоза выдержала. – Только у меня хватило духу подойти к ближайшей привязанной лошади, снять наброшенный аркан, закинуть длинную веревку несчастной женщине на четвертый этаж и прокричать одну за другой необходимые инструкции по закреплению.

Я отступила к краю расщелины и подождала там, пока мистер Клеменс подтянет слабину на лозе.

– И что же вы крикнули под конец? – спросила я.

Он посмотрел на меня. Его глаза под выразительными бровями были очень яркими.

– Ну, потом, как только она привязала леску, я крикнул: «Прыгай! Я тебя поймаю!»

Мы постояли там мгновение. Дивная энергия пульсировала между нами, как огонь Святого Эльма, который привел нас сюда.

– Отойдите, мисс Стюарт, – мягко сказал он, обернув лозу вокруг моего предплечья и показывая, где нужно крепко держаться. – Если что… я вас поймаю.

Откинувшись назад, сойдя с валуна в пустоту, я начала спуск в Подземный мир.

Глава 20

О боги на небесах!

Пусть идет дождь, пусть он льет.

Пусть Паоа, орудье Пеле, затупится.

Пусть ливень льет, а солнце не светит,

О облака в небесах!

О великие облака Ику! Черны вы, яко дым!

Пусть небеса падут на землю,

Пусть тучи нальются дождем,

Пускай разразится буря.

Боевой гимн Камапуа

Пеле, о Пеле! Вот моя жертва – кабан.

Пеле, о Пеле! Вот мой подарок – кабан.

Вот тебе в жертву одна из свиней —

О богиня горящих камней!

Да здравствуешь ты! Да здравствую я!

Да здравствуют яркие краски огня!

Традиционное песнопение в честь Пеле

Чувство нереальности охватывало Элеонору весь день, и в тот момент, когда она спрыгнула с полозьев зависшего вертолета на широкую поверхность «танцующего камня» под названием Хопоэ, ощущение нереальности стало приятным и похожим на сон. «Сон, да не вполне мирный», – подумала она, пригнувшись, когда вертолет начал восходить вверх на вихре из песка и смога. Она ощутила прилив адреналина, который поднял ей настроение, – вот она, настоящая жизнь!

Майк, пилот, дал ей десять минут. Больше не получалось – из-за расхода топлива и подозрений о близящейся буре. Он пока покружит в воздухе – «побарражирует», как Майк выразился, – и ей придется подать ему сигнал фонариком, чтобы он вернулся к вершине скалы Хопоэ и подобрал ее.

Элеонора включила фонарик, убеждаясь, что он работает, затем снова выключила его. Она ожидала, что склон горы будет очень темным, но зарево вулкана, отражающееся от облаков, и ослепительный свет потока лавы менее чем в пятидесяти футах отбрасывали густой кровавый свет на каждую скалу и расщелинку. Она направилась к самому центру гигантского камня, на который приземлилась.

У подножия огромной скалы были открытое пространство и более темный участок тени, который мог быть входом в пещеру. Лава лилась с холма менее чем в тридцати футах от входа. Она текла, как вышедшая из берегов река, была черно-красной и шла со скоростью товарного поезда; высокая температура магмы заставила Элеонору поднять руку, чтобы защитить от жара лицо. Примерно в сотне метров находился лавовый гейзер высотой около ста или двухсот метров. Элеоноре вспомнился фейерверк, который она видела ребенком в своем сонном городке в Огайо, – плохо сработанный фейерверк, плевавшийся искрами и жидким пламенем, совсем как этот фонтан. Но, конечно, последний был куда мощнее.

Тысячью футами ниже располагался еще один гейзер, выше и ярче, а ниже – еще трещины и бьющие из них огненные ключи, и так вплоть до незримого отсюда океана в восьми милях от нее. Элеонора задавалась вопросом, залила ли уже жидкая лава комплекс «Мауна-Пеле». Она посмотрела вверх, но не смогла увидеть вертолет, скрытый за облаками дыма и пепла. Волосы Пеле блестели тут и там, пряди рассыпались по гигантским камням и черным расщелинам, каждая из них поглощала адский свет.

– Элеонора, – позвал ее голос.

Она быстро повернулась и увидела фигуру женщины у темного входа в пещеру.

– Молли Кевалу?

– Заходи, – пригласила женщина и отступила в тень.

Элеонора взглянула на часы и поспешно вскарабкалась по склону. До возвращения вертолета оставалось меньше семи минут.

При входе пещера расширилась примерно на пятьдесят метров. Элеонора осмотрела ковер на покрытом окаменевшей лавой полу, прекрасный старый стол с двумя стульями, кресло-качалку рядом с кофейным столиком, сделанным из транспортировочных коробок, книги, сложенные поверх других ящиков, превращенных в книжные полки, место готовки пищи с блестящими медными кастрюльками и тремя шипящими лампами, освещавшими пещеру теплым светом. Ощущение пребывания в чудесном сне только усилилось, и она не стала даже спрашивать, откуда женщина знает ее имя.

– Садись, – сказала Молли Кевалу.

Сначала Элеонора подумала, что перед ней – та самая старуха, которую она видела в трейлере Леонарда и Леопольда, но это была все же не она. Молли Кевалу могла быть сумасшедшей бабкой с острова Гавайи, но она напомнила Элеоноре бывшего руководителя литературного факультета Оберлина. Седые волосы Молли были собраны в пучок, который скреплял черепаховый гребень. На ее лице почти не было морщин, тонкие брови и твердый подбородок первыми бросались в глаза, а взгляд ее казался скорее безмятежным, нежели безумным. На ней были саржевая юбка, красная шелковая рубашка с открытым воротом, из-под которой свисало бирюзовое ожерелье, похожее на традиционное украшение навахо, крепкие сапоги и простой, но изящный браслет из маленьких ракушек.

– Садись, пожалуйста, – сказала Молли Кевалу, указывая на кресло-качалку. Старуха пододвинула один из стульев, стоявших рядом со столом.

– У меня есть только минутка, – сказала Элеонора, откинувшись на спинку стула и задаваясь вопросом: «Это реально?» Да, реальнее некуда. Она слышала шипение ламп и все еще чувствовала притом запах серы от лавы, которая текла очень близко ко входу в пещеру.

– Я знаю, – сказала Молли Кевалу. Она подалась вперед, коснулась колена Элеоноры. – Ты ведь знаешь, в какое дело ввязалась, Элеонора Перри из Огайо?

Элеонора моргнула.

– Идет битва, – тихо сказала она. – Пана-эва и другие демоны…

Молли Кевалу пренебрежительно подняла руку.

– Пана-эва – пустой звук. Ничего он не значит. Сам Камапуа борется сейчас с Пеле за власть на острове. Камапуа использовал хоуле, чтобы освободиться.

– Освободиться, – повторила Элеонора, чувствуя, как в ушах стучит кровь. – Тетушка Киндер и Марк Твен видели…

– Кабана,– закончила за нее Молли Кевалу и кивнула.– Мужчины-кахуна говорят, что поклоняются Пеле, но в душе служат кабану.

– Кабану, – эхом откликнулась Элеонора.

Молли еще немного наклонилась и взяла ее за руки.

– Ты смелая, Элеонора Перри из Огайо. Ты думаешь, что спустишься в мир Милу, как и твой предок.

Элеонора снова моргнула.

– Откуда вы знаете? – Но ты потерпишь неудачу, Элеонора Перри. Твое тело умрет раньше, чем сможет миновать Врата. Но не теряй мужества. Спокойная, ночная ценность женщины – это то, что объединяет наши силы и уравновешивает дневную, шумную ценность мужчины. Наше мужество – источник тьмы, рождающей тьму, понимаешь меня, Элеонора Перри из Огайо?

– Нет,– сказала Элеонора. Она подумала: «Мое тело умрет?», сказала вслух: – Я хочу понять, но не могу. Я всего лишь преподаватель истории и литературы эпохи Просвещения.– «Has meus ad metas sudet oportet equus»[30], – пронеслось у нее в голове.

– Послушай, – сказала Молли Кевалу, вставая на ноги, и тихо запела:

И настала пора, когда жаром окрасилась твердь

И на небо набросила занавес черная мгла,

Когда солнце за море зашло без луча, без следа

И на небе осталась луна беспризорно гореть,

Вот тогда и настала пора Семи Звездам взойти,

Вязкий ил обогреть – прародитель всей жизни земной.

«Гавайская песнь сотворения»,– узнала строки Элеонора.– «Простой миф в одеждах поэзии. Неужели я правда здесь умру?»

Когда мир был зажжен, – продолжала Молли Кевалу, – обогрело насущную твердь,

Когда мир был зажжен, небеса растворили врата,

И из первого ила родилась, конечно, Земля,

А из ила второго родился, конечно же, Мрак,

И из первой ночи растеклась в мире первая Ночь.

«Утроба ночи, – думала Элеонора. – Место, откуда вышли все противоположности жизни. Слияние, из-за которого война Пеле с Камапуа будет длиться вечно».

– Из глубин тьмы, такой глубокой тьмы, – пела Молли Кевалу.

Из покоев тьмы – ночь,

Но оттуда же – день,

И вослед им – муж-свет,

И за ним – жена-тень.

«Вражда должна прекратиться, – подумала Элеонора. – Баланс должен быть обретен – или утрачен навсегда». Часть ее разума понимала все это. Часть ее разума не заботилась ни о чем другом, кроме одной навязчивой мысли: «Мне придется умереть».

– Мужчина рожден для узкого брода, – пела Молли Кевалу, касаясь руки Элеоноры. Та встала и последовала за ней к темному входу в пещеру. Там лава шипела, излучая алый свет. Где-то в вышине раздался гром. – Женщина рождена для потока свободы. Ночи покров был рожден для богов. – Молли Кевалу отпустила руку Элеоноры. – Возвращайся, дорогая Элеонора Перри из Огайо. Возвращайся и сделай то, что должна. Храни при этом надежду и мужество.

Элеонора сделала шаг к выходу – и в панике обернулась.

– Нет! Ты должна пойти со мной. Помочь мне.

– Кто-то другой будет рядом и поможет тебе, – тихо сказала Молли Кевалу. Ее слова были едва слышны из-за шипения лавы. – Всегда найдется повитуха, готовая облегчить боль рождения. Та, чью помощь ты примешь.

Элеонора ошеломленно покачала головой. Еще несколько мгновений назад ей все казалось таким ясным.

– Ты должна пойти со мной, Молли…

– Не сегодня, – ответила старуха. Она подняла палец, указала на поток лавы, провела им по воздуху, отслеживая его путь назад, к склону вулкана. – Сегодня вечером меня ждут в другом месте. – Она шагнула вперед, пожала руку Элеоноры и исчезла в своей пещере.

Элеонора мгновение мешкала, а затем, спотыкаясь, побрела по небольшому склону к плато и упавшему валуну, называемому Хопоэ, «Танцующей скалой».

Мгновение спустя вертолет завис над ней, ослепляя Элеонору облаком раздуваемой пыли, оглушая грохотом винтов. Она подхватила болтающийся трос, но ей не пришлось лезть высоко – машина висела в считаных метрах над поверхностью скалы, и почти сразу руки Пола подхватили ее и втащили в салон. Кто-то снова и снова выкрикивал одни и те же звуки. Элеоноре потребовалось время, чтобы распознать в этих звуках слова; они царапали ее ухо, будто какой-то иностранный язык.

– Нет, – наконец сказала она, позволив Полу пристегнуть ее ремень безопасности. – Ее там не было. Там никого не было.

– Понятно. Жаль! – сказал Майк. Двигатель взвыл. Вертолет набрал высоту, немного накренился в воздухе набок – и полетел над склоном.

– Байрон-сан, – сказал Хироши Сато, когда принесли улиток, запеченных с томатной пастой и белым вином, – здесь не слишком надежное электричество.

На длинном столе мигали лампы. Официанты уносили блюда из-под малазийского салата с креветками и лесными орехами.

– Разве вам не по душе эта интимная атмосфера, Хироши? У нас, разумеется, есть запасной генератор. – Тромбо кивнул Бобби Танаке, который включил свет и тут же опять выключил, демонстрируя разницу. – Просто при свечах совсем другая обстановка.

Тех, кто не ел креветок, официанты в белых ливреях обслужили греческим салатом из шпината с чесночным соусом. К нему подали выделяющийся на фоне зелени козий сыр и теплые, только что из печи, булочки. Престарелый эксперт по винам Андрэ откупорил бутылки и протянул хозяину пробки, но тот, проигнорировав, дал команду наливать.

– Мы продолжаем беспокоиться о нашем друге Санни, – прошептал Сато, наклоняясь к самому уху радушного хозяина. – При всем его легкомыслии… он никогда не пропускал деловых мероприятий!

– Уверен, что с Санни все в порядке, – произнес Тромбо, сглотнув. – Верю, он придет на подписание соглашения.

– Гр-р-р. – Сато издал тихое рычание, которое у мужчин-японцев означало вежливое сомнение в словах собеседника, и занялся улитками.

– Прошу меня простить, Хироши… – Тромбо увидел в конце зала Уилла Брайанта и коршуном бросился ему навстречу. Они вышли на террасу, где бешено свистел ветер. По небу сплошной грядой валили тучи, подсвеченные снизу вулканом.

– Тела в морозильнике, – доложил помощник, стараясь говорить тише. – Команда Майлза стережет вход.

– А чем занят Фредериксон?

– Звонил пару минут назад. Говорит, надвигается шторм, и просит разрешения уйти.

– Пусть стоит, где поставили. – Тромбо подвел Брайанта ближе к перилам. – Уилл, у меня для тебя есть работа.

Помощник ждал, снисходительно приспустив очки в дорогой оправе на нос.

– Помнишь, я говорил про пещеру и кабана? И про Диллона и Санни, ведущих себя как чертовы зомби?

Уилл Брайант кивнул.

– Кабан обещал мне вернуть Санни, если я спущусь и поговорю с ним.

– Да, сэр.

– Вот я и хочу, чтобы это сделал за меня ты. Как посол, понимаешь?

Брайант медленно поднял голову и посмотрел боссу в глаза:

– Сэр, я только что положил тело Санни в морозильник.

– Да, но я думаю, кабан забрал его душу или что-то такое. Спустись, забери ее, и мы попробуем вернуть ее в тело до подписания соглашения.

Глаза Уилла приобрели еще более удивленное выражение:

– То есть вы хотите, чтобы я в шторм вышел отсюда, нашел Фредериксона, спустился в пещеру, побеседовал с говорящим кабаном и забрал у него душу Санни? И все это – до подписания соглашения?

– Ну да. А что тут неясного?

Когда инструкции были четкими, Уилл Брайант всегда выполнял их – с блеском и неукоснительно. Но сейчас…

– В жопу.

– Что?– Тромбо налился кирпичным цветом.– Что ты сейчас сказал?

– Идите в жопу, – расширил мысль Уилл и, подумав, добавил: – Босс.

Тромбо с трудом подавил желание схватить гарвардского недоумка за тощую шею и выбросить с седьмого этажа.

– Что ты сказал?

– Я сказал: «Идите в жопу». Уже не первый человек погиб здесь, на вашем курорте. Я пока не тороплюсь пополнить список жертв. Как ни крутите, а смерть ради вас не входит в мой контракт.

Тромбо на всякий случай спрятал руки за спину.

– Я заплачу, – процедил он сквозь зубы.

– И сколько же?

– Десять тысяч долларов.

Уилл Брайант лишь рассмеялся, качая головой.

– Хорошо, черт с тобой. Пятьдесят. – «Можно было послать кого-нибудь из охраны, но эти парни слишком тупы, – размышлял Байрон лихорадочно. – Бобби Танака трус, а Картер уже уволен. Только Брайант и остается».

Помощник покачал головой:

– Ищите дурака, сэр.

– Ладно, черт побери! Сколько тебе нужно?

– Пять миллионов. Наличными.

Перед глазами у Тромбо замелькали красные пятна. Весь мир сузился до какого-то черно-багрового коридора. Немного успокоившись и придя в себя, он выдавил:

– Миллион.

– В жопу, – последовал ответ.

Оставалось удавить охреневшего вымогателя или гордо уйти. Тромбо выбрал второе и вернулся в зал, где официанты как раз разносили главное блюдо – ягненка, зажаренного с медом и кокосом, под имбирным соусом.

– У вас все в порядке, Байрон-сан?– осведомился Сато.– У вас лицо цвета лобстера.– «Робстера», так ему далось это слово.

– В порядке. – Тромбо взял нож, с наслаждением представляя, как втыкает его в горло одного предателя. – Давайте уже лопать эту дрянь.

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Какое-то время я пребывала в одиночестве в призрачном королевстве Милу. Лавовая труба уходила вдаль, но не в темноту. Стены излучали приглушенный свет. Из-за поворота пещеры донеслись слабые звуки. Исчерченный рядами петроглифов пол пещеры ощущался шершавым под моими босыми ногами. Я обоняла запах прогорклого масла кукуи на своей коже.

Я поспешно развязала узлы, освободилась от лианы и потянула за плетеный шнур, давая мистеру Клеменсу понять, что он может спускаться. Солнечный свет отражался от стены расщелины наверху, но скальный выступ мешал мне разглядеть моего спутника. Я отвела взгляд, когда он спустился по лозе.

Взглянув друг на друга, чувствуя себя несколько менее обнаженными в здешнем полумраке, мы пошли, ориентируясь на свечение.

– Все еще напоминает мне о светлячках, – прошептал мистер Клеменс. Мы встали у поворота пещеры, и он огляделся по сторонам, прежде чем мы возобновили движение. – Духи, – прошептал он.

– Сколько их?

– Сейчас вам скажу… ага, девятьсот восемьдесят семь тысяч пятьсот тридцать!

Я изумленно взглянула на него.

– Откуда я знаю, сколько их? – Он уставился на меня исподлобья. – Много! Целый легион! Я не привык считать духов. Этой забаве меня не учили.

– А откуда вы знаете, что это духи? – спросила я. – Потому что ожидали их здесь встретить?

Корреспондент кивнул и похлопал себя по голой груди, пытаясь, похоже, отыскать отсутствующий карман с сигарами.

– Да, мисс Стюарт. Они светятся, как огни Святого Эльма, и я могу видеть сквозь них, как сквозь не особо наваристый бульон. Таковы основные улики в пользу моей версии, но я, само собой, не детектив. Конечно, это могут быть не духи, а сенатский комитет в поисках кворума, но что-то я сомневаюсь, потому что эти типы все голые. Остается предположить, что они духи. – Приняв мое молчание за страх, он спросил: – Ну, мы идем дальше или поворачиваем назад?

– Идем, – сказала я твердо. Заметив на щеках мистера Клеменса румянец, я сочла нужным утешить его: – Вы не должны стыдиться нашего вида, сэр. Наши прародители Адам и Ева чувствовали себя в этом состоянии достаточно комфортно.

– В их времена не было духов, – прошептал в ответ мистер Клеменс, и я не смогла сдержать смешок.

Он протянул мне руку, и мы вошли в Царство мертвых чинно, как пара разодетых жителей Сан-Франциско на благотворительный бал. В открывшейся нам широкой зале находилось множество духов. Все они на первый взгляд были туземцами и занимались теми же делами, что при жизни. Некоторые спали, кто-то играл в какие-то игры или ел – мы увидели целую толпу вокруг большого котла с пурпурной пастой пои, туземной гавайской снедью, – а другие просто ходили вокруг, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, и несколько пар тут и там, казалось, флиртовали – мертвые, ведущие себя в смерти так же, как привыкли при жизни.

Мы медленно шли вперед, на каждом шагу озираясь. Скоро выяснилось, что масло кукуи заставило наши тела светиться так же, как призрачные тела духов. Несколько раз духи подходили к нам, чтобы приветствовать, но, учуяв запах, поспешно отступали, корча гримасы. Казалось, они говорили друг с другом – их рты открывались, но не было слышно никаких звуков, кроме тоскливого воя ветра в многочисленных щелях и трещинах.

