Джон Диксон Карр

Дело «Тысячи и одной ночи»

«Вы клянетесь бородой пророка. Так отчего бы сказителю не выдумать какую-нибудь любопытную историю, хоть бы и о бороде?»

Услада тысячи и одной ночи

«Я стушевался; и наконец до моих ушей донеслось слово, медленно, но четко произнесенное будто бы на перехваченном дыхании; и слово было „бакенбарды!“»

Жизнь преподобного Р. Х. Бархэма

Иностранная литература. Классика детектива

John Dickson Carr

THE ARABIAN NIGHTS MURDER

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1936

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© П. А. Левченко, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Пролог

В просторной библиотеке в доме номер один по Адельфи-террас за круглым столом сидели четверо мужчин. За последние несколько лет немало поразительных вещиц успели разложить на этом столе под светом лампы, чтобы их осмотрел доктор Фелл. И заводную игрушечную танцовщицу, ту самую маленькую жестяную фигурку, чьи движения дали ключ к разгадке дела Уэтерби-Гранж, и шесть синих монет, из-за которых Полтон с Риджент-стрит отправился на виселицу. Однако редко когда сей стол видел такое нелепое собрание предметов, как в тот вечер. То были вещественные доказательства в деле, которое позднее стало известно как дело «Тысячи и одной ночи». Полдюжины вещиц, начиная с поваренной книги и заканчивая бутафорскими бакенбардами.

Яркая лампа, висевшая над столом, скорее напоминала прожектор. В комнате не было другого источника света, разве что огонь в камине, который разожгли на тот случай, если возникнет необходимость провести здесь всю ночь. В самом большом кресле, словно на троне, у приставного столика, изобилующего сигарами и спиртным, восседал с улыбкой на лице доктор Гидеон Фелл. После четырех месяцев, проведенных на юге Франции, доктор так и лучился здоровьем. Он побывал в Каннах, как помнится, из-за дела об отравлении Жиро, в которое оказались впутаны две англичанки; дрянное дельце. После он нежился на Лазурном Берегу, отчасти ради того, чтобы подлечить свою астму, но главным образом из-за вполне естественной здоровой лени. И теперь в свете подвесной лампы его лицо отливало красным сильнее, чем когда-либо. Глаза поблескивали за стеклами пенсне на черной ленте, а смешки приводили в движение его подбородки и перекатывались по жилету на складках живота; казалось, он заполнял всю комнату, словно Дух Нынешнего Рождества. Одна его рука покоилась на трости, а в другой он держал знатную сигару, которой указывал на артефакты, разложенные перед ним на столе.

– Интересно, – признал он, довольно присвистнув. – Я готов хоть всю ночь слушать про дело, которое объединяет поваренную книгу и две пары фальшивых бакенбардов. Одни, заметьте, седые, а другие – черные. Однако же, Хэдли, как насчет остальных вещественных доказательств? – Он указал на них. – Они, кажется, ничем не лучше. Этот изогнутый клинок выглядит весьма внушительно. А что с фотографиями? На этой как будто бы следы. А на этой – что ж, напоминает базар или восточную лавку с дверью, над которой красуется большое черное пятно.

– Так и есть, – мрачно произнес суперинтендант Хэдли, – кто-то бросил в стену уголь.

Сигара замерла на полпути ко рту доктора Фелла. Он чуть склонил голову набок, так что прядь его седых волос закрыла ухо.

– Бросил уголь в стену? – повторил он. – Это еще почему?

Тут угрюмо вступил инспектор Каррутерс:

– Да, сэр. Это очень важно, если, конечно, суперинтендант в целом верно восстановил события. И в связи с этим я со всем уважением хотел бы обратить ваше внимание на те черные накладные бакенбарды. Видите ли, начнем с того, что на них спиртовая смола, а что еще более важно…

– Помолчите, а? – проревел сэр Герберт Армстронг, выдающийся предприниматель, чьи деловые качества обеспечили ему место помощника комиссара столичной полиции. – Разве вы не видите, что только вносите сумбур? Помолчите, вы оба, и дайте мне объяснить. Итак! Фелл, мы совершенно запутались и хватаемся за вас как за соломинку. Дело настолько безумное, что никто другой не разберется.

– Да вы меня просто сразили наповал, – ответил доктор Фелл. – Продолжайте.

Он обвел взглядом троих гостей. Каждый рассказывал эту историю по-своему, ведь за столом в библиотеке собрались уроженцы разных уголков Британии.

Джон Каррутерс, ирландец, был инспектором отдела на Уайн-стрит. Он представлял собой новую разновидность офицеров полиции: не старше тридцати пяти, с университетским образованием, отличник в учебе и спорте, с хорошими манерами, а также с живым, а порой и несколько эксцентричным воображением. Он приучил себя обуздывать полеты своей фантазии, однако это сделало его довольно замкнутым. Единственное, что в нем было неирландского, так это подчас доставлявшая неудобства способность принять чужую точку зрения. За хмурым выражением его длинного лица угадывалась насмешка, в уголке рта торчала неизменная трубка, а его темные брови были сурово сведены над иронично смотрящими глазами.

Сэр Герберт Армстронг, лысый и плотный, был англичанином до мозга костей. Возможно, именно с него и списали киношного доктора Булла, его фамилия говорила сама за себя. Верный, сентиментальный, циничный, сердечный, словоохотливый, упрямый и вспыльчивый, ему были не по душе собственные добродетели, однако он очень гордился своими предрассудками. У него был взрывной, однако совершенно безобидный характер, из-за которого в кулуарах силового ведомства его называли (не в лицо, разумеется) Дональдом Даком. В конечном счете он всегда оставался верным другом, и по меньшей мере один человек, занимавшийся делом «Тысячи и одной ночи», мог бы за это поручиться.

Последним в этом трио был суперинтендант Дэвид Хэдли. Он родился в верховьях реки Твид, протекающей между Шотландией и Северной Англией. Они давно дружили с доктором Феллом, и хотя доктор знал Хэдли как облупленного, даже он соглашался с тем, что порой проследить ход мыслей суперинтенданта было непросто. Осторожный, хладнокровный, рассудительный, он мог быть то медлительным, то взрывным, то флегматичным и невозмутимым, то непредсказуемым. Ох уж эта его невозмутимость… по сей день рассказывают историю о том, как он в одиночку вошел в самый что ни на есть вонючий воровской притон в восточном Попларе, арестовал Майерса и Бейли с одним лишь муляжом пистолета в руке и спокойно вывел их перед собой, повернувшись спиной ко всем кастетам, выставленным против него в том притоне… За этим хладнокровием и флегматичностью скрывалась ранимость, которая проявлялась при малейшем знаке пренебрежения, даже если оно не было злонамеренным. Он не любил скандалов, был замечательным семьянином и имел, вероятно, обостренное чувство собственного достоинства. Хотя он, конечно, стал бы это отрицать; похоже, среди присутствующих он обладал самым богатым воображением. И наконец, все знали, что он никого не бросит в беде, не важно, друга или нет.

Доктор Фелл заинтересованно оглядел собравшихся.

– Послушайте же меня, – продолжил сэр Герберт Армстронг, стуча по столу. – Это дело с Музеем Уэйда надо как следует перетрясти. Вы точно четыре месяца в глаза не видели английских газет и вообще ничего об этом не слышали? Так и есть! Оно и к лучшему! Вот вам все стенографические записи, в тех папках. У нас здесь собрались три человека, которые вели это дело на всех этапах вплоть до того момента, когда мы триумфально сели в лужу…

– В лужу? – переспросил Хэдли. – Я бы не стал заявлять столь категорично.

– Ладно, уперлись в правовой тупик. Дело было так. Каррутерс первым получил свою дозу сумасшествия: убийство и совершенно необъяснимые сопутствующие обстоятельства. Затем присоединился я, и мы сумели объяснить обстоятельства, – которые, однако, не имели ни малейшего отношения к убийству. А потом присоединился Хэдли, и мы раскрыли убийство, но все остальное осталось таким же запутанным. Это чертово дело напоминает капусту, с которой нужно сдирать лист за листом, чтобы понять, что все-таки произошло, и под всеми этими слоями красуется одно лишь слово – «дудки». Пыль! – с горечью произнес Армстронг. – Пыль!

Доктор Фелл выглядел несколько обескураженным.

– Это, конечно, мартышкин труд, – продолжал ворчать Армстронг, – но мы разгребем эту кучу бреда в который раз. Нравится вам или нет, садитесь на ковер-самолет. Каждый из нас изложит вам свою часть истории и дополнит то, над чем ломал голову предыдущий рассказчик. А в конце вы скажете, что` нам, черт возьми, со всем этим делать. То есть если придумаете, конечно, в чем я лично сомневаюсь. Ладно, Каррутерс. Поехали.

Каррутерсу явно было не по себе. Он потянулся к стопке машинописных листов в синей папке, лежащих у локтя Хэдли, и с мрачной иронией оглядел собравшихся. Затем на его губах, сжимающих трубку, заиграла усмешка.

– Боюсь, я тут кое-что напутал, – сказал он. – Хотя, сэр, серьезных оплошностей все же не допустил, так что не слишком беспокоюсь. Так говорил сказочник, сидевший на базаре. Советую вам наполнить бокал и крепче держать свою шляпу, сэр, ибо мы взлетаем.

«Впервые мысль о том, что здесь что-то не так…»

Часть первая

Ирландец в арабской ночи: свидетельство детектива-инспектора Джона Каррутерса

Глава первая

Исчезающие бакенбарды

Впервые мысль о том, что здесь что-то не так, высказал сержант Хоскинс, сержант, прошу заметить, при исполнении, и даже тогда во всем этом деле было трудно разглядеть что-то, кроме безумия, от которого лезешь на стену. Хотя у нас на Уайн-стрит случаются веселенькие истории, особенно когда дело касается дебоширов во фраках, все же нарушители общественного спокойствия редко носят пышные светлые бакенбарды.

Я встретился с Хоскинсом вечером в пятницу, четырнадцатого числа, ровно в пятнадцать минут двенадцатого. У меня оставалась еще кое-какая работа в участке, так что пришлось задержаться; устроив себе перерыв, я отправился в киоск на Пантон-стрит за кофе и сэндвичем. Свернув на Хэймаркет, освещенную фонарями, я чуть не налетел на Хоскинса. Он полицейский старой закваски: грузный, важный, с пышными закрученными усами, мне никогда еще не случалось видеть его таким растерянным.

Тяжело дыша, он потащил меня в тень и произнес: «Там!»

– Сэр, – проговорил Хоскинс, – за двадцать пять лет я всяких проделок повидал, но чтобы такое… Этот с длиннющими белыми бакенбардами, пусть даже они и фальшивые! Я их ему так накручу! – злобно рычал Хоскинс. – Вот! – Он указал на свою шею. Прямо над воротником на ней виднелись длинные и глубокие царапины, оставленные ногтями. – Знаете Музей Уэйда, сэр? Тот, что на Кливленд-роу?

Я, конечно же, знал про Музей Уэйда. И все думал, что неплохо было бы туда заскочить, но так и не собрался. Мы получили строгий приказ приглядывать за ним; не только от самого Уэйда, но и от высокого начальства. Я так полагаю, вы слышали о старине Джеффри Уэйде или хотя бы о его кошельке необъятной толщины. Впрочем, его она никогда не удовлетворяла. Лично я с ним знаком не был, но до меня доходили слухи о нем как о вздорном, эксцентричном, «величайшем мастере публичных зрелищ». Кроме того, я знал, что у него имеется кое-какая собственность в районе Сент-Джеймс, включая многоквартирный дом на Пэлл-Мэлл-стрит.

Лет так десять назад он обзавелся небольшим частным музеем (открытым для посещения), которым сам и заведовал. Азиатский или восточный музей, насколько я понял, помню, как-то прочитал в статье, что у него там выставлены еще и несколько хороших образцов старинных английских повозок, словом, чем бы старик ни тешился. Этот музей находится на Кливленд-роу, напротив Сент-Джеймсского дворца. Он втиснулся в восточной части улицы среди маленьких угрюмых скверов и домов, которые, кажется, забросили еще в восемнадцатом веке. Даже средь бела дня этот район не производит впечатления оживленного и цветущего – всюду гуляет эхо, – а уж что там делается в ночи, остается только воображать.

И стало быть, как только Хоскинс упомянул это место, я сразу же заинтересовался. Я велел ему прекратить изрыгать пламя и рассказать мне, что произошло.

– Я обходил территорию, – выпрямившись, стал рассказывать Хоскинс, – и двинулся на запад по Кливленд-роу. Было около одиннадцати, сэр. Я шел к своей следующей точке, на Пэлл-Мэлл-стрит, помахать тамошнему констеблю. И вот иду я мимо Музея Уэйда. Вы же знаете это место, сэр?

Я проходил пару раз мимо него, и в памяти запечатлелся выходящий фасадом на улицу каменный двухэтажный дом, обнесенный с обеих сторон высокой каменной оградой. Еще у него были высокие бронзовые двери, на которых красовался фриз, испещренный, кажется, арабской вязью, – вот по таким приметам и можно узнать это строение. Что Хоскинс, что я перестали изъясняться на этом суконном языке; боюсь, я не в состоянии долго разговаривать в такой тональности.

– Так вот, – доверительно просипел Хоскинс, – дай, думаю, потяну за ручку, мало ли, может, Бартон чего упустил. Ну, сэр, двери оказались крепко-накрепко заперты. И я пошарил туда-сюда фонариком, так, ничего особенного не подозревая, понимаете, сэр; и высветил это. – Тут он остановился. – Ну, я повернулся и ошибиться не мог. Он сидел на стене. Длинный тонкий старикашка в цилиндре и фраке. И с белыми бакенбардами.

Я внимательно посмотрел на Хоскинса, не зная, смеяться мне или сердиться; если бы мы не были так хорошо знакомы, я решил бы, что это какой-то хитроумный розыгрыш. Но он говорил совершенно серьезно.

– Да, сэр, именно так! Сидит на стене. Свечу, значит, прямо на него и чуть сам не упал – в таком-то возрасте, да еще и в шляпе набекрень, ну я… и крикнул ему: «Эй! Чего ты там забыл наверху?» – и вот глянул я в глаза этому прохиндею, и мамой клянусь…

– Какой вы, оказывается, чувствительный, сержант.

– Как хотите, сэр, можете смеяться сколько влезет, – мрачно проговорил Хоскинс и сердито кивнул, – вы просто сами его не видели. У него были такие очки большие в роговой оправе. Смотрел на меня как псих. Длинное лицо и эти неестественные бакенбарды, а еще длинные тощие паучьи ноги, свисающие со стены… И вдруг он как подскочит. Фить! Я думал, он на меня прыгнет. Сэр, вы когда-нибудь видели церковного старосту с блюдом для пожертвований? Вот так он и выглядел, только сумасшедший. Он свалился оттуда, как мешок, но смог подняться. А затем сказал мне: «Это ты его убил, и тебя за это повесят, милый мой самозванец. Я видел тебя в повозке». И при этом бросился на меня, вытянув обе руки.

Нет, Хоскинс был абсолютно трезв (он дышал мне прямо в лицо, так что я учуял бы); к тому же едва ли он был способен выдумать такую чертовщину.

– Может, это был тот самый Горный Старец, – сказал я, – а дальше-то что произошло?

Хоскинс стушевался:

– Пришлось в конце концов прописать ему пару ласковых, сэр. Несмотря на всю свою стариковскую наружность, он дрался как дикий зверь, и ничего другого мне не оставалось. Особенно не церемонясь, я двинул ему в челюсть, и он стек вниз. Тут-то мне и открылось самое странное – его бакенбарды оказались фальшивыми. Хоть увольте, сэр, но это чистейшая правда. Они держались на каком-то густом клее и в суматохе отлепились. Мне не удалось рассмотреть его лицо, потому что в пылу схватки он разбил мой фонарь, а на улице было, скажем так, темновато.

Вопреки всем стараниям губы Хоскинса скривила злорадная улыбка.

– Знаете, сэр, я тогда вот что подумал: «Ну и вляпался же ты в историю, друг!» Пошел прогуляться (так я подумал) по фешенебельному старому кварталу, нацепив бакенбарды, и тут раз – и расстелили тебя, как коврик, да не где-нибудь, а в минуте ходьбы от Пэлл-Мэлл! Вот оно как? Врать не стану, я тогда почувствовал себя дураком. Все, что мне оставалось делать, – это вызвать «черную Марию», чтоб его забрали. Я вспомнил, что собирался встретиться с констеблем Джеймсоном, и дальше на обход по Пэлл-Мэлл. Так что я решил попросить Джеймсона, чтоб он постерег этого негодяя, пока я звоню. Ну, сэр, я пристроил его у тротуара, положил головой на бордюр, чтобы кровь не текла и он еще больше головой не двинулся. Пройдя не больше десяти шагов, я оглянулся, ну, чтоб убедиться, что он в порядке.

– И он был в порядке?

– Нет, сэр, совсем не в порядке, – серьезно ответил Хоскинс, – он испарился.

– Испарился? Вы имеете в виду, поднялся и убежал оттуда?

– Нет, сэр. Испарился, как и не было; я на Библии поклясться готов! Я имею в виду, он исчез бесследно. Хоп! – Хоскинс вложил всю силу своего воображения в этот напряженный широкий взмах рукой. – Чистейшую правду вам говорю, сэр. – Он с достоинством приосанился, явно терзаясь какой-то мыслью. – Вы, сэр, умный человек, и я знаю, что вы мне верите. Констебль Джеймсон, вот он не поверил, все бы ему шуточки над старшими по званию шутить. «Испарился? А, его, наверное, унесли какие-нибудь розовощекие феи» – вот так он сказал. «Накладные бакенбарды! Ишь ты! Может, у него еще и роликовые коньки на ногах были и зеленый зонтик? Дружище, вы только никому не рассказывайте эту историю, когда в участок вернетесь». А я вот рассказываю, поскольку это мой долг, и я от него не отступлюсь! Более того, злоумышленнику там решительно некуда было улизнуть. – Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Хоскинс сумел укротить свой бушующий гнев. – Сами посудите, сэр. Он валялся посреди улицы, и до ближайшей двери оттуда бежать не один фут. Более того, там было настолько тихо, что я бы точно услышал, если бы кто-нибудь подошел; я бы увидел, там было не настолько темно, и, клянусь, я отошел не больше чем на тридцать футов. Но я ничего не видел и не слышал, а этот негодяй секунд за десять – раз! – и, хоп, растворился! Сэр, если это не проделки какого-нибудь мага-иллюзиониста, то я не знаю что. Исчез! Растворился там, откуда ему было некуда деться, на Библии клянусь. Но меня-то волнует больше всего, что мне делать в сложившихся обстоятельствах?

Я велел ему вернуться в участок и успокоиться, пока я пью кофе. Как бы мне ни хотелось вдумчиво подойти к этому происшествию, отыскать в нем какой-нибудь глубокий смысл и с блеском распутать свое первое дело в Вест-Энде, но я не в силах был серьезно отнестись к проблеме Исчезающих бакенбардов, не ощущая себя дураком за компанию с сержантом Хоскинсом. Как и Хоскинса, меня поставил в тупик тот же вопрос – и что, черт возьми, мне с этим делать? С другой стороны, если Хоскинс не стал жертвой какого-то хитроумного розыгрыша, невозможно было отрицать, что вся ситуация выглядела столь же странно, сколь и комично. Несмотря на неиссякающий поток моих вопросов, Хоскинс продолжал клясться, что обладатель белых бакенбардов никуда не мог деться, а иначе бы он это увидел или услышал; к тому же он был совершенно уверен в том, что злоумышленник был без сознания. В ту самую минуту сделать можно было только одно – пойти и выпить кофе.

К тому времени, как я вернулся, по-прежнему ломая голову над тем, что` вся эта чертовщина могла означать, события продолжали развиваться. Сержант Хоскинс встретил меня в дверях, уже переодетый в штатское, однако он задержался и, едва скрывая ликование, указывал большим пальцем себе за плечо, за которым виднелось угрюмое лицо Джеймсона.

– Нам повезло, сэр, – объявил он, – Джеймсон только что с обхода.

– Что, этот тип с бакенбардами снова объявился?

Джеймсон угрюмо поприветствовал меня. Он, казалось, пребывал в растерянности.

– Нет, сэр, другой тип. Учинил скандал у Музея Уэйда минут через пять после того, как сержант ушел оттуда. А когда я столкнулся с этим парнем, он вздумал драться. – Джеймсон насупился еще больше. – Я решил, вы захотите с ним потолковать. Я ему ничего не предъявлял, но могу, если прикажете, попридержать его в участке; этот негодяй пытался треснуть меня тростью. Я его попросил пройти спокойно со мной, чтоб побеседовать с вами. Он сейчас в вашем кабинете.

– Что произошло?

– Ну, сэр, – встрепенулся Джеймсон, – я со своей дубинкой, значит, шел мимо музея, как вдруг увидел этого парня, стоящего ко мне спиной; было похоже, что он шарит руками по поверхности бронзовых дверей. Нарядный господин в вечернем костюме, здоровенный такой, черт его возьми, киноактер просто. Я окликнул его и спросил, чем это он занят. Он ответил: «Пытаюсь войти, разве не понятно?» А я ему: «Полагаю, вы, сэр, знаете, что это музей?» А он мне: «Да, поэтому я и пытаюсь войти. Где-то тут должен быть колокольчик, помогите же мне его отыскать». Ну, я тогда указал на то, что музей закрыт, внутри не горит свет и ему бы лучше двигать в сторону дома. А он, взбешенный, повернулся ко мне и рыкнул: «Если тебе это о чем-то говорит, меня пригласили на индивидуальную экскурсию; я никуда двигать не намерен, и что ты мне сделаешь?» А я ему… – Джеймсон надул щеки. – «Так я вам помогу». А он мне: «Ты дорого заплатишь за свою дерзость». Ей-богу, я впервые слышал такое не в кино. И он как начал этой своей тростью тыкать и размахивать…

– Чую что-то неладное, сэр, – мрачно прокомментировал сержант, поглаживая усы. – Разрази меня гром, ничего не понимаю; а вы, сэр?

– Джеймсон, продолжай.

– Я схватил эту его трость и вежливо, разумеется, поинтересовался, не возражает ли он против того, чтобы пройти в участок и ответить на пару вопросов. Он заметно успокоился. Притих. Какие такие вопросы? Вот что он хотел знать. Я ему говорю: «По поводу исчезновения». Я подумал, что он какой-то чудной; но он не стал поднимать шум, как я ожидал, и просто пошел со мной, непрерывно меня расспрашивая. Сэр, я ничего ему не сказал. Теперь он у вас в кабинете.

Джеймсон, как видите, вышел за рамки своих полномочий; но все это дело начинало выглядеть настолько странно, что я был рад, что он так поступил. По коридору я направился в свой кабинет и отворил дверь.

Вы сегодня услышите различные мнения о том, с какими персонажами нам пришлось иметь дело. Я же могу изложить вам только свое. Человек, все это время сидевший на вращающемся стуле, резко встал, будто растерялся и не понимал, как ему следует держать себя со мной, выглядел он весьма внушительно, особенно в моем убогом кабинете. На секунду мне показалось, что в нем есть что-то смутно знакомое, будто я встречал его раньше. Это чувство прошло, как только я его разглядел. Человек, представший передо мной, казался типичным героем тысяч бульварных романов. Чудесным образом этот герой сошел с книжных страниц, приложив немало усилий, чтобы выглядеть правдоподобно. К тому же (и он это прекрасно понимал) он был широкоплеч и высок, с суровой мужественной наружностью, которую так обожают писательницы подобного жанра, со светлыми голубыми глазами, густыми бровями и темными, коротко стриженными волосами; он даже, клянусь вам, был загорелым. Если составить список всевозможных клише, включив в него наличие идеального вечернего костюма и впечатление, что этот человек мог голыми руками побороть тигра, то он подходил под абсолютно все пункты. Можно было с легкостью представить, как он вальяжным жестом подзывает слугу и тот кидается исполнять его приказание. От образа самовлюбленного глупца его спасало лишь присущее ему обаяние: за этой маской, казалось, скрывались вполне искренняя самонадеянность, напористость и энергичность. И вот теперь эти светлые голубые глаза на загорелом лице пристально, изучающе рассматривали меня, на вид ему было лет двадцать восемь; у меня сложилось впечатление, что, сохраняя внешнюю невозмутимость, он что-то прикидывал и взвешивал, дрожа от внутреннего возбуждения. Он приветственно взмахнул тростью, избрав, очевидно, дружелюбную манеру, и продемонстрировал в улыбке свои красивые зубы.

– Добрый вечер, инспектор, – произнес он именно таким голосом, какого можно было от него ожидать; еще одно дополнение ко всем прочим клише. Он насмешливо осмотрелся. – Должен вас предупредить, мне случалось попадать в полицейские участки и прочие неприятные места. Но прежде мне не приходилось попадать туда, не зная за что.

Я подстроился под его манеру.

– Что ж, сэр, у нас здесь вполне пристойное местечко, – сказал я, – на тот случай, если вы желаете обновить свой опыт. Присаживайтесь, пожалуйста. Курите?

Он вновь уселся на стул и принял сигарету. Подавшись вперед и сложив руки на рукоятке своей трости, он изучал меня таким испепеляюще внимательным взглядом из-под своих густых бровей, что его глаза едва не косили. Однако вскоре улыбка вновь появилась на его лице, и он стал ждать, пока я зажгу ему спичку.

– Никак не мог отделаться от ощущения, – продолжил он с неиссякаемой уверенностью в голосе, когда я дал ему прикурить, – что ваш полицейский несколько повредился рассудком. Естественно, я пошел с ним: видите ли, я люблю приключения и мне было любопытно, что же произойдет дальше. – (Блефовал он весьма причудливо.) – Лондон – чрезвычайно скучное место, инспектор. И меня постоянно терзают сомнения насчет того, чем бы заняться и куда пойти. – Он помедлил. – Роберт говорил о каком-то «исчезновении».

– Так. Чистая формальность, мистер?..

– Маннеринг, – ответил он, – Грегори Маннеринг.

– Ваш адрес, мистер Маннеринг?

– Эдвардиан-Хаус, Берри-стрит.

– Ваш род деятельности, мистер Маннеринг?

– О, скажем так… солдат удачи.

Несмотря на всю его снисходительную и подкупающую искренность, я ощутил в его голосе какую-то мрачную ноту, но решил не заострять на этом внимание. Он продолжил:

– Давайте с самого начала и по порядку, инспектор. Вероятно, вы сумеете найти ответ, ибо я решительно не могу. Значит, так, я получил приглашение, персональное приглашение, прошу заметить, явиться сегодня вечером в Музей Уэйда к одиннадцати часам…

– Ясно. Стало быть, вы знакомы с мистером Джеффри Уэйдом?

– В сущности, я никогда его не встречал. Но полагаю, вскоре мы с ним будем знакомы очень хорошо, поскольку, так уж случилось, я его будущий зять. Мы с мисс Мириам Уэйд…

– Ясно.

– Что, черт возьми, означает это ваше «ясно»? – сердито поинтересовался он.

Самое обыкновенное слово, предназначенное для заполнения неловкого молчания в диалоге с моей стороны, заставило его брови взметнуться вверх и сдвинуться хмурой галкой над глазами, подозрительно уставившимися прямо мне в лицо; однако он подавил в себе этот порыв и засмеялся:

– Прошу прощения, инспектор. Признаю, я немного раздражен. Попав сюда, в эту мрачную каморку, и не обнаружив в ней ни души… я просто не понимаю, Мириам не могла спутать даты. Она звонила мне сегодня вечером. Там должно было собраться весьма и весьма достойное общество, среди прочих и доктор Иллингворт из Эдинбурга, ученый, специалист по Азии, ну, вы, наверное, слышали о нем, священник, который постоянно выступает на собраниях… А поскольку у меня есть некоторый опыт, связанный с Востоком, Мириам решила… – Его настроение резко изменилось. – Боже мой, с чего я вообще вам все это рассказываю? Тем более к чему все эти вопросы? Если вы не знаете…

– Мистер Маннеринг, всего один вопрос, просто чтобы прояснить ситуацию, – сказал я, пытаясь его успокоить. – Ради чего собралось в музее столь достойное общество?

– Боюсь, что не могу сказать вам этого. Некое открытие, тайна. Образно говоря, мы намеревались расхитить могилу… Инспектор, вы верите в призраков?

Благодаря неожиданной перемене его настроения мы вновь стали друзьями.

– Это сложный вопрос, мистер Маннеринг. Однако один из моих сержантов сегодня едва не поверил в них; в сущности, из-за этого вас и доставили сюда. Носят ли призраки накладные бакенбарды? – Взглянув на него, я очень удивился. – Этот самый призрак тихонько лежал себе на земле, как вдруг испарился прямо у сержанта под носом, или же кто-то ему помог. Однако призрак выдвинул кое-какие обвинения…

Я оттарабанил всю эту чепуху, в душе чувствуя, что выставляю себя полнейшим дураком, и не понимая, отчего вдруг Маннеринг свесил голову и стал сползать на стуле. Он медленно опускал голову, будто в раздумьях; но стул под ним издал скрип, и я увидел, как его голова вяло дернулась. Трость с серебряной рукоятью выскользнула из его пальцев, прокатилась по колену и ударилась об пол. Следом за ней выпала и сигарета. Я окликнул его так громко, что в ответ из коридора раздался топот бегущих ног.

Развернув его за плечи, я увидел, что мистер Грегори Маннеринг потерял сознание.

Глава вторая

Женушка Гарун аль-Рашида

Я с великим трудом перетащил Маннеринга на скамью, уложил его и крикнул, чтобы принесли воды. Пульс едва прощупывался, дыхание было слабым, и я подумал, что даже у такого энергичного субъекта может быть больное сердце. Торопливо постучав в дверь, вошел сержант Хоскинс, он уставился сначала на Маннеринга, затем на шляпу, трость и сигарету, валявшиеся на полу. Он подобрал сигарету.

– Ох ты! – выпалил Хоскинс и принялся разглядывать сигарету, не обращая внимания на человека, лежащего на скамье. – Значит, с этим музеем связана-таки история…

– Да, – подтвердил я, – и мы вляпались аккурат в нее; бог знает, в чем тут дело. Пойду туда разведаю. Останьтесь тут с ним и попробуйте привести его в чувство. Записывайте все, что он скажет. Я упомянул при нем этого вашего товарища с бакенбардами, а он возьми да и грохнись в обморок… Есть ли какой-нибудь способ попасть в музей в такой поздний час? Например, сторож, который мне откроет?

– Есть, сэр. Там дежурит Пруэн. Три вечера в неделю музей открыт с семи до десяти; стариковские причуды, ну, вы понимаете, сэр. В эти три часа Пруэн исполняет обязанности смотрителя, а после – сторожа. Но с парадного входа до него не достучаться. Вам нужно будет обойти музей кругом, со стороны Палмер-Ярд.

Я вспомнил, что Палмер-Ярд-элли отходит от Сент-Джеймс-стрит и идет параллельно Кливленд-роу. Хоскинс признался, что ему и в голову не пришло тогда потревожить Пруэна, поскольку он и подумать не мог о том, что подобное происшествие может быть как-то связано с таким респектабельным местом, как Музей Уэйда. Однако, сунув в карман фонарик и выйдя на улицу, чтобы завести машину, я подумал о том, что теперь к задачке с Исчезающими бакенбардами можно было относиться с некоторой долей серьезности.

Здравый смысл подсказывал, что человек, лежащий без сознания посреди пустой улицы, мог исчезнуть лишь одним способом. Способом отнюдь не славным и не благородным, но с какой стати ожидать от преступления благородства? Как видите, к тому времени я уже считал это происшествие преступлением, пусть и абсолютно безумным. Одиннадцать лет назад, когда я только вступил в ряды полиции, мне первым делом приказали избавиться от чувства юмора; и с учетом моего происхождения я приложил к этому все усилия, возможные в такой короткий срок.

Я двинулся по Хэймаркет и затем по безлюдной Пэлл-Мэлл. Во всем Лондоне нет места, которое выглядело бы более пустынным, чем Сент-Джеймс-стрит в этот поздний час. Ярко светила луна, позолоченные часы на воротах дворца показывали пять минут первого. К западу Кливленд-роу была темной и мрачной. Я не последовал совету Хоскинса и не стал огибать музей сзади. Припарковавшись прямо перед музеем, я вылез из машины на темный тротуар и осветил его фонариком. На краю дороги я увидел то, что пропустил Хоскинс, поскольку разбил фонарь, – круглое отверстие в тротуаре, едва прикрытое железной крышкой.

Иными словами, псих исчез, юркнув через это отверстие в угольную яму под землей.

Не смейтесь, господа. Вы не видели всей той чертовщины за пределами человеческого понимания, которую пришлось повидать мне перед этими бронзовыми дверями, ухмыляющимися в темноту площади. Тот тип с бакенбардами проскользнул в угольную яму, словно джинн в лампу. Я направил фонарь на приземистое двухэтажное здание музея с выходившим на улицу фасадом шириной около восьмидесяти футов из полированного камня. Окна первого этажа были заложены камнем, а на втором забраны железными решетками во французском стиле. Полдюжины широких низких ступеней вели к парадному входу; над дверями нависал козырек, поддерживаемый двумя каменными колоннами, а в свете моего фонаря бронзой поблескивала причудливая арабская вязь на дверях. Никогда лондонские улицы не видели столь диковинного дома из «Тысячи и одной ночи». С правой стороны над стеной возвышалась верхушка дерева; скорее всего, это был самый обыкновенный лондонский платан, но на его месте можно было с легкостью вообразить и что-нибудь более экзотическое.

Я подошел к отверстию угольной ямы, поднял железную крышку и направил вниз луч своего фонаря. Желоб для подачи угля был убран. В самый разгар лета внизу угля осталось совсем мало, и прыгать было сравнительно невысоко. Я поступил так, как подсказывала мне ситуация. Спустился в яму, держась за край, затем, подтянувшись, прикрыл люк крышкой, чтобы туда не провалился какой-нибудь припозднившийся нервный полковник, и спрыгнул вниз.

Там валялись коробки и ящики. Я почти касался их ногами, когда висел, держась за край. Их набросали туда, разумеется, без всякой цели, однако они образовали платформу, на которой, вне всяких сомнений, стоял тот, кто утянул вниз типа с бакенбардами. Более того, дверь, ведущая в остальную часть угольного подвала, была распахнута, и на ее петлях болтался открытый тяжелый навесной замок, в котором все еще торчал ключ. Нечаянно опрокинув коробку, которая грохнулась об пол с адским шумом, я выскочил в более просторную часть подвала.

В подвале было сыро, душно и жарко. Луч моего фонаря скользнул по выбеленным стенам; весь пол был заставлен огромным количеством ящиков и устлан ковром из стружки и опилок. В дальнем углу стоял холодный котел с трубами, покрытыми асбестом; весь подвал, по моим прикидкам, тянулся футов на сто. Прямо над печью на дальней стене под самым потолком виднелись три откидных окна. Слева от котла находилось углехранилище, что-то вроде высокого загона со стенами, обшитыми деревом, его дверь была обращена к передней части подвала, в нем еще оставалась подкопанная горка угля. Я везде выискивал того типа с бакенбардами, ожидая бог весть чего; и я заглянул даже туда. Нигде не было и следа его пребывания. Тем не менее во мне росло некое беспокойное ощущение. Здесь что-то было, пусть и не тот человек. Вытянув перед собой руку, чтобы не удариться головой о трубу, я нащупал электрическую лампочку; и она все еще была теплой. Откуда-то потянуло сквозняком, и я готов был поклясться, что слышал, как кто-то идет.

Справа находилась бетонная лестница. Подвал тянулся гораздо дальше нее; она была воздвигнута, словно монумент, напротив дощатой перегородки, отделявшей эту довольно узкую часть подвала от остальных складских помещений. Ступеньки шли в направлении, противоположном тому, откуда я пришел. Я стал подниматься, фонарик я выключил, но держал его наготове. Наверху была огнеупорная стальная дверь, выкрашенная под дерево и снабженная пневматическим клапаном, чтобы она не могла захлопнуться. Я потянул за ручку. Клапан зашипел так резко и пронзительно, что я замер в дверном проеме…

Передо мной открылся темный просторный зал с мраморным полом. И посреди этого зала кто-то танцевал.

Этот факт был неоспорим. От стен отражалось и доносилось до меня эхо этой жуткой чечетки. Бо`льшая часть зала находилась слева от меня, в то время как я стоял лицом к парадному входу в музей: мне открывался вид на балюстраду белоснежной мраморной лестницы. Где-то наверху сверкал огонек электрического фонаря. Он оставался неподвижным. При таком освещении мраморный пол казался мертвенно-белым, свет неровно растекался по предмету, на который струился: это был продолговатый ящик около семи футов в длину и трех в высоту, на его поверхности поблескивали шляпки новехоньких гвоздей. Вокруг этого ящика среди скачущих теней, пристукивая и притопывая, резвилась маленькая человеческая фигурка. И еще большего гротеска происходящему добавляло то, что на этом человечке была опрятная, с латунными пуговицами, голубая униформа служащего музея; и всякий раз, когда тот дергал головой, в темноте сверкал лакированный кожаный козырек на его аккуратной синей фуражке. Все это веселье окончилось звуками тяжелейшей одышки. Он пнул ящик, и громогласное эхо взлетело под самый потолок. Когда он наконец заговорил, то смог выдавить из себя лишь шепот.

– О женушка Гарун аль-Рашида! – с какой-то нежностью произнес он. – Уф, уф, уф-ф-ф! Дух, я призываю тебя! Дух!

Это чистая правда, но тогда глазам своим поверить я не мог. Все происходило точно как в мультике, в котором всяческие неодушевленные предметы вдруг оживают с наступлением темноты; и чувство у меня было такое, будто нет ничего менее одушевленного, чем музейный служащий. Однако его гнусавый голос был вполне реален. Хрипло усмехнувшись раз-другой, он оправил на себе форму, вынул из кармана фляжку, встряхнул и отхлебнул из нее, запрокинув голову.

Я включил фонарик.

Луч света пересек зал и выхватил его кадык, дергающийся вверх-вниз на морщинистой и красной индюшачьей шее. Его рука дрогнула, стоило ему взглянуть на меня. Он, кажется, удивился, но вовсе не запаниковал.

– Это… – произнес он и затем переменился в голосе. – Кто здесь?

– Офицер полиции. Подойдите сюда.

Здравомыслие вновь вступило в свои права. Он напрягся и словно бы спрятался в скорлупу ворчливости и презрения; он съежился и впился в меня взглядом, однако все еще не казался испуганным. От него даже как будто исходило некое веселье. Подхватив свой фонарь, он шаркающей походкой подошел ко мне, бормоча что-то себе под нос и двигая шеей туда-сюда. Я увидел его иссохшее, будто бы сдавленное с двух сторон лицо, морщинистое, покрытое красноватыми пятнами до самого кончика его длинного носа, на котором висели очки; его глаза тоже казались сдавленными, он сверлил меня взглядом, склонив голову чуть ли не к самому плечу. Старик нахохлился.

– Кто-кто вы, полицейский? – саркастично переспросил он. И дернул головой так, будто подтвердились его самые мрачные подозрения, и прочистил горло. – А позвольте-ка поинтересоваться, по какому поводу потребовалось вот так вламываться сюда? Откуда вы пришли? Позвольте-ка узнать, по какому такому поводу?

– Оставьте это, – сказал я. – Что здесь произошло сегодня вечером?

– Здесь? – спросил он так, будто бы до этого я говорил о каком-то другом месте. – Здесь? Ничего. Ну, если только эти богомерзкие мумии не повылезали из своих гробов, а я этого не заметил. Ничего особенного не произошло.

– Вы же Пруэн, так? Ладно. Хотите стать подозреваемым по делу о похищении человека? Нет? Так отвечайте, куда делся тот высокий старик в роговых очках – он здесь был около часа назад? Чем вы с ним тут занимались?

Он недоверчиво и насмешливо хмыкнул. Рассмотрев меня, он, казалось, осмелел.

– Э, да ты спятил, дружище, – заключил сторож. – Послушай, ты не из паба ли, часом? Высокий старик в… Да будет! Вот что я скажу тебе, дружище: ступай домой и проспись как следует…

Я положил руку ему на плечо. Поскольку я и сам не был уверен в том, что не сошел с ума, мне захотелось свернуть его тощую шею.

– Славно, тогда заведем дело по статье «убийство», – ответил я. – В любом случае вы прогуляетесь со мной до участка…

Он оторопел, и его голос сорвался на визг:

– Это самое, ну, это… притормози! Без обид, но…

– Что здесь происходило сегодня вечером?

– Ничего! Я закрылся в десять, и никого здесь с тех пор не было!

(Самое скверное, что это очень смахивало на правду.)

– Здесь должен был состояться частный показ или что-то вроде того в одиннадцать вечера, так?

Его словно бы осенило.

– А, это! Это! Так что ж вы сразу не сказали? – Он начал злиться. – Есть такое, должен был состояться; но не состоялся. Все отменилось. Это самое, не кипятитесь; я же извинился; без обид. Да, они собирались смотреть на какие-то штуки, и даже доктор Иллингворт самолично должен был приехать – так это было важно. И только в последнюю минуту мистер Уэйд, ну, тот, который старик, а не молодой мистер Уэйд, вынужден был уехать из города. Так что сегодня все отменилось. Вот такая петрушка. Так что тут вообще никого не было.

– Может, и так. Тем не менее включите свет, и я все осмотрю.

– С удовольствием, – брякнул Пруэн. И смерил меня взглядом. – Между нами: а что, вы думали, здесь произошло? Кто-то пожаловался? – Я помедлил с ответом, и он тут же торжественно заявил: – Никто не жаловался. А? Ну и хорошо тогда! Вам что, платят за то, чтоб вы вот так вламывались куда ни попадя без всяких оснований?

– А вам что, платят, – парировал я, – за то, чтобы вы выплясывали вокруг ящиков посреди ночи? Что в ящике?

– Ничего в этом ящике нет, – заявил он, весело мотнув головой. – Знаю, вы сейчас просто обязаны сказать, что там лежит какой-нибудь покойник, но там нет ни покойника, ни покойницы. Шутка, ничего там нет, в этом ящике! А?

Прежде чем я смог переварить сказанное, он прошаркал в темноту, покачивая фонарем в руке. И скрылся за лестницей. Прозвучало несколько щелчков, и по карнизу под потолком заструился мягкий свет. Спрятанные от человеческих глаз лампочки осветили зал нежно, словно луна.

Однако при свете менее жутким это место не стало. Зал был очень широкий, с высокими потолками, мраморным полом и двумя рядами мраморных колонн, стоящих через каждые десять футов. В нем царила атмосфера бесприютности, так свойственная выставочным залам. В задней части, прямо напротив входных дверей, наверх поднималась широкая мраморная лестница, разделяясь, она вела в две открытые галереи, которые, по всей видимости, и образовывали второй этаж музея. Весь потолок был покрыт блестящими глазурованными плитками, зелеными и белыми, расположенными в шахматном порядке; эти цвета, как мне стало известно позднее, одновременно с массой прочей любопытной информации об этом месте, отсылали к багдадским мечетям.

Боковые стены были прорезаны четырьмя открытыми арками, по две на каждой; над арками красовались позолоченные надписи: «Персидский зал», «Египетский зал», «Базарный зал», «Зал восьми райских садов». Кроме них и больших бронзовых дверей в передней части здания, было еще три двери. Одна из них – та, через которую я вошел, – находилась слева от лестницы, если смотреть прямо на нее. Другая, точно такая же, – справа от лестницы. Третья же – почти в самом конце в стене справа (если все так же смотреть на лестницу), золоченая табличка на ней гласила: «Хранитель. Посторонним вход воспрещен», – она располагалась возле арки с надписью: «Зал восьми райских садов».

Хотя зал и не ломился от экспонатов, но посмотреть было на что. Правая боковая стена была увешана великолепными коврами, узоры которых всякий раз притягивали взгляд. Я даже и не знаю, как это описать. Дело было даже не в богатстве красок или искусности исполнения и даже не в образах, подобных наркотическим видениям, которые всплывали в мозгу при взгляде на них (к слову, узоры по большей части представляли собой цветы, рассыпанные по поверхности), дело, скорее, было в заключенной в них томной витальности. Их красота усиливала ощущение жуткой нереальности этого места. Через весь зал тянулся ряд плоских стеклянных витрин, в которых лежало оружие; взгляд машинально перемещался от ковров к оружию и обратно.

Настоящий отдых для глаз дарила расположенная между колонн, у левой стены, экспозиция, которая, в сущности, должна была выглядеть нелепо, но по какой-то причине таковой не казалась; это была выставка повозок и карет. Их там было пять, в этом лунном сиянии они выглядели огромными и уродливыми. Ближе всего ко мне стоял приземистый, ярко окрашенный, громоздкий открытый ящик, на табличке было написано: «Построена Уильямом Буненом, личным кучером королевы Елизаветы и первым каретных дел мастером в Англии, около 1564 г. Карета обтянута кожей, что подчеркивает королевский статус владелицы, однако корпус еще не подвешен на ремнях…» Я глядел на все это. Там была стеклянная карета семнадцатого века, позолоченная французская карета с гербом Бурбонов, выполненная в красных и зеленых тонах, диккенсовская почтовая коляска, на двери которой было написано: «Ипсвичский телеграф». И наконец, посередине расположился гигантских размеров экипаж, выкрашенный в черный и обтянутый кожей, с малюсенькими окнами, напоминающими скорее дверные глазки, установленный на арочных платформах высотой добрых пять футов.

Я ходил туда-сюда, и звук моих шагов гулким эхом разносился по залу, как вдруг из этого оцепенения меня вывел саркастический вопрос.

– Ну что, всё в целости и сохранности? – спрашивал Пруэн. Его морщинистые веки поднялись и опустились. Он ухарски сдвинул фуражку и подпер бока руками. – Никаких жертв похищения? Никаких трупов? Что-то мне сдается, тут и следа их нет.

Он резко замолчал, потому что я, вновь подойдя к бронзовым дверям, обнаружил какие-то следы. Прямой линией от дверей где-то на полдюжины футов по мраморному полу тянулся ряд черных отметин. Я вытащил свой фонарик. Это были следы ног; не резко очерченные отпечатки, скорее пятна, которые ясно указывали на то, что здесь кто-то ходил: некто прошел около двух ярдов, и затем следы исчезали. Можно было различить очертания каблука и острого носа ботинка. Следы были отпечатаны угольной пылью.

– Чего у вас там такое? – вдруг воскликнул Пруэн.

Я услышал его шаркающие шаги.

– Кто… – сказал я, – кто это здесь так наследил?

– Какое еще наследил?

– Да вот же. Вы же говорили, тут никого не было сегодня вечером?

– Ба-а, – отозвался Пруэн, – и всего-то? Я говорил, что здесь никого не было после десяти, когда музей закрылся, вот и все. Откуда мне знать? Тут до этого были дюжины посетителей… да не улыбайтесь… дюжины! У нас тут популярное место!

– Где находится ваш пост, когда вы при исполнении? То есть где вы стоите или сидите?

Он указал на стул слева от бронзовых дверей, если смотреть в глубину зала. С этого места открывался вид на ряд повозок с правой стороны, а также на ту часть зала, где находилась дверь, через которую я поднялся из подвала.

– Так, вы сидели здесь. И вы не видели, кто оставил эти следы?

– Нет, не видел.

– И вы, полагаю, можете объяснить, как так вышло, что кто-то пробрался сюда с улицы в ботинках, испачканных угольной пылью?

Глаза странно сверкнули за его маленькими очками, как будто он занервничал и вместе с тем исполнился решимости. Его нижняя губа дернулась.

– Позвольте-ка спросить, просто спросить: разве это мое дело? Это ваше дело. Следы, понимаете ли! – Он уже визжал. – Может, труп, который вы ищете, вошел сюда, когда еще был жив, а? И может, я схватил нож и прирезал его, а? А потом запихнул в одну из этих колясок или куда-нибудь под лавку в Базарном зале или еще лучше – в Райские сады или Арабский зал наверху… Чего вы там удумали?

У меня встал в горле ком. Я двинулся, довольно быстро надо сказать, к ряду повозок, оставив возмущенного Пруэна позади. Мой взгляд приковал к себе экипаж посередине, эта громадная повозка, обтянутая черной кожей, с тайными окошками и позолоченными дверными ручками. Надпись на табличке, подвешенной на ручке дверцы, гласила: «Английская повозка для путешествий, начало XIX века, сконструирована для путешествия по континентальной Европе. Она обеспечивала абсолютную приватность».

Меня догнал вопль Пруэна.

– Берегитесь! – вопил он. – Берегитесь, не трогайте ее, дружище! Там труп внутри! Там окровавленный труп лежит прямо в…

Затем его голос перерос в булькающий вопль.

Я вскочил наверх и повернул дверную ручку. Нечто выкатилось головой вперед, едва не обрушившись прямо на меня. Оно, казалось, выскочило оттуда как черт из табакерки, я видел его глаза. Оно пролетело поверх моего плеча; его ботинки зацепились за ступеньки экипажа; оно свесилось набок и шлепнулось на мраморный пол.

Там, на полу, растянулось на спине тело высокого мужчины, его руки и ноги разметались в стороны, словно у пряничного человечка, из пальцев выпала книжка в коричневом переплете. Мужчина этот был столь же безжизненным, как и пряничная фигурка. На нем было длинное темное пальто; на левой стороне груди оно топорщилось, словно шатер. Одернув полу пальто с этой стороны, я увидел белую ручку ножа, торчащую из окровавленной рубашки. Но не это приковало мой взгляд – не это и даже не смятый цилиндр у него на голове.

Это было как в кошмарном сне: на мертвеце были фальшивые бакенбарды и короткая спутанная борода, практически отлепившаяся от подбородка. Но накладные бакенбарды – они были черными.

Глава третья

Труп в музее

Знаете, господа, я думаю, порой даже обладатель самого рационального ума утрачивает способность мыслить здраво; в такие моменты можно только воспринимать и впитывать то, что происходит у тебя на глазах, пока твой здравый смысл находится в состоянии паралича. Вы скажете, это звучит как-то уж слишком высокопарно (ну или, скажем, бредово) для копа, а я вам отвечу, что это не вы стояли в Музее Уэйда перед той гротескной фигурой в накладных бакенбардах в двадцать пять минут первого ночи.

Я засек время, осматривая каждую деталь. На вид убитому было лет тридцать пять – сорок, хотя загримирован он был так, чтобы казаться намного старше. Даже его фальшивой бороде заботливо придали проблеск седины. Несмотря на некоторую округлость, у него было довольно красивое лицо; оно и в посмертии сохранило выражение ироничной дерзости. На его темноволосую голову был плотно надвинут потрепанный, но тем не менее тщательно вычищенный цилиндр. Широко раскрытые карие глаза, нос с высокой переносицей и легкой горбинкой, кожа со смуглым отливом. У него были черные усы, настоящие черные усы. Кожа на щеках и подбородке все еще поблескивала от гримерского клея, а почти отлепившиеся черные бакенбарды свисали с левой стороны его челюсти, держась на кусочке кожи размером с монету. Его челюсть отвисла и рот широко раскрылся. По моим прикидкам, он был мертв не меньше часа и не больше двух.

Как и цилиндр, его пальто было старым, рукава вытерлись со временем, однако же было видно, что за ним тщательно ухаживали. Натянув перчатки, я вновь отодвинул полу пальто. Вокруг его ворота обвивалась черная лента, на конце которой болталось пенсне. На убитом был вечерний костюм, такой же старый, как и все остальное, на жилете недоставало одной пуговицы; рубашка была изношенной, хотя к ней и был пришит новый воротничок неподходяще большого размера. Из груди – немного выше сердца, однако, судя по виду, погиб он, должно быть, мгновенно – торчала, выступая на пять дюймов, окровавленная рукоятка ножа, выполненная из слоновой кости. Я взглянул на его вытянутую правую руку, затем – на книгу, которая вывалилась из экипажа вместе с ним. Она была в потертом переплете из телячьей кожи и раскрылась при падении; казалось, на ее смявшихся страницах можно было вычитать еще более мерзкие тайны, касавшиеся этого дела.

Я подобрал ее с пола. Это была поваренная книга.

Господа, безумию просто не было предела. Название гласило: «Пособие миссис Элдрич по приготовлению домашних блюд»; первым, на что я наткнулся, был небольшой параграф о том, как правильно готовить бульон из барашка.

Я почтительно отложил книгу и, вытянув руку, вскарабкался по высокой лестнице, чтобы заглянуть внутрь экипажа. В свете фонарика я увидел, что повозка внутри была вычищена и вытерта от пыли. Ни на черной кожаной обшивке, ни на чистом дощатом полу не было никаких следов пребывания погибшего. Кто-то, должно быть, поставил его тело на колени, затолкнув внутрь, оно подпирало дверь щекой, и его голова была опущена, чтобы никто снаружи не мог его заметить. Лишь на двери были едва заметные пятна крови – и больше ничего.

Первый факт, который я установил, только добавил хаоса к и без того безумной картине. Я имею в виду личность погибшего. Итак, если, конечно, в самом начале мы не допустили двух грубейших ошибок, мужчина с ножом в груди никак не мог быть тем, кто набросился на сержанта Хоскинса возле музея немногим позднее одиннадцати вечера. Да, он был высоким. Да, довольно-таки худощавым. Да, можно было спутать старомодный чиновничий викторианский фрак с самым обыкновенным пальто, которое было на убитом. Но нельзя же было принять черные бакенбарды за седые, а пенсне на ленточке – за очки в роговой оправе; Хоскинс ни за что не ошибся бы в двух столь важных деталях своего описания. Разумеется, только если кто-то, по какой-то неведомой причине, не совершил эту подмену.

Я спрыгнул вниз и поскреб подошвы на ботинках мертвеца. Они были покрыты толстым слоем угольной пыли.

Однако же самое начало дела не время для раздумий; даже о тех безумных фразах, которые тип с белыми бакенбардами выкрикнул Хоскинсу: «Это ты его убил, и тебя за это повесят, милый мой самозванец! Я видел тебя в повозке!» В тот момент эти размышления следовало отбросить. Я повернулся к Пруэну.

– Вы были правы, – сказал я ему, – внутри и в самом деле оказался труп.

Он стоял на некотором расстоянии, одной рукой обтирал рот тыльной стороной ладони, а другой прижимал к груди фляжку с джином и сверлил меня взглядом своих слезящихся глаз. На секунду мне показалось, что он готов расплакаться. Однако он заговорил.

– Я не знал об этом, – пробормотал он едва слышно, – господи помоги, не знал.

Казалось, его хриплый голос звучал откуда-то издалека. Я выхватил фляжку из его руки и дернул его на себя. Он страшно дрожал.

– Все еще настаиваешь, что, кроме тебя, здесь никого ночью не было? – спросил я. – Если так, то пойдешь по делу об убийстве.

Повисла тишина.

– Я не виноват, сэр. Говорю же вам… это… я… да, я был один…

– Подойди-ка сюда, ближе. Знаешь его?

Он отвернулся с такой неожиданной прытью, что невозможно было ухватить выражение его лица.

– Его? Никогда не видал. Нет. На испашку какого-то смахивает.

– А теперь на нож посмотри. Видел его когда-нибудь?

Пруэн развернулся и заглянул мне в лицо с прежним упрямством во взгляде водянистых слезящихся глаз:

– Да, говорю вам честно и откровенно, я этот ножик тысячу раз видел. Он отсюда, поэтому я его и знаю, делайте с этим что хотите! Сейчас докажу! – Он кричал так, будто я выказывал недоверие. Дернув меня за руку, он указал пальцем в сторону ряда витрин, стоявших посередине зала. – Он из этого шкафа. Ханджар называется, персидский кинжал такой. Слыхали? Ха! Зуб даю, не знали! Ханджар носят с собой эти вот, которые ковры на стены вешают. Кривой такой. Ханджар пропал из той витрины… – Его голос приобрел привычную певучесть, с которой он выдавал заученную наизусть речь, как вдруг он осознал, что именно сказал; он моргнул, вздрогнул всем телом и прислушался к себе.

– Так ты знал о том, что он пропал?

Вновь тишина.

– Я-то? Нет. Я имел в виду, что теперь-то я об этом знаю.

– Мы вернемся к этому после того, как я сделаю пару звонков. Здесь есть телефон? Отлично. Кстати говоря, все еще настаиваешь, что мистер Джеффри Уэйд уехал из города?

Он по-прежнему упорно на этом настаивал. Как он мне сообщил, в отсутствие хозяина за музей отвечал мистер Рональд Холмс. Мистер Холмс жил неподалеку, в служебной квартире на Пэлл-Мэлл-плейс. Пруэн с каким-то дьявольским рвением упирал на то, что мне необходимо тотчас же связаться с ним. Не прекращая болтать ни на секунду, Пруэн подвел меня к двери с надписью: «Хранитель». Однако, нажав на выключатель на стене за дверью, он отшатнулся от открывшегося зрелища, и я готов был поклясться, что для него это было такое же открытие, как и для меня.

Несмотря на то что внутри не было никаких новых трупов, можно было с уверенностью сказать, что здесь совершались некие насильственные действия. Комната выглядела просторной и уютной, на стенах висели восточные ковры. Там стояло два стола: один большой, со столешницей красного дерева в центре, а другой – конторский стол для пишущей машинки в углу, окруженный шкафами. Кресла были обтянуты красной кожей, а на стенах красовалась мавританская резьба, на фоне которой рамки с фотографиями смотрелись чужеродно и диковинно. На столе из красного дерева сбоку от пепельницы, наполненной окурками, лежала раскрытая книжечка.

Но первое, что привлекало внимание в этой комнате, был сквозняк. По левую руку, в глубине комнаты, виднелась открытая дверь, за которой находилась небольшая уборная. В ней на дальней стене, под потолком, прямо над раковиной, располагалось окно; оно было распахнуто настежь. Я осмотрелся. Возле стола из красного дерева на ковре валялись осколки карманного зеркальца. Коврик, из тех, которыми иногда застилают ковры для защиты от грязи, лежал скомканным.

По правую руку от двери, в которую я вошел, располагался встроенный в стену электрический лифт. Двойные дверцы лифта, каждая из которых была оснащена стеклянным окошком, затянутым проволокой, были приоткрыты. Одно из окошек было разбито, судя по всему с внутренней стороны. Осколки валялись на полу рядом с топориком и табличкой, некогда висевшей на одной из створок лифта, на которой крупными буквами было написано: «НЕ РАБОТАЕТ». Я заметил железную щеколду на внешней стороне створки лифта, так что его можно было запирать как снаружи, так и изнутри. Все это выглядело так, будто кто-то застрял в лифте и предпринял все, чтобы выбраться наружу.

Я раздвинул створки. Немного света просачивалось сквозь вентиляционную решетку, установленную в стене, за которой находился главный зал. Внутри лежал перевернутый вверх дном деревянный ящик; в остальном же лифт был совершенно пуст.

– Говорю же вам, я ничего про это все не знаю! – безнадежно простонал Пруэн. – Меня тут сегодня не было. Этот лифт уже с неделю сломанный стоит; видимо, никто здесь не может его починить, и, бог свидетель, я тоже не могу. Старик все время ругался, считая, что кто-то специально его сломал, а это неправда, хотя следовало бы, следовало бы сломать, лифт уже и так разваливался на ходу и два раза чуть башку ему не отрубил; а когда он увидит этот разгром – у-у-у!

– Старик? Вы имеете в виду мистера Уэйда? Кстати говоря, а как он выглядит?

Пруэн уставился на меня:

– Как выглядит? Да неплохо выглядит мистер Уэйд, ну и ладно, что роста небольшенького. Взрывной такой. Артист, ха! У него славные такие седые усищи; в общем, солдафон солдафоном. Да, и самое главное! Он только недавно вернулся: два года пробыл в Персии, откапывал там халифский дворец, и все с правительственного дозволения, с печатью, с подписью. Да, и еще… – Он замолк, взглянул на меня пронзительным взглядом и вдруг заворчал: – А чего это вы так этим заинтересовались? Почему не позвоните, да и все? Там на столе телефон, прямо у вас под носом. Чего не воспользуетесь?

Меня терзала смутная догадка, что этот самый пороховой мистер Уэйд и отправился шататься по собственному музею, наклеив фальшивые седые бакенбарды, но ей очевидно противоречил тот факт, что он был «небольшенького роста». Я позвонил на Уайн-стрит, объяснил Хоскинсу положение дел и приказал ему направить сюда фотографа, дактилоскописта и полицейского врача. После напряженного молчания Хоскинс заговорил так, будто сделал потрясающее открытие:

– Этот прохвост Маннеринг, сэр…

– И его с собой ведите. Вы же не дали ему уйти?

– Не дал, сэр. О, я его приведу, это уж точно! – прошептал Хоскинс. – Более того, у меня есть доказательство. У него из кармана выпала записка, сэр. В ней говорится, что должно было произойти убийство. Вы всё сами увидите. Убийство и тайный сговор…

Для Пруэна я повторил за ним:

– Записка, доказывающая наличие заговора… – я со стуком положил трубку и закончил разговор. – Вот, кажется, все и разрешилось, – сообщил я Пруэну. – Теперь, до тех пор пока я вас не заберу в участок, можете ничего не говорить, если, конечно, сами не захотите. Пазл сошелся. Имел место заговор, так? И вы убили его?

– Нет! Кто вам это сказал? Кто это сказал?

– К чему отпираться? Записка из кармана Грегори Маннеринга все объясняет.

Его настрой изменился; это имя, кажется, привело его в искреннее замешательство.

– Маннеринг?.. – пробормотал он и сморгнул. – Ну же! Маннеринг! Да он же последний человек, самый последний, кому…

Я поднял руку, требуя тишины, поскольку мы оба услышали звук шагов. Дальнее окно в уборной было распахнуто настежь, и звук, казалось, шел оттуда, снаружи. Я сообщил Пруэну, что если он даже пикнет, то последствия ему совсем не понравятся. Затем я вошел в уборную, вскарабкался на умывальник и выглянул в окно.

Позади музея находился дворик с газоном и высокая стена с коваными воротами, через которые можно было выйти в переулок под названием Палмер-Ярд. Некто отпер эти ворота и вошел внутрь. Луна все еще была высоко и светила ярко; я разглядел очертания женской фигуры. Закрыв за собой ворота, она довольно быстро пошла по дорожке. Она заметила в окне тень, которую отбрасывала моя голова, и, разумеется ожидая кого-то здесь застать, помахала рукой.

– Вы останетесь здесь, – приказал я Пруэну, – и будете молчать как рыба… Как отсюда попасть на задний двор?

Он, казалось, и не думал нарушать мой приказ. Чтобы добраться до задней двери, как он объяснил, нужно было пройти через главный зал к двери, находившейся справа от лестницы. Она вела в небольшой коридор, откуда можно было попасть в его собственную комнату, а оттуда пройти к черному ходу. Я вышел в главный зал и, следуя инструкциям, попал в коротенький темный коридор как раз в тот момент, когда женщина открыла дальнюю дверь. В лунном свете я видел ее силуэт, она нащупывала выключатель. Затем загорелся свет.

Вот это была женщина так женщина, скажу я вам, господа. Мне случалось видеть девушек и более красивых, в классическом смысле слова, но никогда прежде я не ощущал в них такого очарования, которое будто бы исподволь подкралось и взяло надо мной верх. Ее присутствие можно было почувствовать. На секунду я увидел ее, неподвижную в неровном электрическом свете, стоящую на цыпочках с поднятой вверх рукой, она щурилась и моргала после темноты. На ее плечи была наброшена темная шаль, под которой скрывалось сильно декольтированное вечернее платье приглушенно-красного цвета. Она была невысокой и я бы не сказал, что полной. Я не стану изъясняться более откровенно, господа, и обрисую ее портрет так, как подобает джентльмену, поскольку наше с ней знакомство теперь носит более тесный характер. Однако, скажу вам, господа, она казалась пухленькой. Ее темные густые волосы словно отражали окружающий свет; веки над лучистыми миндалевидными глазами казались восковыми; рот был розовым, а шея – изящной. В ее взгляде читалось напряжение, было видно, что она нервничала. Но несмотря на это напряжение, от нее исходило невероятное женское обаяние – лучезарная улыбка, безудержная энергия – все это делало ее столь же яркой, как и красное платье, светящееся в этом темном коридоре. Лампочка качалась из стороны в сторону над ее головой, то погружая ее в тень, то заливая светом. Девушка устремила свой взгляд в конец коридора, прямо на меня.

– Эй, Рональд, – нервно заговорила она, – я видела свет твоего фонарика, но не думала, что ты все еще здесь. Я полагала, ты уже ушел домой, и как раз туда собиралась. Что-то не так?.. – Она вдруг остановилась на полуслове. – Кто это? Кто здесь? Что вам нужно?

– Мадам, – произнес я, – без всякого излишнего любопытства я хотел бы узнать, что за чертовщина творится в этом сумасшедшем доме. Кто вы?

– Я Мириам Уэйд. А вы кто?

Ее глаза широко раскрылись от моего ответа, и она двинулась ко мне, чтобы лучше меня разглядеть. Любопытство в ее взгляде было так же велико, как и страх.

– Офицер полиции, – повторила она за мной. – И что вам здесь нужно? Что произошло?

– Убийство.

Вначале она ничего не поняла; будто бы я произнес что-то вроде: «Парковка разрешена не более чем на двадцать минут». А когда поняла, то рассмеялась, и чем дольше она смотрела на меня, тем более истерическим становился ее смех. Ее сжатые в кулаки руки сперва потянулись ко рту, а затем накрыли щеки.

– Да вы шутите…

– Не шучу.

– То есть… труп? И кто это? Это же не?..

– Это я и хочу выяснить, мисс Уэйд. Не взглянете ли на него, может, вы его опознаете?

Она рассматривала мое лицо, будто книжную страницу, ища строчку, которую упустила за чтением; из-под длинных черных ресниц глаза смотрели с волнующей проницательностью, за которой угадывалась настороженность.

– Конечно, – с усилием выговорила она. – Я все еще надеюсь, что вы меня разыгрываете, но пойду. Я хотела бы… То есть я никогда раньше не видела… Ладно, он очень страшный? Вы расскажете, что случилось? Кто вас сюда вызвал?

Я провел ее в зал. Я еще не успел указать на него, как она увидела тот самый Экспонат, лежащий головой в нашу сторону. Когда она отскочила, я точно понял одно: это было для нее неожиданностью. Затем она собралась с духом, вытянув руки по швам, шагнула вперед, заглянула в лицо мертвеца и остановилась. Внезапно нагнувшись, будто бы собираясь встать на колени, она словно опомнилась; ее лицо, ослепительно красивое в лунном свете, вдруг стало не более выразительным, чем зачехленный верх кареты, из которой до этого выпал труп. Это отсутствие выражения почему-то словно бы мгновенно состарило ее. Вдруг в ней произошла какая-то перемена, и на секунду мне показалось, что на ее глаза навернулись слезы. Это ощущение продлилось лишь краткий миг.

Она напряженно поднялась и произнесла тихим голосом:

– Нет, я его не узнаю. Сколько мне еще на это смотреть?

Не знаю, что мною двигало. Думаю, именно некий сердцеедский флёр, исходивший от мужчины, растянувшегося на полу, нечто дерзкое в его мертвенной ухмылке и потертом вечернем наряде, заставили меня произнести следующее:

– Не лгите. Если будете лгать, это невероятно усложнит мою работу.

Она едва улыбнулась, довольно нервно. Ее руки ходили вверх-вниз по бокам платья.

– Вы очень любезны, – ответила она, – но я не лгу. Он напомнил мне кое-кого… вот и все. Бога ради, скажите же, что произошло? Как он сюда попал? Что случилось? Этот нож… – Она указала на него, встрепенувшись, и ее голос сделался еще более пронзительным. – Это же Сэм.

– Какой еще Сэм?

Словно не обращая на меня внимания, она отвернулась и взглянула на вытянутый, несколько даже уродливый ящик, вокруг которого выплясывал Пруэн. Однако мой вопрос она услышала и обернулась ко мне с выражением какого-то жутковатого кокетства, которое тем не менее не избавило ее от неживого, застывшего взгляда и учащенного дыхания, с которым вздымалась и опадала ее грудь.

– Ну уж не обессудьте. Притащив меня осматривать трупы, разве можно ожидать от меня связной речи? Если честно, я ничего такого не имела в виду. Сэм… Сэм Бакстер, это мой друг… ему очень нравился этот нож. Он лежал здесь в какой-то из витрин. Сэм всегда хотел купить этот кинжал у моего отца, чтобы повесить на стену у себя в комнате, он говорил, в этом ноже есть нечто в-в-весьма уродливое и зловещее.

– Успокойтесь, мисс Уэйд. Отойдем отсюда. – Я взял ее под руку и увел в сторону лестницы. – Зачем вы пришли в музей сегодня ночью?

– Я не приходила! То есть Рональд Холмс, это помощник моего отца, Рональд устраивал сегодня небольшую вечеринку у себя в квартире, и я собиралась туда. Если мне случается бывать в этом районе, я всегда паркую машину на Палмер-элли, потому что тогда она не оказывается без присмотра на улице, и никакой полицейский… Не важно, я припарковалась там, а потом увидела свет. Поэтому я подумала, что Рональда, наверное, задержали…

С каждым произнесенным ею словом она все дальше отходила от мертвеца, и я следовал за ней. Теперь она оказалась позади колонн с правой стороны зала. Она потянулась и прикоснулась к длинному персидскому ковру, висевшему на стене; его безумное богатство мерцало позади нее; прислонившись, она гладила ковер своими тонкими руками, будто это придавало ей уверенности.