Мистер Клеменс вдруг схватил меня за руку и кивнул в сторону некоего углубления в стене пещеры. Там спал огромный кабан весом не меньше тысячи фунтов, ворча и хрюкая во сне. Эти звуки почти заглушались воем ветра. Помня о предупреждении женщины, я начала отступать в противоположную сторону, чтобы не разбудить это страшилище, но мистер Клеменс опять удержал меня. В нише недалеко от спящего зверя жались друг к другу несколько душ хоть и таких же, как все здесь, обнаженных, но все же не схожих с остальными. Без сомнения, это были хоуле – в основном мужчины, но я заметила и одну женщину. Это вполне могла быть супруга преподобного Уистлера, который стоял рядом, – престарелый тощий мужчина с изможденным лицом. Силясь вспомнить подробности услышанного в «Доме у Вулкана», я с грехом пополам узнала молодого мистера Стэнтона и мистера Тейлора. Я помнила, что первому выгрыз гортань неведомый зверь, а второму голову раскроили на манер кокосового ореха, но здесь, в этой обители бесплотных теней, их тела были целы и никаких повреждений не наблюдалось. Лишь отсутствующее выражение в глазах указывало, что их едва ли удастся вернуть к жизни.

Мистер Клеменс опять кивнул, и я увидела знакомую фигуру. Полнота преподобного Хаймарка, сейчас обнаженного, производила такое же впечатление, как и тогда, когда его телеса были полностью скрыты мантией. Наш бывший товарищ уперся руками в край плоской скалы в позе человека, привыкшего к церковной кафедре, наклонился вперед и начал произносить невнятные и неслышимые банальности. Присутствующие внимали ему с видом сонных мух, мало чем отличающиеся от прихожан любой пресвитерианской церкви в жаркое воскресенье.

Мистер Клеменс прошептал, приблизив губы к моему уху:

– Как же мы засунем его в кокосовый орех?

Я покачала головой. Прежде всего, чтобы добраться до пленных душ, одному из нас предстояло перешагнуть через рыло гигантского кабана. Одна мысль об этом заставила меня вздрогнуть.

Словно поняв, о чем я думаю, мой спутник прошептал:

– Оставайтесь здесь. Я попробую это сделать.

Я помотала головой. Несмотря на запах масла, вокруг нас собиралось все больше любопытных духов, и мне совсем не хотелось оставаться одной в их призрачном кольце.

Итак, мы отправились в путь вместе. Пол под ногами был неровным, и я ощутила нарастающий ужас от мысли, что сейчас споткнусь и упаду прямо на щетинистую морду чудовища. Вблизи вепрь казался еще больше, размером с небольшого слона. Когда я подняла ногу, чтобы перешагнуть через него, то увидела, что у кабана не два глаза, а по меньшей мере восемь. Из-под наполовину опущенных век мерцал желтоватый свет, как будто глаза кабаньего дьявола были сделаны из магмы, и на секунду я заподозрила, что этот бес лишь притворился спящим, чтобы подпустить нас, наивных, поближе. Я представила, как его пасть раскрывается и громадные желтые зубы, до тошноты напоминающие человечьи, смыкаются на моей лодыжке. Под хруст костей и треск лопающихся сухожилий кабан отделит одну часть меня, а после поднимет голову величиной с бочку и проглотит то, что от меня останется, в один присест.

Мистер Клеменс поймал меня до того, как я потеряла сознание. В разгар приступа головокружения я чуть не упала на колючую спину борова, но была подхвачена сильной левой рукой бывшего штурмана речных пароходов. Мы держались друг за друга, как два танцора в медленном пируэте, пока я не взяла себя в руки и не восстановила равновесие.

Вскоре мы поравнялись с духами хоуле. Если бы чудовище сейчас проснулось – а это неминуемо должно было когда-то произойти, – мы угодили бы в западню. Я припомнила предупреждение от женщины-Пеле, что боров надругается надо мной и сожрет мое хи-хи’о, если проснется и застанет меня здесь, – и снова голова у меня пошла кругом от ужаса и отвращения и кожа похолодела; и снова мистер Клеменс поддержал меня, положив руку мне на голую спину. Такая близость, которая еще час назад была бы немыслима, теперь даже успокаивала меня.

Мы приблизились к скоплению духов. Хотя мы явились сюда за одним лишь пастором Хаймарком, женщина велела нам вывести отсюда все души хоуле. Но ни я, ни мой добрый спутник не представляли, как это сделать.

Проблема решилась сама собой. Наш запах не понравился душам христиан так же, как и гавайцам, и они расступились, открывая проход к кафедре, где продолжал вещать преподобный Хаймарк. Мистер Клеменс тронул его за руку, и, как ни странно, наш друг узнал его, поскольку он повернулся и пошел за ним.

Я поняла секрет, когда коснулась руки женщины, миссис Уистлер. Конечность была бесплотной – я как будто подносила пальцы к задувающему в щель в оконной раме бризу или сквозняку у неплотно прилегающей двери в ветреную погоду, так она ощущалась. И как только этот слабый контакт был налажен, ее душа – о диво! – последовала за мной к свободе.

Полдюжины походов мимо кабаньего рыла – и вот уже все духи хоуле покинули с нами нишу. Сначала я боялась, что кто-нибудь из них случайно заденет кабана, но потом я заметила, что их ноги при ходьбе даже не касаются земли.

Проходя в последний раз мимо морды чудовища, я вновь заподозрила, что вепрь вот-вот проснется. Теперь я ясно видела его огромные сверкающие зубы. Из угла рта стекала струйка темной слюны.

Все обошлось благополучно – грохот моего сердца в груди не коснулся, как я боялась, ушей кабана. Мы направились к выходу, окруженные духами, и я подумала: что, если они будут сопровождать меня повсюду и в обычном мире, будто привязанная к руке охапка воздушных шаров? Я решила, что разберусь с этой проблемой потом – если будет шанс.

Мы прошли среди других духов, и некоторые последовали за нашей процессией из своего рода призрачного любопытства. Не было слышно ни криков, ни сигнала тревоги; на самом деле ничего не было слышно, кроме хрипящего дыхания монстра-вепря: звук, будто стихавший, но никогда не отступавший, как бы далеко мы ни спускались по лавовой трубе.

Большинство местных духов вернулись в пещеру до того, как мы добрались до входа в нее, за исключением одного из них. Привлекательный юноша с невидящими глазами все продолжал следовать за нами. В какой-то момент меня осенило, что это новообращенный христианин Колуна, без вины застреленный преподобным Уистлером. Женщина не велела нам выводить из Милу души гавайцев, но нам и не пришлось этого делать – у самого выхода дух повернул назад, бросив на нас пробирающий печальный взгляд.

– Я вылезу первым и вытащу вас, – прошептал мистер Клеменс.

Мне не очень хотелось оставаться одной с этими бессловесными существами без плоти, но пришлось согласиться. Однако мой спутник, перед тем как подняться, совершил невероятное. Он поднес кокосовый орех к лицу преподобного Хаймарка и начал им трясти. К моему величайшему удивлению, дух съежился и начал, как дым, всасываться в отверстие в скорлупе. Мистер Клеменс энергично и ловко работал пальцами, заталкивая в емкость душу почтенного священнослужителя. Позже он признался мне, что это было нелегко.

– Все равно что складывать большой парус в чемодан, – сказал он.

Закончив, он заткнул орех пробкой и начал подниматься.

– А с этими что делать? – настойчиво прошептала я, указывая на слепую общину из преподобного Уистлера, его жены, зятя, мистера Стентона, мистера Тейлора и еще одного или двух незнакомых нам людей.

Мистер Клеменс откинулся назад и пробормотал:

– Лучше всего будет, если они сами уйдут, как смогут. Я думаю, что у них не должно быть никаких тел, к которым они могли бы вернуться, поэтому они предоставлены сами себе. Судя по тому, что сказала старуха, они должны быть лапу, призраками мертвых, а не похищенными хи-хи’о, духами живых, как в случае нашего друга-пастора. – Он с легким испугом ахнул, повиснув на веревке почти перпендикулярно стене пещеры. Я была удивлена, осознав, что начинаю привыкать к облику мистера Клеменса без одежды. – Кроме того, – сказал он, сосредоточившись на подъеме, – я не думаю, что они поместятся в кокосовом орехе.

Мистер Клеменс подтянулся еще и скрылся из виду. На мгновение я осталась внизу наедине со светящимися духами, проводившими меня сюда, в том числе с бедным туземцем Калуной, чье грустное лицо отражало единственную эмоцию, ощущаемую им в призрачном мире Милу. Он, обращенный в другую веру, явно уже не принадлежал этой юдоли и не мог отдаваться той же безобидной рутине, что и другие призрачные гавайцы, – но и в каком-либо другом месте его, насколько я могла судить, никто не ждал. Мне вдруг стало ужасно жаль этого мертвого человека, и все благородные цели миссионеров на какое-то мгновение почудились пустым звуком, безумной игрой, в которой никто никогда не мог выиграть.

Внезапно мой пульс участился, и я обернулась. Я почувствовала, как что-то вдруг шевельнулось в тени. На ум пришли образы чешуйчатого Пана-эвы, но в лавовой трубе не явилось мне ни ящериц, ни сотканных из тумана фигур.

Мне потребовалась еще целая секунда, чтобы понять – меня напугало не внезапное присутствие, а отсутствие кое-чего.

Боров перестал храпеть.

Корди услышала вертолет раньше, чем увидела его. Затем он появился над Гранд-Хале; луч прожектора, мазнув по кронам пальм, моргнул один раз, словно приветствуя ее, прежде чем винты просвистели над ней в вышине и машина канула в ночную тьму.

Корди знала о плане Элли. Она знала, что, если старуха на горе не отговорит ее, Элли спустится в мир мертвых и вызволит духи хоуле, чтобы Пеле могла сражаться со своими врагами, не опасаясь за заложников. Корди также знала, что Элли попыталась бы убедить этого придурка арт-менеджера сойти с ней под землю, полагая, что правило, по которому духи должны быть спасены мужчиной и женщиной, по-прежнему действует исправно.

Корди не волновал план. Ее также не заботило спасение комплекса «Мауна-Пеле» или судьба душ пропавших без вести гостей и все такое прочее. Все, чего она хотела, – выбраться оттуда живой вместе со своей новой подругой. С содроганием Корди Штумпф поняла, что ей придется отправиться на вертолетную площадку, чтобы рассказать Элеоноре и Полу, что произошло недавно… но пойти туда означало доверить себя темноте. Отдаться на милость тех, кто рыщет во мраке и знает ночь как родную стихию.

– Как же хреново, – пробормотала она, перекинула через плечо плетеную сумку, проверила, есть ли у нее все необходимое, и распахнула дверь в апартаменты.

В коридоре шестого этажа было темно. Она слышала смех и музыку, доносящиеся с вечеринки Тромбо этажом выше, но все остальное купалось в темноте и тишине. Корди догадалась, что гостевой лифт не будет работать, а это означало, что ей придется выйти на одну из лестниц в восточной или западной части Гранд-Хале и преодолеть шесть маршей вниз. Учитывая, что лестница была вынесена на улицу, единственным освещением будут служить фонари на земле и адское сияние вулкана на востоке.

«Вполне достаточно, чтобы разобрать атакующего кабана», – подумала Корди. Она переложила пистолет в правую руку и закрыла за собой дверь номера. Сделала четыре шага вперед, нахмурилась и, опершись на перила лестницы, ведущей в центральный внутренний дворик, сняла туфли, которые убрала в сумку. В носках она ступала по мраморным плитам практически беззвучно. «И это всяко лучше, чем на платформах», – подумала она.

Долгий путь Корди начался.

Остаток полета совершенно смазался в памяти Элеоноры – до такой степени ее в те минуты переполняли противоречивые мысли и чувства. Пилот проявил обеспокоенность положением Молли Кевалу, и она с трудом убедила его, что в пещере действительно никого не было. Пол на заднем сиденье угрюмо молчал.

Они подлетели к Мауна-Пеле с моря, сужая закладываемые машиной круги.

– Света нет, – заметил Майк, включая прожектор.

Элеонора увидела внизу кроны пальм, пустые хале, заброшенный бар «На мели».

– Не знаю, стоит ли оставлять вас здесь. – Пилот повернулся к ней. – Непохоже, что они запустили аварийные генераторы. Думаю, утром курорт эвакуируют. Может, забросить вас в Кону?

– Все будет в порядке, – сказал Пол Куали. Голос у ученого был усталый.

– Я бы на твоем месте не был так уверен. Мы видели новый разлом поблизости. Всего в трех милях отсюда бьет фонтан лавы, и неизвестно еще, что делается в лавовых трубках.

– Справимся, – бросил Пол без выражения.

Майк пожал плечами и повел вертолет на посадку. Они приземлились на укутанную темнотой площадку, ориентируясь на луч прожектора. Ветер плавно раскачивал маленькую машину, и Элеонора восхитилась умением Майка так мягко приземляться. Оказавшись на земле, она сжала руку пилота, расслабленно лежащую на рычаге управления.

– Спасибо большое, – сказала она искренне. – Этот полет был очень важен для меня. Мне этот опыт вовек не забыть.

Майк кивнул, хотя в глубине его серых глаз читались невысказанные вопросы.

– Как ты доберешься до Мауи? – спросил у товарища Пол.

– Из аэропорта Кихол сообщают, что до реальной заварушки еще полчаса. Я успею достичь северной стороны острова и пролететь над морем. – Он улыбнулся Элеоноре. – Ну, дети уже легли, но Кейт всегда ждет, чтобы поужинать со мной. Желаю удачи, друзья.

Элеонора и Пол отстегнули ремни безопасности и выпрыгнули из кабины наземь, инстинктивно поднырнув под пропеллеры. Ветер все еще дул очень сильно, даже когда они достигли края тротуара вертолетной площадки и оказались подальше от восходящих токов воздуха, насылаемых пропеллером.

Майк, освещенный красным светом приборной панели, помахал им на прощание из кабины и запустил двигатель. Через секунду вертолет взмыл, покачав полозьями над землей, – и взял курс на север, помигав на прощание навигационными огнями.

– Молли ведь была там? – спросил Пол, когда они остались одни.

– Да.

– И что она сказала?

Элеонора замялась:

– Я не совсем уверена. Она что-то пела и одновременно говорила со мной… как будто по другому каналу.

– Жрицы Пеле умеют это, – кивнул Пол. – Во всяком случае, их слышат женщины. – В его голосе послышался оттенок невысказанной горечи.

И тут Элеонора кое-что поняла.

– Так вы пытались молиться Пеле? Ты со своими дядюшками взывал к Пеле, прежде чем выпустить Камапуа, Пана-эву и остальных?

Пол промолчал, но по выражению его лица она поняла, что догадка верна.

– Старые молитвы уже не действуют, – глухо сказал ученый. – Пеле не отозвалась на наши призывы. Не благосклонна к нам так, как к нашим предкам.

– Все дело в изнасиловании, – сказала Элеонора.

– Что? – Пол испуганно уставился на нее.

– В изнасиловании Пеле,– повторила Элеонора, дивясь собственной уверенности, но тем не менее – уверенная.– На протяжении веков ваш бог свиней, Камапуа, насиловал Пеле, когда ему вздумается. Он очень неуравновешенный. Их противостояние – часть великой схемы вещей, но изнасилование – это уже шаг за край, нарушение порядка.– Взглядом она окинула погруженные во мрак мощеную дорогу и поле для гольфа за бугенвиллеями.– Как и этот курортный комплекс – это было слишком серьезное вмешательство.

Прежде чем Пол успел заговорить, их осветили яркие фары. Оба они отступили на шаг, но машина – джип – с ревом пронеслась по подъездной дороге и на большой скорости свернула на асфальт вертолетной площадки. Жалобно взвизгнули тормоза.

– На вашем месте я бы села, – сказала Корди из-за руля. – Вот-вот задождит вовсю.

Они залезли в джип: Пол на заднее, а Элеонора – на пассажирское сиденье, как было и в вертолете. Они уже ехали к Гранд-Хале, когда Элеонора спросила:

– Слушай, это же мой джип, а ключи я не оставляла. Как ты его завела?

– Соединила проводки, – не поведя бровью, ответила Корди. – И это не так легко, как показывают в киношках. Ты уж поверь.

– Почему? – спросил Пол.

– Что, почему не так легко? Ну, во-первых, чертовы провода не висят просто так под приборной доской, ожидая, что какой-нибудь придурок ими цвыркнет друг о дружку. Они даже не зачищены, мать вашу. А во-вторых, этот клятый джип…

– Я не об этом. Почему вы приехали за нами?

Корди посмотрела на мужчину в зеркало заднего вида. Ветер развевал ее кудрявые растрепанные волосы за ушами.

– Сегодня здесь произойдет что-то нехорошее. Но вы и сами это знаете. Во всяком случае, Элли точно знает, – сказала она.

Элеонора кивнула:

– Сегодня ночью мы должны спуститься. Прямиком в Царство мертвых.

– Прям сегодня? – переспросила Корди. – Едрить-колотить.

– Это невозможно, – отозвался сзади Пол.

Джип въехал в раскрытые ворота. Охранника возле них не было, и свет в будке не горел.

– Почему невозможно? – спросила Элеонора.

– Боги спят только короткое время на рассвете. Днем Милу недоступно, а ночью… ночью Камапуа съест твою душу.

– К черту твоего Камапуа, – отрезала она, напропалую храбрясь – чего за собой не замечала обычно.

Пол нахмурился:

– Камапуа – могучий бог. Он так же важен в нашем пантеоне, как и Пеле.

– Допустим, это так, – ответила Элеонора, – но он еще и насильник. И свинья. – У нее перехватило дыхание. – Если мы хотим, чтобы Пеле помешала ему убить всех на этом побережье, нам нужно освободить духов хоуле, чтобы она могла действовать.

– Это Молли Кевалу сказала тебе? – спросил Пол.

– Да,– ответила Элеонора и сразу же добавила: – Нет.– Она нахмурилась и потерла переносицу.– Мне, если честно, трудно вспомнить, что именно она сказала. – Она подняла глаза и добавила: – Но вскоре нам нужно будет выдвинуться. И тебе тоже придется пойти, Пол.

– Я провожу тебя, Элли, – тихо сказала Корди.

Элеонора положила руку на плечо подруги.

– Я ценю твою решимость. Но это задача для одного мужчины и одной женщины. Ты ведь прочла дневник тетушки Киндер!

Корди скривилась и фыркнула:

– Вообще-то, нравы с тех пор слегка изменились.

– А ритуал – все тот же, – отрезала Элеонора. – Мужчина и женщина – иначе никак. Пол, ты идешь со мной?

Ученый надолго замолчал. Корди слышала, как вокруг шепчутся пальмы. Позади Гранд-Хале сверкнула ветвистая молния.

– Да, – сказал он наконец. – Но не ночью. Это верная смерть. Пойдем на рассвете.

– Ладно, – вздохнула Элеонора.

– Договорились? Тогда дайте мне сказать.

Они прислушались к Корди.

– Если все будет как в фильмах, которые любят смотреть мои детишки, то сейчас мы, хорошие парни, разбредемся кто куда, и монстры перебьют нас поодиночке. На этом месте я всегда начинаю болеть за монстров, потому что они умнее хороших парней. Понимаете, о чем я?

– Согласен, – сказал Пол. – Нам лучше держаться вместе, пока творится этот хаос.

– Или смотаться, – предложила Корди. – У нас уже есть джип. Мы могли бы поехать по шоссе и проделать тридцать миль до Мауна-Ки, или Кона-Тауна, или даже Мауна-Лани, там подыскать себе ночлежку и тихо-мирно смотреть «Эйч-би-оу», пока не взойдет солнце.

– Нет, – сказала Элеонора. – Майк сказал, что приказ об эвакуации комплекса, скорее всего, будет издан завтра утром. Если они успеют до того, как мы вернемся, мы не сможем попасть в мир мертвых.

– Ого, – пробормотала Корди, – какая проблема.

Элеонора серьезно посмотрела на подругу.

– Ты читала дневник. Ты должна понимать, как все это важно.

– Ладно. О’кей. Тогда я предлагаю подняться сейчас по лестнице в мой номер, зажечь лампы, запереть двери и окна и до рассвета играть в покер. Идет?

– Идет. Но сперва я должна заехать в мой хале.

– Это еще зачем? – удивилась Корди.

– Я оставила там дневник.

– Вот черт. Ладно, поехали, только побыстрее. И туда мы пойдем все вместе.

Развернувшись на гравийной дорожке к Гранд-Хале, джип поехал назад, мимо бара «На мели» и дальше, к темнеющим среди деревьев хижинам. Заросли зеленели в лучах фар. Дождь, как Корди и предрекала, не заставил себя ждать, и лил он нисколько не жалея сил.

Остановив машину перед хале Элеоноры, Корди скомандовала:

– Пол, будь за рулем. Готовность номер раз, усек? Нам с Элли, возможно, придется спасаться отсюда бегством. – Выскочив из джипа, она достала из сумки пистолет и фонарь.

– Корди, – начала было Элеонора, – я сама…

– Помолчи, дорогуша. – Корди направила свет фонарика на лестницу и крыльцо. – Вот халтурщики, сегодня даже факелы не зажгли. Ну давай, скорее. Открой дверь и отступи. Я войду с фонариком.

Элеонора повиновалась. Все это выглядело несколько мелодраматично, будто они избрали такую тактику только из-за того, что насмотрелись боевиков по телевизору. Корди, впрочем, выглядела совершенно серьезной, когда пинком открыла дверь и вошла в хале с фонариком и пистолетом.

Внутри ничто не поменялось – разве что снова оказалась заправленной кровать. Взяв дневник тетушки Киндер, Элеонора положила косметичку и еще несколько вещей в сумку, закрыла ее, и они с Корди вернулись на улицу.

Пол развернул джип. Корди села сзади, позволив Элеоноре занять место впереди. Джип помчался по узкой колее в направлении Гранд-Хале. У самого бара «На мели» их ждал неприятный сюрприз: поперек дороги лежало упавшее дерево, мешая проезду.

– Вот засада! – ругнулся Пол.

– Обойди его, – приказала Корди. – Врубай полный привод и вези нас через кусты.

Пол покачал головой.

– Не выйдет. Они густые, там много камней, поливальные машины… Нужно найти другой путь.

– Через пляж! – предложила Элеонора. Тот начинался всего в двадцати ярдах слева от них. Если они сдадут назад, то смогут проехать по тропинке вдоль небольшого бассейна, чтобы добраться до цели.

Пол кивнул и дал задний ход…

…Падающее сверху дерево задело и почти наверняка раздавило бы Корди, если бы рефлексы ученого не были достаточно быстрыми. Куали отчаянно ударил по тормозам, и Корди выкинуло из задней части джипа прямо в шуршащие пальмовые ветви свалившегося на них дерева.

– Господи Боже! – закричала Элеонора, так и подпрыгнув на своем сиденье.

– Господи, – эхом повторил Пол Куали, и что-то в его голосе заставило ее обернуться.

В свете фар, несмотря на проливной дождь, из-за которого видимость не превышала тридцати футов, были отчетливо видны гигантская черная собака, уродливый горбун-акула, рептильная тварь, состоящая из клубящейся мглы, и кабан размером с «Фольксваген Жук». Кабан и собака ухмылялись, сверкая человеческими зубами; человек-акула повернулся к ним спиной, показывая другие зубы, еще более страшные. Туманная фигура водила туда-сюда раздвоенным языком змеи. Целый выводок еще каких-то невидимых глазу существ наводнял подлесок, шурша, перешептываясь и треща, как помехи на радиолинии.

Двигатель джипа заглох. Пол безвольно вцепился в руль, разинув рот.

Элеонора развернулась, пытаясь переползти на заднее сиденье, чтобы посмотреть, в порядке ли Корди, но, прежде чем она добралась туда, сильные руки схватили ее за бока и выволокли из машины.

– Я не могу касаться тебя, женщина, – изрек кабан глухим низким голосом. – Но вот другие… другие – могут.

Пана-эва двинулся к ней облачком зловредного обволакивающего тумана.

Крики, мужские и женские, звучали еще долго, но Гранд-Хале стоял далеко, и никто не мог их услышать из-за шума бури и оркестра, играющего на вечеринке Байрона Тромбо.

Глава 21

Горели высокие звезды, пылал раскаленный воздух.

Земля островная вздымалась, Пеле на свет выбиралась.

И волны были как горы, и месяцы шли как годы,

И ливень с небес низвергался, и камень по камню катался.

И ветры на волю рвались, и в скалах зловеще выли…

Гремят барабаны Икува в сезон бесконечных ливней.

Песнь о сотворении Вала-ахи-лани-нуи, первого человека

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

В тот момент, когда я услышала тишину, сообщившую о пробуждении гигантской свиньи, земля содрогнулась, и меня бросило на дно лавовой трубы. Посыпались валуны, сталактиты низверглись с потолка каменным градом, и призраки закружились вокруг меня, словно фосфоресцирующие частицы планктона в воде, взбаламученной ногой пловца.

В тот момент я была уверена, что моя судьба решена и мне придется умереть голой и одинокой в царстве духов, но в следующий момент лиана зазмеилась сквозь трещину. Твердь еще раз тряхнуло, и снова меня опрокинуло наземь, но проем надо мной так и не закрылся, и я поспешно накинула одну петлю импровизированного аркана на пояс, другую – на запястье, как научил меня мистер Клеменс. Мгновение спустя я уже плыла наверх, к свету, обдирая пятки о грубую стену пещеры в попытках найти опору. Духи хоуле взмыли вслед за мной, кружась и извиваясь, как пылинки в солнечном луче. Что-то громко загрохотало в туннеле позади меня, и я не могла сказать, было ли это землетрясение или следствие пробуждения разгневанного свиного бога.

Я больше не думала о приличиях и этикете, в панике карабкаясь к краю расщелины и, ослепленная ярким светом, глубоко втягивала в легкие влажный воздух. Земля никак не унималась, продолжая ходить ходуном, в воздухе запахло серой, небо приобрело кроваво-оранжевый оттенок, духи погибших миссионеров вились вокруг меня и рассеивались, как туман, разгоняемый сильным ветром… но все мое внимание было приковано к явившемуся передо мной.

Признаюсь, я начала смеяться и не смогла остановиться. Обнаженная, как Ева, стоя на коленях в позе, в каковой ни одна христианка не провела бы и минуты, даже будучи в одиночестве, я содрогалась от спазмов смеха.

– В чем дело? – Мистер Клеменс отпустил веревку, но продолжал сжимать в руке кокос с остатками нашего преподобного друга. – Они были нужны мне для упора.

Но я продолжала смеяться – настолько уморительным был вид мистера Клеменса, голого, с кокосом под мышкой и в высоких сапогах, которые он в какой-то момент успел напялить. Бросив веревку, он выставил орех перед собой на манер фигового листа.

– Если вы закончили, – произнес он с некоторой иронией, – я предлагаю одеться и покинуть это место. Кажется, у мадам Пеле начался рабочий день.

Услышав это, я повернулась и посмотрела на огромный амфитеатр засохшей лавы. Пламя поднялось из трещин в склоне горы, до которого было меньше мили. Лава била по воздуху струей на несколько сотен метров, огромные облака сернистых газов проносились сквозь скалистую местность. Каменные террасы, еще час тому назад хранившие вековой покой, заалели от расплавленных рек, множившихся прямо у меня на глазах. Это было, что греха таить, ужасающее зрелище.

Я наскоро оделась, опустив, впрочем, некоторые маловажные предметы своего обычного туалета. Признаюсь, было так странно снова чувствовать кожей ткань, словно краткое пребывание в первобытном виде воскресило во мне воспоминания о блаженном состоянии наших прародителей в Раю. Но я мигом обрадовалась юбке, когда вспомнила о предстоящей нам конной прогулке. Кони были на месте, хотя мистеру Клеменсу пришлось приложить немало сил, чтобы их успокоить. Усевшись в седла, мы направились на северо-восток мимо уже объятых пламенем деревьев и кустов. На этот раз нас не сопровождал блуждающий огонек, но мистер Клеменс запомнил дорогу, и мы неслись прочь от вулкана со всей возможной скоростью, несмотря на усталость. Орех мистер Клеменс держал перед собой, прижав к луке седла.

– После стольких треволнений будет неправильно потерять господина Хаймарка, так что за кокосом нужен глаз да глаз, – сказал он. – Представляете, как будет обидно, если мы его уроним, перепутаем и вернемся с душой какого-нибудь местечкового знахаря.

– Побойтесь вы, наконец, Бога, мистер Клеменс, – сказала я, хотя такая перспектива помнилась мне – верно, из-за переутомления – довольно забавной.

Путь затянулся до рассвета. Несколько раз казалось, что весь остров содрогается так сильно, что нам приходилось спешиваться и сдерживать напуганных лошадей. Камни скатывались по склону, подминая кусты и тонкие деревца, облака пепла и дыма заслонили солнце. Во время одной из вынужденных – по причине крайнего беспокойства скакунов – остановок мистер Клеменс указал мне на длинный склон, спускающийся к морю. Сначала я ничего не видела из-за дыма, но потом разглядела стремительно идущую к берегу огромную приливную волну. Мы находились в нескольких милях над уровнем моря и бояться нам было нечего, но все же вид этой громады – кажется, японцы называют такие волны цунами – наполнил меня благоговейным ужасом перед мощью Природы.

Сверху мы видели, как титанический водяной вал накатил на берег, затопил одну за другой прибрежные рощи, ломая пальмы, как спички, и грозно понесся дальше. С такого расстояния не было видно причиненных волной разрушений, но я могла представить, какая участь постигла все, что попалось ей на пути. Вал достиг ближайшего лавового потока, и небо заволокло таким количеством горячего пара, что я невольно зажмурилась, опасаясь быть сваренной, как креветка в кастрюле.

Пар не дошел до нас, но затмил наиболее ужасающую часть сцены – возвращение волны назад к океану вместе со своей добычей: деревьями, домами туземцев и живыми существами, имевшими несчастье очутиться на берегу.

Мы поехали дальше. Несколько раз я обнаруживала, что заснула в седле, – настолько велика была усталость. Мои руки, ноги и бока были исцарапаны о камень во время подъема и спуска, и от меня все еще исходило зловоние масла кукуи, но даже это не могло удержать перенапряженный разум от коварной дремоты.

Примерно за час до деревни, в которую мы ехали, мистер Клеменс остановил коней. Сначала я даже не поняла причины, но, поглядев на своего Лео, увидела – тот нагнул голову и жадно пьет. Мы встретили большую редкость в этом суровом вулканическом краю – горную реку с прозрачной прохладной водой.

Спешившись, я зачерпнула восхитительную влагу в ладони, но потом, недолго думая, прибегла к более простой методе мистера Клеменса, который лег на живот и лакал воду по-собачьи. Стоит признать, этот способ оказался гораздо более эффективным.

Когда мы всласть утолили жажду, настало время смыть с наших тел зловонное масло. По обоюдному согласию мы отгородились друг от друга большим валуном, сбросили одежды вновь и принялись избавлять наши бедные кожные покровы от мерзкого запаха. Конечно, масло успело пропитать одежду, и, хотя у меня в седельной сумке нашлись лишние нижняя юбка и панталоны, наши усилия не дали особых результатов.

Мистер Клеменс поднял орех.

– Знаете, мисс Стюарт, – признался он, – мне хочется налить сюда воды, чтобы преподобный Хаймарк разделил с нами радость омовения. – Помолчав, он добавил: – Что-то мне подсказывает, что этого делать не надо.

– А мне по-прежнему что-то подсказывает, что мы не в своем уме, – отозвалась я.

Мистер Клеменс кивнул, а потом предпринял в отношении меня весьма странный шаг. Он возложил руку мне на плечо, и я сперва решиа, что так он намеревается поправить мне воротник или пригладить волосы. Но он просто подержал руку на моем плече, а потом вдруг наклонился ко мне и поцеловал… прямо в губы!

Я была так удивлена, что даже не возмутилась, и только после второго поцелуя отстранила его из последних оставшихся у меня сил.

– Простите, мисс Стюарт, – сказал он смущенно, – но мне хотелось это сделать еще с того вечера на корабле, когда мы обсуждали вечные темы при свете звезд. Я прошу извинения за мою неуклюжесть, но, увы, не за сам поступок. Не следует подвергать свои чувства риску из-за минутного порыва… но мной, поверьте, двигало что угодно, только НЕ минутный порыв.

Я не могла вымолвить ни слова. Наконец я пролепетала:

– Но, мистер Клеменс… – чем заставила его покраснеть еще сильнее, совсем как тогда, когда смеялась безудержно у него на глазах. Пока я приводила себя в порядок, мои мысли с неизбежностью вращались вокруг чувств, которые я испытала, когда его губы прижались к моим, а сильные, но чувствительные пальцы коснулись моих плеч. И, стоит мне признаться, это не были плохие или холодные чувства…

– Мисс Стюарт, если желаете, я извинюсь еще раз… – начал он.

– Обсудим это попозже, – сказала я строго – возможно, чуть более строго, чем действительно хотела. – Необходимо спешить. Неизвестно, сколь еще долго дух пастора Хаймарка может пробыть в этом вместилище без ущерба для себя.

Издав звук, который мог означать согласие, мистер Клеменс сел на своего коня. Я тоже взобралась на Лео, и мы поскакали по склону Мауна-Лоа. Мысли мои были такими же рассыпчатыми и неустаканенными, как и ауа под копытами скакунов. Около полудня впереди показалась деревня; жители, верно, разбежались, что несколько уменьшило мою тревогу, хотя я не сомневалась, что мистер Клеменс в случае необходимости мог кого-нибудь из них и пристрелить в горячке боя. После нашего небольшого приключения у ручья мой рыжий компаньон находился в весьма приподнятом расположении духа и воинственно озирался, разыскивая возможных противников. Он помог мне слезть с Лео, который уже громко хрипел, как это делают лошади незадолго до того, как свалиться совсем без сил.

Старуха ждала нас в хижине, где лежало тело преподобного Хаймарка. Я украдкой всмотрелась в его лицо, пытаясь увидеть признаки разложения, которые убедили бы меня в том, что события предыдущих часов были горячечным бредом. Однако тело миссионера осталось точно в таком же положении, что и двенадцать часов назад – холодное, но не выказывающее тех симптомов, которые истинная смерть спровоцировала бы за такой промежуток времени.

– Вы принесли его. – Голос старой женщины скорее утверждал, чем спрашивал. Я с облегчением подметила, что она уже не парит в воздухе, а сидит на плетеной циновке.

Мистер Клеменс без слов показал ей орех.

– Хорошо, – бесстрастно сказала она. Я вгляделась в ее черты, но уже не была так уверена, что она и молодая женщина, встретившая нас у пещеры, – одно и то же лицо. Я вообще не была ни в чем уверена – настолько я устала.

Тут старуха ударила меня по щеке. В шоке я прижала ладонь к пылающему лицу.

– Ты не должна спать, – сказала она. – Ты должна видеть и разуметь каждый свой шаг, иначе душа твоего друга-кахуна будет потеряна навеки.

Я молча смотрела на нее.

– Давайте я это сделаю, – сказал мистер Клеменс, вставая между мной и старой женщиной, но та лишь покачала седой головой:

– Только женщина, служительница Пеле, может сделать это.

– Но я не служительница Пеле! – запротестовала я. – Я христианка из Америки.

Старуха лишь улыбнулась и подала мне бутыль из скорлупы с мутной жидкостью.

– Испей из нее, – повелела она.

Я с сомнением принюхалась к мутной жидкости, но выпила. Через несколько секунд меня захлестнула странная энергия.

– Теперь начнем, – сказала старуха.

И тут дверь хижины со скрипом распахнулась.

– Господь Всемогущий! – громко сказал мистер Клеменс.

В дверном проеме теснился гигантский кабан из царства Милу. Пасть его была приоткрыта, и из нее стекала слюна.

Старуха едва ли прервала свои приготовления.

– Он не может войти, – резко сказала она. Положив свою сморщенную руку мне на голову, глядя на борова, она произнесла: – Камапуа, знай, что эта хоуле и все ее потомки отмечены моим прикосновением. Они находятся под защитой Пеле. Ты не имеешь права причинять вред их телам.

Боров сердито фыркнул, а затем улыбнулся.

– Но я могу сожрать их души, – послышался с его стороны странный глухой голос.

– Ты не можешь войти, – повторила женщина. – Эта хижина отделена от твоих владений. Я призвала силу Килауэа. У тебя здесь нет никакой власти.

Боров скреб землю в своем нечеловеческом отчаянии.

– Делай все, что я скажу, – обратилась старуха ко мне. – Один неверный шаг – и душа твоего друга покинет тело навсегда.

Она затянула странную песнь. Ритуал начался.

Корди очнулась среди мятых пальмовых листьев. Она не лишилась чувств, а потому помнила, где находится и что произошло. Она знала, что их поймали в ловушку и помнила, как вывалилась из джипа, спасаясь от падающего дерева, настигшего их во время отчаянной попытки Пола сдать назад от рассевшихся на дороге монстров; не была уверена только, случилось это минуту или три часа назад. Дождь все еще шел, хотя и не такой сильный, но это ничего не значило – тропический ливень как начинается, так и утихает мгновенно; она уловила эту здешнюю особенность по событиям последних дней.

Борясь с тошнотой от удара по голове, Корди пробралась сквозь листву и схватилась за задний бампер джипа, чтобы подтянуться и встать. Что-то маленькое, мокрое и пушистое коснулось ее ноги; Корди инстинктивно сжала кулаки, прежде чем поняла, что это крыса. «Они живут во влажных пальмах. Бьюсь об заклад, пятьдесят разновидностей всяких мерзких жуков сновали по моему телу, пока я валялась оглушенной». Она вздрогнула, но быстро выбросила эту мысль из головы. Она выросла в бедности и в детстве жила рядом с мусорной свалкой, где играла каждый день. Большую часть взрослой жизни она провела имея дела с мусором. Она ненавидела крыс и жуков, но привыкла к ним.

Поднявшись, она поискала свою сумку. Длинный ремень был перекинут через плечо, когда джип врезался в дерево, но Корди вспомнила, как сумку подбросило в воздух, когда она начала свой собственный полет. Она нашла ее менее чем через полминуты, липучка все еще была застегнута. Корди открыла сумку и вытащила свой револьвер 38-го калибра и фонарик. Поставив большой палец на курок револьвера и не обращая внимания на пульсирующую боль под теменем, которая, должно быть, послужила следствием легкого сотрясения мозга, она выпрямилась позади джипа, подняв пистолет и фонарик.

Джип был пуст. Корди пробралась сквозь колючие пальмовые ветви и доковыляла до водительского места застрявшей машины. Фары освещали дождь, но монстров не было видно. Ничто не шевелилось в подлеске. Корди встала перед капотом джипа и взмахнула фонариком. Ничего. В темноте она слышала, как вода капает с острых листьев пальм.

Слабый звук слева от нее заставил Корди тут же припасть на одно колено и поднять револьвер так, чтобы ствол находился на одном уровне с лучом фонарика. Звук повторился – протяжный стон. Корди опустила фонарь и увидела босую ногу мужчины, торчащую из клумбы. Вокруг основания посадки в землю были воткнуты небольшие таблички, и Корди могла прочесть их даже с такого расстояния: «гибискус», «лантана» и «папоротник хапу’у». Мужчина снова застонал. Корди повела фонариком за спину, убедилась, что перед ней – единственный человек или нечеловек поблизости, и осторожно приблизилась к кому-то на земле.