– Вы направлялись в квартиру мистера Холмса на вечеринку, – повторил я. – А разве ваш жених не собирался пойти с вами?

В воздухе повисла тишина, и мне нужно было как-то выкрутиться.

– Вы помолвлены с мистером Грегори Маннерингом, я правильно понимаю?

– Что ж… да, вроде как. Неофициально.

Она не стала на этом останавливаться, будто это было вовсе не важно; а ее глаза при этом вновь устремились к мертвецу, и взгляд у нее был испуганный.

– Грег! То есть… какое отношение к этому имеет Грег? Он и не видел… не видел же?

– Полагаю, что видел… Послушайте, мисс Уэйд, я не пытаюсь давить на вас и выпытывать какие-то сокровенные тайны.

Это было недальновидно, но я рассказал ей обо всем, что произошло той ночью. Она, казалось, остервенело копалась в своих мыслях, будто женщина, шарящая в поисках чего-то в шкафу, и я готов поклясться, что слышал, как она произнесла: «Подвальное окно». Но я продолжил:

– Вот в чем дело. Я озвучил некоторые необъяснимые факты насчет исчезнувшего человека в накладных бакенбардах… и ваш жених тотчас упал в обморок. Вам это о чем-то говорит?

Но ей, казалось, это было даже неинтересно.

– Полицейский, – произнесла она тогда, – ваш полицейский увидел человека в белых… Ну, знаете, почему это слово «бакенбарды» звучит до жути смешно? Человека в белых бакенбардах, который обвинил его в убийстве? – Ее голос затих; она сделалась куда спокойнее, чем прежде, и мысленно вернулась к моему вопросу. – В обморок? А, вот оно что! Вы не понимаете. Грег упал в обморок, потому что… если б вы только знали его, то поняли бы, насколько это смешно! Грег служил в Гражданской гвардии Испании, его определили в Иностранный легион, чтобы шпионить за арабами там и сям, когда у них что-то затевалось, и это были славные деньки… Но видите ли, его сердце… он принимает дигиталин. Потому-то ему и пришлось оставить службу. В случае перенапряжения или волнения… вы говорили, он повздорил с полицейским, так?.. Может случиться всякое. Только вот на прошлой неделе он пытался на своей спине занести наверх сундук, потому что Рональд Холмс поклялся, что никому не хватит силы сделать это в одиночку, и тогда у Грега случился приступ. Он ужасно силен; пронес этот короб целых два пролета, прежде чем оступился и не удержал его. Только вот сундук оказался доверху набит какой-то старинной керамикой, и отец был просто в бешенстве. Грег упал в обморок из-за того, что ему кто-то что-то там сказал! Абсурд. Понимаете вы или нет?

– Но как так вышло, что он чего-то недопонял про сегодняшний вечер? Он стоял тут и молотил в дверь, знаете ли, настаивая на том, что тут, в музее, должна была состояться какая-то встреча…

Она заглянула мне в глаза:

– Он не получил мое сообщение, вот и все. Я позвонила ему домой в начале вечера; его там не оказалось, но меня заверили, что он будет с минуты на минуту, и пообещали все ему передать. Я сказала, что встреча отменяется и что вместо этого ему нужно идти к Рональду на Пэлл-Мэлл-плейс…

– Кто должен был присутствовать на той встрече?

– Только мой отец… видите ли, я хотела, чтобы он познакомился с Грегом в приятной обстановке; они лично еще не знакомы; Грег даже моего брата не знает… – В отчаянии она выдала целую тираду, но я позволил ей говорить, поскольку надеялся, что в этом словесном потоке обнаружится что-нибудь важное. – Так о чем я там говорила? Ах да. Только мой отец, и Грег, и Рональд, и доктор Иллингворт. Это шотландский проповедник, он ужасно благочестив, но при этом его очень интересует «Тысяча и одна ночь».

– «Тысяча и одна ночь»?

– Да. Слышали про Али-Бабу, Аладдина и всех прочих? И знаете, что меня бесит больше всего? Судя по тому, что говорит мой отец, они ему интересны не просто как сказки. Он даже не знает, что это сказки; он пытается проследить их исторические корни или что-то вроде того. Помню, читала его статью в «Джорнал Азиатика» про одну сказку из «Арабских ночей», в которой люди превратились в рыб – белых, синих, желтых и красных, ну, знаете, в соответствии с их верой: мусульмане, христиане, иудеи или маги. Доктор Иллингворт в своей статье рассуждал о том, что эти цвета связаны с цветом тюрбанов, которые Мохаммед Какой-то Там Египетский приказал носить мусульманам, христианам и евреям в тысяча триста первом году. Уж не знаю, о чем все это было, но одно знаю точно – это какая-то ученая скукота.

Она сцепила пальцы, изо всех сил пытаясь принять непринужденный вид и отвести меня при этом от какой-то темы. От какой именно?

– Ну и что же, – сказал я, – они собирались изучать сегодня, прежде чем вашему отцу пришлось уехать?

– Изучать?

– Да. Насколько я понял, речь шла не об обыкновенном светском рауте. На самом деле мистер Маннеринг сказал: «Мы намеревались расхитить могилу» – и спросил, верю ли я в призраков.

Кто-то замолотил в огромные бронзовые двери, и громогласное эхо заставило ее подскочить на месте. Теперь я увидел страх в ее глазах, когда глухой стук эхом разнесся по музею; и это был последний вопрос, который мне удалось ей задать.

Глава четвертая

Непременно нужен труп

Я поспешил вниз и отодвинул засовы на бронзовых входных дверях. Хоскинс ворвался внутрь так, будто ожидал обнаружить труп прямо на пороге, его усы топорщились во все стороны. Вместе с Хоскинсом прибыли полицейский врач доктор Марсден, дактилоскопист Кросби, фотограф Роджерс и двое констеблей. Предупредив их о следах угольной пыли и приказав Роджерсу сфотографировать эти следы, я дал всем обычные инструкции. Констебль Мартин остался у дверей, а констебль Коллинз отправился на, вероятнее всего, бесполезный осмотр помещения. Роджерс и Кросби незамедлительно обступили труп, и мне не удалось даже осмотреть содержимое карманов жертвы, пока рутинная работа не была завершена.

Хоскинс отвел меня в сторону.

– У меня там его светлость… ну то есть мистер Маннеринг… сидит снаружи в машине, – таинственно пробормотал он. – Сказать Джеймсону, чтобы привел его сюда?

– Погодите-ка. Он сказал что-нибудь, когда очнулся?

Сержант выглядел растерянным.

– Сказал, что у него сердце слабое, и продемонстрировал пузырек с таблетками. А что до испуга, сэр… его как подменили после этого. Когда я ему рассказал про старика с накладными белыми бакенбардами и про то, что он со мной сделал…

– Вы ему про это рассказали?

– Да, сэр! А как иначе я мог объяснить, почему его задержали… Вы думаете, сэр, это его расстроило? Ни капли! Он рассмеялся. Он смеялся и смеялся не прекращая. – Хоскинс нахмурился. – Как будто он, пребывая в обмороке, совершенно поменял свое мнение. А потом, когда вы сообщили по телефону об убийстве и о том типе с черными бакенбардами, он так обрадовался, так заинтересовался, и в нем не было ни капли страха, в отличие от меня. Он беспрестанно болтал, рассказывая нам об убийстве какого-то иранского или еще какого бандита и о том, как он помогал полиции расследовать преступление, – сообщил Хоскинс и заговорщицки подмигнул. – Между нами говоря, думаю, он тот еще сказочник. Видите ли, сэр, мы вывели его на чистую воду насчет той записочки… Мне сказать Джеймсону, чтоб он вел его сюда?

– Вначале нам нужно кое-что выяснить. Идемте со мной, скажете, этот ли человек пытался задушить вас во дворе музея.

Хоскинс грузно и нетерпеливо последовал за мной. Сержант присвистнул, завидев Мириам Уэйд, которая все так же стояла, прислонившись к ковру, и которой я кивнул, чтобы ее подбодрить. Я рассказал ему, кто эта девушка, и он неодобрительно нахмурился. Затем он взглянул на тело.

– Нет, сэр, – прищурившись, объявил он, – это не тот.

– Уверены в этом?

– Совершенно точно, сэр! Поглядите-ка! У этого субчика круглая физиономия и, так сказать, еврейский нос. Старик, который соскочил на меня со стены…

– Слушайте, вы уверены, что это был старик?

Хоскинс надул щеки.

– Поклясться в этом я бы не мог, сэр. Я уже думал об этом, и вот теперь еще вы спрашиваете. Но одно я знаю точно. У него было вытянутое тощее лицо, прямо как лошадиная морда, и приплюснутый нос. Совсем не как у этого типа. Вот вам крест, это другой человек. – Он вдруг приободрился. – Что прикажете, сэр? Я, конечно, не при исполнении, но раз уж я участвую в этом деле…

Что ж, это многое проясняло. По территории музея шатались двое мужчин, нацепивших накладные бакенбарды. Вот только я не знал, упрощало это дело или усложняло; думаю, все-таки усложняло. Это известие будило мрачные фантазии о том, как под покровом ночи при свете одной лишь луны в музее восточной культуры собиралось общество любителей фальшивых усов и бород. Такого бы не…

– А дайте-ка мне взглянуть на ту записку, – сказал ему я.

Хоскинс достал ее с почти нежной осторожностью. Это был квадратный листок самой обыкновенной писчей бумаги, сложенный вдвое, одна сторона которого была невероятно грязной. Я развернул ее. Текст заурядной записки, отпечатанной на машинке, под будничным заголовком «Среда» оказался весьма необычным.

Дорогой Г.,

непременно нужен труп – настоящий труп. Причины и обстоятельства смерти не имеют значения, но труп должен быть непременно. Я организую убийство, тот ханджар с ручкой из слоновой кости прекрасно подойдет, ну или пусть будет удушение, если это покажется лучше… (Далее следовали несколько перечеркнутых слов, и на этом записка заканчивалась.)

Я попытался уложить это у себя в голове. Сержант Хоскинс прочел мои мысли.

– Вот простофиля, а, сэр? – спросил он. – Убийство, пф-ф-ф!.. «Встретимся там-то и сям-то за чашечкой чая» – черным по белому?

– Черт возьми, Хоскинс, – сказал я, – здесь что-то не то. Когда вы в последний раз читали подобную записку от убийцы, изнывающего от жажды крови?

Хоскинс задумался.

– Ну, сэр, я, вообще-то, не знаю, что именно пишут изнывающие от жажды крови убийцы. Вроде как к делу он подошел серьезно. Но должен сказать, по мне, звучит омерзительно.

– Где вы нашли записку?

– Она выпала из кармана пальто мистера Маннеринга, когда я поднимал и опускал его руки, пытаясь привести в чувство. Я ему про нее ничего не рассказывал, решил оставить это вам. Но все-таки что это за ханджар такой с ручкой из слоновой кости?

«Непременно нужен труп – настоящий труп». Как бы то ни было, эта строчка и впрямь была отвратительной. Вместе с Хоскинсом, который следовал за мной, я прошелся вдоль ряда стеклянных витрин, установленных посреди зала, ища, из какой именно вытащили кинжал. Обнаружить ее было легко. В третьем стеклянном шкафу, обозначенном как «Современная Персия», на синем бархате имелось углубление в форме кинжала около десяти дюймов в длину. Витрина была закрыта, и на первый взгляд на ней не было и намека на какую-нибудь защелку или замок; прогуливаясь по музеям, я частенько задавался вопросом, как же открываются эти стеклянные шкафчики. Я надел перчатки и внимательно осмотрел ее. В деревянной ножке с одной стороны находился крошечный замок без ключа. Очевидно, целая боковина открывалась, словно дверь, но в тот момент она была заперта. Стало быть, человек, забравший кинжал, кто бы это ни был, имел при себе ключ, что, в свою очередь, вело к Уэйдам или тем, кто был с ними связан. «Непременно нужен труп – настоящий труп». То есть убийство было лишь крошечной частью какого-то немыслимого плана?

Разумеется, первым, на кого падало подозрение, был старик Пруэн. В этом-то и заключалась сложность. Я в это не верил, и сиди я в суде на скамье присяжных, тоже не поверил бы, что Пруэн хоть что-нибудь знал об убийстве.

– Пора приниматься за работу, – сказал я Хоскинсу. – Пообщайтесь-ка с этим своим Пруэном, сторожем, про которого вы мне рассказывали; он сидит в кабинете хранителя. Уведите его оттуда куда-нибудь… мне понадобится этот кабинет для других свидетелей… вытрясите из него хоть что-то насчет произошедшего этой ночью. Спросите про кинжал: когда он узнал, что тот пропал, – и обо всем, что имеет к этому отношение. Видите вон тот ящик? Узнайте, чего это Пруэн вытанцовывал вокруг него посреди ночи и что он имел в виду под «женушкой Гарун аль-Рашида».

Хоскинс имел все основания поинтересоваться, кто такой Гарун аль-Рашид и при чем тут его женушка. Насколько я мог смутно вспомнить, Гарун был багдадским халифом примерно в восьмом веке, знаменитым персонажем «Тысячи и одной ночи», который любил выходить на поиски приключений, переодевшись. Кто-то мне однажды сказал, что Гарун аль-Рашид переводится как «Аарон Правоверный», и это казалось мне не особенно многообещающим. Как вы уже могли догадаться, у него была жена: по крайней мере, тут имелась очевидная зацепка. Маннеринг говорил о некоем открытии, о тайном деле, мол, они намеревались расхитить могилу. Возможно ли, что Джеффри Уэйд (который, по словам Пруэна, «откапывал халифский дворец») нашел или полагал, что нашел, гробницу жены Гарун аль-Рашида? Добавьте к этому заверение развеселившегося Пруэна в том, что ящик был пуст. А теперь представьте, как это все сочеталось с трупом в накладных бакенбардах и поваренной книгой в руке…

Я сообщил об этой новой догадке Хоскинсу, который неотрывно глядел на ящик.

– Уж не имеете ли вы в виду, сэр, – спросил он, понизив голос, – как ее там… мумию? Как те, которые в кино восстают из мертвых и ходят туда-сюда?

Я указал на то, что халифская чета исповедовала ислам, так что они были похоронены самым обычным образом, что немного успокоило Хоскинса. Он с подозрением относился к мумиям; в общем и целом его точка зрения была примерно как в песенке, которую исполняют в мюзик-холле, дескать, они мертвы, но не сдадутся.

– Раз уж речь не о мумиях, – сказал Хоскинс, – что требуется от меня, сэр? Вскрыть ящик… не уверен, это подходящее слово?

– Да, если Пруэн не заговорит. В кабинете хранителя есть топорик. Если от Пруэна не удастся ничего добиться, вскройте, но только осторожно. Кто нам нужен, так это специалист, который знает все об этом месте…

– Что ж, сэр, даже если старик Уэйд в отъезде, должен же быть здесь кто-нибудь за главного. Нельзя ли позвонить ему?

Таким человеком был Рональд Холмс. Но звонить ему я не собирался, у меня появилась идея получше. Рональд Холмс, по словам Мириам Уэйд, в тот момент устраивал у себя дома вечеринку, на которой должны были присутствовать все, кто связан с этим музеем. И жил он не далее чем в пяти минутах ходьбы отсюда, на Пэлл-Мэлл-плейс. Если я отлучусь минут на десять и доберусь туда прежде, чем они узнают новость, из этого может что-нибудь выйти.

– Вы за главного, – сказал я Хоскинсу. – Я отлучусь ненадолго и приведу Холмса с собой. Если у нас и найдутся еще свидетели, это здание достаточно велико, чтобы держать их в разных помещениях. Тем временем поместим девушку в кабинет хранителя под ответственность Мартина. Нельзя допустить, чтобы она с кем-нибудь общалась; держите Маннеринга подальше от нее, даже если он закатит скандал. Между тем…

– А где девушка? – вдруг спросил Хоскинс.

Мы оба обернулись. Рядом с персидскими коврами, развешенными на стене, никого не было; я вдруг почувствовал себя так, будто сидел за рулем машины, потерявшей управление. Мириам никак не могла добежать до входа, у бронзовых дверей недвижно стоял констебль Мартин. Я помчался по залу к кабинету хранителя. Дверь была закрыта, однако из-за нее доносился чей-то тихий голос, говоривший нечто нечленораздельное. Это говорили с Пруэном? Через обшитую сталью дверь невозможно было расслышать слова, но прямо над моей головой виднелась вентиляционная решетка шахты лифта, находящегося по другую сторону стены.

Я мигом толкнул дверь, она открылась как раз вовремя, и я успел уловить с полдюжины слов.

Однако дело выглядело все таким же странным и необъяснимым. Мириам Уэйд сидела за столом красного дерева, склонившись над телефоном. Мне удалось разобрать: «Уайтхолл, два ноля, две шестерки. Я хочу связаться с Харриет Кирктон». И при этом она закрыла микрофон телефонной трубки носовым платком, очевидно, чтобы изменить голос, поскольку говорила дрожащим глубоким контральто, что разительно отличалось от ее обычной тональности. Увидев меня, она швырнула трубку и поднялась с места, ее лицо горело огнем.

– Вы-ы! – завопила она, задыхаясь. – Вы… мерзкий… поганый… у-у-у! Шпион! Шпи…

– Тише, тише, – сказал я. Мне хотелось и дальше нашептывать «тише-тише» этой пышущей праведным гневом всесильной императрице Мессалине, но все портила ее манера изъясняться. – Вы кому-то звонили? Так чего же трубку бросили?

– Не вашего ума дело.

– Обстоятельства требуют от меня спросить, кому вы звонили.

– Вы всё слышали, не так ли? Я звонила Харриет. Моей лучшей подруге. Она вместе со мной прибыла домой на корабле. Она…

– И как часто вы пытаетесь изменить голос, когда звоните подругам? Послушайте, мисс Уэйд, вы выбрали неподходящее время для шуток.

Я уж было подумал, она сейчас схватит бронзовую пепельницу и как зарядит ею мне по голове. Напротив, она подавила в себе этот импульс, прижав обе руки к своему пышному бюсту, и тоном холодным и презрительным сказала, куда мне пойти и чем там заняться.

– Уайтхолл, два ноля, две шестерки, – повторил я. – Чей это номер? Я мог бы и сам узнать по своим каналам, как вы понимаете.

– Это номер квартиры Рональда Холмса. Вы что, не верите мне?

Я взял в руки телефонный справочник.

– Конечно не верите. Но все обстоит в точности так, как я говорю. – Тут на ее глаза навернулись слезы. – Вам абсолютно обязательно держать меня здесь? Думаете, мне приятно тут сидеть в двух шагах от того… мертвеца и в окружении всего этого? Можно я уйду или хотя бы позвоню кому-нибудь? Можно мне хотя бы брату позвонить?

– А где ваш брат?

– У Рональда дома.

Вопрос о том, почему она не попросила к телефону своего брата вместо какой-то там Харриет Кирктон, если хотела поговорить с ним, был настолько очевиден, что я даже не стал его задавать. Однако насчет номера она не солгала: Рональд Холмс, живший на Пэлл-Мэлл-плейс, Принц-Риджент-корт, значился в справочнике под номером «Уайтхолл 0066». Положив книгу, я вдруг осознал, что Пруэна не было в кабинете; но тут она не потеряла хладнокровия.

– Он в уборной, – объяснила мисс Уэйд. – Я попросила его подождать там, пока я звоню по телефону. Ладно, Раффлс, старый ты пес! Теперь можешь выйти.

Угрюмый и при этом пристыженный, Пруэн открыл дверь и нерешительно прошел в кабинет. По одному тому, как он глядел на эту девушку, было ясно, что он относился к ней чуть ли не с обожанием, притом что он, казалось, искал любого повода накинуться на всякого, с кем разговаривал. Я подозвал к себе Хоскинса и констебля Мартина, топтавшихся в дверях.

– Под вашу ответственность, Мартин, стойте здесь и присматривайте за мисс Уэйд, пока я не вернусь. Никаких звонков, понятно? – Девушка мрачно опустилась в красное кожаное кресло, и я повернулся к ней. – Если не возражаете, посидите тут тихонько пару минут. С вашим братом уже беседуют, мы доставим его сюда, и все будет хорошо. Я скоро вернусь.

Выходя, я слышал, как она ругается такими словами, что и у моих тетушки с дядюшкой из Белфаста завяли бы уши. По пути к выходу я остановился возле повозки, где кипела работа. Роджерс уже закончил фотографировать труп, Кросби все еще снимал отпечатки пальцев, а доктор Марсден проводил осмотр тела. Кинжал к тому моменту уже вынули из раны. Кросби держал его на платке: зловеще изогнутый клинок примерно десяти дюймов длиной, заточенный до бритвенной остроты с обеих сторон. Лезвие обтерли.

– На ней уйма отпечатков, сэр, – доложил Кросби, указывая на рукоятку из слоновой кости. – Правда, они смазаны и наслаиваются друг на друга, как будто к ней прикасались несколько человек. Попробую увеличить и посмотреть, может, из этого что-нибудь и выйдет. В повозке есть несколько четких отпечатков… Вот кое-что еще. Парня, кажется, звали Рэймонд Пендерел. Из кармана его жилета торчат две визитки, и на шляпе отпечатано это же имя.

Он вытащил две окровавленные карточки, имя Рэймонд Пендерел на них было набрано машинописью, такие карточки печатают на каждом углу, пока клиент стоит рядом и ждет. Я взглянул на молчаливого доктора Марсдена, тот хмыкнул.

– Мне особо нечего вам рассказать, – произнес он. – Причина смерти – этот нож, клинок вошел прямо в сердце, мгновенная смерть. – Он резко поднялся. – Время смерти… хм… Когда вы его обнаружили? В двенадцать двадцать пять. Так вот. Сейчас у нас четверть второго. Я бы сказал, он умер где-то между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого, ну, с некоторой погрешностью, конечно. – Тут он замялся. – Послушайте-ка, Каррутерс, это, конечно, не мое дело, но дам вам совет. Посмотрите на форму этого клинка. Мало кто, не обладая медицинскими познаниями, способен рассчитать, куда именно вонзить его, чтобы достичь сердца. Тут либо чертовски удачная случайность, либо же убийца знал, куда ему бить.

Я опустился на колени и обшарил карманы убитого. Они были пусты, если не считать семи пенсов медными монетами, пачки из десяти сигарет и истлевшей газетной вырезки. Вырезка была из какой-то колонки сплетен и слухов, из верхней части страницы, где сохранилась дата – «Авг. 11», чуть более месяца назад. Написано в ней было следующее:

Мисс МИРИАМ УЭЙД, молодая, экстравагантная, красивая, вернулась сегодня в Англию из-под палящего иракского солнца. По слухам, за восемнадцать месяцев до отъезда она была помолвлена с «СЭМОМ» БАКСТЕРОМ, сыном лорда Аббсли, некогда известным кутилой, а ныне восходящей звездой британской миссии в Каире. На следующей неделе с нетерпением ожидаем ее отца, ДЖЕФФРИ УЭЙДА, ученого и коллекционера, чьи усы давно примелькались на собраниях ученых мужей. Считается, что следы халифского дворца в Багдаде могут быть…

В газетной вырезке, которую я свернул и вложил в свой блокнот рядом с мерзкой запиской из кармана Маннеринга, не уточнялось, кто именно был известным кутилой, лорд Аббсли или же его сын; но предположим, что последний. Еще одна ниточка. Но о том, кто был такой этот Рэймонд Пендерел и где он жил, по его одежде нельзя было сказать совершенно ничего. Костюм пах камфорой, как будто его надолго убрали пылиться среди шариков от моли, а на его внутреннем кармане обнаружилась бирка с надписью: «Годьен, английский портной, бульвар Малишерб, 27, Париж». Вот и все.

Дав Роджерсу и Кросби указания поискать улики в том разоре, который творился в кабинете хранителя рядом с лифтом, я отправился к Рональду Холмсу. Снаружи, сидя в полицейской машине, Грегори Маннеринг неистово скандалил с констеблем Джеймсоном; я промчался мимо, не имея никакой охоты вступать в их спор, и направился на восток по Пэлл-Мэлл. Весь город, казалось, опустел, тротуары одиноко мерцали в свете фонарей, а гудок автомобиля, промчавшегося где-то вдалеке, звучал так, будто был совсем рядом. Пэлл-Мэлл-плейс – это небольшой дворик в конце переулка, в который ведет длинная подворотня. Я прошел под аркой и обнаружил за ней сутолоку темных домов, среди которых было и высокое многоквартирное здание, светящееся неоновой вывеской «Принц-Риджент-корт». Внутри узкий холл вел к клетке автоматического лифта. Нигде не было видно швейцара, зато сидел какой-то позевывающий над телефонным коммутатором парнишка в форме, готовящийся закончить свою смену. Пока не время было заявлять о себе.

– У мистера Холмса, – сказал я, – все еще продолжается вечеринка?

– Так точно, сэр, – отозвался парнишка, сделав слабую попытку изобразить военную выправку. Он потянулся за проводом, чтобы воткнуть его. – Ваше имя?

Я эффектно достал из кармана монетку.

– Погоди-ка. Не объявляй обо мне. Я собираюсь сперва поколотить ему в дверь, мол, я офицер полиции. Квартира Д, правильно?

Тот послушно ухмыльнулся и сказал, что мне нужна квартира Е и что звуки точно не дадут мне ошибиться. Войдя в лифт, я остановился и обернулся, как бы между прочим:

– Как долго они там уже?

– Весь вечер, – ответил дежурный. – С девяти часов или около того. Осторожно, там ступенька, сэр.

Когда скрипучий лифт поднялся наверх и замер, я все услышал. Я попал в мрачный коридорчик, выкрашенный в зеленый, места в котором хватало лишь для того, чтоб развернуться. Из-за двери в дальнем его конце доносились приглушенные, но душевные звуки губной гармошки, сопровождавшиеся хором голосов, тянувшим тягучую песню в этом словно бы церковном полумраке. Хор торжественно пел:

Мы Фреда Карно солда-аты,

Регтайма имени по-о-олк,

Стрелять не умеем и в бой не идем,

Какой от нас, к черту, то-о-олк?

Ну а когда мы…

И тут я что есть сил забарабанил в дверь; настолько громко, что засевшие в квартире певцы, должно быть, подумали, что кто-то пришел распекать их за шум, поскольку пение прекратилось, будто всем разом закрыли рты. Послышалось шуршание, звук закрывающейся двери, а затем шаги. Дверь открыл худощавый мужчина, держащий в руке бокал.

– Я ищу, – начал я, – мистера Рональда Холмса…

– Это я, – ответил тот. – Что случилось?

Он стоял немного боком, так что свет из квартиры проникал в коридор. На Холмсе были большие очки в роговой оправе.

Глава пятая

Ключ от витрины, где был кинжал

Он двинулся назад, и я проследовал за ним в комнату. Внутри было чисто, но при этом тесно и пусто, концерт явно проходил не здесь. Из-за закрытой двери с противоположной стороны доносился смех и пробные ноты, взятые на губной гармошке. Единственным источником света здесь служила большая лампа под желтым абажуром, которая отражалась в полированной столешнице и подсвечивала профиль хозяина квартиры.

От легкого любопытства его брови слегка поднялись вверх, но не более того. Роста он был среднего, худощавый, немного сутулый. Жесткие желтоватые короткие волосы вились. Из-под очков на меня глядели бледно-голубые глаза; на его худом длинном лице с острыми чертами будто бы застыло извиняющееся выражение. Одет хозяин был в темный деловой костюм, стоячий воротничок рубашки охватывал мятый темный галстук. На вид Холмсу было около тридцати с небольшим; однако, когда он повернул голову к свету, я заметил на его лбу тонкие морщинки, поблескивающие от пота. Хотя он и не был сильно пьян, но и трезвым его нельзя было назвать. Прочистив горло, он покачнулся, бросил взгляд на бокал в своих длинных пальцах, встряхнул его и вновь поднял взгляд. В его учтивом голосе звучала странная нотка, что-то среднее между извинением и решимостью.

– Слушаю вас? – произнес он. – Что-то случилось? А мы, случайно, не знакомы? Кажется, мы встречались…

Из-за двери раздался женский голос. Вполне обыкновенный вначале, он вдруг возвысился, наконец сорвавшись на радостный визг.

– Это ты, Ринки? – вопросил голос. – Ринки, ослина ты этакая! Это ты-ы-ы? – за этим последовала энергичная дробь женских каблучков по гулкому паркету.

– Тише там! – неожиданно проревел Холмс, мотнув головой. – Это не Ринки. – Затем он обернулся ко мне с вопросительным выражением. – О чем это я? Так вот, ваше лицо кажется мне знакомым, однако…

– Не думаю, что мы раньше встречались, мистер Холмс. Я детектив-инспектор Каррутерс, и я пришел, чтобы узнать, что происходило в Музее Уэйда этой ночью.

Возникла пауза, во время которой, наверное, можно было спокойно сосчитать до десяти. Холмс замер, обрамленный светом лампы.

– Прошу прощения, я на секундочку, – обронил он.

Все произошло настолько быстро, что я и рта раскрыть не успел, как он уже поставил свой бокал, просочился к двери в глубине квартиры, открыл ее и исчез. Я краем глаза увидел затянутую табачным дымом комнату и длинные женские ноги на тахте. Он что-то проговорил там, не более полудюжины слов, и затем вышел, прикрыв за собой дверь.

– Они так расшумелись, – виновато объяснил Холмс, – что собственных мыслей не слышно. Что ж, инспектор. Не думаю, что понимаю вас. Вы пришли сюда, чтобы узнать у меня… – Тут он остановился. – Боже ты мой, что там? Неужто ограбление?

– Нет. Все на месте.

– Или… пожар?

– Нет.

Холмс вынул из нагрудного кармана носовой платок и аккуратно промокнул им лицо. Эти его спокойные глаза, казалось, вдоль и поперек изучали меня из-под платка и сквозь него. Затем он улыбнулся.

– Что ж, это, конечно, как гора с плеч, – произнес он, – правда я все еще ничего не понимаю. Мм… выпьете виски с содовой, инспектор?

– Благодарю, сэр, – ответил я. Порция виски была мне просто необходима.

Не прекращая болтать, Холмс донес свой бокал до серванта, вынул оттуда второй бокал и наполнил их виски на щедрые три пальца.

– Похоже, мы все еще ходим вокруг да около, – продолжил он, откашлявшись. – Насколько мне известно, ничего такого в музее не происходило сегодня, если только мистер Уэйд вдруг не вернулся. Меня там не было. Я… ну не томите же, в конце-то концов. Что случилось?

– Убийство, – сказал я.

Он нажал на ручку сифона с содовой и промахнулся. Содовая зашипела и полилась рекой на дубовый сервант; Холмс немедленно выхватил свой платок и с остервенением принялся вытирать ее, затем он обернулся. И тут у него на виске забилась от напряжения тонкая жилка.

– Растяпа, – пробормотал он. – Это невозмо… Вы шутите, пытаетесь… Слушайте, кого убили? Что за чертовщина такая?

– Человека по имени Рэймонд Пендерел. Сегодня ночью его закололи кинжалом с ручкой из слоновой кости, который вытащили из музейной витрины. Я обнаружил его тело в большой закрытой повозке посреди зала.

Холмс вздохнул, содрогнувшись, и затем взял себя в руки. Его взгляд был по-прежнему спокойным, однако в нем читалось недоумение. Именно тогда я и заметил фотографию в рамке, висевшую на стене прямо над сервантом. На ней был изображен мужчина, одетый в халат, на фоне лесного пейзажа; и у этого мужчины были чрезвычайно замысловатые седые бакенбарды. Куда ни плюнь в этом деле – повсюду бакенбарды; для меня они стали кошмаром на грани одержимости.

– Пендерел, – повторял и повторял Холмс с – могу поклясться – искренним недоумением. – Рэймонд Пендерел! Мне это имя ни о чем не говорит. Как, черт возьми, это произошло? В любом случае – что он там делал? И кто убил его? Или вы этого не знаете?

– У нас нет ответов ни на один из ваших вопросов, мистер Холмс. Но вы, вероятно, можете нам помочь. Насчет кинжала, которым убили того человека…

При упоминании кинжала спокойное выражение глаз Холмса впервые чуть изменилось.

– У него изогнутое лезвие и рукоять из слоновой кости, по словам Пруэна, он называется «ханджар»…

– Пруэн! – воскликнул Холмс, будто забыл о чем-то. – Мм… да, конечно. А при чем здесь Пруэн? Что он сказал?

– Он отрицает, что кто-либо, кроме него самого, был в эту ночь в музее. Так что, разумеется, для него ситуация складывается плачевная. – Я дал этой мысли как следует уложиться в его голове. – Так вот, насчет кинжала. У кого хранится ключ от тех витрин, что в главном зале?

– У меня. Но если его украли…

– У кого-нибудь еще есть ключи?

– Ну, у мистера Уэйда, конечно же. Но…

– Кинжал не был украден. Его взял из витрины тот, у кого был ключ, затем он запер витрину.

Голос Холмса звучал очень тихо. Он автоматически подхватил два бокала с серванта. На этот раз я жестом отказался от напитка, ведь нельзя же пить с человеком, которого ты огорошил таким вот обвинением; однако он рассудительно отрезал:

– Не глупите! – и продолжил все тем же тихим голосом: – Значит, у него был дубликат. Все, что я вам могу сказать, – это был не я, и я никогда в жизни не слышал ни о каком Рэймонде Пендереле. Я был здесь со своими друзьями весь вечер…

– Кстати говоря, кто еще здесь с вами?

– Джерри Уэйд, сын мистера Уэйда; наш друг Бакстер и мисс Кирктон. Не думаю, что вы с ними знакомы. Мы ждали еще мисс Уэйд с ее другом, его зовут Маннеринг.

– Кто-нибудь еще здесь есть?

– Пока нет. Были, но они уже ушли. Слушайте, давайте я позову Джерри Уэйда сюда?

Я глянул на закрытую дверь, ведущую в другую комнату. Внутри стало подозрительно тихо после того, как Холмс совершил этот свой краткий вояж. В какой-то момент женский голос попытался было затянуть «Моряка Билла Барнакла», но с первой же ноты в ответ послышалось злобное шиканье.

– Прошу меня простить, – сказал я Холмсу. Затем прошел к двери, постучался и открыл ее.

Напряженная тишина внутри комнаты сменилась великим разнообразием звуков, словно я вошел в вольер с попугаями. Комнатка была столь же маленькой, как и предыдущая, с похожим освещением и казалась сизой от табачного дыма. На тахте напротив двери сидела стройная длинноногая блондинка, весело подмигивая, она держала коктейльный бокал, опираясь рукой на подлокотник тахты. У нее было такое одухотворенное сентиментальное лицо, какое можно встретить на картинах прерафаэлитов: розово-белое, с фарфорово-голубыми глазами, – к тому же у нее была привычка вдруг ни с того ни с сего наклоняться вперед, будто это дьявол толкал ее в спину.

За батареей бутылок, высившейся на столе, стоял полноватый молодой человек с огненно-рыжими волосами, одетый в безукоризненный вечерний костюм. В углу его рта торчала сигарета, он щурился от дыма, норовящего попасть ему в глаз, и рассматривал при этом липкий коктейльный шейкер, который держал в руке. Он обернулся, как только я вошел, уставился на меня и попытался натянуть маску непоколебимого достоинства, с которой, впрочем, контрастировала длинная красная лента, снятая с коробки шоколадных конфет и булавками пришпиленная ему через плечо, словно перевязь. К тому же он был напуган.

Третий гость сидел в низком кресле, начищая губную гармошку. Проще всего описать его как молодого человека с лицом старика. Хотя ему было не больше тридцати, его лицо было испещрено морщинами, которые можно заработать, когда в равном количестве смеешься и корпишь над книгами; если не брать в расчет нашего дорогого доктора Фелла, это было, вероятно, самое добродушное лицо, какое я только видел в жизни. Он был настолько возбужден, что казалось, будто он жестикулировал, даже не шевеля руками. Невысокий, в старом твидовом костюме и с черными волосами, подстриженными по немецкой моде, он откатился назад в своем кресле и дружелюбно помахал рукой.

Тишина. Затем вольер с попугаями ожил. Харриет Кирктон довольно запрокинула голову с вдохновенным выражением лица, раскрыла рот до того широко, что можно было разглядеть прерафаэлитово-розовые гланды, и затянула песню. От этого, казалось, даже крыша подскочила на доме.

«Кто-кто-кто ко мне в дверь стучится?

Кто-кто-кто ко мне в дверь стучится?

Кто-КТО-кто это, кто это, кто?» —

Сказала служанка-деви-и-ица.

Рыжеволосый молодой человек вытянулся и заговорил пропитым баритоном:

– Я вам так скажу: вламываться сюда совершенно недопустимо…

Молодой старик бесстрастно и мрачно простер свою руку, будто собирался меня загипнотизировать.

– «Меня не можешь в смерти ты винить, – произнес он грудным низким голосом, – зачем киваешь головой кровавой?»[1] «И Юджин Арам кандалами бряцал, и два стражника шли по бокам»[2]. «О Сэмми, Сэмми, почему же не было у тебя алиби!»[3] – За этим причитанием последовал одухотворенный залп губной гармошки, молодой старик ухмыльнулся и прибавил уже в своей обыкновенной манере: – Добрый вечер, дружище. Присаживайтесь. Коктейль? Как там поживают эти ваши накладные бакенбарды в Скотленд-Ярде?

Его журчащую болтовню прервал тихий, несколько даже надрывный голос Холмса. Он сказал:

– Господи, да прекратите же этот цирк.

Это возымело такое же отрезвляющее действие, как ведро ледяной воды, выплеснутое на голову; никогда прежде я не видел, чтобы люди так молниеносно замолкали. Молодой старик тихонько положил свою губную гармошку куда-то возле кресла и поднял взгляд.

– Ух-х, – после недолгого молчания произнес он. – В чем дело, Рон? Кажется, ты вот-вот взорвешься.

– Прошу прощения, что вот так вломился к вам, – сказал я, – но это действительно важно. Кто-нибудь из вас знает человека по имени Рэймонд Пендерел?

Рыжеволосый побледнел как мел. Другой раскрыл рот, а затем, сообразив что-то, закрыл его, хотя не было похоже, чтоб он мог что-то прояснить. Однако Харриет Кирктон узнала это имя, уж в этом я уверен. Веселье ее улетучилось. Хотя она все так же неподвижно сидела, свесив руку с подлокотника тахты, в свете лампы, стоящей рядом с ней, я разглядел, как побелели ногти на пальцах, сжимавших ножку бокала. Но я решил, что еще не пришло время раскрывать карты.

– Никто не знает? – переспросил я.

Ни один из них не заговорил, у меня возникло странное ощущение, будто в этой тишине, повисшей в комнате, сгорали последние мосты. Нарушил ее сделавшийся безжизненным голос Холмса:

– Инспектор Каррутерс рассказал мне, что этот человек, Пендерел, был убит. Не перебивайте. Его зарезали сегодня вечером в музее… поправьте меня, если я ошибаюсь, инспектор… ножом с ручкой из слоновой кости, одним из тех, что лежали в витринах. – Холмс тщательно подбирал слова. – Я сказал инспектору, что все мы этим вечером, с девяти часов, были здесь, но он, кажется, считает…

– Убийство… – повторил Рыжий, утирая лицо дрожащей рукой.

Он был пьян, но это известие, кажется, встряхнуло его, словно машина, вылетевшая из-за угла и подбросившая его на капот. Его руки как-то странно потянулись к щекам, будто бы он пытался что-то с них стереть. Черты его загорелого лица были заурядными, но приятными. Его блестящие карие глаза смотрели теперь испытующе.

– Убийство! Боже, какой ужас, боже! То есть его убили прямо в музее? Когда? Когда это произошло?

Он стал стучать костяшками сжатых кулаков по столу. Однако Холмс ровным голосом продолжил предложение с того же места, на котором остановился.

– …инспектор, кажется, считает, что мы в этом замешаны. Ах да, позвольте-ка. Мисс Кирктон, это инспектор Каррутерс. Мистер Бакстер. – Он кивнул в сторону Рыжего, бормотавшего что-то о ножах из слоновой кости. – И мистер Уэйд… младший. – Мужчина с юно-старческим лицом поклонился с выражением дружелюбной иронии, и Холмс продолжил: – Так что постарайтесь отнестись к допросу со всей серьезностью, а иначе мы попадем в неприятности, несмотря на то что у нас, кажется, есть то, что называют «групповым алиби».

– Естественно, оно у нас есть, – произнесла Харриет Кирктон и нервно хихикнула. – И что, черт возьми, нам с этим делать?

Уэйд-младший взмахнул рукой, требуя тишины. Вокруг его глаз собрались морщинки, что делало его похожим на домового.

– Кое-что пришло в мою трухлявую голову, – объявил он, медленно и с трудом выговаривая слова, что совершенно не вязалось с его возбужденной жестикуляцией, – непреодолимое желание разгадать загадку, которая не имеет абсолютно никакого смысла. Заткнитесь, черт возьми! – подобрав губную гармошку, он как следует дунул в нее в подтверждение своим словам. Взглянув на Сэма Бакстера, он вновь повернулся ко мне. – Ну а теперь… Первый вопрос.

– Да, но послушай, Старикан, – вмешался Бакстер, – я задал вопрос, и инспектор уже собирался ответить на него. Когда произошло убийство?

– Он был убит, – медленно проговорил я, – между десятью тридцатью и одиннадцатью тридцатью.

– Ночи? – спросил Бакстер с какой-то дьявольской надеждой.

– Да, ночи.

Повисла тишина. Бакстер сел. Я не торопился засыпать их вопросами, поскольку то, что они рассказывали без всякого принуждения, говорило мне куда больше. Молодой Джерри Уэйд, которого они звали Стариканом, кажется, осознавал это; и за ширмой дружелюбия и непринужденности он скрывал, что был встревожен даже сильнее, чем Холмс. Он определенно начинал о чем-то догадываться; пока он мягко водил гармошкой туда-сюда по своим губам, я ясно видел, что эта догадка начинает мерцать и расти у него перед глазами.

– Инспектор, – вдруг проговорил он, – кто такой этот Пендерел и как он выглядел?

– Мы не знаем, кто он такой. При нем не было никаких документов или чего-либо такого, что помогло бы нам установить его личность, кроме нескольких визитных карточек. В его карманах была лишь газетная вырезка, в которой речь шла о Мириам Уэйд…

– Черт!.. – воскликнула мисс Кирктон.

Бакстер поднял свой остекленевший взгляд.

– Так вот откуда ветер дует? – спросил он своим пропитым баритоном в мягкой, можно даже сказать дипломатичной, манере. Все это гротескно контрастировало с ленточкой от коробки шоколадных конфет, пришпиленной наискось к его костюму. – Прошу прощения, инспектор. Продолжайте.

– Что касается его описания, рост около шести футов, округлое лицо, нос с горбинкой, смуглая кожа, темные волосы и усы. Кому-нибудь это кого-нибудь напоминает?

Троим мужчинам, совершенно очевидно, это описание ни о чем не говорило, ну или по крайней мере мне так показалось. Свечение во взгляде Уэйда потухло, он моргнул. Однако следующая моя ремарка привела к куда более значимым результатам.

– В последний раз, когда я видел его с кинжалом, торчащим из груди, – продолжал я, – на нем была пара черных накладных бакенбардов…

Уэйд подскочил на месте.

– Черные бакенбарды! – воскликнул он. – Вы сказали «черные бакенбарды»?

– Да. Просто чтобы уточнить, – проговорил я, – не ожидали ли вы, случайно, что они будут седые?

Тот спохватился.

– Инспектор, дорогой мой, – ответил он со снисходительной ухмылкой старого аксакала, – торжественно вам заявляю, что ни по усам, ни по бакенбардам у меня пиво не текло. И в рот не попадало. Я даже и не думал об этих бакенбардах. Но вы с таким выражением произнесли слово «черные», что я уже прямо-таки увидел, как мы все дружно идем на виселицу из-за какого-то зловещего значения, которое за ним скрывается. – (Воображение у этого крошки-домового было куда богаче, чем у всех остальных, и, как я тогда подумал, если бы он того захотел, то в совершенстве освоил бы искусство лжи и обмана.) – Труп в накладных бакенбардах! Что там еще было?

– Пока что остановимся на бакенбардах, – предложил я. Вот теперь настало время для атаки. – Это дело очень запутанно, просто кошмар какой-то, и нам, вероятно, стоит отыскать в нем какой-то смысл… Вот, скажем… Мистер Холмс, у вас там в передней, прямо над сервантом… висит фотография, на которой изображен некто в халате и с белыми бакенбардами. Похоже, снимок из какого-то театрального кружка или что-то вроде того. Чья это фотография?

Холмс раскрыл было рот, замешкался, обвел взглядом комнату. Вместо него ответил Джерри Уэйд.

– Ах это? – небрежно бросил он. – Это я.

Глава шестая

Неразлучники

– Что ж, тут вы правы, – продолжал Уэйд. – Это фотография из Оксфордского студенческого театра, и вы имеете честь видеть меня в блистательной роли короля Лира. Удивлены? Если вы будете так любезны и как следует всмотритесь в мою увядшую физиономию, то перестанете удивляться. Мне часто говорят, что с каждым днем я только молодею… А что вас так заинтересовало на этом снимке? Вы же не преследуете все бакенбарды подряд?

– Как раз этим я и занимаюсь. Давайте начистоту. Я вам расскажу, что нам уже удалось узнать, а вы окажете мне все возможное содействие. – Я обвел взглядом собравшихся; при упоминании черных бакенбардов Харриет Кирктон побледнела не меньше остальных в этой комнате. Даже с лица Холмса сползло вежливое выражение, и он просто-таки уставился на меня. Я продолжил: – Вся эта история настолько дикая и запутанная, что кто-то непременно должен располагать вразумительным объяснением, пусть даже и самым невинным.

Примерно в одиннадцать вечера старший сержант с Уайн-стрит проходил мимо Музея Уэйда. Высокий мужчина в сюртуке, очках в роговой оправе и с белыми бакенбардами, приклеенными к его щекам, с криком перелез через стену. Он бросил сержанту в лицо: «Это ты его убил, и тебя за это повесят, милый мой самозванец. Я видел тебя в повозке», а потом как сумасшедший налетел на сержанта и попытался его задушить. Сержанту пришлось утихомирить его ударом. А когда сержант отправился за подмогой, этот человек, лежавший посреди пустынной улицы, очевидно, без сознания, каким-то образом исчез.

Среди собравшихся воцарилась напряженная атмосфера. Харриет Кирктон стала истерически смеяться, прижимая руки ко рту и не сводя с меня своих фарфорово-голубых глаз.

– Никогда прежде не слышал, чтоб в Сент-Джеймсе водились эльфы-похитители, – глубокомысленно заключил Уэйд-младший. – Но может, я чего-то не знаю. Продолжайте.

– Несколько минут спустя подоспел важного вида молодой человек и стал колотить в двери пустого музея, он закатил такой скандал, что его забрали в участок. Он представился Грегори Маннерингом и рассказал, что помолвлен с мисс Мириам Уэйд. – (На Бакстера в этот момент уже было жалко смотреть, однако Холмс лишь кивнул, а Уэйд сохранял скорбно-серьезное выражение.) – Он также сообщил, что той ночью его пригласили в музей на некую закрытую экскурсию, которую мистер Джеффри Уэйд устроил для некоего доктора Иллингворта из Эдинбурга…

– Так вот почему Маннеринг тут не появился, – заключил Холмс. – В участок забрали, говорите? – Он устремил свой взгляд в потолок с видом мечтательного удовлетворения. – Что ж, инспектор, причина, по которой там никого не было, предельно проста. Маннерингу оставили сообщение. Видите ли…

– Так, – сказал я, – объяснение нам уже известно. Как я понял, мистеру Уэйду неожиданно пришлось уехать…

Бакстер распрямился.

– Откуда вы это знаете? – воскликнул он. – Это вам Маннеринг так сказал?

– Минуточку! Это верно, мистер Холмс?

– Вполне, хотя его отъезд нельзя назвать совсем неожиданным. Вот как все было. Мистер Уэйд только-только вернулся из Ирака. Он два года провел там, на просторах к западу от Тигра, неподалеку от Багдада, занимаясь исследовательской работой с Морелом Лионским. Видите ли, на том месте когда-то был старый халифский город; нынешний Багдад находится восточнее. К сожалению, некоторые руины утрачены, и бо`льшая часть места отведена под кладбища, так что возникли кое-какие сложности с местными властями насчет раскопок. В течение этих двух лет он обнаружил множество артефактов, бо`льшая часть которых была доставлена сюда, ко мне. Предполагалось, что один из этих предметов будет доставлен вслед за мистером Уэйдом на корабле, и к началу этой недели он уже должен был прибыть сюда. Это довольно крупный экспонат, фрагмент сарацинской кирпичной кладки с башни; очень и очень похоже, что это Баб-эль-Тилсим, там содержатся письмена, которые… Ну да ладно, не стану вас всем этим отвлекать…

– Вы не отвлекаете меня. Продолжайте.

Холмс посмотрел на меня с любопытством. В его спокойном взгляде появлялся некий фанатизм, когда он говорил о кирпичах, в особенности если кирпичи были персидскими. Он помялся, откашлялся и продолжил свой рассказ:

– Что ж, вот и все. Посылка, как я уже говорил, должна была прибыть в Англию во вторник. И вот мы получили сообщение, что рейс отложили и артефакт будет здесь не раньше субботы. Мы узнали, что корабль пришвартуется сегодня днем. Так что мистеру Уэйду ничего не оставалось, кроме как лично отправиться в Саутгемптон, чтобы проследить за тем, как ящик спустят на берег, – там есть изразцы, видите ли, они довольно хрупкие, – а потом лично же привезти его в Лондон. Он сказал, что встречу, запланированную на вечер, можно запросто перенести на субботу или воскресенье.

– Ясно. А теперь пара личных подробностей. Когда мистер Уэйд вернулся в Англию?

– Около трех недель назад. Полагаю, это было двадцатого мая.

– А мисс Мириам Уэйд прибыла неделей раньше, приблизительно одиннадцатого числа?

Бакстер снова подскочил. Он неуклюже потянулся за бутылкой виски, плеснул себе щедрую порцию в коктейльный бокал и указал им на меня.

– В чем соль? – спросил он. – Чертовски гадостная у вас полицейская процедура, если хотите знать. При чем тут вообще Мириам? Она весь сегодняшний вечер сидела дома. Какая может быть связь между Мириам и голодранцем в накладных бакенбардах, о котором никто из нас и не слышал никогда?

Все они уставились на меня, и тогда я несколько сбавил обороты.

– Речь не столько о мисс Уэйд, – сказал я, – сколько о мистере Маннеринге. – Тут дело требовало аккуратности, поскольку я пока что не хотел вмешивать ее. – Так вот, мистер Маннеринг помолвлен с ней; однако, как я могу судить, он до сих пор не успел познакомиться ни с ее отцом, ни с ее братом. Как же так вышло?

Старикан Уэйд неотрывно глядел на меня своими блестящими цепкими глазами, прикрыв рот губной гармошкой. Тут он заговорил с некоторой бравадой:

– Ага! Дедукция! Раскусил. Вы считаете, что злобные, гадкие папаша и братец собрались расстроить этот мерзопакостный союз, который цвел и пах под сенью садовой изгороди. «Идите вы к черту, сэр, никогда ваша низкая кровь не смешается с солидной плазмой старика Джеффа Уэйда!» Бред, инспектор. Повторяю: бред сивой кобылы. Вы, пожалуй, не в ту сторону копаете. – Морщины поползли по его лбу. – Истина состоит в том, что если кто из нас и голубых кровей, так это Маннеринг. Мой старик как-то беседовал с человеком, который был знаком с его семьей. Судя по тому, что я знаю о Маннеринге, может, он и величайший враль, но среди его предков были крестоносцы. Я с готовностью в это верю, потому что теперь ясно, от кого пошло это фанфаронство про то, как, бывало, ворвешься на коне в самую гущу битвы да как перебьешь триста тысяч сарацин одним взмахом меча. Почерк Маннеринга за версту виден, так что, думаю, старик скорее был бы рад такому союзу, да и я, бог свидетель, ничего против не имею…

Бакстер булькнул себе под нос.

– Спокойно, Сэм, – тихо произнес Джерри Уэйд. – Я на твоей стороне, сынок, но она вправе сама решать, с кем ей быть. Продолжая мою мысль, инспектор, то, что старик до сих пор с ним не знаком, лишь чистая случайность.

– А ты помолчи, гном-переросток! – вдруг воскликнула Харриет Кирктон.

Уэйд слегка покраснел; насколько я мог понять, это замечание глубоко и сильно ранило его. Повисла тишина, в это время Уэйд уселся на место, девушка замешкалась, тоже краснея.

– Прости, Старикан, – заговорила она. – Я не хотела… но ты же без конца треплешься! – Тут она повернулась ко мне. – Мириам познакомилась с ним на корабле, когда возвращалась домой; я была вместе с ней. Насчет него ничего конкретного сказать не могу, правда. Потом, по возвращении в Англию, Мириам отправили погостить у тетушки в Норфолке недели на две…

– Отправили? – переспросил я, может быть, слишком резко.

– Ну, иногда люди навещают своих тетушек, – резонно заметил Джерри Уэйд. (Он был затычкой в каждой бочке.) Уэйд едко ухмыльнулся. – Понимаю, чем не мотив для детективной истории, но ничего не поделаешь.

– Минуточку, сэр… В каком смысле «отправили», мисс Кирктон?

– Я ничего такого не имела в виду! Самое обыкновенное слово, правда же? Боже ты мой, какой смысл я могла в него вложить? Ее отец решил, что, пока он не вернется, ей лучше пожить с тетей… Видите ли, ее мать умерла… к тому же тетка и так уже ждала ее на причале, так что деваться было некуда. И я поехала с ней. – Ее горделиво-невинное лицо приняло такое выражение, что самому Бёрн-Джонсу было бы впору взять ее в натурщицы. – Но вы же спрашивали про Грега Маннеринга, разве нет? Что ж, он приехал туда, чтоб увидеться с Мириам. А потом, когда она вернулась спустя две недели, Грег собрался нанести старику визит, как полагается, к Мириам домой, на Гайд-Парк-Гарденс… только он туда явился днем, слишком рано. Так вот, он выделывался, жонглируя ящиком, полным старой глиняной посуды или чего-то в этом роде, а тот соскользнул, и все разбилось вдребезги. – Ее лицо словно озарилось дьявольским восторгом; она широко открыла глаза и просияла. – Ой, то есть там такая суматоха поднялась! И мы решили, что лучше бы ему убраться из дому и не возвращаться, пока старик не остынет. После Мириам позвонила ему – сказать, что…

Тут девушка замолчала, потерла лоб и кое-что еще вспомнила. Выражение ее лица вновь переменилось, на этот раз на нем читался страх.

– Где Мириам? – вдруг спросила она сдавленным голосом. Я не отвечал; она выставила палец и ткнула им в меня. – Где Мириам? Слушайте-ка, ребята. Помните… какое-то время назад… Рональд говорил, что меня звала к телефону женщина… и она пыталась изменить голос… а потом вдруг бросила трубку? Кто это был? Что случилось с Мириам? Зачем вы задаете все эти вопросы?

Я взглянул на них и рассмеялся.

– Похоже, вы любую тему пытаетесь свести к мисс Уэйд, – сказал им я, – в то время как я пытаюсь получить информацию о Маннеринге. Слушайте! Нет смысла отрицать, у нас есть свидетельства, подтверждающие, что он замешан в том, что произошло сегодня ночью.

Тут они замерли. Настала тишина, которая, по моим ощущениям (и это было скверно), выражала растерянность и недоверие. Рональд Холмс медленно прошагал в комнату через дверь за моей спиной, у него был такой вид, будто он собирался взять ситуацию в свои руки. Он уселся на подлокотник кресла, качая в руке бокал и глядя на носок своей дергающейся туфли.

– Свидетельства, – произнес он, скорее утверждая, нежели спрашивая. – Какие такие свидетельства?

– Я отвечу на этот вопрос после того, как узнаю, что это была за приватная экскурсия, которую вы отменили. Вы собирались вскрыть саркофаг жены Гарун аль-Рашида, не так ли?

– Боже ты мой!.. – заревел Бакстер, и Холмс оборвал его. Холмса это, кажется, застало врасплох, но тем не менее он говорил спокойно и тихо.

– Нет, не верно. Откуда, позвольте спросить, вы, черт возьми, это взяли? Это Маннеринг вам наплел?

– Отчасти. Во всяком случае, он сказал, что вы собирались «расхитить могилу».

– Тише, Старикан… – Холмс устремил взгляд в потолок. – Ну почему? Почему он сказал вам это? Нет, это не вопрос, это абстрактная проблема, которая меня интересует. Саркофаг жены Гарун аль-Рашида!

– Пусть так. Обратимся ненадолго к абстрактной проблеме. Вы говорите, что это неправда. Подумайте хорошенько, мистер Холмс.

Он обернулся, и на его лице была блеклая улыбка, в которой читался такой скепсис, что казалось, будто он строит мне рожи.

– Давайте вместе хорошенько над этим подумаем, – предложил он. – Скажите, вы хоть что-нибудь знаете о Багдаде?

– Ничего.

– Гробница Зубейды, любимой жены Гарун аль-Рашида, полагаю, речь идет именно о ней, входит в погребальный комплекс Старого города, и находится она неподалеку от гробницы шейха Маруфа. Она является одним из главных исторических памятников Багдада; ее возвели более тысячи лет тому назад, и ее ревностно охраняет уже не первый мусульманский правитель. Никто и в глаза не видел саркофага Зубейды. У мусульман мало на что дозволено просто так смотреть; взять хоть гробницу Мухаммеда в Медине: ее приходится разглядывать через узорное заграждение, и все ради того, чтобы увидеть гробницу пророка хотя бы снаружи. О Зубейде известно лишь то, что вначале ее положили в свинцовый гроб, а затем в золотой. И сама мысль о том, что кто-то мог бы взять и… Нет, нет и еще раз нет! – Он еще более энергично помотал головой. – Представьте себе, что кто-то выкрал бы гроб Нельсона из собора Святого Павла или любой другой гроб какой-нибудь известной персоны прямо из исторического памятника. Это, конечно, было бы весьма и весьма жутко, но все равно ни в какое сравнение не шло бы с осквернением – боже! – мусульманской святыни! Это, знаете ли, никакого отношения не имеет к Древнему Египту; это же живая религия. Плюс ко всему такую гробницу совершенно невозможно разграбить… – Он развел руками и пожал плечами. Хотя его глаза за стеклами очков так и сверкали, мне показалось, что он слегка переигрывает, тут он глянул на остальных и добавил: – Это, разумеется, абсурд. Мне вот что интересно: откуда Маннеринг взял эту чушь?

– Ах, если бы это было так, – с мрачным наслаждением заключил Бакстер. Последняя порция виски преобразила его. Он откинулся на спинку, засунув руки в карманы и поглядывая на бутылку. – Если хотите знать, тогда все стало бы только интереснее. Помню я эту гробницу; кирпичная такая штуковина с конусом наверху. Старик мне лично ее показывал, когда я прилетел из Каира. Все лучше, чем дурачиться с…

– С чем? – спросил я. – Если это был не саркофаг, то что вы там собирались изучать?

Холмс вопросительно поглядел на остальных.

– Инспектор, имя Антуан Галлан вам что-нибудь говорит?

– Нет.

– И тем не менее весь мир хотя бы слышал о плодах его трудов. Он перевел «Тысячу и одну ночь» с арабского на французский в период с тысяча семьсот четвертого по тысяча семьсот двенадцатый, а французские переводы дошли до нас. Мистер Уэйд в особенности интересуется «Арабскими ночами», поскольку разделяет точку зрения, что их источником является «Хезар Афсане», или «Тысяча сказаний», хотя они и претерпели арабское влияние. Так вот, как только ему представилась возможность купить первые две сотни страниц рукописей галлановского перевода вместе с примечаниями и вставками…

– Минуточку, – сказал я, – так вы имеете в виду, что всю эту вечеринку собирались устроить ради того, чтобы смотреть на какие-то там рукописи?

С сожалением вынужден признать, что в тот момент я, всегда считавший себя разумным и рассудительным человеком, откровенно наслаждался тем безумием, которое творилось вокруг, и что объяснение Холмса меня разочаровало. Холмс огляделся, он казался удивленным.

– Конечно. Именно поэтому там должен был присутствовать доктор Иллингворт. С примечаниями и вставками, понимаете?

– И это все?

Джерри Уэйд, который все это время рассматривал меня с неподдельным интересом, воскликнул:

– Дайте я пожму вам руку, инспектор! Я испытываю похожие чувства. Под синим полицейским мундиром у вас бьется сердце (с позволения сказать) ребенка, читавшего «Остров сокровищ». Я искренне вам сочувствую, клянусь, вас только что вырвали из мира мечтаний со всеми этими гробницами; если бы у этого губителя прекрасного было чувство…

– По крайней мере, у меня есть чувство приличия, – ответил Холмс. Холодность его тона вернула меня в реальность. – Не забывайтесь, произошло убийство, причем самое настоящее. – Он обернулся ко мне с взволнованным выражением лица. – «Это все?» – так вы сказали? Что ж вы никак не поймете… Манускрипты Галлана! – Он распростер руки в таком жесте, будто я спрашивал его, что` есть цивилизация или еще о чем-нибудь таком, что пришлось бы слишком долго объяснять. – Да целый водопад света пролился бы на историю…

– Водопад может и потерпеть, – заметил Джерри Уэйд. – Я ни капли не огорчусь. «Произошло убийство». Ладно. Но почему инспектор Каррутерс должен подозревать нас только из-за того, что мы не расстроились и не зарыдали от известия о смерти человека, о котором никогда в жизни не слышали? Я выскажу откровенно человеческую точку зрения: да, это занимательно, прямо сказка, сошедшая со страниц «Тысячи и одной ночи». Ваша беда состоит в том, что вы совершенно равнодушны к литературе. Сногсшибательные истории о том, как султан погубил шесть своих жен, вас интересуют только потому, что они проливают водопады света на брачные обычаи в Басре при каком-то там Хасане в тысяча четыреста первом году. А теперь вы да старик нарассказывали такого, что мне есть чем поделиться с Ринки Батлером, уж он напишет об этом детектив! Однако вполне сознаю, что все мои познания о Востоке ограничиваются неким общим представлением о том, что там носят забавные наряды, говорят про какого-то Аллаха и гоняются с ножами за людьми, которые притрагиваются к их священным реликвиям. И того довольно. Я под страхом смерти не отличил бы на глаз мусульманина-перса от индийского язычника. Но пусть меня заберут гоблины, если я перестану допытываться, в чем же заключается секрет восхитительно-интересной жизни.

– Спокойно, мистер Уэйд, – вмешался я, когда тот начал нервно ерзать и тыкать пальцем в сторону Холмса. – Значит ли это, что вы никак не… не связаны с музеем?

Холмс заулыбался:

– Именно это и значит. Все, чем обычно занимается наш Старикан, – это чтение; книжка за книжкой, И – К – Л – М – Ни о чем конкретном. Это и объясняет его поведение… как сказал бы психолог, защитный механизм. Ему нравится воображать себе мир, в котором все обыденное заражено капелькой безумия: викарии там карабкаются по водостокам своих церквей, лорд-мэр Лондона вдруг отказывается пропустить королевскую процессию через Темпл-Бар[4]. Чушь! Сто раз говорил ему, что вещи не обязательно становятся занимательнее оттого, что ты переворачиваешь их вверх ногами. А правда жизни в том, Старикан, что в реальном мире такого не бывает.

– Разве? – ответил я. – Я склонен согласиться с мистером Уэйдом.

Помолчав, Харриет Кирктон нервно и раздраженно повернулась ко мне.

– О боже ты мой, когда вы уже скажете, чего хотите от нас? – спросила она. – Что вы все ходите вокруг да около и… и… Не знаю, что-то здесь не то. И почему вообще?

На что я ей ответил:

– Потому что, мисс, возможно, один из вас лжет. А что касается всякого рода странностей, викарий, карабкающийся по водостоку церкви, не так уж сильно отличается от музейного служащего, который выплясывает вокруг ящика, распевая про женушку Гарун аль-Рашида. Или от трупа с поваренной книгой в руке. Уверены, что вам нечего мне сообщить?

– Нечего!

Я кратко изложил факты. Бакстер что-то пробормотал и несколько раз хлопнул по столешнице. Однако казалось, что более всего их впечатлило и вывело из равновесия упоминание поваренной книги. Все еще настороженный и сдержанный, Холмс повернулся к Джерри Уэйду с выражением исступленной ярости на восковом лице.

– Если б я не знал… – произнес он и сглотнул. – Это так на тебя похоже. Поваренная книга! Я почти верю в то, что ты каким-то образом замешан в этом.

– Тише, Рон, – неожиданно покровительственным тоном произнес Бакстер. Вытянув шею, он огляделся. – Послушай, Старикан. Я хочу сказать… ты же не… не ты же? Все-таки…

– Хочешь верь, хочешь нет, я ничего об этом не знаю, – спокойно ответил Джерри Уэйд. Тем не менее вид у него был нервный. – Поваренная книга недостаточно колоритна для моего стиля. Боже, помоги нам, грешным!.. Что-то надо с этим делать. Отвяжитесь от меня, пока я пытаюсь думать, ладно? Полагаю, бедолага-испашка не был каким-нибудь шеф-поваром?

– А если б и был, – пробурчал Бакстер, – вряд ли таскал бы с собой книжку про домашнюю кухню, написанную неизвестно кем. Хочу сказать, он вряд ли почерпнул бы оттуда знания, как готовить Soufle a la Carmagnole или еще какие-нибудь блюда, которые полагается готовить шефам. Разве что это какая-нибудь мафиозная криптограмма, шифр или что-нибудь этакое. Как, знаете, «бифштекс и лук» – «уноси ноги, все открылось». Просто отличный способ…

Холмс вскочил:

– Вы что, совсем пьяны? – Побледневший, он старался сохранять спокойствие. – Вы всегда ведете себя как дети или, может, вам не приходило в голову, что речь идет о серьезных вещах?

– Нам чертовски страшно, – ответил Джерри Уэйд столь же спокойно, – если хочешь знать. Ну что, инспектор, остались ли какие-нибудь карты в вашем рукаве? Если мы, конечно, не покончили еще со священниками, карабкающимися по водостоку, и…

Он умолк, уставившись на дверь, и остальные последовали его примеру. Я стоял сбоку, и новоприбывший никак не мог меня видеть. В дверном проеме появился шлем полицейского, и его обладатель двинулся в комнату.

Это был крупный констебль с белыми повязками постового, он оглядел всех собравшихся в комнате.

– Ни у кого не найдется три шиллинга и шесть пенсов? – спросил он. – Мне бы с таксистом рассчитаться. Ну и ночка! Э, да с вами каши не сваришь, хватит таращиться на меня, пошарьте-ка лучше по карманам: три шиллинга и шесть пенсов нужно наскрести.

Глава седьмая

Полицейский, пнувший свой шлем

Прежде чем он заметил меня и прежде чем я мог что-нибудь предпринять, новоприбывший с самым серьезным видом снял свой шлем, выставил его, как футбольный мяч, и пнул через всю комнату. Едва не задев лампу, шлем ударился о стену и откатился к моим ногам. Харриет Кирктон поднялась на ноги.

– Убирайся отсюда, идиот! – воскликнула она. – Тут же настоящий…

Новоприбывший развернулся. Я увидел номера на его воротничке и сразу все понял. Крепкий малый с приятным лицом, на котором от волнения выступила испарина. Несмотря на длинные пряди черных волос, спускающихся на лоб, было заметно, что он начинает лысеть. Рукой в белой повязке он то и дело утирал лицо; в уголках его глаз собрались тревожные морщинки, светло-серые глаза утратили обычную сонливость, краешки широкого рта были опущены. При всей его ленивой расслабленности, от него словно исходила некая опасность. Но я обрадовался его появлению, поскольку оно позволяло сложить одну из частей той кошмарной головоломки, с которой я столкнулся, и теперь мне стало ясно, с какой стороны подойти к ее наиболее затруднительным фрагментам. Увидев меня, он замешкался, быстро огляделся и выпрямился, явно попытавшись придать своему лицу нужное выражение.

Затем он вытянул шею и, задрав подбородок, насмешливо мне поклонился. Если бы он захотел продолжить в том же духе, ему оставалось засунуть большие пальцы в проймы воображаемого жилета.

– Так вот! – хмуро начал он, сменив тон. – Так вот…

– Плохо дело, – сказал я. – Я с Уайн-стрит, кстати. А вы откуда?

Он стоял неподвижно, тяжело дыша.

– Да, – вдруг ответил он, кажется, на другой вопрос. – Да, конечно. Видите ли…

– Нет такого знака отличия, ZX105. Кто вы, где вы взяли эту форму и почему расхаживаете в ней, как на маскараде?

– Кто-нибудь, дайте сигарету, – попросил он через плечо, вяло махнув рукой. – Что-то не так, офицер? Это всего лишь шутка. Батлер, меня зовут Ричард Батлер. Я весьма и весьма почтенный гражданин, своего рода. – Он попытался натянуть улыбку, довольно неловко. – К чему весь этот шум? Костюмированная вечеринка еще никому не повредила.

– И где эта костюмированная вечеринка?

– Ради бога, Ринки, будь осторожен, – пробормотала Харриет Кирктон, ерзая на диване и не зная, на что решиться. – Он нам тут рассказывает об убийстве, которое, как предполагается, произошло в музее; а мы ему говорим, что ничего не знаем ни о каких убийствах и близко к музею не подходили, но он все еще считает, что…

– Ой, – проговорил Батлер, так и не сводя глаз с моего плеча.