Оказалось, перед ней – Пол Куали. Рубашка на ученом была разорвана, а его брюки выглядели так, будто их располосовали длинные когти. Левую сторону его лица покрывали синяки и царапины, один глаз заплыл до лилового оттенка. Левая рука была, по-видимому, сломана в двух местах, на правой руке отсутствовал палец. Его грудь и бедро были глубоко порезаны или поцарапаны, а правая лодыжка казалась серьезно вывихнутой.

– Бог ты мой, – пробормотала Корди, – они здорово над тобой поработали. – Хотя ей не очень-то нравился этот тип и почему-то она никогда ему не доверяла, ей было больно видеть Пола в таком состоянии.

Ученый снова застонал. Корди наклонилась к нему и положила руку на голую грудь. Несмотря на травмы, дыхание мужчины казалось сильным и устойчивым, а сердцебиение – довольно-таки ровным.

– Пол, – прошептала она, – где Элеонора?

Пол Куали снова застонал. Он не был в полном сознании. Корди похлопала его по плечу и встала. У нее было достаточно медицинских знаний, чтобы понять: лучше оставить его там и обратиться за профессиональной помощью. Возможно, у него была сломана спина – или имелись еще какие-либо серьезные внутренние повреждения, которые убили бы его, попытайся она сдвинуть его с места. Но Корди также знала, что в этом дурацком месте и в этот дурацкий час помощь может попросту не подоспеть. Ужасные твари, которые сделали все это с Полом, могут найти ее до того, как она достигнет Гранд-Хале, и в таком случае бедолага умрет один в темноте.

– Я скоро вернусь, – пообещала она и принялась водить фонариком вокруг.

Смятые цветы, множество следов – человеческих и не очень, – но никаких признаков Элли. Лишь потом, шагах в двадцати, возле упавшего дерева, луч фонарика нащупал что-то светлое. Корди пошла туда. Окаянный дождь опять набрал силу; капельки стучали по листьям со звуком, который в других обстоятельствах мог бы быть успокаивающим.

Да, это была Элеонора. Видимых следов повреждений на ней Корди не заметила и, сунув пистолет за пояс, попыталась нащупать пульс на шее и запястье. Пульс отсутствовал, как и дыхание. Кожа ее новой подруги была мертвенно-холодной на ощупь.

– Боже мой, – потрясенно протянула Корди.

Зажав фонарик в зубах, она вытащила мертвую Элеонору на дорогу. Ушибленная голова отчаянно болела, и ей пришлось присесть на камень, чтобы унять головокружение. После этого она осторожно, с нежностью подняла тело подруги на руки и понесла к джипу.

Пол Куали перестал стонать, но покамест еще дышал. Корди перевязала банданой его кровоточащую правую руку с оторванным пальцем и, стараясь не задевать эту рану, наполовину внесла, наполовину втащила ученого в джип. Пол опять громко застонал, когда его травмированная лодыжка зацепилась за планку под дверью машины, но в себя так и не пришел.

Пристегнув мужчину ремнем безопасности и усадив Элеонору на заднее сиденье, чтобы та не скатилась на пол автомобиля, Корди откинулась на сиденье джипа – и сидела так, покуда головокружение не прошло. Пихнув сумку в выемку между кресел, она вылезла из салона еще раз и полезла под приборную доску – соединить торчащие провода. Заведя не без труда двигатель, вернулась на водительское место и еще посидела.

Джип был зажат упавшим деревом спереди, а чем-то поменьше – сзади. Но дерево впереди было пальмой, а то, что сзади, – просто большим скоплением листьев на клумбе по правую руку от Корди.

Она включила полный привод на пониженной передаче, и джип закачался, катясь по трещащим и ломающимся пальмовым ветвям. Корди наполовину ожидала, что что-то внезапно прыгнет ей на спину сверху из зарослей, но она была слишком занята попытками удержать машину от опрокидывания, чтобы беспокоиться о возможных злоумышленниках. Вскоре она уже гнала на мощеной дороге к Гранд-Хале, ориентируясь на темные очертания бара «На мели» впереди.

Она переключилась на более высокую передачу и ускорилась.

* * *

Сначала гавайский национальный оркестр из пяти человек отказался ехать в Мауна-Пеле, но после того, как Тромбо предложил им доплату в тысячу долларов на каждого, – прибыл-таки, и теперь его участники играли на саксофоне, гитаре и укулеле в тусклом свете аварийных ламп, заливающем длинный банкетный зал. Сато и его люди опустошали запасы саке – с таким рвением, будто огненную водицу у них вот-вот отберут. Тромбо был музыке несказанно рад, ведь она заглушала рев грозы и непривычную тишину почти опустевшей вплоть до седьмого этажа гостиницы. Музыка также дала ему возможность покопаться в собственных мыслях вместо того, чтобы с кем-то о чем-то говорить.

Но мысли никак не вытанцовывались складно. Согласно первоначальному графику Сато должен был подписать контракты во второй половине дня, и нынешнее мероприятие с оркестром должно было стать церемониальным закрытием сделки для обеих сторон. Но хотя условия соглашения уже были установлены, Хироши Сато и его советники были расстроены исчезновением Санни Такахаши и отказывались подписывать хоть что-то до возвращения их «солнечного мальчика». Насколько знал Байрон Тромбо, Санни на самом деле не умер, а превратился в какое-то привидение и задержался в лавовой трубе к югу от комплекса под присмотром гигантской говорящей свиньи, которая была готова вернуть его, если он – Байрон Тромбо, миллиардер, – пойдет на переговоры.

«Все это чертовски странно», – подумалось Тромбо. Хотя он не был суеверным, религиозным и даже не интересовался паранормальными явлениями, он привык к странным вещам. Никто не может накопить состояние более триллиона долларов, не встречаясь на жизненной дороге со странными вещами. И вы не накопите этого состояния, если не умеете концентрироваться; и в этот момент Байрон Тромбо сосредоточился на том, как подписать контракт, чтобы избавиться от Мауна-Пеле и получить капитал, способный вывести его из финансового кризиса, в который он угодил. Говорящая свинья могла пока и посидеть, сложа копытца, и подождать взвешенного решения. Как и другая говорящая свинья, Кейтлин Саммерсби Тромбо, – хотя Байрон питал сильные сомнения насчет того, что в отношениях между ними еще когда-либо возобладает разум.

Майлз, парень, исполняющий обязанности главы службы безопасности, подошел к нему ранее, чтобы шепнуть, что миссис Тромбо и две другие дамы, а также адвокат Кестлер находятся вместе, под наблюдением, на седьмом этаже Гранд-Хале. Тромбо отправился на поиски двух других под предлогом приближения урагана, что казалось правдой. Ему было жаль, что эти три женщины встретились; Майя не была большой потерей – отношения с ней все равно подходили к закономерному концу, – но Тромбо нравилась Бики и этот бурный, спорадически завязавшийся роман с юной чернокожей рок-звездой. «Ну, может, к ней я еще как-нибудь найду подход», – понадеялся он про себя, но быстро оттолкнул от себя всякую мысль о ней, стремясь удержать в голове лишь самое насущное.

А насущнее всего было заставить Хироши подписать наконец соглашение. Тромбо подозревал, что, несмотря на явное безразличие группы Сато к хаосу на Мауна-Пеле, исчезновение Санни было лишь первой ласточкой перед крупной бурей. Невзирая на всю свою лихую историю до и во время Второй мировой войны, современные японцы боялись насилия и чувствовали его за версту.

С другой стороны, Тромбо также знал, что юный Хироши пытался выбраться из тени своего отца; и красивый гольф-клуб на Гавайях был кратчайшим путем достижения цели. Игра для него шла с высокими ставками – либо зарекомендовать себя успешным дельцом, либо показательно вылететь в трубу и прокутить оставшиеся отцовские денежки. Байрону Тромбо было, честь по чести, наплевать на то, что произойдет с его бизнес-партнером, когда сделка будет оформлена и деньги перекочуют на его счет.

Он задумался, а не поставить ли ему больше света. Хотя он поставил охрану вокруг аварийного генератора и тот работал нормально, без перебоев, ему хотелось сэкономить электроэнергию для лифта, охранной сигнализации на седьмом этаже и света в конференц-зале, когда придет время решительных действий… если оно когда-нибудь вообще придет. В любом случае японца, похоже, не беспокоила освещенность, поэтому он решил оставить все как есть.

Участники оркестра трудились в поте лиц своих. Уилл Брайант вернулся к столу, но предусмотрительно избегал взгляда босса, а когда нарисовался Майлз, Тромбо вел глупую беседу с Хироши, старым Мацукавой и доктором Тацуро. Богач успел за время пребывания на курорте возненавидеть манеру общения посредством шепотков на ухо, поэтому, когда Майлз привлек его внимание, извинился и отошел от стола.

– Два момента, сэр, – нервно сказал охранник. – Во-первых, Фредериксона нет на радиочастоте.

– Хочешь сказать, он не вышел на связь в положенное время?

– Нет, – помотал головой Майлз. – Я имею в виду, что его рация вообще пропала. Он был у нас в группе… так что ему приходилось отбивать набат лишь в том случае, если с ним что-то экстраординарное случилось, и…

– Набат, шаббат, да о чем ты вообще толкуешь? – раздраженно выкрикнул Тромбо в лицо Майлзу. Он ненавидел людей, щеголявших непонятными узкоспециализированными терминами в его присутствии.

Майлз покраснел:

– Это сленг времен Вьетнама, сэр… Это означает, что у него был свой собственный диапазон, который остальные из нас не использовали, и что он просто нажимал на кнопку передачи, чтобы связаться. Именно так наши и поступали в джунглях, когда не хотели, чтобы прослушка…

– Да-да, уловил, – оборвал его Тромбо. – Я тебя не для частных уроков американской истории нанял, сынок. Я понял. Фредериксону нужно было просто жать на кнопочку, но он и этого не сделал. И что же с ним?

– В том-то и дело, что мы не знаем, мистер Тромбо. Он выпал из эфира. Как будто его рацию что-то вывело из строя.

– Может быть, ей кабан закусил, – устало бросил богач.

– Сэр, прошу прощения?..

– Не обращай внимания. – Тромбо усмехнулся. – Это сленг такой, усек?

– Послать людей на его поиски, сэр? – спросил сокрушенный Майлз.

– Нет, – сказал Тромбо. – Если Фредериксон еще жив, он будет нести свою вахту и найдет способ связаться с нами, если увидит что-нибудь лезущее из той дыры. А если нет, то смысл расходовать людей? Ну ладно, что еще ты хотел мне передать?

– К вам пришла женщина, сэр.

Тромбо вздохнул.

– Какая из? Кейтлин?

– Нет, сэр, – поспешно сказал Майлз. – Гостья. Миссис Штумпф.

Тромбо остановился.

– Гостья? Я думал, что все постояльцы уже разъехались.

– Не все, сэр. Миссис Штумпф выиграла конкурс…

– Да помню, помню, – осадил его Тромбо. – Ладно, скажи ей, что я увижусь с ней… завтра после завтрака… или типа того.

Майлз беспокойно порезал.

– Сэр, она говорит – дело чрезвычайной важности. Говорит, это как-то связано с… акулой, собакой и кабаном, кажется, так. Она говорит, вы поймете…

Тромбо оглядел столовую. Официанты подавали десерт – традиционное мороженое с манго, шоколадно-банановый торт и кофе из Коны, – и, похоже, гости на какое-то время были заняты.

– Хорошо, – сказал он, – веди меня к ней.

Гостья ждала Тромбо в вестибюле этажа. Байрон уже видел коренастую женщину с луноподобным лицом, когда она, засранец Куали и еще какая-то баба сказали, что видели собаку, несущую человеческие останки, но он был удивлен, обнаружив, что она выглядела еще хуже с мокрыми патлами и в промокшем насквозь, плотно облепившем фигуру платье.

– Миссис Штумпф! – с напускной бодростью изрек он и неохотно протянул руку этой влажной ведьме. – Мы очень рады, что вы приняли наше приглашение в апартаменты на седьмом этаже, пока буря не утихнет! Что мы можем сделать, чтобы сделать пребывание для вас более приятным?

Миссис Штумпф хмыкнула.

– Скажите своему мордовороту уйти, – сказала она.

Майлз заволновался, но Тромбо успокоил его улыбкой.

– Не волнуйтесь, миссис Штумпф, – сказал он. – Майлзу можно доверять. Все, что вы скажете, останется между…

– Я сказала: пусть убирается, – повторила маленькая круглолицая женщина.

Улыбка сошла с лица Тромбо.

– Слышал? Убирайся, – бросил он охраннику.

Майлз недоуменно кашлянул, но послушно скрылся за дверью вестибюля, где его уже ждал коллега-сменщик.

– Ну, – сказал Тромбо, – так что там насчет кабанов?

– Байрон, – проникновенно начала Корди, – у вас тут две огромные проблемы. Во-первых, ваш курорт кишит стремными чудовищами из гавайской мифологии. Прежде чем припарковать джип в вестибюле первого этажа, я увидела диких свиней, роющихся в саду. А та собака с человеческими зубами в коридоре на втором этаже – каково, а?

– Вы припарковали джип в вестибюле?– переспросил Тромбо. Взяв себя в руки, он добавил: – Не о чем беспокоиться, миссис Штумпф. Я признаю, что последние несколько дней все было немного… гм-м-м… странно, но завтра, обещаю, все вернется на круги своя. Я попрошу охрану показать вам ваши апартаменты. – Он положил руку ей на спину, ощутив через мокрую блузку упругие мышцы, и повел ее к двери. Она не сопротивлялась.

– Я же сказала, что у вас две проблемы.

– И какая же – вторая?

Корди Штумпф вытащила из своей сумки пистолет 38-го калибра и ткнула его под ребра Тромбо.

– Вот эта, – сказала она.

Байрон скрежетнул зубами.

– Вы ведете себя… опрометчиво, – кое-как нашелся он.

– Думаешь, я это сама не понимаю, красавчик? Теперь посмотри на меня.

– Я смотрю, Ильза Кох, – огрызнулся он. – Как будем решать вторую проблему?

– Как я скажу, Муссолини, – в тон ему ответила она, кивая на заднюю дверь. – Вот туда мы сейчас пойдем. Ты, да я, да мы с тобой. Держи рот на замке. Своим лакеям сигнала не подавай. Будешь юлить или как-нибудь меня обидишь – я спущу курок, не сомневайся.

– Ты хоть понимаешь, что будешь в полном дерьме? – спросил Байрон.

– Да, – сказала Корди и прижала ствол плотнее к его ребрам. – В глаза мне смотри.

Тромбо посмотрел в ее маленькие водянистые глаза. В тот же день он столкнулся с револьвером в руках разъяренной жены, но тогда пределы безрассудства противницы были очевидны. А вот с этой чокнутой лисой все было иначе. Здесь никаких пределов не видать.

– Хорошо, – сказал он. – Я не собираюсь причинять тебе неприятности. Мы выйдем через заднюю дверь. Но, пожалуйста, опусти пистолет.

– Опущу, когда будем в нужном месте, – заверила его Корди. Ее голос звучал устало и хрипло, но все же твердо. – Или когда понадобится тебе кое-что отстрелить.

Тромбо ощутил, как по телу побежали мурашки, но все же – развернулся и пошел, покинув номер и пройдя по внутреннему коридору, чтобы не попасться на глаза никому из пирующих. Корди опустила пистолет и сунула его в сумку, обращенную к нему. Тромбо все еще чувствовал направленное на него изнутри дуло пистолета.

Они вышли на террасу через заднюю дверь. Тромбо кивнул охранникам, стоявшим у входа и у лифта.

– Вы хотите, чтобы мы спустились с вами, сэр? – спросил его один из секьюрити.

Тромбо покачал головой и вошел в лифт с невысокой женщиной. Сумка все еще льнула к его ребрам.

– Какой этаж? – спросил он.

– Шестой.

Тромбо искренне удивился.

– Я-то думал, первый.

– Пол Куали ранен, – сказала она. – Я сдала его вашим охранникам. Они обещали вызвать ему врача.

– Доктора Скамахорна, – уточнил Тромбо на автоматизме. – Он работает у нас с…

– Да-да, – прервала Корди, отпирая дверь номера и пропуская Тромбо вперед.

На кровати, застланной гавайским пледом ручной работы, лежало тело женщины.

– Ох, черт. – Тромбо потрогал холодное запястье. Это была ее подруга, мисс Перри. Кожа ее была такой холодной, будто ее недавно выловили из моря. – Что случилось?

«Кабан, – подумал он, – это как-то связано с проклятым кабаном».

– Это кабан сделал. – Корди словно читала его мысли. – Но он не мог коснуться ее из-за личной протекции Пеле от одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, поэтому и натравил на нее Пана-эву.

Тромбо посмотрел на женщину так, будто она говорила на суахили.

– Я ее предупреждала. Хотела, чтобы она переждала ночь у меня. Думала, эти гады ее у меня не найдут. По-моему, до меня им дела нет.

– Гады?

Конечно, Тромбо был взбешен, что эта маленькая домохозяйка, тыча ему под ребра пистолетом, фактически взяла его в заложники, увела с банкета и теперь заставляет слушать всякий вздор, но все это было не более чем маленькой абсурдной вишенкой на большущем торте абсурда, который ему пришлось слопать за последние дни. И, что не менее абсурдно, ему, похоже, начинал нравиться этот торт.

– Ладно. Я не о том.

Корди, оглядываясь, вывела его из номера, заперла дверь, и они оказались в темном коридоре. Снизу раздавались какие-то шорохи. Тромбо показалось, что он услышал низкое рычание.

– Старайся идти тихо, – прошептала она, выводя Байрона на лестницу.

Он послушался, хотя его теннисные тапки и так ступали почти беззвучно. Они оба спустились на первый этаж и через темный вестибюль прошли в ресторан. Тот был заперт.

– Надеюсь, у тебя с собой ключ?

В кустах за статуями учеников Будды что-то тихо прошуршало. Тромбо не хотел признаваться, что у него есть ключ, но этот звук изменил его планы. Выбрав ключ из связки, он отпер дверь и запер ее за ними. Корди осветила длинный зал фонариком, не отвлекаясь, однако, настолько, чтобы Тромбо успел выбить у нее пистолет. Ну ничего. Важно улучить момент.

– Это кухня? – шепотом спросила она, увидев дверной проем.

– Да.

Они прошли на кухню, где в свете фонарика блестели стальные шкафы и мойки.

– В кладовую, – прошептала она, и Байрон подчинился, думая, уж не булимичка ли она, готовая обожраться до смерти в его присутствии. В любом случае, если они покончат со всем быстро и он вернется к Сато в ближайшее время, – пускай, будет даже забавно.

– Что вам нужно, Корди? – спросил Тромбо, видя, что она осматривает длинные ряды консервных банок и мешков. «Мышьяк? – подумал он про себя. – Толченое стекло?» Корди колебалась недолго.

– Паштет из анчоусов, – сказала она, обшаривая фонариком нижнюю полку.

Тромбо поднял брови, но послушно взял с полки банку.

– Бери две. И еще вон тот тюбик с чесночным соусом.

Байрон поднял пухлый тюбик, чувствуя себя мужем-подкаблучником в магазине.

– А что в той черной баночке?

– «Мармит», – сказал Тромбо. – Это такая штука, которую наши гости из Англии любят намазывать на тосты и…

– Я знаю. Была как-то в Лондоне. Эта дрянь воняет так, будто в банку залезла мышь и померла там года два назад. На вкус тоже далеко не сахар. Отлично, берем и ее.

«Что за блюдо она готовит? Я его есть не стану, пускай лучше застрелит сразу».

– Теперь сыр, – сказала Корди, когда они подошли к холодильнику.

– Слушайте, если вы голодны, давайте поднимемся со мной наверх…

– Молчи. – Корди сделала угрожающий жест револьвером. – Захвати лимбургский сыр. И вон тот, который весь синий от плесени.

– Мне нужен нож. – Тромбо повернулся к выходу.

– Ломай прямо руками, умник. А еще лучше – бери целый круг.

– Он весит все десять фунтов, – заметил Тромбо, все еще держа баночки с анчоусами и чесноком.

– Ты здоровый мужик, крепкий. Так что сдюжишь, потерпишь.

Корди открыла дверь, и они вернулись в темный ресторан.

– Ну, куда теперь? – насмешливым шепотом спросил Тромбо.

Он подумал: «Если она подойдет еще на два шага, я могу оглушить ее этим чертовым сыром». От лимбургера шел такой смрад, что его затошнило.

Корди прислушалась к скребущим звукам, доносящимся со второго этажа.

– Придется идти по лестнице. Охрана заметит, если мы поедем на лифте.

Они пошли к двери, и тут она остановилась:

– Чертова дура!

– Ну что еще? – спросил Тромбо, удерживая подбородком тюбик чесночной заправки поверх кругов сыра. Его глаза натурально слезились от запаха. – Хлеб забыли?

– У меня же нет кокосового ореха!

– Какая жалость, – проворчал Тромбо. – Значит, пикник отменяется?

Она не слушала его:

– Где тут винный погреб? На таком шикарном курорте он обязательно должен быть.

Тромбо кивнул на дверь рядом с кухней. В винном погребе, выложенном камнем, Корди долго ходила от полки к полке, глядя на этикетки.

– Какое самое лучшее?

Тромбо пожал плечами:

– Понятия не имею. Самое дорогое – вот, пожалуйста. Это «Лафит-Ротшильд» сорок восьмого года. Стоит невиданных денег.

– Так и запишем. – Корди вытащила из сумки перочинный ножик, срезала с бутылки крышку и, зажав ее между колен, ловко выдернула пробку. Тромбо в это время пришлось стоять в десятке шагов от нее под прицелом пистолета, который она продолжала держать в руке.

– Эй, – окликнул он, – говорю же, эта бутылка стоит как две твоих жизни, дорогуша.

– Вот и хорошо, – перебила она, сделала щедрый глоток и повернула «Лафит» кверху донышком, выливая остаток бесценной жидкости на пол.

– Твою же мать! – Разъяренный Тромбо нагнулся, чтобы положить сыр, но, подняв голову, увидел черное дуло 38-го калибра.

– В чем дело? – невинно спросила Корди. – Тоже хочешь глоточек?

– Я упеку тебя в дурдом до конца жизни, чертова сука, – пригрозил Байрон Тромбо тоном, который обычно приберегал для серьезных договорных отношений.

Корди кивнула:

– Я была бы признательна. Мне и впрямь нужен перерыв, друг Байрон. Но не сейчас. Работы еще много. Берите-ка сыр, и пошли. Хотя погодите-ка… Пол Куали говорил, что у тебя пропали какие-то люди, так что тебе тоже может понадобиться бутылка.

– Что за херню вы городите?

– Это бутылки для душ. В каждую влезет только одна. Если вам нужно кого-то вытащить, возьмите еще.

– Бутылки для душ? Ничего более тупого в жизни не слышал. – И тут он осекся. – Но знаешь… вообще, да, возьму одну.

– Всего одну? – Корди закатила глаза.

– Ага. У меня заняты руки. Услужишь мне немного?

– Что за вопрос, – ответила Корди и, все еще держа наведенный на него пистолет, потянулась за бутылкой.

– Нет, не эту! – простонал он, видя, как рука Корди тянется к очередному «Лафиту». – Вон то дешевое «Шабли» бери.

– Как скажешь. – Корди, пожав плечами, опорожнила сосуд и втиснула его Байрону под подбородок, поверх чесночной заправки и анчоусов. – За мной – шагом марш, – затем приказала она.

На пару они спустились в подвал по лестнице.

– Какого хрена, – вырвалось у Тромбо. – Здесь же нет ничего, кроме…

– Катакомб, – договорила Корди. – Я думаю, так будет легче, чем пытаться пройти милю или две в шторм. Подозреваю, что все эти лавовые туннели связаны; и я думаю, твоих людей что-то туда периодически таскало.

– Откуда тебе известно? – насторожился Тромбо.

– Ступай, – сказала Корди, указывая на темный коридор.

– Бляха-муха, – бросил Тромбо, пятясь в угол. Я не пойду туда.

– Конечно, – согласилась Корди Штумпф и подняла пистолет.

Тромбо уставился на нее.

– Тебе придется меня застрелить, – сообщил он. – И я не думаю, что ты…

Звук выстрела прозвучал ужасно громко в богатом на эхо подземелье. Пуля задела ухо Тромбо, оторвав крошечный кусочек мочки, и срикошетила от бетонного туннеля. Гром и запах пороха, казалось, заполнили весь мир.

Разбросав вокруг себя всю снедь – бутылка из-под «шабли» чудом не разбилась, – Тромбо прижал обе руки к уху.

– Не стреляй! – провыл он. – Не стреляй, не стреляй…

– Тише, черт, – упрекнула богача Корди. – Ты даже не ранен. Ну, это пока. Думаю, я смогу наделать тебе дырок в разных мягких частях, оставляя достаточно функциональным типом. Ножками двигать уж точно сможешь. Собирай жрачку и иди за мной. Во-о-от, так-то луше. Пошли-пошли. Твой друг-призрак – везунчик, даже бутылка цела!

Красный от напруги Тромбо просипел что-то невнятное.

– Я не расслышала. – Корди выразительно щелкнула курком.

– Я спросил, куда мы пойдем.

Она заговорила тише, когда показался свет:

– Ко входу в пещеру. Там мы разденемся и натремся всей этой дрянью.

Глава 22

Не нужно большого воображения, чтобы увидеть, что в этих пластах лавы обитают странные фигуры, напоминающие допотопных чудовищ, выставленных нам в назидание в Хрустальном дворце. Здесь словно бы представлены чудовища всех мастей: гигантские ящерицы и монструозные многорукие кальмары.

Констанс Гордон-Каминг. Огненные фонтаны, 1883 год

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Я склонилась над телом пастора Хаймарка вместе со старухой. Мистер Клеменс находился поодаль. За стенами хижины бесновались демоны, разъяренные запретом Пеле, – кабан и его разношерстная свита.

Старуха протянула мне кокос с духом нашего друга:

– Будь тверже. Душа не хочет возвращаться в клетку тела, она привыкла к свободе. Ты должна принудить ее.

– Принудить, – повторила я.

– Да. Ты должна загнать ее в тело и удерживать там, пока не почувствуешь тепло. Если она ускользнет… – Старуха показала на открытую дверь. – Камапуа или Пана-эва съедят ее, и ты никогда больше не увидишь своего кахуна живым. Моя лава прямо в эту минуту заполняет Царство мертвых. Очень скоро мои враги уйдут, но с ними уйдут и духи.

– Принудить, – повторила я и взяла в руки кокосовый орех. – А куда впускать душу?

Старуха дотронулась до уголка глаза преподобного Хаймарка:

– Вот здесь – луа-ухане, врата восприятия. Отсюда Пана-эва высосал душу, совсем как молоко из кокосового ореха. Но не впускай ее сюда же! Дух может захотеть вернуться тем же путем, но он должен влиться в ноги и растечься по всему телу. Сними одежду с кахуна.

Я наклонилась к сапогам пастора Хаймарка, но в замешательстве остановилась. Я никогда не раздевала мужчину; даже не снимала сапоги с отца, когда он приходил домой, слишком много выпив, – и в данный момент мне казалось неправильным совершать такое действие. К счастью, мистер Клеменс заметил мое замешательство и подошел к пастору, чтобы снять с него обувь и носки. Вскоре после этого десять пальцев на ногах нашего друга обратились к потолку, словно бледные надгробия. Мысль о прикосновении к этим холодным мертвым ногам заставила меня содрогнуться.

Старуха положила руки мне на голову и одно плечо.

– С сего момента нарекаю тебя жрицей Пеле, – напевала она. – Теперь и ты, хоуле, принадлежишь к братству сестер Пеле. Ты будешь говорить за Пеле. Я вложу все слова в твой разум. Твой голос будет моим голосом. Твои руки – мои руки. Твое сердце – это мое сердце. Да будет так, как говорит Пеле.

Сразу же я ощутила сильный толчок, как будто меня ударила молния. Истощение исчезло. Я почувствовала, как новые силы текут из моих пальцев; посмотрела на мистера Клеменса и прочла в его широко распахнутых глазах, что мое лицо изменилось, возможно, отражая эту внутреннюю силу и понимание, которое я почувствовала в тот момент.

Я открыла кокос. Дух преподобного Хаймарка вышел наружу густой серой патокой; сначала он скользил по земле, а затем воспрял и принял человеческий облик. Бормотание старухи стало постоянным фоновым аккомпанементом – или, может быть, я просто его нафантазировала себе; не могу поручиться.

Когда дух принял человеческую форму, он завихрился, как дым, затронутый легким ветерком, и начал плыть к двери. Мне не нужна была подсказка, чтобы знать, что делать.

Встав между душой преподобного Хаймарка и открытой дверью, я ударила образ без плоти по лицу. Мои пальцы натолкнулись на что-то чуть более плотное, чем воздух, но тут же плавно скользнули сквозь дымную завесу.

Призрак отвернулся от двери, но его нижняя половина потеряла свои человеческие очертания и, завертевшись маленьким вихрем, стала извиваться у головы преподобного Хаймарка, явно выискивая вход через глаза покойника.

Я развеяла этот маленький вихрь сердечным шлепком. Когда я это сделала, то тут же поняла, что могу схватить привидение, – и, держа его за плечи, я потащила дух к босым ногам. На этот раз он полностью утратил знакомый антропоморфный облик – я держала в своих горячих руках осязаемый туман. Я прижала туман к ногам. Сначала чувствовалось сопротивление, но потом я заметила, как оно ослабевает. Странная сила вдавливалась в холодные мертвые пятки с некоторым приложением сил – я будто пропускала чересчур густые сливки через мелкое сито.

Дух какое-то время боролся, и вдруг ко мне непрошенно пришли следующие слова. Я начала петь:

О, вершина Килауэа!

О, пять огненных труб!

Капу – то пламя женщины,

Когда небо содрогается,

Когда открываются раны земли —

Муж повергается наземь,

Лежа смиренно, бездвижно.

Блещет ветвистая молния

В ночи древней, неистовой,

Сон и покой прерываются.

Э, ала, э! Просыпайся!

Небо проснулось,

Море проснулось,

Остров не спит —

Не спать и тебе!

В этот момент земля содрогнулась, и хижина закачалась, как травяная юбка местной девицы в одном из ее чувственных танцев. Я услышала громкий треск и стук, хотя не могу сказать, было ли это землетрясением, или ударом молнии, или и тем и другим. Мистер Клеменс был брошен на колени, но его глаза не отрывались от схватки между призраком преподобного Хаймарка и мной. Я не могла бы объяснить, откуда мне это известно, но в тот момент я знала, что Пана-эва, Камапуа и другие демоны-противники были отброшены далеко от этого места, а подземный мир был закрыт излившейся лавой. Я сосредоточилась на своей задаче. Пот стекал с моего носа и подбородка, когда я заставляла дух подниматься по ногам священника к его бедрам. Здесь борьба обострялась, так как дух отказывался наполнять тело и снова давать ему жизнь. Я потянулась назад, как будто зная, что старуха протягивает мне глиняный кувшин. Я набрала свежей воды из сосуда и вылила ее на тело преподобного Хаймарка, напевая:

– Я повелеваю тебе встать! Я, Лорен Стюарт, велю тебе встать! Пеле, богиня, велит тебе это. Вот вода жизни – испей, встань, пробудись! Сон о смерти закончился, жизнь вернулась к тебе – так вставай же, вставай!

Внезапно сопротивляющийся дух прекратил свою борьбу и, казалось, с легкостью скользнул вверх, пока я хлопала и растирала бока и живот мертвого пастора. Я втирала дух в его обмякшие руки и сдавливала его пальцы, покуда не почувствовала, как в них возвращается тепло. Наконец, я потерла толстую шею, помассировала челюсти и провела светящимися перстами по лицу и скальпу мертвеца.

Мгновение спустя я отстранилась, внезапно занемогшая, и божественная сила во мне вырвалась наружу – до того резко и внезапно, что я инстинктивно прижала пальцы к уголкам глаз, чтобы убедиться, что моя собственная душа не устремляется наружу.

Преподобный Хаймарк издал жалобный звук горлом, а затем его веки распахнулись. Его губы зашевелились. Он дышал!

А потом мистер Клеменс подхватил меня, когда я упала без чувств.

Корди, стоя в разгромленном офисе астронома, осветила фонариком разрушенную стену и темную пещеру за ней, увидела кровь на полу, стенах и потолке. Наконец она отступила назад и сказала:

– Хорошо, раздевайся.

– Даже думать об этом забудь. – Уж такого издевательства над собой Байрон Тромбо никак не мог допустить.

Корди, устало вздохнув, подняла пистолет:

– Куда хочешь пулю? В бедро, в плечо? Я все сделаю так, что идти ты сможешь.

Чертыхнувшись, Тромбо принялся расстегивать рубашку. Пока он раздевался, ему на память пришли все ругательства, какие он только разучил за свою насыщенную жизнь. Корди тоже разделась, держа фонарик в зубах. Когда Тромбо остался в одних носках, а при пухленькой женщине сохранились только револьвер, фонарик и соломенная сумка, Байрон желчно спросил:

– Ну, что теперь? Трахнешь меня против моей воли?

– Извини, голубчик, я недавно плотно поела. Ты же не хочешь, чтобы я заблевала тебе все достоинство? Снимай носки.

– Если мы пойдем по трубе, там я порежу ноги. – Байрону самому стало неприятно от того, насколько плаксиво прозвучал его голос.

Корди пожала плечами:

– Духи не носят носков, значит, и мы не должны. Снимай давай.

Тромбо, стиснув зубы, стянул с ног носки.

– А плетеные сумки они носят? – с издевкой уточнил он.

– Плевать. Не могу же я оставить тетин дневник.

– Чей дневник?

– Не твое дело. Начинай обмазываться. Думаю, лучше начать с чеснока.

Следующие несколько минут добавили кое-что новое к жизненному опыту Байрона Тромбо. Под дулом пистолета он намазался чесночным соусом, потом перешел к рыбному паштету. Воцарившаяся вонь заставила его поперхнуться.

– Теперь сыр, – приказала Корди, натирая себя чесноком, но не опуская револьвер.

– Дьявол, – прорычал Тромбо, кроша неподатливый круг, отрывая неровные ломти. – Он ведь даже к коже не пристает, дура!

– Пристанет, если я вот этим помогу. – Она опять погрозила ему пистолетом.

Тромбо морщась размазал лимбургер по волосатой груди. Крошки застряли у него в подмышках и в лобковых волосах. Он растер ноги рассыпчатыми горстями вонючей кашицы.

– Фантастика, – похвалила Корди Штумпф, беря остатки сыра и кроша себе на грудь.

Тромбо старался не смотреть на нее. С тех пор как он скопил первый миллион, все женщины, что раздевались на его глазах, были молоды и красивы – столь молоды и до того красивы, сколь только могли обеспечить деньги. Вид маленькой обвисшей груди женщины, целлюлита, толстых бедер, двойных шрамов на животе и коротких ног напомнил ему о матери, о смертности и обо всем, что, как он думал, осталось позади навсегда. Внезапно он понял, что едва ли не плачет.

Корди проигнорировала его взгляды.

– Теперь мармит. Натри им волосы и лицо.

Открыв банку и нечаянно глубоко вдохнув, Байрон Тромбо чуть не лишился всего, что съел на банкете. Отвратительный запах смешался с уже исходящими от него ароматами.

– Проблюйся, если тянет, – сочувственно посоветовала Корди. – Это добавит вони.

Тромбо отверг предложение.

– Зачем мы делаем это? – спросил он, втирая мармит в редеющие волосы и за уши, а затем протягивая Корди банку с мармитом. Проклятая корова всегда держала револьвер вне его досягаемости.

– Так написано в дневнике. Духи не любят плохих запахов, – пояснила Корди, пачкая мармитом волосы. – Если прочухают, что мы живые – высосут наши души, как Пана-эва сделал с бедняжкой Элли. Жаль, что у нас нет кошачьих консервов. Или сельди в молоке. По-моему, от их запаха вывернет любого мудака, даже потустороннего.

– Значит, хочешь, чтобы я полез к духам вместе с тобой? – прищурился Тромбо.

– Да, таков план, – сказала Корди, убирая с глаз слипшуюся прядь.

– Но почему именно я?

– Нужны один мужчина и одна женщина. Увы, таков риуал, и не то чтобы я с ним согласна. Другого мужика под рукой не нашлось, пришлось обходиться тем, что есть. Ты уж прости, голубчик. Такова жизнь.

Проглотив эту мудрость, Тромбо напрягся, готовясь вцепиться ей в глотку.

– Эй, эй! Даже не думай об этом, Байрон! – Она подняла пистолет.

Сжав кулаки и опустив плечи, Тромбо шагнул в пролом стены.

– Там темно, – пожаловался он, и его голос задрожал под сводами слабым эхом.

– Ничего, Байрон, – утешила его Корди. – Я с тобой.

Вверху, на небесах, и на земле, всюду по Мауна-Пеле шла жестокая битва.

Вулкан Мауна-Лоа возвышается на впечатляющие 4169 метров над уровнем моря, но под волнами скальный массив простирается еще на 5500 метров до морского дна. Если осушить Тихий океан, Мауна-Лоа раскроется во всю свою высоту 9670 метров – и сделается высочайшей горой планеты. Килауэа, ныне пребывающий в двойном извержении вместе со своим старшим братом Мауна-Лоа, более не покажет себя скромной высотой 1220 метров, но обернется пиком высотой 6706 метров, которым он действительно является.

Теперь, более чем в семи милях ниже вершины Мауна-Лоа, внутренние силы из этого постоянного резервуара бурлящей магмы извергают огромные объемы лавы через скалу, настолько изрешеченную трещинами и кавернами, что она напоминает гигантскую губку. Этот выброс расплавленного огня настолько силен, что вызывает землетрясения по всему Большому острову и в окрестной тридцатимильной зоне, вдающейся в море.

На курорте Мауна-Пеле дикой силы толчок заставил привыкших к землетрясениям, но все равно напуганных японцев броситься к дверям, пока Уилл Брайант пытался со всех телефонов, мобильных и стационарных, дозвониться либо до босса, либо доку Гастингсу в вулканическую обсерваторию. Никто ему не отвечал. Гастингс и его коллеги были слишком заняты, наблюдая за самым сильным извержением с 1935 года. Они знали также, что таких мощных одновременных извержений Мауна-Лоа и Килауэа не было аж с 1832 года, когда ученые-вулканологи только-только приступили к оценке их мощи.

Вдоль юго-западной рифтовой зоны, в настоящее время занимаемой отелем «Мауна-Пеле», регистрируется дюжина новых фланговых извержений менее чем за дюжину минут, поскольку невыразимое давление, поднимающееся к кратеру Мауна-Лоа, громит разломы, которые давно не проявляли никакой активности.

Несмотря на то что взрывная сила выброса – не в двадцать мегатонн, как извержение 1980 года на горе Святой Елены в штате Вашингтон, и несопоставима с выбросом 1985 года в Невада-дель-Руис в Колумбии, унесшим жизни более двадцати трех тысяч человек, это все еще изрядная встряска, и она выбивает из недр земли бесчисленные лавовые гейзеры высотой до ста восьмидесяти метров на юго-западном склоне Мауна-Лоа.

Газы с температурой выше 1150°C вырываются из расщелины длиной тринадцать миль, а между пламенем и потоками лавы вздымаются огромные облака серных паров. Десятки тысяч прядей волокнистых «волос Пеле» парят в горячих восходящих потоках и приземляются на тропические леса и папоротниковые поля. Камни летят в воздух на многие мили; самые тяжелые падают обратно на землю возле трещин, но более легкие камешки и частицы уносятся на сотни миль в море вместе с образовавшимися облаками пепла.