– Так что за костюмированная вечеринка?

– А? О, ну, просто парочка друзей… – Он вновь замялся, и его лицо помрачнело. – Эй, вы чего так на меня смотрите, как будто это я кого-то убил? С чего накидываться на меня прямо с порога?

– Я вам сейчас расскажу, если составите мне компанию. Я уже собирался уходить, и если вы пройдете со мной в Музей Уэйда на пару минут…

– Ой, – повторил Батлер все тем же глубоким голосом. Его плечи медленно заходили под мундиром. – Предположим, я откажусь, что тогда?

– Ты не должен никуда ходить, – хладнокровно вмешался Холмс. – Если я позвоню адвокату мистера Уэйда…

– Что ж, сэр, мистер Батлер, конечно, довольно большой, – сказал я, – но, думаю, прихватить его с собой можно, и не беда, что придется иметь дело с этим вашим адвокатом. К тому же, – я взглянул на Холмса и Джерри Уэйда, – джентльмены, я хочу, чтобы и вы прошли с нами. – (Вольер с попугаями вновь защебетал.) – Так, слушайте внимательно, молодые дурни! Помолчите хоть минуту и послушайте. Я вас всех взять с собой и доставить туда не могу, зачем поднимать весь этот бессмысленный вой? Обыкновенное любопытство должно заставить вас сделать все возможное, чтобы помочь, а иначе властям придется действовать жестко, не говоря уже о том, что скажет старший мистер Уэйд.

Упоминание старика Уэйда пришлось к месту. Холмс замолчал, пробежался рукой по волосам и мрачно кивнул. Джерри Уэйд, погрузившись в невеселую задумчивость, сыграл на губной гармошке несколько тактов песенки «Потому что он очень хороший парень». А Батлер, все еще растирая лоб рукавом, громогласно рассмеялся; им будто бы овладело какое-то лихорадочное веселье, за которым, судя по тому, как забегал его взгляд, скрывалась ментальная гимнастика истинного дуэлянта. Его светло-серые проницательные глаза, казалось, жили собственной жизнью, держался он вполне дружелюбно.

– Ладно, ладно, старина, – наконец согласился Батлер. – Понятия не имею, что там у вас за убийство и с чего вдруг я так важен для следствия. Я пойду, но при одном условии – кто-нибудь, дайте мне три шиллинга и шесть пенсов: надо расплатиться с таксистом. Там водитель до сих пор внизу стоит, а консьержа уже нет на месте, так что заплатить некому.

– Ринки! – воскликнула девушка. – Ты что, не понимаешь, что он и водителя станет допрашивать? Разве не ясно, зачем он хочет выманить тебя на улицу?

– И всего-то? – спросил Батлер, широко взмахнув руками. – Ну и пускай допрашивает водителя; может, он еще вместо меня и расплатится с ним. Давайте наскребите мне монет, и я пошел.

– Мы все пойдем, – вдохновенно заявил Бакстер, как будто кто-то кинул клич собираться на вечеринку. – Мы все пойдем и выступим единым фронтом.

Я с трудом все это пресек; мне не хотелось видеть там ни Бакстера, ни девушку, меня уже начинала разбирать злость. Батлер водрузил шлем себе на голову, выпил порцию чего-то крепкого, и троица моих подопечных наконец выдвинулась. В тишине мы спустились по лестнице, поглядывая друг на друга с тем пустым любопытством, какое охватывает людей, толпой набившихся в лифт. Таксист, сутулый, красноносый и бледный, как труп, за неимением других вариантов ждал в холле на первом этаже. Пока Уэйд рассчитывался с ним, я принялся за дело:

– Где это вы такого красавца-пассажира раздобыли?

– А, так он не полицейский, – сказал водитель с гордостью оттого, что его догадка нашла подтверждение, – а вы вот – другое дело. Так и знал, хе-хе. На Кенсингтон-Хай-стрит, в отеле «Оркни».

– И как давно?

– Где-то минут двадцать тому.

– Он вышел из отеля?

– Нет. Подошел со стороны тротуара. А что, собственно, такое?

Я взглянул на Батлера, на его лице читалось лишь довольное выражение кристальной невинности.

– Да, меня в отеле не было, – сказал он. – Видишь ли, дружище, тут сэр Роберт Пиль[5] не верит, что я был на костюмированной вечеринке. Не просветишь его?

Водитель принял почтительный вид.

– Отчего бы нет, сэр Роберт? – сказал он мне. – Домах в двух-трех оттуда проходил костюмированный бал, на Пеннингтон-стрит, правда он закончился пораньше. Какое-то там общество плетенщиков корзин или что-то типа…

Все это шло вразрез с той теорией, которая у меня начала складываться, и тем не менее я все явственнее ощущал, что эта теория должна быть верной. Я еще немного порасспрашивал водителя, ничего толкового из этого не вышло, и я отпустил его, записав имя и номер. Наше шествие возобновилось, Уэйд и Холмс отошли на несколько шагов, чтобы я мог допросить Батлера.

Пэлл-Мэлл-стрит на своем веку видела и более странные процессии. Все трое нервничали, и выражалось это самым неуместным образом. В какой-то степени это могло подтверждать сказанное Батлером; но я склонен считать, что дело было в том, что они впервые в жизни должны были приблизиться к настоящему трупу – зрелищу малопривлекательному, с настоящей, пролитой не на книжных страницах кровью, а не со сценическими чернилами, – так что шок спровоцировал нервозную веселость. При Джерри Уэйде все еще была его губная гармошка, на которой он исполнил куплеты «Каждой твари по паре», и в какой-то момент я обнаружил, что мы идем в ногу, как солдаты под аккомпанемент боевого барабана. Благоразумный Холмс, конечно, не отпускал шуточек, которые не соответствовали бы его черному галстуку и лощеному котелку, но он охотно посмеивался над остротами товарищей. При свете заходящей луны по мрачной серо-коричневой улице разливалось гротескное веселье, поскольку в конце пути всех ожидало созерцание смерти; все это уже перешло границы забавного, и тут Батлер вдруг наклонился и крикнул: «Бу!» – прямо в ухо солидному пожилому господину, только-только шагнувшему за порог клуба.

– Веселитесь? – спросил я, когда мне наконец удалось пресечь вопли. – Ну веселитесь, пока можете. Вроде вы говорили, что были на балу общества корзинщиков. Зачем?

– Ну был. Там была одна хорошенькая блондинка-корзинщица… – Батлер заметил мое выражение и замолк. На его лице вновь отразилась какая-то неуловимая проницательность; он готовился к дуэли, отчаянно готовился. – Послушайте, инспектор, для сыщика вы человек неплохой, так что скажу вам как на духу. Да, я ходил на костюмированный бал… его устраивала автомобильная компания… и по чистой случайности там действительно была хорошенькая блондинка, она сказала, что была бы не прочь встретиться где-нибудь завтра. Но это был лишь предлог.

– Предлог?

– Именно. Все дело вот в чем: я пишу приключенческие рассказы, ну, знаете, такие, чтобы нервы пощекотать, для американских газет… литературных газет, иногда совместно с младшим Уэйдом. Этот их музей – бесценный источник материала про всякие там проклятия богини Кали и тому подобное. Но я вот что хотел испытать: действительно ли на улицах царит оживление и буйство красок. Сами подумайте, чтобы заглянуть прямо в сверкающие глаза опасности, нет лучше способа, чем надеть полицейскую форму и отправиться так гулять…

Он все больше увлекался идеями, которые, готов поклясться, пришли ему в голову не ранее как несколько минут назад, и наслаждался модуляциями собственного голоса. Он обернулся, чтобы посмотреть на меня, и в его взгляде было нечто осознанно гипнотическое; нечто жуткое, несмотря на его широкую улыбку, заставшее меня врасплох на этой залитой лунным светом улице.

– Все это, – сказал я, – можно приложить к вашему заявлению о том, что сегодня ночью вас в Музее Уэйда не было?

Он вдруг оборвал себя:

– А?.. Где? Нет. Не было.

– Вы можете подтвердить, что были там, где говорите?

– Это будет трудновато. На балу все были в масках… а потом эта прогулка по улицам… может, блондиночка, а хотя… – бормотал он, как будто разговаривая с самим собой. – Да черт с ним, раз уж дело принимает такой оборот, а вы-то можете доказать, что я был в музее? И вообще, что за дела тут творятся? Я даже не понимаю, что мне вам нужно объяснить. Сэм Бакстер что-то там болтал про какого-то Пендерела, которого убили кинжалом с ручкой из слоновой кости, но я не имею об этом ни малейшего понятия. Вы-то можете доказать, что я был в музее?

– Вероятно. Вас, знаете ли, видели.

Тут он остановился в прямом смысле слова и развернулся, лихо двинув плечами, но я подтолкнул его в спину, чтобы остальные не успели нас нагнать. Позади нас губная гармошка напевала о том, как мы заплываем в Лунную бухту, а выражение лица Батлера ужасающе не соответствовало этому настроению.

– Видели? – повторил он. – Гнусная ложь. Кто вам такое сказал? Кто меня видел?

– Тот, кто носил седые накладные бакенбарды. Он вышел через черный ход музея и полез на стену. А теперь слушайте внимательно! Еще он видел сержанта из моего отделения, вы с ним довольно похожи, особенно телосложением, разве что у вас усов нет. Этот человек увидел в потемках моего сержанта, проверяющего, заперты ли музейные двери. И сказал ему: «Это ты его убил, и тебя за это повесят, милый мой самозванец. Я видел тебя в повозке». Ох, не сержанта он имел тогда в виду; он принял сержанта за кого-то другого… Кто бы это мог быть?

Едва волоча ноги и уставившись куда-то вдаль, Батлер сказал кое-что любопытное. А именно:

– Вы говорили об этом остальным?

– Нет.

– А где сейчас этот свидетель в накладных бакенбардах?

– Исчез.

– Вы знаете, кто он такой?

– Пока нет.

Батлер торжествующе огляделся кругом.

– Просто чудесно, инспектор! А как правдоподобно, а как тонко и хитро, тоньше папиросной бумаги. Нет, так дело не пойдет. Разве можно на таком основании предъявлять обвинение? И к чему все это? У вас имеется просто идеальный свидетель (которого вы, конечно, не можете предъявить), большой любитель фальшивых бакенбардов, лазания по стенам и скандалов с сержантами полиции. И вот на основании бессмысленной болтовни этого, как бы помягче выразиться, эксцентричного персонажа вы из восьми миллионов горожан выбрали того единственного, который ходил на маскарад и может это подтвердить. (Ваш персонаж, кажется, тоже был в костюме, но этот факт мы опустим.) Получается, что это я убил человека, о котором никогда в жизни не слышал, в здании, в котором никогда в жизни не был. Есть ли хоть один свидетель, чьим словам можно доверять, который не является призраком, которого вы можете предъявить и который подтвердит, что я был в музее? Вот есть старик Пруэн, у которого за плечами, к слову сказать, помимо десяти лет работы в музее, еще двадцать лет работы на семью Уэйд. Что он говорит? Что я был в музее сегодня ночью?

– Всему свое время.

Батлер бросил на меня испепеляющий взгляд. И, качая головой, продолжил:

– Честное слово, дружище, вам это просто так с рук не сойдет. Лично вы можете думать, что я там был. А меня там не было, но не это сейчас важно. Можете считать, что я там был, но сумеете ли вы это доказать? Решитесь ли явиться к судье с теми доказательствами, которые у вас есть? Подумайте сами, – он все больше распалялся от собственного красноречия, – как все это выглядит! Вы заявляете, что я заколол этого незнакомца и запихал его тело в повозку посреди зала?

– Разве? Я ничего не говорил про повозку в зале. Откуда вам известно об этом?

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Ну, наверное, Сэм или Старикан что-то говорили об этом, пока все трещали там, в квартире. И вы арестуете меня на основании такого безумного свидетельства? Я вас спрашиваю.

– Если все дело безумное, то и свидетельство должно быть ему под стать. Вот мы и пришли.

Большие бронзовые двери музея были чуть приоткрыты, и тонкая полоска света просачивалась из них на тротуар. Свет горел в окнах на верхнем этаже; необычная суета возле здания являла яркий контраст с сонными окрестностями. Однако одна вещь, которую я тогда заметил, заставила меня мысленно выругаться: полицейская машина, в которой сидели Джеймсон и Маннеринг, стояла теперь пустая. Я совершил ошибку: если, вопреки всем моим инструкциям, Маннерингу позволили поговорить с Мириам Уэйд, это могло грозить неприятностями. Сначала мне пришлось иметь дело с дюжиной газетчиков и фотографов, столпившихся у дверей; я пообещал вскоре снабдить их историей, если личность убитого установить не удастся, необходимо будет оформить запрос. Батлер сошел за обыкновенного констебля и незаметно просочился внутрь, но пара вспышек фотоаппарата все же настигла Уэйда и Холмса, первый получился нервно-самодовольным, а второй – разъяренным.

Хоскинс и констебль Коллинз, стоявший позади него, ждали внутри. Сержант во все глаза уставился на Батлера, который элегантно отсалютовал ему. Но тут бессовестному шутовству пришел конец. Это тихое здание полнилось эхом, искусственный лунный свет казался более гипнотическим, чем естественный; переплетенные узоры ковров пестрели на фоне белых стен; череда повозок замерла в ожидании, как и труп, все еще распростертый на спине. Лицо Джерри Уэйда исказилось, а Холмс снял шляпу. Они заговорили шепотом. Приказав сначала подвести их к телу, а потом посадить в какую-нибудь комнату вместе с констеблем Коллинзом, который должен был прислушиваться к их беседе, я отозвал Хоскинса в сторону.

– Где Маннеринг?

Хоскинс замешкался:

– Ну, сэр, я подумал…

– Хотите сказать, вы оставили его в одной комнате с мисс Уэйд?

Сержант изменился в лице.

– Но, сэр, я подумал, какой от этого может быть вред? – настаивал он. – Вы же сами решили, что она никакого отношения к этому не имеет. А она просила меня… расплакалась, как… ну какой вред от этого, кроме как для нее, наверное, а если парень и убийца, ну все равно Мартин при них почти неотлучно. Они все еще там, в кабинете хранителя. – Хотя руки его оставались неподвижными, создавалось впечатление, будто он хлопает крыльями. – Послушайте, сэр! Я изо всех сил старался вытянуть что-нибудь из Пруэна, как вы и приказывали.

– Теперь уже все равно. Что-нибудь удалось из него вытянуть?

– Нет, сэр, боюсь, что нет. Он молчит как рыба! Все «не знаю» да «не слыхал», даже когда спрашиваешь, как его зовут, сидит и причитает: «Ох, уж мистер Уэйд полосочки с моего рукава быстро поотрывает». Но мы все же разузнали кое-что…

– Так-так?

Хоскинс стал загибать пальцы, вспоминая:

– Во-первых, ящик. Как вы и приказывали, я его открыл. Кое-что интересное там есть, это уж точно. Штука, похожая на гроб, на вид старый-престарый, возможно сделанный из свинца; они его поместили в опилки. Кто-то пришлепнул восковую печать как раз в том месте, где его надо было бы открывать. Дальше я уже не полез, сэр; подумал, вы сами захотите открыть.

Трудно было сказать, подтверждало ли это мои мысли или вставало еще одной костью в горле. Некоторое сравнительно недолгое время я полагал, что ящик окажется пустым, что этот ящик был частью какого-то надувательства или мистификации, объясняющей богомерзкие пляски Пруэна. В моей памяти всплыл мягкий, спокойный голос Холмса, объясняющий, что только распоследний осел стал бы считать, что там может оказаться саркофаг, который я ожидал обнаружить. И он лгал… или кто-то еще лгал… а Пруэн посреди этого безумного музея выплясывал вокруг настоящего саркофага.

– Еще что-нибудь? – спросил я.

– Так точно, сэр! – кивнул Хоскинс. – Угольная пыль! Пойдемте!

Как я уже объяснял, если смотреть вглубь музея, в стене по правую руку позади ряда колонн были две арки с позолоченными надписями: «Зал восьми райских садов» и «Базарный зал». Название первого сразу запало мне в душу, его-то я и собирался обследовать, он был в самой глубине. Второй находился в передней части музея, недалеко от бронзовых дверей. Хоскинс повел меня к арке, она была футов десять в ширину, но из-за своей высоты казалась намного у´же. Внутри горел свет, создавая такое впечатление, будто, перешагивая порог, из Лондона попадаешь прямо в какую-то восточную страну или же, если вам не по душе поэтические образы, в подземную галерею, предназначенную для восковых фигур, в которой никаких восковых фигур не было.

Эта вытянутая комната напоминала улицу, которую, в свою очередь, пересекало множество других кривых улочек, ее потолок украшал витиеватый узор из ветвей и прутьев. Судя по всему, это была полноразмерная реконструкция восточного базара с искусно воссозданным освещением, так что казалось, будто вы смотрите на торговые ряды в сумерках сквозь ветви, потому что больше всего мне врезалась в память именно эта ажурная тень. На фоне стен, выложенных из обожженного желтовато-красного кирпича, чернели помещения лавочек, виднеющихся из-за реалистично замызганных занавесок. Всего и не описать. Помню, там был прилавок с оружием, прилавок с бусами, лавка с блестящей латунной и глиняной посудой, снаружи которой стояли такие большие стеклянные трубки, наполненные водой, называемые «кальян», позади лежала подушка, с которой, кажется, только что поднялся человек, раскуривавший диковинную трубку, и вошел внутрь лавочки. Узор из теней, нависший над этой картиной, придавал ей утонченной таинственности; чувство было такое, будто весь шум, царивший в музее, умолк прямо на пороге перед входом на эту улицу. Эта иллюзия была настолько полной, что я машинально оглянулся через плечо на ряд повозок в большом зале.

– Чудно`е место? – спросил Хоскинс, почесывая подбородок. – Вот собрались они прикончить того парня, так почему было не провернуть дело прямо за этой витриной? Я подумал о своих детях; возьми я их сюда, они бы посчитали, что это славное местечко для игры в прятки. И вот что, сэр! Коллинз здесь все облазил. И ничего! Ничего из ряда вон, конечно, кроме этого.

Он указал пальцем вверх на выступ стены, где искусственная улица изгибалась прямо над нами. Над навесом лавки с керамикой и латунью на желтовато-красной стене чернело пятно, напоминавшее звезду. Это была угольная пыль. Ею был покрыт весь навес, поблескивающий угольными песчинками. Перед ним на полу валялись еще несколько кусков угля, отколотых от большого куска, лежавшего возле кальяна. Хоскинс продолжил:

– Видите? Вон там! Судя по всему, кто-то стоял неподалеку от того места, где мы сейчас находимся, поднимал большие куски угля и бросал их в стену над тем будуарчиком. А? Но зачем? Кому понадобилось кидаться углем в стены? Во что он целился? Там наверху ничего нет, и никто не смог бы забраться на этот навес, не разломав всю лавку. Вы же не думаете, сэр, что у них тут была шуточная перестрелка углем по всему музею? Я понятия не имею, что это означает, но Коллинз заметил это, и я подумал, что лучше бы показать вам. Должно быть, здесь злоумышленник и стоял, – продолжал доказывать Хоскинс, он предпочитал доводить все до кристальной ясности многократными повторениями. – И – бац! Кусок угля летит прямиком в стену.

– Так, это я понял. Вы спросили Пруэна об этом?

– Пруэн ничего про уголь не знает. По крайней мере, так он говорит.

Я задумался.

– Сержант, видит бог, должно быть какое-то разумное объяснение, объединяющее все это. Я не больше вас понимаю, зачем кому-то стоять и кидаться углем в стену. Как вы уже сказали, злоумышленник не мог кидаться им в кого-то; невозможно взгромоздиться на навес, не разломав всю лавку… Вы обнаружили что-нибудь еще?

– Та-а-ак точно, сэр! – протянул сержант с недоброй ухмылкой на лице и энергично кивнул. – Зайдем с другой стороны.

Мы вернулись в большой зал. Группа, состоящая из Уэйда, Холмса, Батлера и Коллинза, собравшаяся вокруг тела неизвестного, начала раскалываться; троица новоприбывших отодвигалась в сторону. Холмса, похоже, мутило, Уэйд имел решительно циничный вид, а на Батлере не было лица.

– Никогда раньше не видел его! – прокричал Джерри Уэйд на весь зал, и его голос отразился от стен таким эхом, что он сам подскочил на месте. Затем он запел сладким голосом, изображая утрированное веселье. – Чего теперь изволите-с? Удовлетворим все ваши желания в пределах разумного. Рон хотел бы пройти в кабинет хранителя и удостовериться, что там все в порядке, если вы, конечно, не возражаете.

Несмотря на все их возмущение, я под ответственность Коллинза отослал их в комнату, называвшуюся «Персидский зал». Холмс заламывал руки и то и дело заговаривал об адвокате. Хоть я и опасался, что голос Уэйда-младшего заставит Мириам и Маннеринга выскочить из кабинета хранителя, констебль Мартин, очевидно, держал ситуацию под контролем. Затем Хоскинс поманил меня к стеклянной витрине, из которой злоумышленник изъял кинжал:

– Вот, сэр, взгляните-ка. Помните, вы хотели, чтобы Роджерс осмотрел его и снял отпечатки пальцев? Ага! И дверца сбоку витрины оказалась заперта. Но Коллинз знает толк в замках, так вот, Роджерс предположил, что с внутренней стороны дверцы могли остаться отпечатки, а Коллинз на раз-два вскрыл замок с помощью изогнутой шпильки. Видите?

Стараясь не дышать лишний раз, он склонился над маленькой деревянной створкой, покачивая ее из стороны в сторону. Затем он с видом маститого фокусника просунул внутрь и задержал там свою руку.

– Так вот, мы открыли витрину. Я заглянул внутрь… как-то так… и обнаружил то, чего мы раньше не заметили, потому что на темном бархате эту темную вещицу трудно разглядеть. А? Вот они где были! Вот где лежали, аккуратно, уютненько так, как будто выставленные на всеобщее обозрение. Вот они.

Он быстро вытащил руку, выпрямился, приготовившись наслаждаться триумфом, и протянул на открытой ладони накладные черные усы.

Глава восьмая

Пустота в саркофаге Зубейды

– Так-так, – в задумчивости произнес я, вертя в руке новую улику, – еще один экспонат в нашу волосатую коллекцию. Некто вытащил из витрины кинжал и положил на его место накладные усы. Есть какие-нибудь мысли на этот счет, сержант?

– Н-никаких, сэр. Хотя кое-что удалось установить, – со скромной серьезностью ответил Хоскинс. – Это не его усы. – Он ткнул пальцем в сторону мертвеца. – Во-первых, у него были свои, настоящие. Во-вторых, даже если б их и не было, эти усы ему бы не подошли. Смотрите, у убитого, у Пендерела, бакенбарды были с проседью, чтобы он казался старше, к тому же они сделаны из хороших волос, настоящих. А вот эти усы – черные и дешевые; такие любой ребенок может купить пенсов за шесть для костюма Гая Фокса.

– Так, выходит, у нас вырисовывается третий ряженый… хм…

– Выходит, что так, сэр. Подумать только, они кидались в стены углем! – не выдержал Хоскинс; он, похоже, находил данное обстоятельство самым зловещим и загадочным из всех составляющих этого дела. – И подменили кинжал карнавальными усами! Ну и ну! И что нам теперь делать?

Я удостоверился, что фургон уже вызвали. Он должен был доставить труп в морг для опознания. Возможно, на одежде мертвеца имелись какие-то подсказки, которые могли быть полезны при установлении личности; я приказал сохранить его одежду, очки и, конечно, накладные бакенбарды. Результаты дактилоскопической экспертизы, как я узнал, должны быть готовы на следующий день, а это оставило мне не так уж много времени на то, чтобы составить подробный рапорт, ведь было весьма вероятно, что это дело заберет Скотленд-Ярд. Так что я приобщил усы к прочим вещественным доказательствам и вновь достал из конверта плотно сложенный потрепанный лист бумаги, на котором было напечатано сообщение, найденное в кармане Грегори Маннеринга. И вновь перечитал его.

Дорогой Г.,

непременно нужен труп – настоящий труп. Причины и обстоятельства смерти не имеют значения, но труп должен быть непременно. Я организую убийство, тот ханджар с ручкой из слоновой кости прекрасно подойдет, ну или пусть будет удушение, если это покажется лучше…

Пришло время предъявить записку Маннерингу, который к тому моменту уже наверняка должен был накрутить себя до нужной мне степени нервозности. Казалось бы, вот и ключ к разгадке всего дела, в котором Маннеринг фигурировал как злодей второго порядка; и тем не менее я колебался. Если бы меня спросили почему, я не смог бы назвать ни одной причины, которая показалась бы убедительной судебным заседателям, и все же меня терзали сомнения. Так вот, что можно было заключить из этого?

Записка была напечатана на самом обыкновенном листе бумаги, при помощи самой обыкновенной черной ленты, на самой обыкновенной пишущей машинке, в ней не было никаких примечательных деталей, которые удалось бы обнаружить невооруженным глазом, кроме небольшого подтека, образовавшегося на хвостике запятой. По-видимому, автор записки привык пользоваться пишущей машинкой, поскольку напечатана она была очень чисто и без помарок, которые обычно выдают новичка в этом деле. Более того, судя по вполне обыденному упоминанию ханджара с рукояткой из слоновой кости, автор записки также был знаком с музеем, что сужало круг подозреваемых. Что касается потрепанности листа, я вновь осмотрел записку и понял, что грязь, скорее всего, была угольной пылью. Эта проклятая субстанция становилась столь же вездесущей, как и накладные бакенбарды. Я соскреб немного угольной пыли на листок из своего блокнота и отложил его для дальнейшего анализа. Но если это не та же угольная пыль, пятна которой были обнаружены у входа в музей и вокруг лавки в Базарном зале, тогда что это? Записку нашли в кармане пальто Маннеринга…

И вот, господа, наконец (наконец!) мою непробиваемую черепную коробку пронзила простейшая мысль, настолько очевидная с самого начала, что ее невозможно было бы игнорировать даже на фоне целой бельевой веревки, увешанной накладными усами и бакенбардами. И вот что это была за мысль: записка могла быть адресована не Маннерингу.

Она могла быть предназначена не для Маннеринга по той простой причине, что она была недописана. Текст обрывался на полуслове, и целых полстроки посередине в ней были перечеркнуты. Когда пишешь кому-то записку, можно, конечно, случайно забыть поставить подпись. Но нельзя же ни с того ни с сего бросить писать ее на полпути, засунуть в конверт и отправить адресату. К слову, записка была сложена не таким образом, чтобы поместиться в конверт. Она была сложена квадратиком и замята со всех сторон, будто долгое время находилась под прессом.

Проще говоря, автор записки поступил так, как поступают многие незадачливые писаки, когда под боком не оказывается мусорного ведра. Первые несколько строк ему не понравились, либо же он просто передумал и бросил это дело. А затем, не зная, куда деть испорченный листок, сложил его и затолкал себе в нагрудный карман, где лежали другие бумажки, которые его и придавили. Таким образом, если Маннеринг не получал этой записки, то он написал ее? Да, ее обнаружили при нем, но я все равно не думал, что он ее автор.

Начать с того, что записку нашли в кармане его пальто, в котором было достаточно места, чтобы она могла свободно вывалиться. Никто не садится за пишущую машинку в верхней одежде, к тому же парадной, и даже если какой-то оригинал и складывает недописанные записки в карманы парадных пальто, то вряд ли он сперва тщательно заминает их по краям, таская в карманах другой одежды, потом достает, пачкает в угле и сует в пустой карман, из которого записка может легко выскочить. Теперь мне уже все представлялось так, что Маннеринг не был ни адресатом, ни автором записки. Скорее всего, он подобрал ее где-то и в спешке сунул себе в карман. На записке стоял день недели «среда», значит подобрать он ее мог в ближайшие два дня, ну либо же в любой другой день, следующий за любой другой средой, и хотя теперь мне везде мерещилась угольная пыль, Маннеринг с одинаковым успехом мог подобрать записку как в любом уголке весьма немаленького Лондона, так и неподалеку от музея.

Хотя все это было только предположением, образ жуткого злодея, который нарисовало мое воображение, начинал таять и расплываться, словно восковая фигура. В тот момент я вдруг разозлился из-за того, что не взялся за Маннеринга прежде, чем понял это, и мой энтузиазм несколько охладел. Чтобы он не успел остыть вовсе, я направился к кабинету хранителя.

Там находились четыре человека; испытывая самые разные чувства, они подняли глаза на скрип открывающейся двери. В одном углу сидел Пруэн, он скрючился над планшетом для рисования, лежавшим на его тощих коленках, и недовольно переворачивал карты, раскладывая пасьянс. Прямо позади него возвышался констебль Мартин, буднично заглядывая Пруэну через плечо с таким видом, будто вот-вот посоветует положить пиковую девятку на червовую десятку. А за дальним концом стола из красного дерева, полулежа, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла, Мириам Уэйд гневно сверлила дверь заплаканными глазами, впрочем, ее гнев был направлен не на меня…

Тогда, значит, на Маннеринга? В этом кабинете имел место какой-то скандал или же бурный взрыв эмоций, последствия которого явно улавливались в воздухе. До меня дошли его волны в тот момент, когда Маннеринг развернулся, возмутив атмосферу; натянутый как струна, он стоял, почти отвернувшись от Мириам, сложив на груди руки, и с видом разбойника из романтической поэмы мрачно разглядывал настенный сейф в другом конце комнаты. Вновь мне бросились в глаза его темные волосы и суровое лицо с лохматыми бровями. В соответствующем окружении, более экзотичном, нежели полицейский участок, он выглядел бы поистине впечатляюще. Его рот, изогнутый в мрачной улыбке, медленно открылся.

– О, инспектор, – произнес он с дьявольской обходительностью, – мы уж было решили, что вы позабыли о нас и отправились домой.

Карта в руке Пруэна зависла в воздухе. Раздался его тонкий визгливый голос.

– Слава богу, вы вернулись, – проскрипел он. – Вы хоть человек, а не поросячий хвостик. Может, хоть у вас выйдет утихомирить этого арабского шейха. Госпожа Мириам из-за него расстраивается.

Тут госпожа Мириам воскликнула: «Пруэн!» – и тот затих словно подстреленный, слившись с креслом и бормоча себе что-то под нос. Затем она обратила на Маннеринга свое прекрасное лицо, выражающее тревожное раскаяние и раскрасневшееся от слез, которые все еще висели на ее ресницах. Везет же кому-то на этом свете.

– Грег, я на самом деле не хотела этого говорить. Я была так расстроена, и вообще, просто ужас, что нас заперли тут, – она бросила на меня испепеляющий взгляд, – я была не в себе.

– Давай забудем об этом, дорогая, – ответил ей Маннеринг. – Мы оба были расстроены. – Он погладил ее по руке. – Я разберусь с инспектором.

– Мисс Уэйд, – обратился я к ней, – ваш брат уже тут, в другой комнате, с мистером Холмсом и мистером Батлером. Если хотите увидеться с ними, они ждут. Они не знают, что вы здесь. Пруэн, вам тоже лучше уйти.

Она выпорхнула из кабинета с быстротой, которая, казалось, очень уязвила Маннеринга. Он стоял, сцепляя и расцепляя пальцы, а затем уселся подле стола. Пока Пруэн с девушкой уходили, я прошептал Хоскинсу в открывшуюся дверь:

– Уведите оттуда Коллинза. Пусть болтают, а вы слушайте.

Затем, отпустив и Мартина тоже, я вернулся к Маннерингу, достав блокнот. Маннеринг, казалось, этого и не заметил. Он сгорбился в кресле с выражением горести и отчаяния. Атмосфера в кабинете переменилась, из нее будто исчезла вся жизнь. Чуть дрожа, Маннеринг сжимал и разжимал кулаки, водя из стороны в сторону большими пальцами. Когда же он заговорил, его речь звучала так отрывисто, будто он произносил слова между ударами посреди боя.

– Что со мной не так? – спросил он.

– Не так?

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Я человек. И мне плевать на этих свин… Никогда в жизни, если вдуматься, мне не было дела до того, что у них на уме, до тех пор, пока клапан не стал барахлить. – Он прижал руку к груди там, где находится сердце. – Теперь я и шагу не могу ступить, не думая о них. Только я попытаюсь сделать что-нибудь, даже самое пустяковое, и – раз! – ну, вы сами понимаете. И вот я уже выставляю себя распоследним ослом, ненавижу, – процедил он сквозь сжатые зубы тихим голосом, но с такой яростью, что его лицо вмиг покраснело. – Боже, на свете для меня нет ничего ненавистнее, чем роль осла…

Мне невольно начинал нравиться этот человек.

– Вы не считаете, – сказал я, – что если бы вы перестали так много думать об этом и просто выбросили из головы…

– Не думать! Не думать? Приведите человека в комнату и скажите ему не смотреть на стены. Или в театре скажите ему смотреть куда угодно, кроме сцены. Человек постоянно смотрит сам на себя – по крайней мере, я точно… И до недавнего времени я считал, что это абсолютно нормально. Мне нравилось то, каким я был в собственных глазах, – произнес он с совершенно неосознанным высокомерием, – потому что я выглядел вполне нормально и я вовсе не был похож на дурака… Но внезапно что-то изменилось… и теперь мне придется жить с этим и говорить, говорить… Слушайте, у меня за плечами многое, и я не хотел бы это обсуждать без необходимости, все это звучит настолько бредово, если произнести вслух, что я сам вижу, какой я идиот. Вы меня понимаете? Да, порой я оскорбляю людей. Если подумать, то в прошлом… я делал так потому, что был невысокого мнения о них, – он констатировал это как факт, не вызывающий сомнений, – но теперь я делаю это преднамеренно. Я размышлял об этом в связи с компанией, окружающей Мириам.

– Вы с ними знакомы?

– Я встречал Холмса и мисс Кирктон – вот и все. Я тогда сказал, что у меня нет ни малейшего желания знакомиться с остальными, – холодно проговорил он, – потому что они были мне неинтересны. Помню, у Мириам была фотография того парня по имени Сэм Бакстер… такая увеличенная и раскрашенная; ей нравятся всякие ребяческие вещи… ну, я во всех деталях сравнил его с тайским орангутангом, применив совершенно научный метод.

– Без сомнения, метод был научным.

Он задумался.

– Что ж, это сравнение, конечно, несколько вышло за рамки простого сопоставления. Но когда Мириам и дальше стала рассказывать о нем, как он за восемь месяцев экспедиции в Каире заговорил на арабском, словно это был его родной язык, я повел себя так, как и следовало в подобной ситуации. – Тут его улыбка сменилась горестно-озадаченным выражением лица. – Почему я не хочу с ними знакомиться? Ну почему? Я бы любого из них переиграл, я бы любого из них уложил одним ударом, я бы… Но из-за того, каким криворуким ослом я себя показал, когда потащил этот ящик, доверху набитый керамикой… а потом свалился в обморок, как школьница!..