Древние лавовые трубки заполняются свежайшей магмой вдоль всей юго-западной рифтовой зоны и до самого моря. С высоты 4000 метров порода, сделавшаяся пористой в результате тысячелетнего охлаждения и смещения, влекомая лавой, падает в Тихий океан, попутно крошась от подземных толчков. В милях над лавовым резервуаром заболоченная скала взрывается в момент притока неописуемого жара. Облака пара теперь конкурируют с клубами серы, поскольку взрывы продолжаются вдоль тринадцатимильной рифтовой зоны – кавалькада из гигантских петард. Более 700000 кубометров лавы пришли в движение, установив новый рекорд по отметкам вулканической обсерватории.

На пути потоков горят леса. Автомагистрали исчезают под тридцатифутовым слоем лавы – та бежит быстрее, чем чемпион-марафонец. Огненная река захлестывает брошенные автомобили, как детские игрушки, и дым сгорающей краски вливается в ядовитый шлейф, тянущийся над землей. Рвутся бензобаки, превращая машины в шары огня; рвутся газовые баллоны в покинутых хижинах, бунгало и домах, разбрасывая подхватываемые огненной рекой обломки.

В то же время тропический шторм Камапуа обрушивается на горящее побережье, как струя из гидранта. Пар поднимается ввысь в десяти тысячах мест, где муссонный ливень встречается с переполненными лавовыми трубами, но простому дождику потребуется не одно тысячелетие, чтобы спорить с жаром расплавленной скалы. Цунами может потушить часть пламени, но Пеле спланировала сегодняшние извержения таким образом, что, пока продолжаются землетрясения, не будет никаких приливных волн. Шестидесятиметровой высоты буруны разбиваются о горящие скалы, но гигантская сейсмоактивная волна так и не зарождается.

В рамках многовековой стратегии Камапуа тысячи диких кабанчиков мечутся по острову, поедая кусты и растительность, лишая Пеле топлива для своего огня. Большинство этих безымянных солдат погибает в первые полчаса после очередного выброса, бесславно утонув в лаве. Поверх запаха серы и рева пара в ночь утекают ароматы жареной свинины.

Стоя на террасе банкетного зала у президентских люксов Мауна-Пеле, Хироши Сато наблюдал, как лавовые струи вливаются в море менее чем в пятистах футах от курорта.

– Бряха-муха, – только и может вымолвить он.

– Я думаю, мы уже близко, – сообщила Корди.

Казалось, туннели тянутся на мили – одна лавовая трубка перетекает в другую, и ни Корди, ни Тромбо не знали, в каком направлении вообще идут. В любой момент они могли окунуться в море или свалиться в кальдеру вулкана.

Вместо этого они достигли места, где стены начали светиться.

– Добрый знак, – сказала Корди, похлопав по соломенной сумке у себя под боком. – В дневнике тетушки Киндер говорится, что в Царстве мертвых все светится.

– Прекрасно, – отозвался Тромбо. Его донимала боль в исцарапанных и ушибленных ногах, кожа зудела от вонючей смеси, которой женщина приказала ему натереться. Четыре или пять раз они с ней опрокидывались на землю из-за толчков, когда с потолка лавовой трубы сыпались камни и пыль. Тромбо боялся, что в любой момент к ним устремится стена лавы. – Царство мертвых, – пробормотал он. – Просто замечательно.

Духи, когда они наконец их нашли, стали для миллиардера скорее разочарованием: светящиеся фигуры – полупрозрачные, однозначно человеческие – передвигались парами и небольшими группами. Когда пещера открылась во всю ширь, он увидел сотни призраков, которые играли, обнимались, ели и играли в покер. Мало кто здесь был одинок.

– Совсем как в дневнике описано, – заметила Корди.

Призраки подплыли к ним, затем – снова резко отвернули в сторону, оказавшись в пределах досягаемости. Байрон Тромбо не мог их винить. Корди шла рядом с ним, опустив револьвер, и шептала ему на ухо.

– С этого момента мы должны вести себя очень тихо. Они не разговаривают. А если и болтают, то, по крайней мере, нашим ушам это недоступно.

Тромбо кивнул, и ему пришло в голову, что сейчас самое время схватить женщину за руку и вырвать у нее револьвер. «Но зачем? – подумал он. – Мы должны забрать то, за чем пришли, и убраться отсюда подобру-поздорову». Почти против собственной воли Тромбо начал восхищаться смелой маленькой женщиной, к обнаженному телу которой он постепенно привыкал. Он увидел, что она скорее коренастая и мускулистая, чем маленькая и толстая, и в ее крошечных глазах горела решимость, куда более горячая, чем всякая лава, которая, вероятно, вскорости поглотит их обоих. «К черту все, – рассудил богач, – все мы когда-нибудь помрем. Я прошел удивительный путь». Сейчас он сожалел только о том, что так и не уладил дела с продажей «Мауна-Пеле». Если уж умирать, то без незакрытых дел за душой – так ведь недолго и маетным призраком стать.

Призраки продолжали играть, работать и разговаривать в тишине. Все они были обнажены – мужчины, женщины, виднелось и несколько детей. «Если это загробная жизнь, я пас, – подумал Тромбо. – Похоже на нудистский пляж в Филадельфии».

– Нашли! – прошептала Корди.

Тут же Тромбо увидел, что она имела в виду, – небольшую пещеру, в которой стояли несколько духов, отличавшихся от остальных. Потом он разглядел их получше. Диллон, Фредериксон и его охранник Бриггс играли в карты с тремя толстыми мужчинами, которые явно были торговцами автомобилями из Нью-Джерси. У одного из них явно были какие-то проблемы с рукой. Дух Санни Такахаши, казалось, делал ставки невидимыми деньгами. Другие – похоже, туристы – играли в гольф и ели невидимую пищу за невидимым столом. Бывший астроном Мауна-Пеле сидел и читал невидимый порножурнал, в то время как двое других мужчин средних лет смотрели невидимый телевизор, листая каналы с помощью невидимых пультов.

Дух Элеоноры Перри был одинок и метался взад-вперед, словно ища дверь, через которую можно было бы сбежать.

– Элли, – прошептала Корди и шагнула вперед. Ей потребовалось меньше минуты, чтобы откупорить винную бутылку и поймать подругу в нее. Бутылка стала выглядеть так, словно в нее кто-то выдул сигаретный дым.

– Прикоснись к остальным, – прошептала Корди, – и они последуют за тобой. Но я думаю, тебе следует сначала поймать тех, кого хочешь поместить обратно в их тела. – Она протянула Тромбо вторую бутылку.

Богач колебался. Бриггс и Фредериксон верой и правдой служили ему. Диллон не был уничтожен телесно – у него отняли душу. Астроном и другие люди, которых он здесь узнал, не заслужили своей участи. Но возвращение Санни Такахаши сулило ему деньги.

Тромбо взял бутылку из-под «шабли» и поймал в нее Санни. Это оказалось не так сложно, как он себе представлял. Однако все это время бородатый призрак Диллона как бы невзначай крутился вокруг него, будто надоедливый колибри.

Наконец Тромбо сдался и откупорил сосуд:

– Слушай, – прошептал он, – не уверен, что там еще осталось место, но…

Дух так резво втянулся в горлышко, будто его засосало пылесосом.

Тромбо положил наполненную дымом бутылку в соломенную сумку Корди.

– А теперь давай убираться отсюда, – прошептал он, прекрасно зная, что они никогда не найдут дорогу назад тем же путем, которым пришли.

Корди кивнула и обернулась. Они с Байроном застыли как вкопанные.

Камапуа преградил им путь. Гигантский кабан ухмыльнулся.

Из дневника тетушки Киндер

23 июня 1866 года, на борту «Бумеранга»

Я читаю свои взволнованные записи, сделанные меньше чем неделю назад, и не могу поверить, что я их написала. Эти слова и переживания принадлежат другому человеку, совершенно другой жизни.

Пароход только что отплыл от пирса Кона-Каваихаэ и начал свое неторопливое путешествие в Лахайну, где я намереваюсь встретиться с друзьями, отдохнуть неделю на их плантации, а потом отправиться в Гонолулу, а оттуда уже – на почтовом пароходе – в Коста-Рику и далее на восток. Мистер Клеменс и преподобный Хаймарк вчера отбыли в Гонолулу на почтовом пароходе из Килауэа. Пастор Хаймарк вернулся в свою миссию на Оаху, а господин Клеменс – в Калифорнию через Гонолулу. Он забронировал себе место на паруснике «Смирниот» и заверил меня, что обязательно доберется до Сан-Франциско, ибо ни одно судно с таким странным названием не станет хорошим дополнением к коллекции потопленных кораблей Дейви Джонса.

Мои воспоминания о часах и днях, последовавших за спасением пастора Хаймарка, в лучшем случае туманны. Я даже не могу вспомнить нелепые строчки, предшествующие этой записи в моем дневнике. Переживания, связанные с воскресением нашего товарища, подобны сну… нет, даже сверх того… они как будто не имеют со мной ничего общего, как если бы они произошли с вымышленным персонажем романа.

Я помню наш приезд в Кону. Помню, как мистер Клеменс сделал предложение в тот вечер два дня назад, когда мы стояли на пирсе и смотрели на закат. Я помню свой отказ.

Мой друг был глубоко опечален им. Мне было так жаль его. Помню, как сняла с руки перчатку и нежно коснулась его щеки.

– Могу ли я спросить, почему вы не можете принять предложение, мисс Стюарт? – спросил он холодно, с явной болью в голосе.

– О, Сэм, – тихо сказал я. Это был единственный раз, когда я обратилась к нему по имени. – Дело не в том, что я не хочу на тебе жениться… или не люблю тебя… просто я не могу на тебе жениться.

Я увидела замешательство на его лице.

– Когда старуха прикоснулась ко мне, – начала я, зная, что не смогу объяснить, – я почувствовала… что-то. Свое предназначение. Я должна путешествовать, писать об этом, делать себе имя в мире, каким бы незначительным оно ни было… а это было бы невозможно, если бы я стала миссис Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс. – Я улыбнулась. – Ну или даже миссис Томас Джефферсон Снодграсс… или миссис Марк Твен.

Мой друг-корреспондент и верный спутник не ответил на улыбку.

– Я не понимаю, – сказал он. – Я тоже хочу писать. Я хочу путешествовать. Я уже подготовил предложение для своей газеты о том, что буду путешествовать по всему миру и слать им заметки в духе тех, что создавал здесь, на Сандвичевых островах, – так почему же нам не наслаждаться этим вместе, занимаясь нашими разными карьерами, мисс Стюарт?

Я смогла только вздохнуть. Как объяснить этому прекрасному, мужественному мужчине, что он был мужчиной – и для него все было возможно, – в то время как я была женщиной и должна была сделать возможным то, что мне хотелось иметь?

Но признаю – в ту секунду я безумно захотела заполучить его.

Сэмюэл. Мой храбрый спутник. Моя любовь…

– Я буду любить тебя вечно, – сказал он затем, когда солнце опустилось за горизонт где-то на Востоке. – Я никогда не изберу себе другую.

Я опять погладила его по щеке. Я знала, что судьба, предсказанная им для себя, будет моей, в то время как он очень скоро изменит свое решение и встретит какую-нибудь достойную даму. Его потребность в общении с людьми была такой же осязаемой, как и мягкое прикосновение его щеки к моей ладони.

Понимаю, что зацикливаюсь на этих сугубо личных переживаниях в ущерб описанию непрестанного изумления преподобного Хаймарка тем, что он остался жив, или нашего фантастического похода вверх по побережью Коны посреди огня и сотрясений земли, или такого же изумления христианских жителей Коны и Каваихаэ тем, что мы возвратились живыми.

По молчаливому соглашению ни один из нас не поведал о нашем истинном опыте. Никто не упоминал Пеле, говорящих кабанов или царство духов Милу. На Сандвичевых островах еще нет своего сумасшедшего дома – о да, здесь нет сумасшедшего дома! – но есть много других уединенных мест, куда нас могли бы сослать, говори мы о таких вещах вслух.

Мне не хочется писать о тех часах и днях после воскресения и нашего возвращения. Я лишь кратко упомяну о печали, которую испытала, когда обернулась в этой соломенной хижине и обнаружила, что старуха исчезла. Я знала, что буду связана с ней до конца своей жизни, – более того, я подозреваю, что мои потомки, по крайней мере женского пола, продолжат разделять эту связь в грядущих поколениях. Я оплакивала ее уход.

После расставания с моей покровительницей пришлось расстаться с любовью всей жизни буквально вчера. Мы с мистером Клеменсом обменялись сухим рукопожатием на пирсе, на глазах у преподобного Хаймарка и десятков других зрителей. Но я видела эмоции в его глазах. Верю, что и он различил мои слезы.

Сейчас я тоже плачу и не могу этому помешать. Прекращаю писать, покуда не восстановлю контроль над собой.

Только что таракан размером со столовую ложку перебрался с моей подушки на тот кусок грубой шерсти, что называют здесь одеялом. Он наблюдает за мной глазами-бусинками, чувствуя, что я боюсь тараканов и не могу заставить себя прикоснуться к нему.

Это так неправильно! Я сталкивалась с более безжалостными глазами, усмиряла более суровых противников – так что дни и мгновения этого паразита сочтены.

Свобода от страха – пьянящая штука, крепче виски, и она не сулит ничего хорошего тараканам как здесь, так и повсюду на моем пути, на всей этой огромной прекрасной планете.

– Байрон, – прогудел вепрь, – наконец-то ты до меня добрался. – Он указал мордой на Корди. – Это что, подношение для меня?

Тромбо посмотрел на Корди и снова на свинью.

– Конечно, – ответил он.

Хряк издал горловой звук.

– Я приму его, но прежде нам нужно поговорить.

Тромбо ждал.

– Я вижу, ты забрал душу Санни, – сказал Камапуа.

– Ну да, показалось, что тут самообслуживание, – ответил Тромбо, пожав плечами.

Возможно, урчание, донесшееся из утробы монстра, было смехом. Возможно.

– Очень хорошо, очень хорошо, – сказал Камапуа. – Но у всего есть цена.

– Моя душа? – уточнил миллионер.

– Насрать тебе на душу, – ответил Камапуа. – Я за честный обмен.

Веки Тромбо задрожали, но он ничего не сказал.

– Как только я одолею эту суку Пеле и восстановлю контроль над этим островом, – продолжил Камапуа, – я намерен стать человеком на десяток-другой лет. Чтобы ходить по миру, как бывало прежде. Я наблюдал из своей подземной гробницы изменения, которые происходили на поверхности. Если я приму форму смертного, я снова смогу стать вождем одного из этих племен, но у меня, если честно, другие планы.

– Торговля, – сказал Тромбо.

Хряк улыбнулся еще больше.

– Точно. – Он сделал два шага ближе, его копыта цокали по твердому базальту. Корди увидела влажные фистулы на его морде и ощутила жар его дыхания. – Я предлагаю тебе сделку, Байрон, – сказал монстр заговорщическим шепотом. – Будет у нас с тобой уговор…

– Почему я должен согласиться? – спросил Тромбо.

Гигантский хряк подступил еще на шаг. Его дыхание было невероятно смрадным.

– Потому что, если ты этого не сделаешь, я съем твои внутренности и кости и оставлю твою душу в самом отвратительном отстойнике этой пещеры на всю оставшуюся вечность, – сказал Камапуа, повысив голос.

– О’кей, – откликнулся Тромбо. – Я тебя услышал.

Хряк отдалился на шаг.

– Ты возвращаешь японцам Санни, подписываешь контракт и получаешь свои триста миллионов долларов, – сказал он. – Потом ты возвращаешься сюда, и мы заключаем пакт.

– Какого рода? Ты что, хочешь деньжат?

Боров-демон хмыкнул.

– Слюнтяи-кахуна умоляли уничтожить тебя, – ответил он. – Но я даже не собираюсь. На то они и слюнтяи, верно? Кого я хочу изжить – так это Пеле. Мы с тобой очень похожи, Байрон. Мы родились, чтобы править. Подчинять женщин, подчинять земли. Я, как никто другой, понимаю твою потребность запугивать и насиловать. Я ее прекрасно понимаю. И я не хочу от тебя денег.

Тромбо кивнул, раздумывая.

– Я до сих пор не понимаю, в чем твое предложение мне, – наконец сказал он.

Камапуа улыбнулся. Грозди его глаз сияли.

– Я хочу, чтобы мы обменялись телами, мой дорогой друг Байрон. Я становлюсь тобой, а ты становишься мной.

Тромбо даже не переменился в лице.

– Посмотрим, правильно ли я понял… Сделка, которую ты предлагаешь, заключается в том, чтобы мы обменялись позициями? Что ты остаешься с моим телом, а я – с твоим?

Кабан горячо закивал.

– Ты, значит, станешь успешным дельцом с домами и женщинами на трех гребаных континентах, – продолжил Байрон Тромбо, – а мне придется провести пару десятков лет, превратившись в огромную вонючую животину, которая живет в пещере на Гавайях. В этом твое предложение?

Камапуа продолжал скалиться с озорным видом.

– Верно ты все ухватил, Байрон.

– И с чего вдруг я должен быть заинтересован в такой сделке?

– Во-первых, – прорычал хряк голосом, который, казалось, исходил напрямую из его желудка, – ты хоть как-то да будешь жить. Я не сожру твои кишки и не обглодаю косточки. Во-вторых, я гарантирую, что за пятнадцать или двадцать лет, которые я буду занимать твое тело, я расширю твою финансовую империю так, как эта планета еще не видывала. Ты ко мне явился потрепанным, согласись. Не в лучшей форме. Так суетишься, чтобы продать этот жалкий курорт, выиграть пару сотен миллионов долларов, в отчаянной попытке спасти рушащуюся империю… жалкое зрелище. Так вот, когда ты вернешься в свое тело, Байрон, – глаза кабана зловеще разъехались в стороны, будто распустились два отвратительных тысячелистника, – ты будешь властелином мира. И это не фигура речи.

– Я стану властелином мира, если останусь в своем теле, – сказал Тромбо.

Хряк хмыкнул.

– В-третьих, – продолжал он, как будто Байрон ничего не сказал, – будучи царем этого места, ты получишь неограниченную власть над призраками и демонами этого мира. У тебя будет контроль над стихиями – молниями, приливами и сокрушительными цунами. Ты почувствуешь силу, о которой даже такие люди, как ты, не смеют мечтать.

Тромбо потер щеку.

– Буду ли я обладать всеми теми способностями, которые есть у тебя сейчас?

Камапуа покачал своей огромной, заросшей щетиной головой.

– Я не дурак, Байрон. Если бы ты принял на себя все мои полномочия, ты мог бы расторгнуть нашу сделку в любое время, когда пожелаешь, и провозгласить себя королем надземного мира. Ну нет, мне понадобится большая часть моих способностей, пока я буду находиться в твоем теле, – чтобы использовать их, делая тебя богатым и знаменитым сверх твоих самых смелых мечтаний. Уверяю, что быть Камапуа, повелителем Подземного мира и всего, что с ним сопряжено, станет вершиной твоей карьеры. И – как я уже сказал – когда ты вернешься в свою смертную форму, ты унаследуешь богатства и силы, которые я собрал для тебя.

– А что, если ты решишь навсегда остаться человеком? – спросил Тромбо.

– Нет-нет-нет, – пророкотал хряк. – Твоя смертная форма неприемлема… потому что смертна. А у меня нет желания умирать. Я выше этого. Я – бог.

– Еще один момент, – невозмутимо продолжил Тромбо. – Мое тело состарится, пока ты будешь его арендовать. На два десятилетия, если тебе нужен именно такой срок… мне, получается, будет шестьдесят.

Зубы хряка блестели в тусклом свете.

– И в эти шестьдесят ты будешь на пике своих сил, Байрон. Я буду относиться к твоей смертной форме с большей заботой, чем ты сам сейчас. Она будет подтянута, настроена на боевой лад… будет, в конце концов, обидно, если ты расточишь заработанный мною для тебя дар впустую. И твое краткое пребывание на посту настоящего бога подготовит тебя к более великим свершениям, чем когда-либо достигал любой смертный на земле.

– И это все? – спросил Тромбо. – Это и есть предложение?

– Да, это все условия сделки, – прорычал Камапуа. – Отвергнешь их – и твоя душа будет гнить здесь вечно, а тело умрет. Соглашайся – и обрети безграничную власть и богатство, вкуси великолепие бытия богом. Как тебе такое, Байрон Тромбо?

Богач, казалось, надолго погрузился в раздумья. Когда он поднял глаза, на его лице была написана решимость.

– Что ж, – сказал он, – раз ты так ставишь вопрос, я говорю: иди в жопу.

Корди и представить себе не могла, что на морде кабана может отразиться сущее изумление. Но именно это она и увидела.

– Да, в жопу тебя и кабанчика, на котором ты сюда метнулся, тоже, – добавил Тромбо для пущей убедительности.

Боров издал угрожающий рык, эхом затрепетавший под сводами лавовой трубы.

– Зачем же ты все бросил и поносил меня, смертный? – прогремел он.

Байрон пожал плечами:

– Да вот просто наглых кабанов не люблю, вот и весь секрет.

Камапуа обнажил все свои крупные зубы.

– Я получу огромное удовольствие, топча и насилуя вас обоих, – сообщил он. – И как только с телами будет кончено, я проверну то же самое с душами.

– Смотри! – воскликнула Корди, указывая за свинью.

Чудовище глянуло поверх собственной ощетинившейся спины. Молодая гавайка, стоявшая в двадцати шагах от него, не была призраком; она едва ли была женщиной, скорее красивой девушкой – но ее темные глаза горели ярко и жестко.

Камапуа фыркнул.

– Убирайся, вошь, – бросил он. – У тебя здесь нет никакой власти. Это мой дом. Эти смертные – моя добыча.

Молодая гавайка не пошевелилась, не моргнула.

– Итак, – сказал Камапуа, возвращая свое внимание к Тромбо и Корди, – умрите же, друзья. – Чудовищная махина потрусила вперед на своих маленьких поросячьих ножках.

Корди встала между Тромбо и стеной из кабаньего мяса, порылась в своей сумке и достала револьвер. Щелчок взводимого курка потонул в приступе хрюкающего смеха.

– Ты, верно, шутишь, – проклокотал Камапуа. Он взмахнул мощным рылом и выбил оружие из руки Корди. Револьвер брякнулся о пещерную стенку. Подступив вплотную к женщине, хряк заполнил собой все поле ее зрения – огромный пятачок, клыки, смрадный пар из пасти, безумно вращающиеся в орбитах восемь глаз.

Землетрясение швырнуло Корди и Тромбо на каменный пол. Даже гигантский боров широко расставил крошечные копытца, упираясь в пол. Чудовище зарычало через плечо на молчаливую гавайку:

– Проклятье, говорю же тебе – это мой дом, и ты здесь не властна! Не мешайся!

Байрон Тромбо и Корди услышали грохот еще до того, как почувствовали жар. Что-то неслось на них по лавовой трубе со скоростью и шумом товарного поезда. Внезапно стены озарились оранжевым сиянием.

– Лава! – закричал Тромбо и повернулся, чтобы бежать. Времени не было.

Камапуа рассмеялся и показал свой зад Пеле.

– Валяй, твори что хочешь. Они умрут от моих зубов прежде, чем твой жалкий огонь доберется до нас. – Боров зарычал и прыгнул на Корди.

Корди достала бутылку вина, где была заточена душа Элеоноры, и откупорила ее.

Освобожденный образ Элеоноры растекся кругом, как дым в водовороте.

Кабан заскользил и остановился на неровном полу. Теперь кружились и трепетали другие призраки, взволнованные приближающейся лавой. Оранжевое свечение усилилось, и жара стояла ужасная.

– С дороги! – взревел хряк, когда призрак Элеоноры заклубился между ним и Корди. Меньше фута отделяло скрежещущие коренные зубы борова от лица женщины, но призрачная фигура проворно меняла форму и блокировала каждый его выпад.

– Тебе запрещено трогать ее, – сказала Корди тихим голосом. – Такова воля Пеле.

Камапуа взревел в полную мощь своих кабаньих легких. Куски потолка пещеры посыпались вниз. Хряк развернулся и бросился на ошеломленного Байрона Тромбо. Сияние надвигающейся лавы озаряло пещеру подобно оранжевому прожектору.

Призрак Элеоноры переместился, как ртуть, встав между чудовищем и человеком. И снова Камапуа пришлось остановиться, чтобы не нарушить железное табу Пеле. Чудовище снова повернулось к Корди, оставшейся без защиты.

Свет приближающейся лавы за ее спиной становился все ярче.

– Быстрее ко мне! – крикнула женщина Корди.

Кабан еще раз попытался схватить ее, но опять натолкнулся на призрак Элеоноры. Смертные были проворнее, и не успел он повернуть всю тушу на своих странных тонких ногах, как они уже преодолели расстояние – шагов двадцать от силы, – разделявшее их с гавайской девушкой.

– О нет! – взвыл Камапуа, и отзвук сотряс трубу сильнее любого землетрясения. Он опустил к земле свою массивную голову, забил копытом и бросился в атаку, как огромный бык на маленькой арене. Корди и Тромбо оба вздрогнули, но монстр врезался в невидимый барьер в трех футах от прекрасной юной гавайки.

Девушка воздела руки. Ее голос оказался таким же дивным, как и ее внешность.

О, вершина Килауэа!

О, пять огненных труб!

Капу – то пламя женщины,

Когда небо содрогается,

Когда открываются раны земли —

Муж повергается наземь,

Лежа смиренно, бездвижно.

Блещет ветвистая молния

В ночи древней, неистовой,

Сон и покой прерываются.

Э, ала, э! Просыпайся, Пеле!

Духи хоуле закружились вокруг Пеле, Корди и Тромбо, как туман. Душа Элеоноры юркнула в бутылку, которую Корди поспешила заткнуть пробкой. Кабан снова заревел, и из-за поворота пещеры показалась пышущая нестерпимым жаром стена лавы, одолевающая последний десяток метров. Со всех сторон сыпались камни, стенки трубы бороздили новые трещины – слишком быстро для человеческого глаза.

Корди увидела, как вспыхивает щетина на морде кабана, и тут же закрыла лицо руками. Последней ее связной мыслью было: «Черт возьми!»

…Вокруг нее текла лава; жара была ужасная, но не убийственная, как можно было ожидать. Корди услышала последний крик монстра, но не видела, как он испарился или унесся прочь с потоком лавы. Магма окружала невидимую оболочку-барьер и текла мимо нее. Мимо проносились в черно-оранжевом калейдоскопе разгоряченные обломки породы. Позади, когда лава достигла океана, раздался паровой взрыв.

Женщина опустила руки, и они втроем, будто на плавном лифте, вознеслись наверх – к трещине в потолке пещеры, а оттуда наружу.

Корди, хлопая слезящимися глазами, увидела, что все они стоят теперь на выступе над морем – судя по беглому взгляду на окрестности, всего в нескольких сотнях ярдов от Мауна-Пеле.

– Прошу, пойдем со мной, – сказала она девушке-богине, показывая ей бутылку с заключенным внутри духом. – Мне нужна твоя помощь.

Та покачала головой:

– Ты уже знаешь все сама. – Она легко дотронулась до головы Корди Штумпф. – Отныне и ты принадлежишь к служительницам Пеле. Ступай.

Байрон Тромбо попытался сделать шаг и тяжело сел на камень.

Корди повернулась к нему:

– Ты в порядке?

– Да, – еле выдавил миллиардер.

– Давай, ползи сюда. Положишь голову мне на колени. Это поможет.

Он послушался, улегся на мягкие коленки, и постепенно головокружение прошло.

– Куда она делась? – спросил он, рассеянно глядя в небо.

Корди оглянулась и увидела, что гавайская девушка исчезла.

– Она там, наверху, – сказала Корди, указывая на оранжевое свечение вулкана. – Ну все, належался. Моя благодать не вечная. Давай-ка руку. – Она помогла Тромбо подняться. – Мы вернем Элеонору к жизни, а потом я, так и быть, помогу тебе с твоим японцем.

Тромбо покачал головой.

– Это фантастический салонный трюк. Если бы мы могли его запатентовать, мы бы разбогатели.

– У тебя уже есть состояние, – напомнила ему Корди.

Взгляд Тромбо потух.

– Ага, было, – бросил он недовольно. – Наверняка все японцы уже убежали и сейчас где-то на подлете к Токио.

Корди сжала кулак и похлопала им Байрона по плечу.

– Хочешь сказать, что не заработаешь миллион, даже если завтра у тебя не будет ни гроша в кармане?

Тромбо какое-то время колебался.

– Ну…– протянул он.– Вообще-то, я могу. Черт побери, конечно могу!

– Ну вот! Разве это не будет весело? – спросила невысокая женщина.

Тромбо ничего не ответил, но его понурившееся лицо вскоре озарила сперва легкая усмешка, а затем и полноценная искренняя улыбка. Вместе с Корди они пошли в сторону Гранд-Хале.

– Как же от нас воняет, – сокрушенно протянул Байрон.

Корди кивнула.

– Остается просто идти, – заметила она. – Дождь смоет большую часть запаха, и мы примем душ, как только доберемся до отеля.

– Хотел бы я, чтобы у нас была какая-нибудь одежда, – завопил Тромбо, топая по острым камням босыми ногами.

Корди улыбнулась ему.

– Ты не так плох в голом виде, – сказала она и добавила: – По мужланским меркам.

Глава 23

Вот и создано небо, и скреплена твердь,

Пребывать им в союзе прочнейшем теперь,

Сплетены они крепко – пожалуй, навек,

Островов ожерелье обрел человек,

Удаляется птицей небесный свод ввысь,

И огни в его чреве вдруг ярко зажглись,

Тучи с солнцем – наверх, вниз – земля и вода:

Человек обладать ими будет всегда.

Из «Кумулипо» – «Гавайской песни сотворения», датируется приблизительно 1700 годом

Корди и Элеонора проспали допоздна, не обращая внимания на утренние звуки приземляющихся, взлетающих и снова приземляющихся вертолетов. В конце концов их разбудило пение птиц.

Элеонора встала с дивана и прошла в комнату, где на двуспальной кровати растянулась Корди, все еще в мятой рубашке и джинсах, которые были на ней прошлой ночью.

– Доброе утро, – сказала Элеонора. Корди приоткрыла один глаз, и она протянула ей чашку горячего кофе.

– Где ты взяла это? – спросила Корди, с благодарностью принимая подношение.

– На твоей кухне есть кофеварка и несколько фильтров. – Элеонора подняла руку к голове. – Ох, как же болит.

– Охотно верю, – сказала Корди, глядя на подругу. – Ты же помнишь… ты помнишь, что произошло?

Элеонора заставила себя улыбнуться.

– Ты имеешь в виду, когда я был мертва? Когда воскресла? – Ее улыбка угасла. – Нет. Я помню только образы, как во сне. Я уже говорила тебе прошлой ночью… или сегодня утром…

– Кроме головы, ничего не болит? – спросила Корди.

Элеонора на мгновение задумалась.

– Вроде бы нет.

– Повезло тебе. Мои пятки – одна сплошная боль, – простонала Корди.

– Ну, – она вдруг нахмурилась, – вроде лодыжки саднят немного.

– Ага, видела бы ты, как я по ним вчера лупила, ставя твою душу на место.

– Знаешь, что странно? – спросила Элеонора.

– Что?

– Я никогда не верила в жизнь после смерти.

– Как и я.

– Похоже, что даже теперь не совсем верю.

Корди отхлебнула кофе.

– Я тебя прекрасно понимаю, Элли. Все это… будто какой-то гребаный сон.

– Когда я очнулась, то подумала, что мне теперь будет трудно вернуться к изучению Просвещения. Но сейчас я понимаю, что это не так. Может быть, я даже лучше пойму его. – Элеонора помолчала. – Что скажешь, если я сейчас оденусь и мы посмотрим, что осталось от этого места?

– Прекрасная идея. Только мне придется принять душ и надеть что-нибудь посвежее.

Она принюхалась:

– Ох, какой у вас загадочный парфюм, леди!

Корди хмыкнула.

– Писк сезона. «Лимбургский чеснок с анчоусами». Отваживает духов на пять.

Элеонора встала:

– Слушай, я даже еще не поблагодарила тебя. Не знаю, как и…

– Никак, – отрезала Корди. – Просто мы теперь…

– Как сестры. В радости и в горе.

– Да. – Корди отпила еще глоток. – А вот кофе, Элли, ты варишь хреново.

Первый этаж был засыпан обломками мебели и черепками посуды. На грязном полу валялись сломанные деревья и вырванные с корнем цветы. В миле к северу и югу виднелись столбы дыма от лавовых потоков, но сам курорт не пострадал, хотя шторм причинил ему немало разрушений. Лавовый поток прошел стороной.

Повсюду сновали рабочие и спасатели в желтых комбинезонах, отражающих яркое утреннее солнце. Северный ветер угнал тучи пепла далеко за океан, но иногда к свежему морскому бризу еще примешивался сернистый запах.

У входа в здание суетились телерепортеры. На Элеонору с Корди тут же направили телекамеры, но они отмахнулись и поднялись наверх, миновав усталых охранников.

Байрона Тромбо они нашли в разоренном банкетном зале – он стоял на террасе и глядел вдаль. На нем были рубаха-гавайка, шорты и сандалии. Рядом стоял Уилл Брайант.

– Привет, – окликнула Корди.

Тромбо хмуро поглядел на нее:

– Я еще не забыл прошлой ночи.

– Я на это и не рассчитываю. Как Пол?

– Его отправили в больницу, – сказал Брайант.

– И как он?

– Врачи говорят, он поправится. Этой ночью у нас одни раненые. Никто не погиб.

– А Кэтлин, Майя и Бики? – уточнил Тромбо. – С ними тоже все в порядке?

– Да, сэр.

– Вот черт, – сокрушенно вздохнул миллиардер.

– Они улетели вместе на рассвете. И забрали с собой Джимми Кахекили.

– Срань господня! Это еще зачем?

– Насколько я понял, они собираются заплатить фронту гавайских сепаратистов за ваше физическое устранение, – безэмоционально сообщил референт.

Байрон Тромбо только хмыкнул.

– А как дела у японской делегации? – спросила Элеонора.

– Эти улетели еще до рассвета, – ответил Тромбо. – Сейчас они уже на полпути к своим распроклятым веточкам сакуры.

– Что, сделка сорвалась?

– Ну, мне, конечно, предложили тридцать пять миллионов…

– И что их больше всего напугало? Лавовые потоки? Или демоны?

Тромбо невесело улыбнулся:

– Ни то ни другое. Корди, помнишь, как возвращала душу Санни Такахаши в тело?

– Конечно. Такое забудешь!

– Я в спешке совсем забыл, что в этой чертовой бутылке два духа. А помните, как потом душа Диллона не хотела входить в тело?

– Помню.

Уилл Брайант посмотрел на Элеонору и пробормотал:

– Вы понимаете, о чем говорят все эти люди? Я – нет.

– Не спрашивайте меня, – сказала она. – Меня там тоже, считайте, не было.

– Так вот, – продолжал Тромбо. – Мы с ними напутали. Одного запихнули в другого! Вот и представь – я привожу к Сато его лучшего дружка, ожидая, что уж теперь-то он мне на чем угодно подпись поставит… а тот вдруг начинает говорить голосом Диллона. Еще и на чистейшем английском. А потом прибегает Диллон и начинает что-то тараторить по-японски, еще и пушкой трясет! Тут-то сделка моя и полетела коту под хвост.

Все четверо некоторое время молчали, любуясь восходом солнца на фоне кокосовых пальм.

– Может, попробуем исправить ошибку? – предложила Корди, глядя на поваленные пальмы внизу.

Байрон с кислой миной махнул рукой:

– Как-нибудь потом. Забавно, но что Санни, что Диллону пришлись по нраву новые тела. Они договорились какое-то время пожить в них.

– Форменный дурдом. – Уилл Брайант покачал головой.

Тромбо уставился на своего помощника:

– Разве я не уволил тебя ночью?

– По правде говоря, нет. После того как улетели японцы и мы с вами пропустили по несколько рюмок, вы сказали, что я вам – как сын родной.

– Что, правда? – Байрон смущенно нахмурился.

– О да, – заверил Брайант. – И еще вы добавили, что всякий, кто согласился бы войти в ту пещеру, был бы слишком глуп, чтобы работать на вас. Поэтому вы решили меня не увольнять.

– Ну дела. – Тромбо почесал в затылке.

Элеонора оглядела остатки банкета:

– Что это для вас значит, мистер Тромбо? В финансовом смысле, я имею в виду.

– В финансовом смысле это значит, что мне кранты. Все, что осталось, заберет моя жена. Думаю, мне все придется начать сначала; не с нуля, а с решения суда о банкротстве. – Внезапно он улыбнулся Корди: – Но это не самая плохая судьба, правда?

Корди поставила кружку с кофе на перила.

– Это не самая плохая судьба. Но и это не единственная возможность. Что предлагала вам группа Сато, когда вы начали переговоры? Триста миллионов?

Тромбо моргнул.

– Ну да. А что?

– Я предлагаю триста двадцать пять миллионов, если подпишем бумаги сегодня.

Байрон Тромбо начал смеяться, но вдруг остановился.

– Наличными?

– Если угодно, да, хотя мои советники всегда рекомендуют при подобных оказиях платить частично наличными, частично – акциями.

Элеонора смотрела на этих двоих в замешательстве.

– Миссис Штумпф из Чикаго… – забормотал Уилл Брайант и вдруг дернулся, будто ужаленный. – Чикаго… Кук? Так ваша фамилия в браке – Кук?

– Что? – воскликнула Элеонора, наблюдая за растущим недоумением на лицах Уилла Брайанта и Тромбо. – Что я упускаю?

– Мусороперерабатывающая компания Кука, Чикаго! – Тромбо хлопнул себя по лбу. – Ну конечно же. Одна из крупнейших компаний по вывозу отходов в Северной Америке. Чистят от мусора все университеты между Небраской и Вермонтом – и обслуживают еще половину крупнейших городов в Штатах. Штумпф – совершенно забыл его имя – недавно умер, и теперь бизнесом руководит его жена. Ходили слухи, что она на самом деле всегда выступала фигурой номер один в их делах…

– И это правда, – созналась Корди.

– Два месяца назад компанию продали, – уточнил Уилл Брайант. – Консорциуму «Рич-Уорнер-Мацу», за семьсот пятьдесят миллионов долларов.

– Это только наличными, – уточнила Корди, облокотившись на перила. – Ну, что скажешь, Байрон? Мои люди могли бы привезти деньги сегодня… и даже, если пожелаешь, бесплатно вывезти мусор.

Тромбо открыл рот и снова закрыл.

– Корди, ты… ты правда собираешься заняться гостиничным бизнесом? – спросила Элеонора, все еще не веря собственным ушам.

– Разумеется, нет! Это было бы ужасно скучно. Просто я вспомнила, как мне пришло в голову открыть здесь госпиталь для онкологических больных…

– Госпиталь?– переспросил Тромбо.– Госпиталь, бога ради.

Корди пожала плечами.

– Ты не был ни в одном из таких заведений в Америке? Посмотри как-нибудь – они все будто в отравленном поясе находятся. Может, поймешь тогда, почему я хочу устроить такое заведение в месте, где люди могут купаться и загорать… даже если смерть наступает им на пятки.

– Звучит неплохо, – пробормотал Брайант себе под нос.