Он вскочил с кресла:

– Так дело не пойдет. Я должен справиться с этим самостоятельно. Отчасти я вам это рассказываю, чтобы облегчить душу, отчасти для того, чтобы объяснить свое дурацкое поведение в полицейском участке. Не знаю, что на меня нашло, может, все из-за перепалки с вашим констеблем. Я просто взял и отрубился, когда вы упомянули, как человек в белых бакенбардах напал на вашего сержанта. Почему? Без понятия. Но я ничего не знаю о том, что там происходило ночью, и, разумеется, никогда раньше не встречал убитого.

Выпрямившись, он глубоко вдохнул; я почувствовал, что он опять принялся подправлять свой сценический образ, обновляя грим солдата удачи. Атмосфера в кабинете вновь несколько переменилась. По его улыбке, по тому, какое презрительно-веселое выражение приняло его лицо, и по вальяжному жесту было видно, что он собрался бросить очередную реплику вроде: «Вновь Ричард стал самим собой, прочь, тени!»[6] – но мне пришлось его оборвать.

– Если вы ничего не знаете о том, что тут происходило, – сказал я, – то откуда у вас эта записка?

Я положил ее на стол. Он рассматривал ее некоторое время, сведя вместе брови, было похоже, что он собирался с мыслями, но совершенно не выглядел напуганным. Закончив рассматривать листок, он поднял на меня взгляд.

– Значит, вы подобрали ее в участке, – спокойно заключил он. – Я думал, что потерял ее где-то здесь. Правда заключается в том, что я нашел ее дома у Холмса.

Он не сводил с меня неподвижного взгляда.

– Дома у Холмса? А когда?

– Сегодня, прямо перед тем, как отправиться в музей.

– Но вы же сказали, что не знали о том, что собрание в музее отменяется. Так вы ходили домой к Холмсу, когда именно?

– Где-то без двадцати одиннадцать.

– Так-так, значит, остальные не сказали вам, что встреча не состоится?

– Не сказали, – ровным тоном ответил Маннеринг. – Видите ли, у Холмса дома никого не было.

Чтобы оценить то, что я только что услышал, и обдумать тактику следующей атаки, я обошел стол, вновь перечитал записку и положил ее обратно.

– Хорошо, – сказал я. – Послушаем, что там у вас приключилось.

– Как я уже говорил, я должен был подойти к музею в одиннадцать. Мириам со своим братом были приглашены на какой-то ужин и собирались отправиться в музей оттуда; не я ее сопровождал. Но подумал, что компания мне бы не помешала, чтобы… чтобы не выглядеть как человек не их круга. – Маннеринг сильно стиснул зубы. – Я был знаком только с Холмсом. Так что, как я и говорил, я прибыл на Принц-Риджент-корт где-то без двадцати одиннадцать. Мальчишка-консьерж сказал, что там наверху идет вечеринка, и не хотел, чтобы я к ним поднимался. Я, конечно, поставил его на место и поднялся.

Тут Маннеринг замешкался.

– Но никто не ответил, когда я постучался в дверь, и ни звука не доносилось из-за нее. Дверь была не заперта, и я вошел. В квартире никого не было, и я не мог понять почему, особенно после слов консьержа. В дальней гостиной горел камин, растопленный совсем недавно. А эта записка лежала в пепле, близко к огню. Развернутая, как сейчас, хотя и измятая. Я… – Его зубы сжимались все сильнее, а лицо багровело, он говорил как лунатик, поднятый с постели. – Я подобрал ее и прочел. А затем положил себе в карман.

– Зачем?

– Есть причина, но я вам о ней не расскажу. – Он был на грани эмоционального срыва, его черные лохматые брови вновь встали хмурой галкой, а бледно-голубые глаза невидяще и безумно глядели из-под них куда-то сквозь меня. Он заговорил сиплым голосом: – Есть причина, и это не ваше дело.

– Вы не возражаете, если мы расскажем об этом остальным?

– Ни капли.

Я отправился к двери, открыл ее и обратился к Мартину, стоявшему снаружи:

– Соберите всех и приведите сюда. Перед тем как приводить их, возьмите Коллинза, а еще… видели этот огромный черный ящик, который отпер сержант, ну, тот, в котором свинцовый саркофаг? Да, тащите его сюда.

Пока Маннеринг молча стоял, вперив невидящий взгляд в открытые дверцы лифта на другом конце комнаты, я принялся за то, что следовало сделать еще раньше. Как я уже упомянул, в углу этой богато обставленной комнаты находился столик для пишущей машинки. Я приподнял ее; это была машинка модели «Ремингтон-12» со стандартным расположением клавиш и черно-красной лентой. Вытащив из ящика стола лист бумаги, я напечатал на ней несколько строк. И обнаружил то же пятнышко на хвостике запятой. Если не принимать во внимание условия проведения экспертизы и вероятность простого совпадения, можно было сказать, что записка, которую Маннеринг нашел у Холмса в квартире, была напечатана на этой машинке.

Пишущую машинку с листом, все еще вставленным в каретку, я оставил для пущего эффекта, а тем временем Мартин и Коллинз тащили внутрь упаковочный ящик, оставляя за собой след из опилок. Крышка с него уже была снята, а над подушкой из опилок возвышалась изогнутая крышка свинцового ящика длиной около шести футов. Часть свинца уже съела коррозия; но, смахнув с крышки опилки, можно было различить арабские письмена, вырезанные на ее поверхности. По линии соприкосновения крышки с ящиком были наложены современного вида красные восковые печати.

Как только дверь отворилась вновь, Коллинз вручил мне топорик и долото. Первой вошла Мириам, ее взгляд сразу же устремился в сторону Маннеринга. За ней вошел Джерри Уэйд, затем Холмс, потом Пруэн и Батлер, все еще не снявший полицейского шлема, съехавшего набок. Но съехавший набок шлем был единственным поводом для веселья, ведь все они пристально смотрели на Маннеринга, надо сказать, с такой сосредоточенностью, что даже не заметили упаковочного ящика, пока Джерри Уэйд не споткнулся о него.

– Черт подери, что это за штука? – воскликнул он, и его будничное ворчание, кажется, разрядило обстановку. Каким-то образом этот маленький сморщенный гоблин более всех присутствующих походил на человека, хотя и имел самый странный вид. – Я кучу всякого сомнительного барахла повидал в этих стенах, но, боже правый, что это за штуковина?

– А вот сейчас и узнаем, – ответил я. – Может, это жена Гарун аль-Рашида. А может, и нет. Кстати говоря…

Мириам с энтузиазмом представила Маннеринга Уэйду и Батлеру, улыбаясь всем и сразу, словно надеясь, что все будет в порядке. И хотя в моем кабинете тем вечером Маннеринг показал себя весьма дружелюбным и приветливым, им при знакомстве он руки не протянул.

– Ах да, конечно, – сказал он. – Я о вас наслышан. Правда, Мириам не рассказывала, что мистер Батлер полицейский.

Я кивнул Коллинзу с Мартином, которые усердствовали над свинцовой крышкой саркофага с долотом и топориком в руках. Им пришлось лишь срезать восковые печати и поддеть крышку. Холмс заметно оживился, заслышав стук по рукоятке долота, его взгляд забегал по всему кабинету: от сейфа на стене к пишущей машинке и мигом обратно.

– И к чему вот это все? – почти взвизгнул он, указав на упаковочный ящик. – Зачем вы его сюда притащили? Это не какой-то новый экспонат, он годами стоял в арабской экспозиции на втором этаже, это всего лишь арабский ларец для серебра, и не более того. В нем ничего нет. Что за сумасбродная идея пришла вам в голову, инспектор?.. Мм, кстати, хотел бы узнать, кто это там уже успел добраться до моей пишущей машинки?

– Готово, сэр, – сказал констебль Коллинз. – Нам поднять крышку? С другой стороны она закреплена на петлях.

– Поднимайте, – сказал я и приготовился.

Собравшиеся не издавали ни звука, хотя я видел, как они обмениваются растерянными взглядами, словно не зная, что им теперь делать. На мгновение в кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом и треском, с которыми двое констеблей расшатывали крышку саркофага. И в моем мозгу роились какие-то туманные догадки, будто бы худшее, что мы могли увидеть внутри, – это не древний персидский прах или еще один труп, а очередные накладные усы. И вот крышка поднялась со страшным лязгом, который затем смешался со звуками ликования Пруэна.

В ящике было пусто. Внутри он был обит сталью, а больше ничего не было, даже вчерашней лондонской пыли. Он был абсолютно чистым.

– Ладно, парни, – сказал я, и крышка с грохотом упала на место.

– Я же ему говорил, что там ничего нет, – хрипло расхохотался Пруэн. – А он мне про женушку Гарун аль-Рашида! А я ему говорил, говорил, что там пусто!

Подняв глаза, я увидел улыбку на бледном лице Холмса.

– Ну, кажется, это все проясняет, не так ли? – спросил он. – Пусть земля Зубейде будет пухом! Могу вас заверить, в арабском сундуке для серебра ей делать нечего. Теперь-то вы мне верите?

– Во всяком случае, не всему, что вы говорите, – сказал я и медленно раскрыл свой блокнот. – Это вы написали?

– Что я написал?

– «Дорогой Г., непременно нужен труп – настоящий труп. Причины и обстоятельства смерти не имеют значения, но труп должен быть непременно. Я организую убийство, тот ханджар с ручкой из слоновой кости прекрасно подойдет, ну или пусть будет удушение, если это покажется лучше…» Посмотрите! Это вы написали?

– Нет, конечно, – сказал Холмс, белея как полотно. – О чем, черт возьми, вы говорите? Друг мой, даже не пытайтесь меня запугать! Что за вздор!

– Это было напечатано на вашей машинке, прямо здесь. Будете отрицать?

– Сэр, дорогой мой, я ни отрицаю, ни подтверждаю этого. Я просто не знаю. Я этого не писал. И никогда раньше не видел этой записки.

Холмс слегка отступил назад. Его приятное лицо с презрительным выражением застыло, как и спокойные голубые глаза.

– Погодите-ка, инспектор! – подскочив, сказал Джерри Уэйд. – Пропади я пропадом, если…

– Заткнись, Старикан, – оборвал его Холмс резко, но внешне все так же спокойно, – я сам разберусь. Говорите, эту записку нашли у меня дома? Кто именно?

– Мистер Маннеринг. И есть еще кое-что. Вы утверждаете, что вместе с остальной компанией находились у себя в квартире весь вечер с девяти часов?

– Именно так.

– А мистер Маннеринг пришел туда без двадцати одиннадцать и никого там не застал. Вообще никого.

Из неподвижной толпы, которая теперь действительно слилась в единый фронт во всех смыслах слова, выступил Ричард Батлер. Он сдвинул на затылок свой полицейский шлем, закрепленный перемычкой под подбородком; это производило комичный эффект, учитывая, какое округлое и тяжеловесное у него было лицо с этими его сонными серыми глазами. Он держал руки в карманах, медленно приближаясь к Маннерингу.

– Так ты шпионил за нами, свинья, – довольно спокойным голосом произнес он.

– Скорее ты, – ответил Маннеринг, – ты же тут самый здоровый.

Как я уже говорил, Батлер держал руки в карманах, но даже если бы и не держал, сомневаюсь, что он успел бы защитить себя. Маннеринг, должно быть, раз в пять проворнее гремучей змеи, потому что никто и не заметил, как все случилось. После Коллинз говорил, что кулаку Маннеринга надо было пролететь всего каких-то двенадцать дюймов. Однако мы этого даже не поняли, лишь ощутили, что в Маннеринге будто что-то взорвалось, какая-то бомба. Я лишь на секунду увидел его безумное лицо из-за плеча Батлера и услышал глухой хруст ломающейся кости. А затем Батлер, не издав ни единого звука, словно бы так и надо, сполз вниз, упав на колени и распластавшись затем по плотному ковру.

Тишину нарушало лишь свистящее дыхание Маннеринга, никто не шелохнулся.

– Должен признать, именно это и следовало сделать, – голос Джерри Уэйда разорвал этот вакуум, – но перестал ли ты от этого быть ослом?

На мгновение я подумал, что теперь Маннеринг набросится и на него, и приготовился заломить ему руку, если он попытается. Однако Маннеринг, все еще тяжело дыша, бледный, несмотря на весь свой загар, лишь подхватил со стола свои трость и шляпу.

– Прошу прощения, инспектор, что лишил вас свидетеля, – ровно произнес он, – но минут через пять с ним все будет в порядке. Вам что-нибудь еще от меня требуется?

– Благодарю, – ответил я, – для одного вечера этого достаточно. Ладно. Можете отправляться домой.

– На этом, господа, – в заключение сказал детектив-инспектор Каррутерс, – моя роль почти заканчивается. О результатах моих изысканий вы услышите от более компетентных людей, однако мне было поручено изложить вам все детали того, как начиналась работа над этим делом, вместе с моими описаниями и впечатлениями о действующих лицах. Некоторые из моих, возможно, предубежденных суждений могут поправить те, кто станет рассказывать дальше. Учитывать стоит лишь представленные факты, а из той компании мне ничего больше вытянуть не удалось, несмотря на то что я допрашивал их до четырех часов утра. Они так и держались единым фронтом.

Никаких теорий у меня нет и быть не может, поскольку к десяти утра все успело перевернуться с ног на голову. В процессе этого переворота, конечно, нашлись объяснения для некоторой части прежних загадок, над которыми я успел поломать голову, однако на их месте возникли еще более необъяснимые вещи.

Той ночью я не отправился к себе домой в Брикстон. Проспав несколько часов в участке, я приступил к работе над рапортом. Для того чтобы по порядку изложить все произошедшее, потребовалось довольно много времени; я только-только заканчивал рапорт, когда мне позвонил суперинтендант Хэдли, вызывая меня к помощнику комиссара полиции в Скотленд-Ярд. Добравшись до его конторы чуть раньше десяти утра, я увидел, как сэр Герберт Армстронг расхаживает по комнате туда-сюда, ругаясь и посмеиваясь над каким-то письмом. Это письмо и перевернуло все вверх ногами в этом чертовом деле. Вот его копия. Подписано «Кенсингтон, отель „Оркни“, 15 июня, суббота, 01:00», адресовано лично мистеру Герберту. Судя по почерку, автор находился в возбужденном состоянии ума. Вот текст:

Сэр,

я пишу эти строки с глубоким нежеланием, глубоким же опасением и с неменьшим стыдом. Но я знаю, что само мое естество и долг требуют этого. В течение двадцати лет скромного (и, надеюсь, однако, небесполезного) служения в качестве пастора Пресвитерианской церкви Джона Нокса в Эдинбурге мне случалось несколько раз попадать в ситуации, которые можно было бы назвать тягостными или неловкими. (Возможно, Вы вспомните о разногласии, которое возникло между мной и редактором колонки «Протестантского служителя» касаемо того, как стоит проносить перед прихожанами блюдо для пожертвований: слева направо или же справа налево; боюсь, что в том споре я повел себя довольно резко.) Смею надеяться, что не являюсь человеком ограниченным, и потому не вижу никакого вреда в карточной партии или здоровом веселье на танцах. Все мои наблюдения указывают на то, что порочность, поразившая, как говорят, церковные круги, слишком уж преувеличена. Даже если бы я и имел склонность к консервативным взглядам, мои многочисленные путешествия по восточным странам, повлекшие множество контактов с разными людьми и их обычаями, неизбежно расширили бы мое мировоззрение.

Я пишу об этом, дабы уверить Вас, что придерживаюсь довольно либеральных взглядов. Но даже в самых диких своих фантазиях я не мог бы вообразить, чтобы я, служитель Шотландской церкви, когда-нибудь по своей воле прикрепил к лицу седые накладные бакенбарды и покинул здание через окно уборной, спускаясь по водостоку, взобрался на стену и вступил в яростную схватку с полицейским, который, как мне теперь стало ясно, не желал причинить мне никакого вреда, и что мне наконец пришлось покидать эту печальную сцену через отверстие в угольной яме. Скромно добавлю, что все вышеперечисленное я проделал не ради развлечения и даже не под влиянием алкоголя, наркотиков или же гипноза.

Но и это еще не все, иначе, боюсь, ничто на свете не заставило бы меня заговорить об этом. Буду краток: я стал свидетелем преступления, и независимо от последствий, которые меня постигнут в случае, если все, описанное выше, станет достоянием общественности, я обязан не умолчать об этом. Если Вы позволите мне засвидетельствовать Вам свое почтение сегодня утром ровно в одиннадцать тридцать, я буду глубочайше и нижайше Вам признателен.

Искренне Ваш,

Уильям Августус Иллингворт.

Часть вторая

Англичанин в арабской ночи: свидетельство сэра Герберта Армстронга, помощника комиссара полиции

Глава девятая

У бронзовых дверей: как доктор Иллингворт Али-Бабу играл

Что ж, умники-разумники, письмо, которое секретарь положил мне на стол тем субботним утром в девять часов, просто сразило меня наповал. Именно так, наповал. Но что меня взбесило больше всего, так это то, как долго этот тип тянул кота за хвост в своем письме. Я, знаете ли, предпочитаю, чтобы человек сразу переходил к сути дела. На свете не так много вещей, с которыми стоило бы канителиться, ну, только если это не славный ужин под порядочное бургундское, хе! Пусть что угодно мелют о его вреде для талии; что она широка, так это сплошные мышцы. Да хоть на меня посмотрите. Стальные мускулы. Черт возьми, о чем это я говорил? Так, не отвлекайте меня. Ах да, Каррутерс, беда в том, что на этом вашем джентльменском порыве далеко не уедешь. Я этим не страдаю. А потому могу организовать работу хоть полицейского отдела, хоть молокозавода, хоть чулочно-носочной фабрики, и все будут знать, что я душу из них выну, если не засучат рукава как следует и не примутся за дело. Итак, к сути. Пожестче с ними, так их, ар-р! Такой у меня порядок.

Так вот, как я и говорил, субботним утром в девять часов ко мне вошел секретарь и шепнул мне на ухо… Есть у него такая привычка. Я уже лет пять собираюсь вышвырнуть этого типа, более того, думаю, этот-то мерзавец и набрался наглости за моей спиной прозвать меня Дональдом Даком. Так вот, он положил письмо мне на стол, заглянул преданно в глаза, и я стал читать. Я ему говорю:

– Кто такой этот Иллингворт?

Он наморщил лоб, поскреб затылок и наконец выдал:

– Полагаю, что шотландец, сэр.

– Черт возьми, я и сам догадался, что шотландец, – сказал я ему. – Я вас спрашиваю, кто он такой? Вы что-нибудь о нем знаете? «Кто есть кто»[7] где? И что там за чертовщина с этими накладными усами-бородами? Чушь какая! С чего бы священникам клеить себе бакенбарды?

– Ну, сэр, а этот наклеил, – заметил секретарь. – Может, в Шотландии у них есть какой-то ритуал на этот счет. Как бы то ни было, что вы намерены делать дальше? Я собирался доложить вам об одном утреннем рапорте. В Музее Уэйда прошлой ночью убили какого-то мужчину, пока что он не опознан. Суперинтендант Хэдли считает, это может быть как-то связано с письмом.

Он выложил мне первые весьма скудные подробности, и я был настолько ошеломлен, что пару минут даже не возражал ему. Видите ли, я знал старину Джеффа Уэйда еще до того, как он сколотил свое состояние, мы с ним родились в одной деревне в Сомерсете. Он всегда обожал всякие развалины, между походом в трактир и какими-нибудь руинами он всегда выбирал руины, в те времена он еще не корчил из себя этакого загадочного исследователя, каким представляется сегодня. Помню, как встретил Джеффа Уэйда на дороге между Хай-Литтлтоном и Бристолем, там пыли лежало по колено, он тащится по ней на дешевеньком велосипеде в клетчатом костюмчике и котелке с загнутыми полями, сидя в седле не меньше чем в шести футах от земли. Он двигался как на ходулях, падая через каждые десять ярдов, а один раз и вовсе приземлился на собственную шляпу, однако всякий раз поднимался и продолжал путь. Таков был Джефф Уэйд. Один фермер свесился через изгородь, наверняка подумав, что это какой-то акт самоистязания; он прокричал:

– Что это с вами приключилось, мистер Уэйд?

– Я, конечно, разбил фару, но к вечеру до Бристоля доберусь, даже если выбью себе глаз, – ответил ему Джефф.

И это таки произошло. Я, разумеется, не про глаз. Он добрался до Бристоля. Еще в ту самую пору он стал отращивать эти свои фирменные усы, большие, двумя саблями торчащие по обе стороны лица, а сам был невысок и коренаст. А потом он укатил на север и заработал миллионы на продаже то ли ткани, то ли брюк, то ли еще чего. У Джеффа была одна странность – он всю жизнь презирал чужеземцев, особенно темнокожих. Его главным интересом теперь, конечно, стали персидские и египетские развалины, хотя, полагаю, жителей тех земель он в гробу видал, многие англичане этим грешны, но не до такой степени. Как бы то ни было, я всегда буду помнить Джеффа как парня, который в яблоневом цвету тащился по пыльной дороге мимо владений любопытного фермера.

Мой секретарь Попкинс тогда сказал: «Бог с ним, с яблоневым цветом. Речь идет об убийстве. Сэр, давайте сразу к делу. Что от меня требуется?»

Отчитав его как следует, я затребовал все имеющиеся рапорты и послал за Каррутерсом, чтобы он выложил мне всю историю. Услышав, в чем, собственно, суть дела (мимо самой важной его подробности было просто невозможно пройти, и сейчас я вам ее озвучу), я разволновался. Не на шутку разволновался. Теперь нам было просто необходимо услышать кошмарную историю этого Иллингворта, в которую я ни за что не поверил бы, если бы речь шла не о Джеффе Уэйде. Так что я отложил в сторону все дела и, закурив сигару, стал дожидаться доктора Иллингворта. Стоило Биг-Бену пробить ровно одиннадцать, пара констеблей втащила его в мой кабинет, словно преступника, он ошарашенно озирался по сторонам, как будто его вели на виселицу.

Не знаю, чего я ожидал, но он был такой невзрачный во всех смыслах, что это одновременно и успокаивало, и выводило меня из себя. Длинный и костлявый, как селедка-переросток; что-то от копченой селедки было даже в его выпученных глазах, но вот он взял себя в руки, и в его взгляде отразилось истинное достоинство. Истинное, понимаете? У него было вытянутое морщинистое лицо, и, когда он говорил, его подбородок то и дело нырял под воротник, а кожа у ушей морщилась. Еще он постоянно смотрел в пол, стоило ему раскрыть рот, а затем вдруг поднимал взгляд, будто стараясь ничего не упустить. Трясущимися руками он вынул из кармана очки в роговой оправе и водрузил себе на нос, который от этого стал казаться еще длиннее. На нем был рыжевато-коричневый костюм, локтем он прижимал к себе смятую шляпу, а его седые волосы были криво зачесаны. Разумеется, я уже успел разузнать кое-что об этом человеке, и он был ровно таким, каким и казался. Кроме того, у меня сложилось впечатление (а я крайне редко ошибаюсь в таких вещах, дорогие мои умники), что этот благовоспитанный, чопорный добряк способен внезапно вытворить что-нибудь этакое и ввязаться в неприятности. Больше ничего не припомню, кроме того, что его выправке позавидовал бы гвардеец и что у него был, вероятно, одиннадцатый размер ноги.

– Сэр Герберт Армстронг? – сказал он таким сиплым голосом, что я едва не подпрыгнул.

– Присаживайтесь, – ответил я. – Будьте как дома.

Он бухнулся в кресло как подстреленный, и я вновь подскочил.

– Черт подери, не надо так! – воскликнул я. – Расслабьтесь. А теперь приступим к делу.

Он аккуратно опустил на пол свою шляпу, потер подбородок, раскрыл рот и как затараторил. Фьить! Вот прямо так. Я уж не упомню, что именно он тогда говорил, так что зачитаю записи своего стенографиста.

– Значит, вы получили мое письмо, сэр Герберт, – сказал он. – И надеюсь, вы простили и прощаете мне то крайне возбужденное по понятным причинам состояние ума, которое, возможно, стало причиной некоторого недопонимания относительно того, что я имел в виду, отправляя вам свое письмо. Однако же признаю, что испытываю, мм… облегчение оттого, что вы пока пф-пф-пф не успели приготовить для меня ни наручников, ни кандалов…

– Ну, – сказал я ему, – я же помощник комиссара полиции, а не кузнец. Сигару?

Он взял сигару, аккуратно избавился от ее кончика и продолжил:

– Возвращаясь к теме того разговора, который я сам затеял, сэр Герберт. Хотя я и не отказываюсь и даже не пытаюсь отказаться от тех заявлений, которые сделал в своем вчерашнем письме, я искренне желаю разубедить вас в том, что преступление, о котором я упомянул, как-то связано… одним словом, что я совершил это преступление. Несмотря на то что я всегда старался писать вдумчиво, боюсь, то спутанное состояние, в котором я пребывал прошлой ночью, могло создать у вас впечатление, что… О, прошу прощения!

Сорвался он в самый неподходящий момент. Видите ли, вначале он достал из кармана спичечный коробок и, пытаясь извлечь из него спичку, разломил коробок пополам, и спички дождем посыпались на стол. Но это еще ничего. Затем он подобрал спичку и зажег ее, чтобы я прикурил сигару. И вот за секунду до этого «Прошу прощения!» его руки затряслись с такой силой, что зажженная спичка полетела аккурат мне в складку между жилетом и рубашкой. Он сказал, что сам не понимает, как так могло получиться, с чем я согласился. Обивая свою грудь, я успел наговорить такого, чего не следовало бы произносить в присутствии священника. На миг я впал в такое бешенство, что чуть было не выкинул его, схватив за шиворот, но взял себя в руки и лишь укоризненно взглянул на него.

– Доктор Иллингворт… – сказал я, переводя дыхание, – доктор Иллингворт, я, кажется, уже говорил, что никакой я не кузнец. Выражаясь вашим же языком, могу вас заверить, что я также не являюсь и чертовым артиллерийским снарядом. А это спички. Внимательно посмотрите на них. Очень полезная в быту вещь, если применять их по назначению, вместо того чтобы пытаться меня поджечь. А теперь я зажгу вам сигару, если вам, конечно, можно доверить зажженную сигару. Затем вы выпьете чего-нибудь крепкого. Мне все равно, что об этом говорится в уставе. Вам это необходимо.

– Благодарю, – ответил он. – Хотя я, конечно, не страдаю от этой всенародной слабости и являюсь ревностным сторонником благоразумия и воздержания, как бы то ни было, истинное благоразумие… в общем, давайте.

Я налил ему хорошую порцию, до краев, и он проглотил все, не поморщившись и даже глазом не моргнув.

– Это очень помогло, – сказал доктор Иллингворт, неуклюжим движением уронив стакан в корзину для бумаг, – пусть это будет мне опорой в том, что я, увы, должен вам поведать. Во-вторых, благодарю вас, сэр Герберт за отсутствие формальностей, которое успокаивает меня в столь сложных обстоятельствах – обстоятельствах, которые, как я с тревогой вижу, не окажут того же успокаивающего воздействия на старейшин Пресвитерианской церкви Джона Нокса. Однако мне не следует отвлекаться на размышления об этом, как бы они ни были тягостны. Бо`льшую часть своего вояжа на поезде из Эдинбурга я коротал время (я также занимался в пути составлением обращения к Объединению пресвитерианских воскресных школ, которое должен был зачитать вечером); так вот, я коротал время за пролистыванием детективной истории под названием «Кинжал судьбы», которым меня любезно снабдил мой попутчик-коммивояжер. Мои пастырские обязанности и исследования истории цивилизаций прошлого оставляют мне не так много времени для чтения литературы, повествующей о современном мире, который нас окружает; однако же могу сказать, что этот рассказ меня заинтриговал и даже тронул, это было настоящее откровение, глубоко меня впечатлившее. Естественно, меня потрясла злодейская натура главного героя, чья личность оставалась тайной вплоть до… Нет, сэр Герберт, что бы вы ни говорили, я не отвлекаюсь от сути. Вот что я хочу сказать: если я что-то и уяснил из «Кинжала судьбы» относительно ваших методов, так это то, что ни одну подробность не следует умалчивать, какой бы незначительной она ни казалась. И я стараюсь держать это в уме, излагая свою историю, насколько бы это ни шло вразрез с той краткостью, которой требуют юридические дела.

Господа, в тот момент я уже находился на грани инсульта, но этот чопорный болван имел такой мученический вид, что мне оставалось лишь махнуть рукой стенографисту. Мистер Иллингворт несколько раз прочистил горло, сделал несколько затяжек и вновь стартовал.

– Мое имя Уильям Августус Иллингворт, – ни с того ни с сего объявил он, как неупокоенный дух на спиритическом сеансе. – Я являюсь священником Эдинбургской пресвитерианской церкви, основанной Джоном Ноксом, как и мой покойный отец. Я проживаю в поместье при той же церкви вместе со своей женой, миссис Иллингворт, и сыном Йеном, который готовится стать священником. В четверг, тринадцатого июня, вечером (замечу, это было позавчера) я прибыл в Лондон и проехал от станции Кингс-кросс до отеля «Оркни», что на Кенсингтон-Хай-стрит. Цель моей поездки в Лондон, как я уже ранее упомянул, состояла в том, чтобы зачитать обращение к Объединению пресвитерианских воскресных школ в Альберт-холле. Однако же мое страстное ожидание этой поездки было продиктовано иным, боюсь, более эгоистичным мотивом. В течение длительного времени я желал проследить происхождение и судьбу интереснейшего исторического документа, который ввиду своей популярности, к сожалению, часто оказывается недооцененным. Этот документ известен также под названием «Сказки тысячи и одной ночи». Один уважаемый ученый, по имени мистер Джеффри Уэйд, имел счастье заполучить в свои руки двести рукописных страниц первого перевода.

– Погодите-ка, – сказал я. – Позвольте мне угадать, и посмотрим, попаду ли я в яблочко с первого раза. Вас пригласили прийти в Музей Уэйда прошлым вечером, чтобы изучить рукопись некоего Антуана Галлана; кивните, если да. Это верно?

Он ни капли не удивился. Вероятно, решив, что я догадался об этом, он разразился тремя залпами различных реплик, которые в целом означали «да».

– Вы раньше встречались с Джеффом Уэйдом? – спросил я его. – Я имею в виду, вы лично знакомы?

Оказалось, что нет. Они долго переписывались, обмениваясь множеством комплиментов, так что решили встретиться при первой же возможности: о встрече в музее сообщалось в письме, отправленном перед тем, как Иллингворт отбыл в Лондон.

– И вот, – продолжал Иллингворт, его деревянное лицо оживало по мере того, как он подбирался к самой сути своей истории, – я был крайне разочарован, когда вчера днем, ровно в полдень, если быть точнее, мне в отель позвонил мистер Рональд Холмс, помощник и партнер мистера Уэйда. Выражая искреннее сожаление, он объяснил, что мистер Уэйд неожиданно был вынужден уехать из города, а стало быть, ввиду этого неудачного обстоятельства встречу придется отложить до более подходящего времени. Я тогда ответил, что разочарован, но нельзя сказать, чтобы слишком удивлен. Время от времени до меня от общих знакомых доходили слухи (которые я считал преувеличенными), что мистер Уэйд был человеком волевого и решительного, но вместе с тем изменчивого характера; кто-то мог бы даже назвать его эксцентричным. И действительно, я располагаю достоверными сведениями о том, что, когда во время чтения доклада перед Британским обществом Ближнего Востока кто-то подверг сомнению один из тезисов мистера Уэйда, тот назвал своего оппонента неприглядным словом «ничтожество» и даже намекнул, что у сэра Хамфри Баллинджера-Гора лицо похоже на сушеную сливу. Так что, повторюсь, я не был поражен до глубины души, узнав вчера в пять часов, что он во второй раз изменил планы. По возвращении в отель после насыщенного двухчасового пребывания в Музее Саут-Кенсингтона (который отнюдь не является таким уж пустяковым учреждением, как порой утверждается) я получил от мистера Уэйда телеграмму, незадолго до того переданную из Саутгемптона. Вот она.

Иллингворт выложил мне на стол телеграмму, в которой было написано следующее:

УЗНАЛ МОГУ ПОРАНЬШЕ НЕ ОТМЕНЯЙТЕ ВСТРЕТИМСЯ МУЗЕЙ ДЕСЯТЬ ТРИДЦАТЬ СЕГОДНЯ ДЖЕФФРИ УЭЙД

– В свете последующих событий, – продолжал доктор, кивая на телеграмму, – я попытался кое-что вынести из изучения сего примечательного документа в соответствии с кое-какими блестящими идеями, которые я почерпнул из «Кинжала судьбы». Я внимательно осмотрел листок на просвет, чтобы найти водяной знак. С учетом того, что я не вполне знал, каким именно полагается быть водяному знаку, боюсь, что я упустил из виду то, какое зловещее значение может быть присуще его наличию или отсутствию. Однако же позвольте продолжить. Признаю, я был несколько рассержен на мистера Уэйда за то, что он два раза переменил все планы и в целом неуважительно отнесся к моему времени, но я отнюдь не собирался уезжать ни с чем. Я принарядился и взял с собой один том, который почти всегда при мне. Это очень редкая книга, первое издание на арабском первых ста «Ночей», вышедшее, как вы, возможно, знаете, в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Калькутте; я собирался показать его мистеру Уэйду. Я уже довольно давно обещал доставить ему удовольствие взглянуть на эту книгу.

Он бережно вытащил из кармана книгу в кожаном переплете и положил на стол рядом с телеграммой в качестве очередного вещественного доказательства.

– Далее, – сказал он, приходя во все большее нервное возбуждение, – примерно в десять двадцать я сел в такси у отеля и направился к Музею Уэйда, до которого добрался ровно в десять тридцать пять… или же без двадцати пяти одиннадцать. Об этом я могу свидетельствовать с непогрешимой точностью, поскольку, пока я расплачивался с водителем, мои часы с не закрепленной в кармане цепочкой выскользнули у меня из пальцев и ударились о тротуар. С тех пор они встали, и я так и не преуспел в том, чтобы вновь заставить их ходить.

И вот из кармана появились часы и легли на стол рядом с телеграммой и книгой. Происходящее стало напоминать игру в карты на раздевание.

– Признаюсь, на секунду, – продолжал старик, пряча подбородок в воротник рубашки, – я поддался искушению остановиться перед входом в здание и погрузиться в задумчивое созерцание его чудесных бронзовых дверей – как говорят, точной копии тех ворот, которые украшали собой вход в Хашт-Бихишт, или «Восемь кругов рая шаха Аббаса Великого». И вот я на какое-то время забылся в этом созерцании, сжег пару-другую спичек, чтобы лучше рассмотреть иранские письмена на дверях, как вдруг меня вырвали из этого блаженного созерцания насмешки двоих прохожих, которые, по всей видимости, решили, что я только-только покинул трактир по соседству под названием «Пес и утка» и теперь не в состоянии попасть ключом в замочную скважину. Я с молчаливым достоинством снес эту клевету, и когда прохожие, так сказать, удалились, я позвонил в звонок, как мне и было велено. Двери отворились, и я увидел перед собой человека, о котором иногда упоминал мистер Уэйд, верный слуга с многолетним стажем, служивший в музее ночным сторожем. Кажется, его зовут Пруэн.