– Кроме того, – добавила она, – экономика островов в упадке. Сдается мне, местным уже надоело работать официантами, носильщиками и прачками. Если бы Мауна-Пеле стал международной онкологической клиникой и медицинским учебным центром, возможно, некоторые из этих парней или девушек подумали бы о том, чтобы изучать медицину. Черт, уверена, что компания «Тромбо, Лимитед» согласилась бы профинансировать стипендию-другую, если бы от этого зависела продажа курорта.

Тромбо внимательно посмотрел на нее.

– Ну, что скажешь, Байрон? – еще раз спросила Корди. – Мои адвокаты прибывают в полдень. Бумаги будут готовы к этому времени? – Она протянула ему свою большую мозолистую руку.

Тромбо посмотрел на свою руку, посмотрел на Уилла Брайанта, снова посмотрел на свою руку – и ответил на ее жест.

Двое мужчин стояли и разговаривали, а Элеонора и Корди снова наполнили свои чашки кофе и спустились по лестнице, ведущей к дорожке на пляж. Оказавшись там, они остановились, чтобы полюбоваться солнечным светом, танцующим на прозрачной воде, и медленным движением волн.

– Это будет самый красивый госпиталь в мире, – сказала Элеонора.

Корди только кивнула.

– Как ты думаешь, больше не будет неприятностей с…

– С Камапуа? С Пана-эвой? С Ку?

– Да. Со всеми.

– Не думаю. – Корди улыбнулась, демонстрируя миру свои мелкие частые зубы. – Теперь они залягут на дно еще на несколько столетий. Сестры Пеле порядочно надавали этим чудикам по зубам.

Элеонора тоже не сдержала улыбки. Солнце уже нагрело песок, и она, отхлебнув еще кофе, сбросила сандалии и с удовольствием прошлась босиком, зарываясь пальцами ног в теплый песок.

– Элли, ты уже решила, чем будешь заниматься в ближайшие дни?

– Не знаю. У меня осталась неделя отпуска, и я хотела спросить новую хозяйку этих мест, нельзя ли провести это время здесь.

Корди дернула себя за прядь волос.

– Мне кажется, новая хозяйка даже предоставит тебе президентский люкс. А прямо сейчас она предлагает тебе немного поплавать, а потом – сходить в бар «На мели» и выпить чего-нибудь покрепче кофе.

Корди скинула туфли, и две женщины пошли по извилистой линии белого пляжа, попивая кофе. Элеонора сузила глаза и, подражая Богарту, почти так же шепелявя, сказала:

– Луи, я думаю, это может стать началом прекрасной дружбы.

– Еще какой! – сказала Корди Штумпф, подняла камешек и запустила его через всю линию прибоя в умиротворенные бирюзовые воды лагуны.

Письмо, найденное в дневнике тети Киндер

Пятая авеню, 21

Нью-Йорк

18 июня 1906 г.

Мисс Лорен Стюарт

3279, бульвар У. Паттона

Хаббард, Огайо

Дорогая мисс Стюарт! Наконец-то я отвечаю на ваше любезное письмо годичной давности. Я делаю это с большим чувством вины и некоторым смущением. Как вы знаете, в ночь на субботу, 6 июня, исполнился год с тех пор, как я потерял мою дорогую Ливи во Флоренции. Я знаю, вы поймете, если я скажу вам, что не прошло ни дня в том году, чтобы я не хотел с ней встретиться.

Но, как вы и я узнали много лет назад на прекрасных Сандвичевых островах, у живых есть обязанности по отношению к живым, и ваше красивое и великодушное письмо в прошлом году напомнило мне об этом забытом факте.

В своем письме вы просили однажды рассказать, как мы с Ливи познакомились и как мы поженились. Итак, этот день настал.

Я полагаю, вы помните, что после того, как мы попрощались, я убедил свою газету отправить меня в кругосветное путешествие; таким образом, во время поездки я посвятил себя рассылке статей, развлекающих население. Когда я был на Святой земле, я подружился с молодым человеком по имени Чарли Лэнгдон. Однажды Чарли показал мне фотопортрет своей сестры; и, только увидев его, я влюбился в нее.

Впервые я увидел ее во плоти в декабре следующего года. Оливия была стройной, красивой и ребячливой: не только женщина, но и девочка в душе.

Через два года мы поженились.

Рассказ будто бы льется легко, но редко бывает так, чтобы настоящая любовь не встречала препятствий. Мне удалось провести неделю у Лэнгдонов, но при этом едва ли посчастливилось побыть наедине с ней в этот срок. Именно в кебе, который вез меня на вокзал, судьба заступилась за меня с той силой, которой она так хорошо умеет пользоваться. Оказалось, заднее сиденье было ненадежно закреплено, и как только кучер хлестнул лошадь, мы с Чарли выпали из кареты. Чарли был единственным, кто действительно всерьез пострадал; я же симулировал шок и потерю сознания, пока меня не внесли в дом и не влили в горло достаточно бренди, чтобы задушить ирландскую лошадь, не приходя в сознание. О последней услуге я честно и искренне попросил.

Короче говоря, мне удавалось сохранять это состояние беспамятства до тех пор, пока Чарли и другая его сестра не сдались и не поручили Оливии массаж и поглаживание моего охваченного горячкой любви лба. Я держался так долго, как только мог, пока мои глаза не расширились и мы с Ливи впервые не поздоровались друг с другом.

Помимо этого приключения, я получил трехдневную отсрочку, что очень помогло. Вскоре после этого мистер Лэнгдон попросил у меня рекомендательные письма, и я, как сумел, предоставил их. Когда отец Ливи читал письма, он долго молчал, а потом наконец сказал:

– Что это за люди такие? У тебя что, ни одного друга в целом свете нет?

– Очевидно, нет, – был мой ответ.

– Тогда я буду твоим другом. Я знаю тебя лучше всех. Забирай девчонку.

Кольцо для помолвки было простым, из тяжелого золота, с выгравированной датой 4 февраля 1869 года. Год спустя я снял его с ее пальца и поручил переделать в настоящее обручальное, выгравировать внутри дату свадьбы – 2 февраля 1870 года. Больше она не снимала его с пальца никогда, даже и на мгновение.

Прошлым летом, в Италии, когда смерть вернула увядшую молодость ее милому лицу и она лежала такая светлая и прекрасная и выглядела так, как выглядела, когда была девушкой и невестой, мне посоветовали снять это кольцо с ее пальца, чтобы сохранить для потомков. Но я предотвратил это святотатство. Оно похоронено вместе с ней.

Я говорю вам все это, мисс Стюарт, потому что на протяжении десятилетий моя возлюбленная Ливи спрашивала меня – как, я полагаю, все невесты в какой-то момент жизни, – была ли когда-нибудь соперница за ее руку и любовь, пока я наконец не сказал ей о вас: о запахе сандалового дерева, исходившем из лесов над морем, о свете пламени, которым дышит вулкан, и о том, как приятно это пламя усмирить; о нашей грезе о спуске в царство смерти и выздоровлении нашего друга-преподобного.

Меня утешает то, что без всякой веры я знаю, что душа Ливи ждет меня где-то.

Точно так же, мисс Стюарт, утешительно было мне узнать, что мое по-мальчишески страстное разочарование по поводу вашего отказа от моего неуклюжего предложения в тот июньский день, много лет назад, было ошибочным. Мне доставляло большое утешение и удовольствие читать ваши замечательные рассказы о путешествиях на протяжении многих лет – думаю, «Познание Японии: дама из Огайо при японском дворе», «Дама из Огайо и ее приключения в Скалистых горах и на просторах Сахары с бурнусом и верблюдом» стали моими любимыми книгами, хотя, должен признаться, все эти годы я напрасно ждал вашей истории о Сандвичевых островах.

Вы уже знаете, что в итоге эту историю сел писать я. Первые наброски были сделаны мною еще тогда, а в 1884-м я засел за роман о древних королях, о странных языческих обрядах и бестолковых христианских миссионерах, но постепенно этот замысел изменился до неузнаваемости и съежился в маленькую книжку под названием «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Однако песнь Гавайев все еще жива во мне, и если мои старые кости проскрипят еще немного, я намереваюсь запечатлеть ее в тексте, как написал давно лелеемую книгу о Гекльберри Финне. Может быть, я продиктую этот роман своей дочери Джин, которая теперь живет со мной. Джин любит говорить, что ее мне уже нечем удивить; что ж, поживем – увидим!

Мисс Стюарт, я отвлекся. Что я на самом деле хотел сказать вам, помимо моей повторной и искренней, запоздалой благодарности за ваше сочувствие и дружбу, которые вы проявили ко мне во время моей трагической утраты в прошлом году, так это то, как я дорожу памятью о нашем совместном времени на этих островах, на далеких берегах.

Хоть я и не практикующий путешественник вашего калибра, кое-что в этом мире все же успел повидать с тех пор, как наши пути разошлись. Должен признаться, что ни одна страна, даже и крайне экзотическая, во всем мире не обладала для меня таким чарующим, всепоглощающим очарованием. Ни одна другая страна не преследовала меня так страстно и так сильно, во сне или наяву, на протяжении половины моей жизни, как эта. Некоторые воспоминания растворяются, некоторые – искажаются, но это – остается незыблемо.

Для меня, мисс Стюарт, всегда будут дуть благоухающие гавайские бризы, теплые моря будут вечно сверкать на солнце, рев прибоя всегда будет звучать в моих ушах. Я вижу увитые цветами утесы, романтические водопады, кустистые пальмы, дремлющие на берегу, далекие вершины, выступающие из облаков; я чувствую глубокую тишину зеленых лесов, слышу журчание ручьев; до сих пор обоняю запах цветов, увядших почти сорок лет назад.

И во всех этих видениях, мисс Стюарт, я вижу ваше благородное, гордое лицо. Я слышу ваш вызывающий смех. Я вижу нас обоих – молодых, невинных, неиспорченных и неподвластных времени – и гадаю: может ли случиться так, что наши души, как только воспрянут от старых и хрупких оболочек, попадут не в христианский рай после смерти, а туда, на Сандвичевы острова…

Я надеюсь, что это будет так. Не верю, но надеюсь. И еще я остаюсь убежденным, что краше этой флотилии островов, бросившей якорь в тех очарованных водах, не сыскать во всем смертном мире. Я был бы рад возможности вернуться туда в новом обличье, чтобы познакомить Ливи с вами, а вас – с моей дорогой Ливи… Там мы лежали бы в гамаках столетие-другое, болтая, наблюдая за закатом – единственным незваным гостем из других сфер, напоминающим, что жизнь уже позади, – и вдыхали бы ароматный бриз, забывая на миг и на век, что кроме тех волшебных островов существует еще какая-то земля.

Прошу вас, ответьте на это письмо, мисс Стюарт. Я знаю и люблю ваш стиль и хотел бы продолжить знакомство с ним.

А пока остаюсь вашим старым, но верным слугой

Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс / Марк Твен

Благодарности

Я благодарю Тару Энн Форбис за корректуру рукописи книги и ее вдохновляющую критику. Я также хотел бы поблагодарить всех хороших людей в «Мауна-Ки Бич Резорт», отеле «Хана Мауи» и в Национальном гавайском парке вулканов. Я провел много очень непростых исследований, собирая материал для этой книги, но эта работа стоила каждого залитого солнцем, пропитанного солеными брызгами, увенчанного радугой момента.

Источники, которые очень помогли мне, а также могут быть интересны читателю, заинтересованному в том, чтобы узнать больше о Гавайях, включают труд «25 писем Марка Твена с Сандвичевых островов» (1866) для «Сакраменто Юнион», позже переработанный в книгу «Налегке» (1872); викторианские рассказы о путешествиях Изабеллы Л. Берд, найденные в книге «Шесть месяцев среди пальмовых рощ, коралловых рифов и вулканов Сандвичевых островов» (1890); увлекательная книга Памелы Фрайерсон «Пылающий остров: путешествие сквозь мифы и историю в страну вулканов, Гавайи» (1991); и, наконец, «Гавайские легенды и мифы» Его гавайского высочества Калакауа (1888) и «Мифы и легенды Гавайев: древние знания, пересказанные В.Д. Вестервельтом» (1913). Еще немало написано замечательных книг о Гавайях и богине Пеле, но именно эти заинтересованному читателю послужат очень хорошим стартом.

Искренне Ваш, Дэн Симмонс

Примечания

1

Ни главные гольф-организации, ни авторитетные разработчики правил гольфа не предлагают определения понятия «фервей», зато сами игроки часто прибегают к этому термину. Фервей – это часть гольф-лунки, которую можно определить двумя способами: 1) коротко стриженная область лунки, которая проходит между областью-ти и паттинг-грином (кроме лунок пар-3 попасть на фервей – основная цель игры гольфиста); 2) идеальная область приземления мяча при ударе с ти, «тропа», которая ведет игрока от начала и до конца лунки.– Здесь и далее – прим. пер.

2

Мэйваку (яп. 迷惑) – в общем смысле некоторое неудобство, беспокойство, доставляемое окружающим. Один из главных принципов сосуществования в японском обществе – это не доставлять никому неудобств и беспокойства, не давать повода для раздражения.

3

В гавайской мифологии Пеле – богиня вулканов и огня, создательница Гавайских островов. Часто именуемая «мадам Пеле» или «Туту Пеле» в знак уважения, она является хорошо известным божеством и примечательна своим современным обрядопочитанием и культурным влиянием.

4

Дерьмо (фр.).

5

Обсерватория Кека (W.M. Keck Observatory) – астрономическая станция, расположенная на пике горы Мауна-Ки (4145 метров над уровнем моря) на Гавайях. Телескопы обсерватории были крупнейшими в мире с 1993 по 2007 год, до введения в строй Большого канарского телескопа GTC (10,4 метров). Была основана меценатом Уильямом Майроном Кеком (1880–1964) для поддержки научных открытий и новых технологий.

6

Грабен (от нем. graben – «ров, канава») – участок земной коры, опущенный относительно окружающей местности в круто скошенный или вертикальный тектонический разлом. Длина грабенов порой достигает сотен километров при ширине в десятки и сотни километров. Грабены обычно образуются в местах растяжения земной коры – рифтовых зонах.

7

Термин, используемый в штате Гавайи в отношении людей, не являющихся потомками коренных гавайцев или других национальностей, которые были привлечены к работе на гавайских плантациях.

8

В 1793 году, когда Гавайи все еще оставались независимой республикой, британский капитан Джордж Ванкувер подарил королю Камеамеа I небольшое стадо крупного рогатого скота, быстро размножившееся. В начале девятнадцатого века несколько мексиканских вакеро (ковбоев) были отправлены на острова, чтобы научить гавайцев ездить верхом и ухаживать за скотом. Загон скота веревками и верховая езда, таким образом, стали характерны не только для лугов Оклахомы, но и для гавайских прерий.

9

Понял? (итал.)

10

Да (итал.).

11

Несмотря на то что в современном массовом сознании это выражение связано с чем-то из обихода фэнов аниме, на самом деле корнями оно уходит в тридцатые годы минувшего столетия. В молодежный обиход оно вошло на Западе в 1984 году благодаря вышедшему тогда фильму «Индиана Джонс и Храм судьбы», действие которого как раз и происходит в середине тридцатых. «Оки-доки» часто говорит Коротышка, вьетнамский мальчуган – спутник Джонса (исполнитель роли, Джонатан Ке Кван, известен также по роли Умника в «Шпана и пиратское золото» и как Уэймонд в принесшей ему «Оскар» ленте «Все, везде и сразу»); в русских дубляжах это не отражено.

12

Карпы. Да (яп.).

13

Лакшана (инд. laksana – «характерная черта, признак») – понятие индийской эстетики. Впервые встречается в Натьяшастре («Наука театра», компендиум, сформировавшийся ко II–III вв.), где перечисляются 36 видов лакшаны. Примерами лакшаны являются витиеватость, сжатость, великолепие, причинность, дополнительное разъяснение, различение и т.д.

14

Традиционные японские передвижные шкафы для хранения вещей. Обычно используются для хранения одежды, в частности кимоно. Впервые были описаны в эпоху Гэнроку периода Эдо.

15

«Пар» (par) на поле для гольфа – это количество ударов, которое потребуется опытному игроку для прохождения поля. Обычно 18-луночное поле имеет от 69 до 74 пар (более распространены значения 71 и 72).

16

Поле, требующее гораздо больше ударов и устроенное так, что для свободного пролета мяча существуют разнокалиберные препятствия (от англ. ball + bust («пробивать мяч»), но также с оттенком иронии – «удар по яйцам», с опорой на многозначность в английском языке слова ball).

17

Примерно 27 градусов тепла по шкале Цельсия.

18

«Флиппер» (англ. Flipper)– телесериал для детей и подростков, впервые транслировавшийся в США на канале NBC с 1964 по 1967 год. Главным героем сериала является дельфин-афалина по имени Флиппер (англ. flipper – «плавник»), дружащий со смотрителем морского заповедника и его сыновьями, помогающий защищать свой дом от браконьеров, вандалов и прочих нечистых на руку личностей.

19

Раф – понятие в гольфе, которое используется для определения высокой травы или естественно растущей растительности, обозначающей границы фервея и являющейся препятствием на пути к лунке. Грин – часть гольф-поля округлой формы с самой короткой выстриженной травой, где находится сама лунка.

20

Легкий удар с небольшим подскоком мяча, после которого снаряд продолжает катиться (выполняется с расстояния от 0 до 5 метров от края грина).

21

Имеется в виду высокоподвижный слой базальтовой лавы, формирующий активный лавовый выброс.

22

«Гавайи 5-O», или «Отдел 5-О» (англ. Hawaii Five-O) – американский телесериал в жанре полицейской драмы, который транслировался на телеканале CBS с 20 сентября 1968 года по 6 апреля 1980 года и насчитывает 12 сезонов, состоящих в общей сложности из 279 эпизодов. Роль детектива Дэниэла Уильямса по прозвищу Дэнно исполнил актер Джеймс Макартур (1937–2010).

23

Тит Лукреций Кар. «О природе вещей». Пер. с лат. Ф. Петровского.

24

Здесь подразумевается количественная мера способности источника света верно отображать цвета освещаемых объектов в сравнении с идеальным или естественным источником света.

25

Когда Сэмюэлу Клеменсу было четыре года, его семья в поисках лучшей жизни переехала в другой город штата Миссури – Ганнибал (из Флориды). Именно этот город и его население позже были описаны Марком Твеном в его знаменитых произведениях, особенно в «Приключениях Тома Сойера».

26

Подробнее об этих невзгодах Симмонс пишет в романе «Лето ночи», где молодая Корди является одним из персонажей.

27

Леона Робертс Хелмсли (1920–2007) – американская бизнесвумен. После того как подрядчики, нанятые для декорирования дома Хелмсли в Коннектикуте, выдвинули обвинения в неуплате, в 1989 году она была осуждена за уклонение от уплаты федерального подоходного налога и ряд других финансовых преступлений. Хотя первоначально ее приговорили к шестнадцати годам лишения свободы, ей пришлось отбыть только девятнадцать месяцев в тюрьме и два месяца под домашним арестом. Во время судебного разбирательства бывшая домработница показала, что слышала, как Хелмсли произнесла: «Мы не платим налоги; налоги платят только маленькие люди».

28

Имеется в виду Джин Струвен Харрис (1923–2012), директриса школы Мадейра для девочек в Маклине, штат Вирджиния. Попала в национальные новости в начале 1980-х годов, когда ее судили и признали виновной в убийстве ее бывшего любовника, Германа Тарновера, известного кардиолога и автора бестселлера «Полная медицинская диета Скарсдейла». Этот случай показан в телешоу «Убийство сделало меня знаменитой».

29

Американский детективный телесериал о Гавайях 1980-х годов, продюсер и сценарист – Дон Белисарио. Главную роль исполнил Том Селлек.

30

«Надо, чтобы мой конь напряг все силы для достижения этой цели» (лат.). Секст Проперций. IV, I, 70. Цитата также упоминается во втором томе «Опытов» Мишеля Монтеня.

Content

Дэн Симмонс
Горящий Эдем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Благодарности

Примечания