– О-хо-хо! Так он все-таки был там, – сказал я.

А старик, казалось, и не слышал этого. Он устремил на меня столь пристальный взгляд, что мне стало не по себе.

– Затем произошло то, – сказал он, – что я могу описать только как самое обыкновенное из всего необыкновенного, чему было суждено случиться за этими бронзовыми дверями. Проще говоря… Пруэн рассмеялся мне в лицо.

– Что-что он сделал? – спросил я.

– Рассмеялся, – объявил Иллингворт и скорбно кивнул, – прямо мне в лицо. Заманив меня внутрь с церемонной таинственностью, он осмотрел меня с ног до головы и издал звук, который я могу описать лишь как взрывную усмешку, от этого все его лицо собралось и вытянулось вперед. Затем он выдал что-то на жаргоне, который я не возьмусь воспроизводить. И сказал:

– Здрасте-здрасте! А кто это у нас тут такой?

Это удивительное и крайне неприличное поведение не вызвало во мне какого-то чрезмерного раздражения, однако же я ответил с некоторой резкостью.

– Любезный, я доктор Уильям Августус Иллингворт, – сообщил я ему, – думаю, мистер Уэйд ожидает меня. Не соблаговолите ли вы провести меня к нему?

К моему полному удивлению, его прыть не только не поутихла, но и возросла до невиданных масштабов. Скрипя и хихикая, он складывался пополам, держался руками за живот и раскачивался из стороны в сторону, каким-то удивительным образом практически не издавая при этом звуков.

– А, так это ты, ты тот самый! – вдруг сообщил он мне, переводя дыхание и утирая слезящиеся глаза. – Ух, тебе бы в холле выступать, чтоб меня так и эдак, ух, посмотрел бы я на тебя, у-у-у, не могу! – (Вот это его «в холле», как я впоследствии узнал, означало выступления артистов на сцене мюзик-холла, всяких там певцов, велосипедистов, акробатов и т. д. и т. п. Просто немыслимо предлагать такое священнослужителю.) – Ничего убедительнее я в жизни не видал, – прибавил старик, – вот ты-то и закончишь с убийством.

И все это, сэр Герберт, сопровождалось приступом громогласного хохота. Тут он вытянул свой длинный указательный палец и ткнул им меня в ребра.

Глава десятая

Чудеса ночи: как доктор Иллингворт Аладдина играл

На секунду мне показалось, что всему виной здесь алкоголь, хотя иных доказательств этому, кроме чудаковатого поведения Пруэна, не было. А потому я оглядел зал, в котором оказался, в надежде найти взглядом мистера Уэйда, вышедшего мне навстречу. На меня, несомненно, произвели большое впечатление благородство пропорций и пышность обстановки, залитой мягким белым светом, так напоминавшим лунный и подходившим для глубоких раздумий. Он придавал какой-то странный оттенок даже лицу этого одетого в синюю униформу низенького старичка, который скакал вокруг меня. И тут он обратился ко мне со следующим:

– Вначале пойди начальству покажись. Припозднился же ты… э-хе-хе… старый пес. – (Сэр Герберт, я лишь пытаюсь в точности все воспроизвести.) – Но он тебя простит. И даже выдаст предоплату, если попросишь, в таком-то наряде почему бы и нет.

Могу вас заверить, сэр, что ни в моем цилиндре, ни в моем фраке (самого обыкновенного, даже строгого фасона) не было ничего такого-то; я, соответственно, пришел к выводу, что здесь имеет место либо какое-то безумие, либо недопонимание. Когда же мой провожатый добавил: «Кабинет хранителя… иди прямо, затем направо, в первую дверь, он щас там сидит», мне уже пришлось заговорить.

– По какой-то причине, – сказал я, – вы, кажется, сомневаетесь в том, что я доктор Иллингворт. Раз уж вы пребываете в сомнениях, то вот моя карточка. Раз вам требуются доказательства, взгляните на это – первое издание первой сотни «Ночей», которое я несу мистеру Уэйду для изучения. Если здесь и в самом деле имеет место какое-то недопонимание, так и быть, я вас прощаю, но если же это обыкновенная непозволительная дерзость с вашей стороны, то я вынужден буду рассказать об этом мистеру Уэйду.

По мере того как я говорил, какое-то смутное выражение сомнения появилось на его лице, он разинул рот, хотя и не издавал никаких звуков. Однако же, решив, что без провожатого я кабинет хранителя не найду, я продолжал идти в его компании, демонстрируя все достоинство, на какое только был способен, пока не наткнулся на вещь более чем необыкновенную.

Вы, конечно, вне всяких сомнений, знакомы с внутренним убранством Музея Уэйда, но я все же объясню: в стене, что по правую руку, если смотреть вглубь музея, в двадцати с лишним футах от парадных дверей есть огромная арка с надписью: «Базарный зал». Это потрясающая, однако с археологической точки зрения совершенно пустая реконструкция базара или же торговой улицы восточного города. Воспроизведение, позволю себе сказать, сравнительно точное, не лишенное театрального реализма благодаря освещению, которое воссоздает фантастическую атмосферу улицы с причудливым переплетением теней. Бросив взгляд в том направлении, я замер не только из-за иллюзии, что смотрю на сумеречную улицу иранского Исфахана, но и из-за стоящей там фигуры.

Я отчетливо видел, как посреди улицы под кружевными тенями недвижно стоял и смотрел на меня человек в наряде персидского вельможи.

Сэр, я рассказываю вам об этом, будучи полностью в своем уме, и я официально заявляю, что говорю вам чистую правду. В первую очередь меня, конечно, привел в недоумение его костюм. На нем были обыкновенная высокая шапка из овчины и длинная синяя вышитая туника поверх белой рубахи – все это символы богатства или высокого положения в обществе. Зирджама, или штаны, были сшиты из белого хлопка, но самым заметным признаком высокого сословия был лакированный кожаный ремень, на котором вместо обыкновенной латунной пряжки, как у простого придворного, была пряжка, инкрустированная рубинами, какая могла быть только у очень знатного человека. Что касается лица, оно было сокрыто в тени, и я смог различить лишь оливковый цвет его кожи, на фоне которой сверкали белки глаз. Увидев этот фантом в таком окружении, я было подумал, что это восковая фигура, поставленная там для пущей реалистичности экспозиции. Но это было не так, и тому у меня есть масса доказательств. Обычное, казалось бы, дело, но в подобных обстоятельствах это произвело на меня гнетущее впечатление: фигура открывала и закрывала глаза.

Я считаю, меня скорее назвали бы человеком благоразумным, нежели фантазером. То странное состояние ума, в которое я впал, можно оправдать лишь совершенной несовместимостью зрелища, свидетелем которому я стал, и времени. Однако, стыдно признаться, у меня возникло какое-то иррациональное ощущение, что я, возможно, через какую-то червоточину в ткани реальности провалился в одну из «ночей», и что музейный сторож в синей униформе мог оказаться темным Шахразадом, и что далее меня ожидают неведомые приключения. Но вскоре оно рассеялось под влиянием не только моих религиозных принципов, но и здравого смысла. Этот самый здравый смысл и подсказал мне очевидное объяснение. Это же более чем естественно, что мистер Уэйд, имея широкий круг знакомых в Персии и Ираке, завел знакомство с тамошним вельможей и в свою очередь пригласил его сюда, чтобы нас познакомить? Разумеется, да. И потому я решил обратиться к нему с соблюдением всех условностей. Для подобной цели я предпочел чистый арабский провинциальному (я использую этот термин без всякого уничижительного смысла) «новоперсидскому» диалекту, который лишился всей своей прежней чистоты.

И вот я салютовал ему:

– Маса аль-хаир ас-саламу алейкум. Ин ша Аллах текун фи гайит ас-сахха.

На что он с мрачной серьезностью ответил:

– Ва-алейкум ас-салям. Ана Бхаир эль-Хамд Лиллах.

У него был глубокий раскатистый голос, и, хотя он держался с несравненным достоинством, было видно, что он удивился тому, что я смог обратиться к нему на его родном языке. Я заметил еще кое-что занятное: его арабский звучал скорее по-египетски, нежели по-персидски. К примеру, когда я продолжил, сказав: «Эль ка’ат квайи-син»… Прошу прощения, сэр Герберт, вы что-то хотели сказать? Боюсь, что я забылся в пылу своего повествования. Вы хотели что-то сказать?

Выслушав столько бубнежа от этого Иллингворта, как вы можете догадаться, я еще как хотел что-то сказать.

– Ба-а-а! – сказал я. – Блестящая пародия на муллу в мечети, но прекращайте призывать верующих к молитве и расскажите мне уже на английском, в чем тут дело.

Хотите верьте, хотите нет, а вид у него был удивленный.

– Прошу прощения. Да, разумеется. Это было общепринятое приветствие, какое следует знать каждому вежливому иностранцу. В качестве пожелания доброго вечера я сказал ему: «Мир тебе! Надеюсь, у тебя все хорошо». На что он мне ответил: «И тебе мир. У меня все хорошо, хвала Всевышнему». Мне продолжать? Благодарю.

Я уже собрался было и дальше расспрашивать его, но он весьма решительно, хотя и очень вежливо остановил меня, указав в направлении кабинета хранителя, куда меня первоначально и направили. С ощущением, что здесь была замешана какая-то тайна, покрытая мраком, я продолжил свой путь; обернувшись, я произнес еще несколько фраз и спросил уже по-английски, не затруднит ли его продолжить общение на этом языке. Я прошел уже половину зала, как вдруг моим глазам предстало следующее чудо той ночи. Это была молодая красавица в темно-красном платье с такими вот… ну, я не знаю, как это точно называется…

Сэр Герберт, вы, кажется, вздрогнули при упоминании этой юной особы. Постараюсь быть предельно точным, поскольку эта подробность может иметь первостепенное значение. Если смотреть в глубину музея, прямо по центру будет широкая лестница из белого мрамора. По обеим ее сторонам располагаются дверные проемы: проход налево и проход направо. Кажется, я тогда открыл левую дверь. Из-за нее появилась молодая особа в красном платье, обладающая, как бы это сказать, большим обаянием. Все, кого я повстречал той ночью в музее, по-своему удивили меня в известной степени, однако эта юная особа, хотя и сама, кажется, удивилась, была столь отрешенной, будто бы и не замечала меня. Она обернулась и взбежала по лестнице в зал на верхнем этаже, где и скрылась из виду. Замечу, что откуда-то сверху, откуда точно, сказать не могу, доносились такие звуки, словно кто-то забивал гвозди в дерево.

Но у меня не было времени раздумывать над этим. Я стоял у подножия лестницы, и справа от меня была распахнута дверь в комнату с надписью: «Хранитель»; и вот наконец, испытав, признаюсь, невообразимое облегчение, я увидел хозяина.

Несмотря на то что я никогда прежде не видел фотографий мистера Уэйда, все, кто когда-либо описывал мне его, отмечали две черты в его внешности: приземистый рост и длинные седые усы. К приземистому росту (который мне и раньше приходилось видеть) и к длинным усам (которые мне также уже приходилось встречать) я был готов, но вот к чему я не был готов, так это к пышным белым бакенбардам, которые спускались чуть ли не до груди, придавая ему впечатляющий и даже почтенный вид. Эти седые усы и бакенбарды обрамляли увядшее от старости лицо, однако взгляд его карих глаз, осматривавших меня с головы до ног, был острым и живым. На самом деле уравновешенность и достоинство, с которыми он смотрел на меня, придавали ему сходства с королем Лиром в исполнении сэра Генри Ирвинга[8]. Но тут этот солидный господин задумчиво потянулся к карману и достал оттуда губную гармошку… да, сэр Герберт, губную гармошку, он приложил ее к губам и вдумчиво принялся выполнять упражнение, которое, если не ошибаюсь, называется «гамма», что привело меня в полное оцепенение.

И вот опять, сэр Герберт, я заметил, как вы едва не подпрыгнули при упоминании губной гармошки. И если слух меня не подводит, вы произнесли при этом: «Джерри». Я догадываюсь, к чему это все ведет, поскольку мне известно, что Скотленд-Ярд располагает списком всех этих отпетых негодяев с их особыми приметами. И вот вы можете с ходу назвать этого человека, опираясь на его слабость к игре на губной гармошке, которую он взял с собой на ограбление или же убийство, прямо как доктор Кьянти в «Кинжале судьбы» (ох, до меня это не сразу дошло), игравший на тромбоне. Но к сожалению, в тот момент я еще не понял, что попал в логово преступников. Увы, сэр, зная о чудаковатом нраве мистера Уэйда, я предположил, что игра на губной гармошке – это отдушина, у каждого человека, перегруженного интеллектуальным трудом, есть что-то подобное, вот, например, доктор Мактавиш, университетский профессор, ученый, во всех смыслах примерный человек, обожает ходить на кинопоказы и во весь голос хохочет, когда на экране кому-то запускают тортом в лицо. Так что я не придал особенного значения даже тому, что хозяин обратился ко мне довольно неучтиво.

– Вы опоздали, – сказал он и ткнул в мою сторону губной гармошкой. – Будем и дальше за разговорами прохлаждаться? У нас тьма работы. Вы опоздали, черт возьми, всего полчаса осталось. Заходите. Ну же, быстрее!

Теперь он выказывал явные признаки нетерпения, это представлялось неуместным и даже грубым. Он проскользнул в кабинет хранителя передо мной с прытью, удивительной для его возраста.

– Мне ужасно жаль, мистер Уэйд, – несколько отрывисто сказал я ему, – если моя легкая непунктуальность причинила вам какие-то неудобства. Я надеялся, что наша первая встреча пройдет в более дружеской атмосфере.

Со все той же прытью, бормоча что-то себе под нос, он пересек комнату и уселся за большой стол. На столе я заметил раскрытую книжку, сбоку от нее была пепельница, набитая окурками, на краю которой все еще дымилась сигарета. Подхватив эту сигарету и сунув себе в рот в опасной близости от своих внушительных усов, он провел пальцем по книжной странице.

– Да-да-да, – сказал он, – я не хотел вам грубить, но дело должно пройти как по маслу.

Но и тогда зловещий смысл этого слова «дело» не дошел до моего сознания, ибо хозяин, вперив в меня суровый и даже ужасающий взгляд, вдруг воскликнул по-арабски:

– Йа онбаши ирга энте бид-деуртена! Я ва кул лил-юзбаши хикнадар эль-имдадия йеги хена билгар!

И если слух не подвел меня в тот момент, это означало: «Галопом назад, капрал! И скажи капитану поддержки, чтобы мчал сюда рысью!» Все, что я мог, – это уставиться на него в ответ.

– Уважаемый сэр, – сказал я ему, – кажется, у вас сложилось какое-то неверное впечатление. Я не военный и никогда прежде не…

– Ай, не та страница! – выпалил этот чудак. Он перелистнул страницу, злобно пыхтя сигаретой. – Чертова грамматика… – прошу прощения, сэр Герберт, но я должен быть точным, сколь бы неприятно это ни было, – чертова грамматика, никакого от нее толку. Спешиться, открыть огонь! Перегруппироваться, прикрыть левый фланг второго эскадрона! Нет, так не пойдет. Энергично и духоподъемно, конечно, но в простую светскую беседу такое не ввернешь. А, вот оно что! – закончив бормотать что-то себе под нос, он вновь вперил в меня свой пронизывающий взгляд и спросил по-арабски: – Скажи, друг мой, а не знаешь ли ты лавку кузнеца Хассана, что возле полицейского участка, которую ограбили той ночью? Отвечай по-английски.

На секунду мне показалось, что я ухватил проблеск смысла в происходящем.

– Это потому, что вас ограбили, мистер Уэйд? – спросил я его. – Поэтому вы так возбуждены и встревожены? Если так, то могу вас понять. Лавка кузнеца Хассана в каком городе?

– Не важно, плевать на город, – несколько раздраженно заявил хозяин. – Смысл вот в чем: вы поняли, что я сказал? Вот и славно. Ладно, Сэм уже вас проверил, Сэм там изображает персидского шаха в шапке из мюзик-холла, вы с ним говорили перед тем, как зайти сюда, а Сэм только так болтает по-арабски. Таким образом, могу вас заверить со всей торжественностью, что у меня тут все чики-пики.

Сэр Герберт, я приложил все возможные усилия к тому, чтобы процитировать в точности тот нелепый словесный поток, который с жутковатой веселостью изливался из уст этого почтенного ученого. Это было как если бы ветхозаветный пророк ни с того ни с сего пустился плясать джигу. Все благоговение, которое я прежде испытывал, улетучилось, когда хозяин музея величественно поднялся из-за стола и, грохнув по нему кулаком, изрек следующее:

– Все в порядке, кроме одного! – проревел он. – Где ваши бакенбарды?

– Бакенбарды? – не веря своим ушам, произнес я.

– Да провались оно все сквозь землю, у вас должны быть бакенбарды! – крикнул он, теряя остатки терпения. – Ну какой, к черту, востоковед без бакенбардов? Боже ты мой, даже у старика из Британского музея они до колен висят. Положа руку на сердце, вам скажу, Лоутон[9], мальчик мой, вы второго такого бобра только в Уипснейдском зоопарке и найдете.

– Н-но у меня нет бакенбардов.

– Да вижу я, – терпеливо согласился хозяин. – Об этом я вам и твержу. У вас должны быть бакенбарды. Вот… – вдохновенно добавил он, – вот, возьмите мои!

Сэр Герберт, через несколько минут я исцелился от своей слепоты в отношении того, что затевалось в этом зловещем месте. Тогда же, в параличе всяческих эмоциональных и интеллектуальных сил, я заметил только, что хозяин музея потянулся руками к своим щекам. Он пересек кабинет и отворил дверь, которая, как я впоследствии понял, вела в небольшую уборную, смежную с кабинетом. Перед зеркалом на полке над раковиной он аккуратно открепил от щек и челюсти бакенбарды, которые держались на какой-то жидкой клейкой субстанции.

– Сидите ровно, – сказал он, – я вам их прицеплю. Легко и просто размочим заново эту штуку, и вот у нас снова самые лучшие бакенбарды, какие только может предложить театральный костюмер; сам Шерлок Холмс от настоящих не отличит… Так, для справки, сам я бы ни в жизни такое не нацепил, и изначально я был против этой идеи. Как вы понимаете, я должен сыграть старика Джеффа собственной персоной… в сегодняшнем деле, ну, потому что я его копия. Но нет же, Ринки Батлеру вечно неймется, и на тот случай, если жертва заподозрит, что я как-то слишком молодо выгляжу, он настоял на том, чтобы превратить меня в этот зародыш Санта-Клауса. У меня чертовски хороший парик, а? Вот, у вас будут бакенбарды, а я оставлю себе усы. Вам усы и не понадобятся. Конечно-конечно, вы человек опытный, мне вас и предупреждать не следует, чтоб не вздумали улыбаться, когда дело дойдет до убийства. Вот, прилепим бакенбарды, пока остальные не спустились. Они тем временем гроб подготовят.

Я сидел, застыв от ужаса. Без тени стыда признаю, сэр. Лишь тогда весь смысл происходящего начал доходить до моего разума, и я осознал то, что мне следовало осознать намного раньше, поскольку в «Кинжале судьбы» была практически точь-в-точь такая же ситуация. Без всякого святотатства я со всей твердостью заявляю, что эта книга была ниспослана мне самим Провидением. Пока мне были неясны все специфические подробности этой их конспирации, но одно было совершенно точно: музеем завладели негодяи, которые воспользовались отсутствием мистера Уэйда, чтобы главарь их шайки мог притвориться им (а это, как я помню, излюбленная стратегия злокозненного доктора Кьянти). Планировалось не только ограбить музей, но и убить какого-то несчастного, которого они туда заманили; либо по причине, связанной с самой бандой (может, он их предал), либо же из-за ценностей, которые он носит при себе (например, алмазы или рубины). На секунду мне стало дурно от мысли, что этой несчастной жертвой должен стать я, а целью злоумышленников – мое первое калькуттское издание тысяча восемьсот четырнадцатого года, которое я прижимал к груди.

Однако после недолгого раздумья я пришел к выводу, что это не так. Было ясно, что меня приняли за такого же отчаянного бандита со множеством кличек, поскольку хозяин, от шуточек которого у меня кровь стыла в жилах, обращался ко мне то как к Чарльзу Лоутону, то как к Уоллесу Бири[10], то как к Джорджу Арлиссу[11], и ирония из ироний состояла в том, что я – я! – в этом гнусном спектакле должен был сыграть ученого-востоковеда.

И что же мне оставалось делать? В ситуации смертельной опасности мне нужно было прорваться одним прыжком сквозь толпу этих головорезов и поднять их на уши? Можете догадаться, что это не возымело бы никакого эффекта. И более того! Сэр Герберт, я говорю вам это со стыдом, который странным образом перемежается во мне со смутной гордостью: в момент ужаса у меня возникло ощущение, доселе мне неведомое. Я почувствовал, что в моих венах течет и вскипает доселе дремавшая кровь горцев, пробудившаяся ото сна в минуту опасности. Мог ли я позволить этим злодеям ограбить мистера Уэйда и замучить ни в чем не повинного человека до смерти? Нет! Во имя небесного престола, нет! – взревел доктор Иллингворт; он вдруг вскочил с места и захлопал руками, как чайка крыльями. У меня на письменном столе стояла в рамке фотография жены, и один взмах его руки отправил ее в полет через весь кабинет. Он был так взбудоражен, что даже не извинился, но вот он взял себя в руки и сбавил тон. – Славно, славно, решил я. Я мог понаблюдать. Я мог выжидать. Я мог прикинуться этим злокозненным востоковедом. Как бы ни захлестывали меня эмоции, я мог забросать главаря хитроумными вопросами, пока не вытянул бы из него все подробности плана, прямо как ваш сотрудник из Скотленд-Ярда в «Кинжале судьбы», и тем временем я бы изловчился и разработал план того, как расстроить их гнусные замыслы. Хоть я и уделил столько времени описанию состояния своего ума в тот момент, все это было делом секунды. Главарь расхаживал по кабинету, дьявольски посмеиваясь (гладко выбритый подбородок при таких длинных усах придавал ему еще более злодейский вид), готовясь прикрепить к моему лицу накладные бакенбарды. Хоть я и противился этому всеми фибрами своей души, я не дрогнул и не выказал неудовольствия. Это чудовище, которое ехидно советовало мне не улыбаться, когда свершится убийство, это чудовище должно было поверить мне! Я опустился даже до того, чтобы похвалить свою новую внешность, глядя в зеркало, которое он принес из уборной и поставил на стол. Затем, мысленно готовя себя к этому нелегкому испытанию, я понизил голос до скрипучего шепота.

– Так и кого мы собираемся замочить, босс? – к своему вечному стыду, спросил пастор Эдинбургской пресвитерианской церкви, основанной Джоном Ноксом.

Глава одиннадцатая

Ужасный мистер Гейбл: как доктор Иллингворт Уильяма Уоллеса играл

Ну, друзья мои, посреди этого чокнутого бенефиса мне таки пришлось напоить старика Иллингворта во второй раз. Он явно в этом нуждался. И боже ты мой, я был от него в восторге! Казалось, даже стенографист едва сдерживался, чтоб не захлопать ему. Джерри Уэйд со своей компашкой, естественно, задумали очередной дурацкий розыгрыш. Но Иллингворт и понятия об этом не имел. Он-то решил, что оказался по меньшей мере в гнезде чикагской мафии. Ну так и что же? Из всех проповедников, когда-либо стоявших у церковной кафедры, этот старик был самым несуразным и путаным, однако же, когда дело запахло жареным, он вдруг проявил невиданные мужество и чутье истинного шотландского вождя при обороне заставы Как-бишь-ее-там. Немного погодя, переведя дух и ощупав свое лицо так, будто на нем все еще были пресловутые бакенбарды, Иллингворт продолжил:

– Сказав те слова, я заметил прелюбопытную перемену в выражении лица главаря, как будто он и сам обратил внимание на то, как преобразились мои манеры. И действительно, сидя перед зеркалом и наблюдая в нем свою бородатую физиономию, я выдал некое подобие коварной ухмылочки; выйди я с такой к прихожанам церкви, первые три скамьи обезумели бы от страха.

– Э, да вы малый с прибабахом, как я погляжу, – сказал он, глядя на меня с каким-то странным и даже жутким выражением лица. – Ну смотрите, у нас осталось минут пять. Остальные уже будут внизу, у гроба, и тогда мы в последний раз пройдемся по плану. Мистер… Кстати, а как вас зовут-то в самом деле?

– Уоллес Бири, – ответил я, наугад выбрав себе псевдоним.

Сэр Герберт, это вызвало в нем такой ужасающий гнев вперемешку с безнадежностью. Я понял, что, выражаясь языком того детективного журнала, он ожидал, что я, так сказать, «вскроюсь» или же выдам ему свое настоящее имя, и он понял, что я этого не сделал. На его лице отобразились все оттенки злобы, он замолотил кулаком по столу.

– Да конечно! – рявкнул он. – А я тогда Кларк Гейбл![12] Послушай-ка, а у вас в театральном агентстве у всех такое извращенное чувство юмора? Даже не знаю, что с тобой делать. У тебя ж рожа как у церковного старосты… как будто ты и в самом деле этот доктор Иллингворт…

Сами понимаете, у меня ум за разум зашел, когда он произнес мое имя, но, переборов это отупляющее чувство, я как можно увереннее ответил:

– О чем это вы?

– О том, что ты прямо вылитый доктор Уильям Августус Иллингворт, которого и должен изображать сегодня, – ответил доктор Гейбл. Его, кажется, поразила ужасная догадка. – Боже правый, только не говори, что Ринки Батлер… или Рональд Холмс? Ринки же должен был встретиться с тобой днем? Только не говори, что он не объяснил тебе, что надо делать.

Можете представить себе мое состояние в тот момент, даже если не брать в расчет вопиющую наглость, с которой они вмешали мое доброе имя в эти сатанинские происки; ибо теперь оказалось, что от меня требовалось изображать себя же. Однако это знание сообщило мне хладнокровие и силу для того коварного плана, который мне предстояло претворить в жизнь.

– Я знаю свою роль до запятой, братуха, – сообщил я ему. В той книге преступники часто использовали слово «братуха», и я решил, что оно прибавит моей речи правдоподобия. – Но для большей ясности, братуха, давай пройдемся по списку. Это самое… Скажем, кто будет жертвой?

Доктор Гейбл склонил голову, будто стараясь остыть.

– Ладно, это они тебя порекомендовали, – равнодушно заключил он, – полагаю, они свое дело знают. В любом случае, мне сказали, ты и сам наполовину перс, так что должен быть в курсе про все эти древние памятники, манускрипты и всякое такое. Смотри, ты будешь на переднем плане и вся говорильня на тебе; потому-то ни один из нас не мог бы за это взяться… а еще роль Сэма Бакстера, угрозы и поножовщина и далее по списку – его роль очень короткая. А теперь слушай внимательно. Жертвой будет человек по имени Грегори Маннеринг, и мы собираемся устроить ему небольшую проверку на смелость, о которой он так вопит на каждом углу.

– Он тоже из вашей шайки?

– Бьюсь об заклад, долго он в ней не задержится, – ответил доктор Гейбл с очередной дьявольской гримасой. – Я ничего против него не имею, но Сэм Бакстер, Ринки Батлер и Рон Холмс просто в бешенстве: он назвал Сэма обезьяной и сказал, что обезьяна по-арабски изъясняется грамотнее, а что он про остальных наговорил, я даже тебе повторять не хочу, и это притом, что он ни с кем из нас не успел познакомиться, кроме Рона. Потому-то они и я можем сыграть свои роли и он нас не узнает. Вот и поглядим, не оставит ли его отвага (с которой, по его словам, он похитил рубин со статуи богини Кали и оторвался от погони роя взбешенных жрецов), когда Сэм в образе персидского ассасина приставит к его печени ножик с ручкой из слоновой кости.

– Так у вас двойной мотив: ненависть и жажда наживы. И рубин вы, конечно, тоже получите? – сказал я с улыбочкой, от воспоминания о которой меня самого в дрожь бросает.

Он содрогнулся от хохота.

– О, несомненно, – заявил этот злодей и подмигнул мне. – Разумеется, а рубин мы найдем у него под шляпой, в пришитом к подкладке замшевом мешочке… Но то, чем мы заманили его сюда, к рубину не имеет никакого отношения. С рубином бы не сработало, он бы что-нибудь заподозрил.

– Ах да, – сказал я, поняв его хитроумный план. – Разумеется.

– Мы ему сказали, что старик Джефф (это я) тайно выкрал из иракского мавзолея саркофаг Зубейды, любимой жены Гарун аль-Рашида…

– Но доктор Гейбл! – запротестовал я. – Братуха, очевидно же, что…

– Погоди-ка. И вот Мириам не хотела заманивать его сюда (Мириам – это моя сестра), потому что она с ним помолвлена, а Сэм с Ринки так на нее насели, что она согласилась… поставить его в это положение, чтобы посмотреть, из какого он теста. – (Сэр Герберт, если б я не читал «Кинжал судьбы», такое вероломство женщины по отношению к возлюбленному было бы за гранью моего понимания, однако прекрасная полукровка Вонна Сен в пыточной поступила точь-в-точь так с доктором Кьянти. Но подумать только!) – План таков, – продолжал доктор Гейбл. – Он придет сюда в одиннадцать или чуть позже… совсем скоро. И он знает, что сюда должен явиться доктор Иллингворт (а это вы), чтобы встретиться со стариком, потому что и в газетах про это писали, и все выглядит правдоподобно. Рон Холмс сыграет моего партнера, и это тоже будет правдоподобно. Мириам будет играть себя, как и Харриет Кирктон. Сэм Бакстер (в роли Абу Обеида из Таифа, принца из дома Михранов, мы стащили ему костюм из Персидского зала) и Ринки Батлер (в роли полицейского) притаятся в засаде до нужного момента. В качестве саркофага Зубейды мы используем арабский сундук для серебра, бог с ней, с точностью, это все, что нам удалось найти. Все серебро, разумеется, из него заранее вынули…

– Разумеется, – насмешливо произнес я, чувствуя, как во мне вскипает ярость.

– Ну и куда же без истории о том, что на саркофаге лежит проклятье… Вообще-то, старик с этим чудаком Иллингвортом собирались изучать какой-то дурацкий манускрипт, но Маннеринг-то об этом не знает… Так вот, на саркофаге проклятье. Об этом-то, друг мой, вы и должны прочесть свою лекцию. Мол, кто до этого саркофага дотронется и потревожит священные кости, покоящиеся в нем, – говорил доктор Гейбл раскатистым замогильным голосом, устремив застывший взгляд куда-то в пространство, в этот момент я понял, что имею дело с безумцем, – тот лишится рук и ног своих. Затем лицо его будет обезображено девяноста четырьмя казнями… Это план Ринки Батлера, мы с ним тщательно выверили каждую мелочь в закрепленных за нами ролях. Ну что, сможешь вписаться в него?

– Ей-богу, впишусь как умею!

– Тогда ладненько. Кто же откроет саркофаг? Я не решаюсь. Ты тоже. Атмосфера накалена до предела. И тут отважный мистер Маннеринг вызывается потягаться с проклятием. Музыка, мягкий свет, – декламировал главарь как заведенный, нарезая круги у стола и размахивая руками. – И вот в Зале восьми райских садов раздается стук молотка по долоту. Саркофаг открыт, крышка сдвигается и – ва-а-а! Вдруг ты, и тут твой актерский талант должен раскрыться в полную мощь, ты резко меняешь образ. Отскакиваешь от собравшихся. И выхватываешь из кармана пистолет. Вот этот пистолет.

Он достал из собственного кармана автоматический пистолет, черный и весьма опасный на вид, и вложил мне его в руку.

– И вот ты вдруг показываешь свое истинное лицо. «Прочь! – кричишь ты. – Назад, паскудные богохульники! Клянусь душой своей покойной матери! – Ты же наполовину перс, да? – Клянусь светом звезд на небосклоне Ирака и великими ветрами пустыни! Кто дотронулся до этого саркофага…» – ну и так далее и тому подобное, ты свой текст знаешь. «Не так ли, мой принц?» – говоришь ты. И тут выходит Сэм Бакстер. Ха! Вся соль в атмосфере. «Так и есть, – говорит он. – Схватим же нечестивца».

Какая-то крупица его безумия, должно быть, передалась и мне. Мое горло сжалось, а сердце бешено заколотилось, что для человека в мои годы не предвещает ничего хорошего, но вместе с тем во мне бурлило и чувство безрассудного триумфа, ибо этот негодяй с морщинистым лицом и длинными усами, пребывающий в экстазе перед убийством, совершил роковую ошибку, точно доктор Кьянти. Он собственноручно дал мне заряженный револьвер, который в нужный час и должен обернуться его погибелью.

– Когда войдет полицейский, естественно, это будет один из нас, – продолжал он, – ты его пристрелишь. Дело будет происходить в дальней комнате, так что выстрела никто не услышит. Так вот…

Он остановился, заглядывая мне через плечо. Сэр Герберт, я в очередной раз могу лишь смиренно благодарить Провидение, которое, видимо, было на моей стороне и направляло меня с самого начала. Как я уже, кажется, упоминал, на столе передо мной стояло зеркало, в котором я мог видеть дверь за своей спиной. Эта дверь тихонько приоткрылась дюймов, наверное, на пять. В дверном проеме я увидел лицо молодого человека, который недоверчиво поглядывал на меня и жестами явно пытался привлечь внимание доктора Гейбла. По наружности вошедшего нельзя было сказать, что у него на уме: не грубое, даже приятное лицо, светлые волосы, большие очки в роговой оправе, похожие на те, что ношу я сам, но при этом он явно был крайне встревожен и растерян. Я наблюдал за пантомимой, которая разыгрывалась у меня за спиной. Он ткнул в мою сторону указательным пальцем, кивая, словно утка. А затем пожал плечами и, выпучив глаза настолько, насколько это было возможно, медленно покачал головой.

Меня раскрыли.

Каким образом мою личность могли раскрыть, мне было неизвестно, но вот она – страшная истина. Доктор Гейбл сообщил, что его сообщники, находившиеся наверху и трудившиеся над саркофагом, к моему ужасу, теперь должны были спуститься вниз и собраться у дверей. И даже тогда я не предался отчаянию, сэр, я не мог предаться отчаянию, хотя и ощущал те физические симптомы, что я описывал ранее, а перед глазами будто возникла пелена.

Я украдкой осмотрелся в кабинете. Выбраться из него можно было только тремя способами. Первый – через дверь в зал, снаружи которой, должно быть, собрались головорезы доктора Гейбла. Второй – в лифте в стене прямо позади меня, однако его дверцы были закрыты, а поверх них висела табличка с надписью: «Не работает». И наконец, третий – в уборной слева от меня, как я заметил, прямо над раковиной было окно, через которое, в случае если дело примет не просто плохой, а ужасный оборот, вполне можно было сбежать. Но был ли я готов малодушно бежать со своего Баннокберна[13], отступать с поля брани, в особенности посредством такого, если можно так сказать, неблагородного и даже порицаемого в обществе способа, как бегство через окно уборной? Нет! Пока я осматривался в кабинете, яркий цвет ковров словно придал мне мужества, и в моем сознании вспыхнули эти благородные и славные строки, которые вы, возможно, знаете:

Вы, кого водили в бой Брюс, Уоллес[14] за собой, – Вы врага ценой любой Отразить готовы[15].

И я поступил так, как поступил бы Уоллес. Помню, как аккуратно поместил в карман первое калькуттское издание, водрузил на голову цилиндр и пониже надвинул его на лоб. Я был твердо уверен в том, что головорезам доктора Гейбла нельзя было позволить войти в дверь: их было слишком много на меня одного; а если бы мне удалось отрезать их от главаря, он оказался бы в моей власти.

И вот, сэр Герберт, я вскочил.

Совершая этот рывок, взмахом руки я сбил зеркало со стола, прямо как в этот раз, когда я сбил с вашего стола фотографию вашей благоверной… Вот так! (Бах!) Не оттого, сэр Герберт, что в этом был какой-то практический смысл, но оттого, что в таком взвинченном эмоциональном состоянии я ощущал непреодолимую потребность сбить что-нибудь откуда-нибудь. В два прыжка я достиг двери, прежде чем головорезы доктора Гейбла успели ввалиться внутрь, и захлопнул ее перед носом у молодого человека в очках, повернул ключ в замке и с хладнокровной улыбкой обернулся к доктору Гейблу, направив пистолет ему прямо в сердце; возможно, Уоллес именно так и сделал бы.

– Эй, эй, эй! Что это все означает? – спросил доктор Гейбл.

Несмотря на то что я сохранял хладнокровие, какая-то необузданная сила внутри меня вложила мне в уста такие славные слова, которые никогда прежде не приходили мне в голову.

– Это означает, доктор Гейбл, – сказал я, – что игры кончились! Я детектив-инспектор Уоллес Бири, Скотленд-Ярд, и я задерживаю вас за покушение на убийство Грегори Маннеринга! Руки вверх!

Как же иррационален человеческий разум. Даже в минуту смертельной опасности, с седыми бакенбардами на щеках и залихватски заломленным цилиндром, что вовсе не пристало священнослужителю, даже тогда я не без горделивого трепета подумал о том, что сказали бы члены Женского общества взаимовыручки, увидев такого пастора. Я торжествовал еще сильнее, заметив лягушачье выражение лица доктора Гейбла, его глаза расширились чуть не до размера линз его собственных очков, поверх своих огромных седых усов он смотрел на меня со смесью страха и вины. Он сказал:

– Слушай, старина, у тебя что, совсем крыша потекла?

– Эти уловки вам не помогут, доктор Гейбл, – строго сказал я ему. – В камере у вас будет прекрасная возможность подумать над замыслом Провидения, благодаря которому был расстроен ваш план. Один шаг в сторону или звук, и я вышибу вам мозги!

– Совсем из ума выжил! – проревел доктор Гейбл, исступленно ударив кулаком по воздуху. – Он заряжен холостыми, тупой ты осел. Опусти ствол!

– Старый трюк, друг мой, – презрительно сообщил я ему. – Очень старый. А теперь отойди от телефона. Я собираюсь позвонить в Скотленд-Ярд и вызвать группу быстрого реагирования, ибо я дете…

– Знаю я, кто ты такой, – заявил доктор Гейбл, пыша неописуемой злобой. – Ты псих, сбежавший из палаты, каким-то образом пробравшийся сюда, и будь ты хоть актером студии «Парамаунт», сорвать отличный розыгрыш у тебя не выйдет!

И хотя к тому моменту я должен был быть готов к его следующему ходу, так как похожая ситуация была описана в детективном журнале, факт остается фактом: я не был к нему готов.

Если я все верно помню, я стоял на таком небольшом половичке, какие обычно стелют поверх ковров. С дьявольской быстротой доктор Гейбл присел, схватился за край половичка и с невероятной силой дернул за него…

У меня такое впечатление, что в момент, когда мои ботинки подлетели в воздух вместе с ногами, я, должно быть, со всей силы ударился головой о край стола позади меня. В ушах зазвенело и загудело, комната поплыла перед глазами, картинка побежала рябью, то сжимаясь, то растягиваясь, словно отражение на поверхности воды. И хотя я все еще продолжал смутно осознавать происходящее вокруг, я так и остался лежать на спине, не в силах пошевелиться.

В столь унизительном положении, которое мне не позволяла превозмочь слабость плоти, как я уже говорил, я все еще осознавал, что происходило вокруг. И вот я видел, как доктор Гейбл в мольбе воздел руки к потолку, восклицая: «Ну и что прикажете мне делать с этим психом?» В бесстрастном оцепенении я мог даже проследить его логическую цепочку. Он взглянул в сторону уборной, затем в сторону лифта, на котором, как мне сейчас смутно припомнилось, была железная щеколда. У меня в голове прогудело: лучшей временной темницы и сыскать нельзя, чем сломанный стальной лифт, встроенный в стену, который еще и можно запереть снаружи. Я пытался оказывать сопротивление, слабо бороться, бормотал что-то нечленораздельное, чувствуя, как меня, лежащего на спине, тащат на коврике. После чего доктор Гейбл раскрыл дверцы лифта и впихнул меня внутрь. Когда же дверцы захлопнулись, а щеколда была задвинута, мой разум прояснился, затем пришел шок от того, в каком позорном положении я оказался. Голова кружилась, меня вело, но мне удалось подняться на ноги, боль, вызванная ударом лодыжки о пустой деревянный ящик во тьме лифта, также помогла мне прийти в себя.

В каждой дверце лифта было по окошку с толстым стеклом примерно в фут величиной. Прижавшись щекой к стеклу, я отлично видел комнату. Раз уж плохое положение дел превратилось в ужасное, я мог бы поднапрячься и выбить это толстое стекло кулаком, но в ту минуту вернее всего было бы поднакопить сил до тех пор, пока тошнота совсем не пройдет. Так что я наблюдал за первыми действиями доктора Гейбла после того, как он запер меня в лифте: он подбежал к двери, которую я ранее запер, и отворил ее. Оттуда в комнату влетел светловолосый молодой человек в очках, с которым доктор Гейбл горячечно заговорил, оба по нескольку раз указали в сторону лифта какими-то неясными жестами. К сожалению, стальные стены лифта не позволили мне разобрать слова. Все, что мне оставалось, – это закипать от бесплодного гнева, униженно выглядывая наружу, как какая-то зверушка в вольере зоопарка. Я понял, что молодой человек в очках, видимо, пытался убедить доктора Гейбла выйти из кабинета и поговорить с кем-то, кто находился в зале. Затем оба направились к двери, как вдруг на меня снизошло вдохновение.

В задней стенке лифта, так сказать в стенке, параллельной залу снаружи, я заметил проблеск света во тьме и понял, что свет проникает сквозь вентиляционную решетку или какую-то сетку, находящуюся под потолком лифта. О вдохновение! Если бы я мог добраться до этой решетки, мне открылся бы вид на то, что происходило в зале снаружи, и также я мог бы все слышать. Несмотря на свой внушительный рост, я оказался недостаточно высок для того, чтобы дотянуться до нее; однако деревянный ящик упростил бы эту задачу для кого угодно.

Вмиг я вскочил на ящик, прижался носом к решетке и теперь, если повертеть головой, мог видеть практически весь зал.

На этом месте доктор Иллингворт остановился, с трудом переводя дыхание. В первый раз с тех пор, как старик начал свой рассказ, его лицо как-то странно изменилось в цвете.

– С этого-то наблюдательного поста, сэр Герберт, – сказал он мне, – я и увидел, как произошло убийство.

Глава двенадцатая

Вид из лифта: как доктор Иллингворт дьявола играл

И лишь тогда, лишь тогда мы стали приближаться к сути дела! К месту, где собака была зарыта. Но после всего этого потока сознания, который я уже выслушал, мне не хотелось обрывать рассказ старика и просить его быть кратким, ведь он умел подмечать детали. Он и сам как будто ощутил перемену атмосферы вокруг, хотя и не понимал, в чем причина.

Это уже была не игра, теперь речь шла об убийстве. И поскольку Иллингворт изначально ожидал, что оно произойдет, его память работала, словно кинокамера, фиксируя все, что он видел и слышал.

Он сидел у меня за столом и машинально пытался курить уже истлевшую до окурка сигару, лицо его было серым и уставшим. И тем не менее он продолжал свой рассказ хриплым, как у ворона, голосом.

– Я прекрасно понимаю, – сказал он, вытирая лоб, – что на этом этапе вы хотите от меня максимальной точности, так что я постараюсь ее соблюсти. Первое, что мне удалось разглядеть со своего наблюдательного поста, были мраморные колонны, стоящие примерно в десяти футах друг от друга по эту сторону стены. За ними я смог различить обширное пустое пространство в центре зала и другой ряд колонн на противоположной его стороне, а уже за ними – ряд повозок. Справа от меня шла та лестница в глубине зала; крепко прижавшись щекой к решетке вентиляции и глядя налево, я мог рассмотреть даже кусочек бронзовых входных дверей. У этих-то дверей и собралась шепчущаяся толпа. Среди них были злокозненный сторож Пруэн, пухленькая девушка в красном платье, которую я повстречал до этого, а еще стройная блондинка, ее я раньше не видел. Одна из них, должно быть, была Мириам, вероломная предательница своего возлюбленного, а другая – Харриет, о которой говорил доктор Гейбл. И наконец, среди них был и тот злодей, которому надлежало изображать принца Мирханского; уже облаченный в похищенный костюм, он яростно жестикулировал. В этом невыразимо ужасном месте, залитом искусственным бледно-голубым лунным светом, даже шепот разлетался эхом.

Дверь в кабинете хранителя отворилась; доктор Гейбл и светловолосый молодой человек вышли наружу, и я наконец-то мог слышать, о чем они говорят. Их разговор показался мне совершенно нелепым и даже абсурдным, однако же я цитирую его дословно и могу поручиться за точность своих слов, поскольку находился едва ли в десяти футах от них.

– Да не может же он и впрямь быть Иллингвортом! – понизив голос, возражал доктор Гейбл, готовый сорваться на визг. – К чертям это все, Рон, говорю тебе, он какой-то псих! Он назвался Уоллесом Бири из Скотленд-Ярда и все напевал про Брюса с Уоллесом и бои!

(Вот очередной пример того, на какие удивительные фокусы способен человеческий разум, за скобками могу добавить, что не припомню того, чтобы цитировал при нем этих звучных строк Роберта Бёрнса.)

– Все, нам крышка, – запричитал его собеседник; я уже вычислил, что это был матерый жулик Холмс, секретарь, предавший своего начальника. – Иди наверх, поговори с Пруэном. Он все это время стоял у дверей. Ему же сразу показалось, что этот субчик какой-то странный. Тем более что минут через десять после того, как явился этот Иллингворт, или кто бы он там ни был, пришел настоящий актер из театрального агентства.

Доктор Гейбл просто как с цепи сорвался.

– Ну так почему Пруэн молчал-то, почему он нас не предупредил?! – воскликнул он. – И где теперь этот настоящий актер? Он ко мне не заходил. Где он?

– Я не знаю! И никто, кажется, не знает! – ответил Холмс. – Пруэн не посмел покинуть пост у дверей на тот случай, если неожиданно нагрянет Маннеринг. К тому же актер здесь появился только минут пять назад или около того, и Пруэн недотумкал, что к чему, пока не встретил его. Он не посмел оставить пост; я спустился сразу после этого, Пруэн мне все рассказал, и я побежал к тебе… Слушай, Джерри, чего мы тут стоим-то? Бога ради, давай вернемся туда, вытащим Иллингворта из лифта, извинимся и попробуем его успокоить! Если можно было бы вернуть время назад, я б ни за что на это не согласился. Если старик когда-нибудь узнает, я останусь без работы… и с Сэмом в миссии после такого просто считаться перестанут, ну ты знаешь же этого Аббсли, да и тебя из дома вышвырнут, это уже не говоря о том, что будет с Мириам. Надо это все как-то замять.

В самом деле, более чем странно было слышать такое от члена банды, он говорил так рассудительно и хладнокровно, что у меня ум за разум зашел. Был ли он наименее кровожадным из всей бандитской шайки, или же здесь имела место какая-то ошибка? Но у меня не было времени размышлять обо всех этих хитросплетениях судьбы, ведь перс-самозванец Бакстер отделился от толпы перед дверями и уже спешил к парочке, стоявшей под решеткой вентиляции. По пути сюда ему пришлось проследовать мимо ряда витрин, в которых было выложено великое разнообразие всякого оружия, затем же его путь лежал мимо пяти повозок, выставленных у противоположной стены зала. Минуя огромную черную повозку с крытым верхом, каких я прежде никогда не видел, он, кажется, бросил взгляд на пол куда-то позади нее. Он пригнулся, пролез под повозкой и, так как прямо там находилась колонна, исчез из виду на несколько секунд, а затем снова появился, держа на ладони нечто маленькое и темное; с такого расстояния я не смог разглядеть, что это было, хотя Господь и одарил меня чрезвычайно острым зрением. Как я уже говорил, все это происходило одновременно с беседой двух сообщников под вентиляционной решеткой, и позволю себе добавить, что ни моя головная боль, ни боль от перенесенного мною унижения нимало не успокоились от того, каким тоном обо мне отзывался доктор Гейбл.

– Так, боюсь, что все придется отменять, – сказал доктор Гейбл. – Уже почти одиннадцать, у нас вообще ничего не готово, в лифте сидит какой-то псих, а теперь, видимо, еще и актер из агентства «Брейнерд» явился… О боже!

В этот момент тот самый Бакстер, одетый в синюю вышитую тунику, брызжа слюной, подошел к собравшимся. Я успел заметить, что его лицо искусственно затемнили (у него была привычка постоянно прикасаться к нему и водить рукой по щекам, словно умывающийся кот), и по спутанности и растрепанности волос я понял, что под овчинной шапкой на нем был черный парик. Все его брюзжание состояло теперь из поочередных «слышите» и «черт побери». Честно признаться, вдобавок к ужасу от ситуации, в которой я оказался, на меня нахлынула волна изумления, ведь вероломный заговор этой шайки теперь начал казаться мне проделкой хулиганистых школьников.

– Нет, ничего мы не отменяем, – огрызнулся Бакстер. – Кто сказал? На попятную мы уже не пойдем. – Когда же доктор Гейбл стал объяснять ему положение дел, Бакстер оборвал его: – Ты прямо как девицы наверху говоришь. Пусть этот зануда, кто б он там ни был, еще в лифте посидит. Так даже лучше будет. Можно спустить его с цепи в подходящий момент и выпихнуть к Маннерингу для пущего эффекта… Я вот что хочу знать: где актер, которого мы вызвали? Пруэн сказал, что он зашел в музей, он же не мог раствориться в воздухе, как привидение, ну разве что улизнул через черный ход. В любом случае что за ерунда здесь творится? Смотрите!

Он протянул на руке вещицу, которую, видимо, подобрал по дороге сюда, и, едва держась за выступ под решеткой, я увидел, что это был какой-то комок волос или шерсти, вырезанный в форме усов.

– Я эту штуку по всему музею обыскался, – сказал Бакстер. – Ринки все твердил, что я непременно должен их нацепить. Он просто повернулся на всяких усах и париках. И вот я нашел это на полу. Едем дальше… Где мой кинжал? Его я тоже никак не могу найти. Как мне, черт побери, играть свою роль без кинжала? Это же самое важное во всем деле! Рон, ты же у нас отвечаешь за реквизит, где мой кинжал?

– Ни малейшего понятия не имею, где твой кинжал, – ответил Холмс, сжимая челюсти, прямо как мой друг мистер Мердок в своих чревовещательных номерах на церковных праздниках. – Я открыл витрину и выложил его на лестнице прямо у тебя под носом. Тебе в голову не приходило, что могут быть вещи поважнее, чем поиски твоего кинжала? Прямо сейчас… Сэм!

Выругавшись, Бакстер обернулся и поспешил обратно в переднюю часть музея. Двое других, все еще переговариваясь, последовали за ним, и я, вытягиваясь как мог, старался уследить за ними взглядом. Не могу сказать отчего, но я потерял равновесие. Со мной такое случается (так говорит моя жена, она частенько пеняет на всякие незначительные поломки в доме), стоит мне задуматься, и ноги перестают меня держать, хотя я склонен полагать, что в данном случае дело было отчасти и в картине, которую я в тот момент наблюдал. Как бы то ни было, я слишком сильно наклонился вперед, и ящик выскочил из-под моих ног, от падения меня спасло лишь то, что я ухватился обеими руками за выступ под вентиляционным отверстием и спрыгнул. И вновь, сэр, Провидение выбило ящик из-под моих ног. В неустанных попытках установить ящик на место я наткнулся пальцами на нечто холодное; на ощупь я вмиг определил: это было лезвие топорика, лежавшего на полу лифта. Я едва не вскрикнул от радости, когда наткнулся на него, потому как от физической боли и боли от перенесенного унижения мои нервы были в столь натянутом состоянии, что сердце просто разрывалось от желания сразиться с этими злодеями. И признаю без тени стыда, на мои глаза едва не навернулись слезы. Вооружившись этим топориком, словно индейский воин с улиц Майами, я мог бы, наверное, бросить вызов своим врагам и ответить им на языке непокорных семинолов[16]:

Пусть горят ваши сердца – я колен не преклоню! Рук, что свободу обрели, вновь не сковать врагу;

Грома раскатом шлю песни свои, И где слышат их, там бьют молнии![17]

Нет-нет, сэр Герберт, ни к чему подталкивать меня к продолжению повествования. Этими строками я… тяну время лишь потому, что… мне неприятно вспоминать о том, что я увидел, вновь взобравшись на ящик. Поверьте мне, это была квинтэссенция ужаса, однако позвольте мне описать все настолько прозаично, насколько это возможно.

Как я уже упоминал, мне открывался вид на противоположную сторону зала, где располагался ряд повозок. Напротив, несколько под углом, но не настолько далеко, чтобы не попадать в мое поле зрения, находилась гигантская черная повозка, о которой я уже вам рассказывал. Все члены банды, которых я прежде видел, собрались в передней части зала, возле двери с надписью «Персидский зал»; они стояли с другой стороны, в начале того ряда повозок, и не могли видеть того, что видел я. До меня доносилось приглушенное эхо их бормотания и болтовни, но я их не слушал. Ведь дверца той черной повозки начала медленно открываться.

У меня на глазах, в этом синеватом лунном сиянии, стала открываться дверца повозки. Она была настолько большой, что внутри ее человек мог бы стоять в полный рост, и человек внутри таки стоял, слегка нагнувшись и уставившись на какую-то глыбу у своих ног, правой рукой он приоткрыл дверцу пошире, чтобы впустить внутрь больше света. Этот человек был одет в форму констебля; первым делом я подумал, что наконец явилась полиция, но тут же вспомнил, как главарь рассказывал, что один из членов его банды вырядился в полицейскую форму. Ногой придерживая дверь открытой, он наклонился и мощными рывками принялся поднимать с пола ту глыбу. И тут я увидел голову и понял, что это тело человека; ряженый полицейский подхватил тело под руки и потянул его наверх. И вот, поддерживая тело одной рукой, он взял его за затылок, видимо за волосы или шляпу (на нем был плотно надвинутый цилиндр), и повернул его голову, чтобы рассмотреть лицо.

Мертвое лицо, сэр Герберт, оно смотрело на меня через весь зал широко распахнутыми глазами, заплывшими белесой пеленой. Он был бородатым, его рот открылся. Черное пальто на мертвеце было расстегнуто, и я видел, что из груди у него торчит нечто светлое, напоминающее по виду слоновую кость. И тут я все понял.

В этот момент в другом конце музея раздался пронзительный голос блондинки. Из передней части зала она не могла видеть того ужаса, который творился в повозке. Блондинка звала ряженого констебля, обращаясь к нему «дорогой», и эта нежность в присутствии мертвеца производила леденящий душу эффект. Она спрашивала, чего это он «ушел скакать по повозкам в такое-то время».

Он тут же среагировал, и по его реакции я понял, что он виновен. Все еще придерживая тело одной рукой, он соскочил с повозки в мою сторону, затем другой рукой он захлопнул дверь прямо перед лицом трупа. Признаюсь, я вздрогнул от оглушительного стука, с которым захлопнулась дверца повозки, она будто ударилась о голову мертвеца, который пытался выбраться наружу, я вздрогнул вновь, услышав ласковый ответ «констебля», который эхом отразился от музейных сводов.

– Все в порядке! – крикнул он. – Я оставил свою дубинку в одной из повозок, вот и все. Все в порядке, правда, нам надо сматываться отсюда, и как можно скорее. Концерт, кажется, сорван, так чего нам тут торчать? Девчонки, давайте вас куда-нибудь подбросим, а нам с Джерри, Сэмом и Роном надо еще кое о чем поболтать.

Бакстер направился по центральному проходу.

– Что значит «сматываться»? – спросил он. – Все же в порядке, да?

– Да, да!.. – крикнул тот в ответ с натянутой улыбкой, как вдруг обернулся, поднял взгляд и посмотрел через весь зал прямо мне в глаза.

Отверстия в решетке вентиляции, конечно, находились очень близко друг к другу, но было совершенно невозможно разглядеть сквозь нее мои черты; хотя и смутного силуэта головы было достаточно. Я еще не скоро забуду вид этой неподвижной фигуры в полицейской форме и шлеме, отбрасывающей синеватую тень на белый мраморный пол среди призрачных колонн. И хотя его глаза скрывала тень от шлема, казалось, они сверкали, бегая из стороны в сторону; я увидел движущуюся вниз по его щеке сверкающую точку, это была капля пота, выкатившаяся из-под шлема.

– Кто это там в лифте? – спросил он.

– Это узник Джерри, сидит за решеткой в темнице сырой, – хихикнула блондинка. – А что?

– Хочу с ним побеседовать, – ответил «полицейский».

Еще до того, как он успел заговорить, я стал действовать, повинуясь какому-то безумному импульсу, и даже сейчас ни капли об этом не сожалею. Спрыгнув с ящика, я стал бить топориком по окошку в дверце. От первого удара стекло треснуло, от второго и третьего – вылетело из рамы, так что я смог просунуть туда руку и нащупать снаружи щеколду. Как только я это сделал, то услышал звериный рев Холмса, вызванный, очевидно, звуком разбивающегося стекла: «Он сбегает!» И вскоре фальшивый констебль заорал более низким голосом: «Надо его остановить, предупреждаю вас! Вы не знаете зачем, и даже не спрашивайте, но у нас будут большие неприятности, если он выберется и притащит сюда полицию».

Эти слова побудили меня приложить еще больше усилий, я ощутил даже какой-то первобытный восторг, особенно когда услышал, как они со всех ног несутся в кабинет. Отворив двери лифта, я выбросил топорик, потому как теперь у меня была лишь одна цель, и ринулся к двери, чтобы успеть запереть ее до того, как они до нее доберутся. И, о да, я был на коне! Уже когда волна топота приблизилась, я повернул ключ в замке и прислонился к двери с затуманенным взором, но полный непоколебимой решимости. Теперь вопросы собственного достоинства следовало отложить на потом. Твердым шагом я прошел в уборную и обнаружил, что на раковину вполне можно забраться (хотя изогнутая поверхность гладкого фарфора и не позволяла твердо стоять на ногах), взгромоздиться оттуда на подоконник и вытолкнуть оконную створку. Падение с такой высоты не представляло большой опасности, к тому же моему успешному побегу способствовало и то, что слева от окна проходила прочная водосточная труба из какого-то рыже-коричневого металла. Я, конечно, не самый сильный человек, но вопли за спиной подстегнули меня к действию.

И хотя дверь все еще была заперта и не пропускала звук, я слышал их приглушенные голоса через вентиляцию, ведь двери лифта оставались открытыми.

– Он отсюда не уйдет, – прозвучал голос доктора Гейбла.

– А я тебе говорю, уйдет! – проревел в ответ голос ряженого констебля. – Он может вылезти из окна в уборной. Не спорьте, давайте наружу и перехватите его у черного хода, а не то туши свет! Я прикрою спереди.

Иного стимула для этого дикого спуска по трубе мне и не потребовалось. Я очутился в саду или на заднем дворе, обнесенном высокими стенами, но благословенный лунный свет озарил его для меня и показал мне железные ворота с прутьями в дальней стене. Я побежал туда и протянул к ним руки в мольбе об избавлении. Но ворота оказались заперты.

Позади меня раздавался треск. На фоне черного силуэта музея из открытой двери по тропинке растянулась полоска света. Теперь мой цветущий оазис обернулся жестокими зыбучими песками, и единственным, о чем я мог думать, было то, как скрыться от этого света, ибо мои преследователи собирались схватить меня во дворе. Как только они двинулись по тропинке в сторону дальних ворот, я пригнулся к земле, не имея никакого четкого плана, что делать дальше. Будучи на значительном расстоянии от них, я обнаружил кое-что еще: рукой я нащупал какую-то железную скобу или шип, в стене торчало несколько таких шипов, образующих подобие лестницы.

Я не помню, как взбирался по этой лестнице, я лишь чувствовал, что по ту сторону меня ждет свобода. Но продлилась она недолго. Ибо стоило мне, едва дыша, взобраться на стену, как мне в глаза ударил яркий свет. Я разглядел внизу силуэт ненавистного полицейского шлема, там стоял мой враг, фальшивый констебль. Он что-то произнес, но мой разум находился в таком раздрае, что я ничего не запомнил, ибо в моих ушах все еще стоял его крик: «Я прикрою спереди!»

Не зря говорят, что нет ярости сильнее, чем ярость загнанного в угол. А я был загнан в угол, и в тот момент я просто взорвался. Выбор был такой: или он, или я, и я был готов или в одиночку схватить убийцу, или погибнуть. Я не буду долго останавливаться на последующих событиях, в ходе которых я в приступе безумия бросился на него со стены. Перед тем как я лишился чувств от удара, лишь одна мысль терзала меня, а именно что я, священнослужитель, только что зверски напал на ни в чем не повинного человека.

Доктор Иллингворт горестно опустил голову, закрыл лицо руками и надолго замолчал. Тут я вставил свою ремарку:

– Но что было дальше, доктор? Это же еще не конец, правда?

– Это все, о чем я могу сколько-нибудь связно вам поведать, – сказал он и вздрогнул, – это… в двух словах, это конец. Затем были вспышки, блики и чернота.

– Тем не менее в своем письме вы упоминали угольную яму…

– Угольная яма! – воскликнул он так, будто я ткнул его в бок булавкой. – Всемилостивые Небеса, угольная яма! Это я!.. Что ж, смею сказать, сэр Герберт, чудесно, что вы располагаете хоть какой-то информацией о туманном периоде с одиннадцати до половины двенадцатого, хотя я сам ничего понять не могу! Раз они были преступниками, а ничто на свете не переубедит меня в этом, то почему не убили меня, когда я был полностью в их власти? Правда заключается в том, что я ничего не помню об угольной яме. А стало быть… Следующим, что я могу припомнить со всей четкостью, было ощущение, что я трясусь из стороны в сторону в каком-то автомобиле, голова при этом у меня просто раскалывалась, а в глаза то и дело бил мерцающий свет. Насколько я смог понять, это был тесный салон такси. Я ощутил резкий запах спирта, который исходил, по всей видимости, от моей собственной одежды, возле меня сидела какая-то черная фигура и прижимала бутылку к моему рту. Слабым голосом я спросил, где нахожусь.

– Хаммерсмит-Бридж, – ответил неясный голос. – Мы доехали аж до Слау, потребовалось больше часа, чтобы привести вас в чувство. Слава богу, вам лучше! Не волнуйтесь, все хорошо. Таксист думает, что вы пьяны.

Несмотря на боль и мглу перед глазами, я попытался выпрямиться и с усилием сложил руки на груди, ведь мне был знаком этот голос.

– Если вам предстоят еще убийства сегодняшней ночью, – обратился я к ряженому полицейскому, и собственный голос показался мне каким-то далеким, – то давайте уже. Ваша взяла.

– Никто не собирается вас убивать, доктор Иллингворт! – прокричал этот Батлер мне прямо в ухо с такой силой, что у меня чуть голова не лопнула. – Да, мне известно ваше имя; мы нашли визитную карточку у вас в кармане, когда вытаскивали вас из угольной ямы. Доктор Иллингворт! Вы меня слышите? Мы обязаны извиниться перед вами, стоя на коленях. Произошла чудовищная ошибка, только и всего. Потому-то я и хотел остаться с вами наедине и все объяснить, я уговорил остальных позволить мне отвезти вас домой. Они пока не знают того… того, что мы с вами знаем… о том теле.

Я не уверен, что именно он говорил дальше, он болтал без умолку. Тряска такси, мерцающие огни и тошнота не позволяли мне сконцентрироваться ни на чем; в тот момент (вы хотели правды, сэр Герберт, пусть даже и самой позорной) я помню, что меня, прошу прощения, кошмарно вырвало прямо в окно. И все-таки я кое-что уловил из того, что он мне рассказывал, поскольку находился в смутном недоумении, что же произошло после моей встречи с полицейским.

– Я лишь дюйма на три успел открыть парадные двери и увидел, как вы оттуда сиганули на копа, – сообщил он мне. – Невозможно было выйти наружу и забрать вас. Вы спрыгнули как раз туда, где, как мне было известно, находилось отверстие угольной ямы. Раз уж полицейский отправился за подмогой, я сообразил, что можно вас туда затащить. Мы с Сэмом отправились в подвал. Констебль уже стал уходить, а вы лежали почти на краю ямы; мы и затащили вас внутрь, он ничего не увидел, вы ведь разбили его фонарь…

И так продолжалось всю обратную дорогу до Лондона. Помню, что один раз я набрался храбрости и назвал его убийцей. Он поклялся мне, что не имеет никакого отношения к этому ужасному делу, но мне было никак не уследить за логикой его аргументации. Похоже, что она заключалась главным образом в мольбе скрыть имена его сообщников, в особенности женщин. Из всей этой беспорядочной болтовни мне вспоминается одно жуткое замечание.

– Смотрите, вот как я поступлю, – сказал он. – Это все моя вина, мне эта свинья Маннеринг не пришелся по душе, как и его высказывания о моих друзьях. Если дадите мне слово джентльмена и проповедника, что будете молчать о том, что были в музее сегодня ночью, клянусь честью, я сам пойду завтра в Скотленд-Ярд и сознаюсь в том, что убил того парня из повозки. Есть свои причины, почему никого из них нельзя в это впутывать.

Я сказал ему, что не могу сделать того, о чем он меня просит, и я помню, как побледнело его лицо в свете мелькающих огней.

– Значит, придется как-то с этим разделаться, – сказал он. – Надо прогуляться и хорошенько подумать.

Сами понимаете, сэр Герберт, я был в полном замешательстве от такого заявления после всех событий прошедшего вечера. Когда мы добрались до моего отеля, отеля «Оркни» на Кенсингтон-Хай-стрит, Батлер пошарил у себя по карманам, чтобы расплатиться по ужасающему счету, выставленному таксистом. Он сопроводил меня в отель, все еще изображая сотрудника правопорядка; и чтобы как-то оправдать мое совершенно непристойное состояние (бакенбарды к тому времени с меня, слава богу, уже сняли), он сочинил для работника отеля какую-то небылицу про то, как я ввязался в беспорядки во время своего обращения к собранию. В тот момент у меня не хватило ни сил, ни нервов опровергать это; однако, вновь уединившись в умиротворяющей тишине своего номера после ночи столь же безумной, как и в том детективном журнале, я понял, что обязан взяться за перо, чтобы дать правдивые показания. Что я и сделал. Теперь настало время судить о моем безрассудном поведении, сэр Герберт…

Охрипший, как с похмелья, он развел руками, втянул подбородок и замолчал.

Глава тринадцатая

Одиннадцать пунктов

Обеденное время уже закончилось, когда я избавился от старика Иллингворта, но мне все равно хотелось сесть и спокойно подумать в тишине. Я, конечно, был свиреп в присутствии старика, ар-р-р, я человек суровый, и с подчиненными иначе никак. Хоть я и нагнал на него дьявольского страха, мне все же пришлось заверить его, что ему не грозят никакие неприятности и что предоставленные им крупицы информации могут оказаться весьма ценными. И разорви меня на месте, если эта информация не была ценна! Этого-то я и боялся. Путаница, конечно, адская, но я опасался, что такое замять не удастся. Так что, когда Иллингворт удалился из моего кабинета, опрокинув перед этим в последний раз фотографию моей жены, я просто расхаживал по комнате, пиная мебель в попытках успокоиться, затем я ткнул в пару-другую кнопок.

Вошел мой адъютант Попкинс, о котором я вам рассказывал, он уже успел отрастить себе слоновьи уши, чтобы подслушивать у меня под дверью.

– Садись, бездарь, – сказал ему я. – Ну и что мы имеем, кроме стенографиста с отваливающимися руками?

По своему обыкновению, он вначале наморщил лоб, затем поскреб голову и заговорил:

– Мы имеем весьма необычного джентльмена с комплексом героя голливудского триллера. Из него вышел бы великолепный актер, казалось, он может в любую минуту удариться оземь и обернуться Микки-Маусом из Сюрте[18]. Полагаю, он и впрямь абсолютно честен. Какой-то он слишком добродетельный для живого человека.

– Вероятно, да. Разумеется, его предварительно пробили. Сам подумай. В рапорте Каррутерса сказано, что он отправил специалиста обшарить тот лифт на предмет отпечатков. Если Иллингворт там сидел… ну что ж. Пока он еще был здесь, надо было спросить его, не возражает ли он, если мы снимем его отпечатки, и если он впрямь сидел в том лифте, то они совпадут… Надо было, черт побери!

– Я уже позаботился об этом, сэр, – сказал Попкинс; он был настолько похож на Дживса[19] из мира правоохранительных органов, что можно было усомниться в собственном рассудке. – Его остановят по пути вниз. Отпечатки для сравнения будут у нас с минуты на минуту.

– Ладненько, ладненько, – произнес я. – А теперь пораскинь мозгами, хотя бы для виду, посмотрим, что еще ты вынес из этой истории.

Разумеется, из этого никогда ничего путного не выходит, но я всегда задаю своему секретарю этот вопрос, он стимулирует мою мозговую деятельность. Попкинс потянулся за своим блокнотом.

– Общий сюжет довольно ясен, – сказал он. – Уэйд-младший, Батлер, Холмс, Бакстер, Пруэн и две девицы организовали это представление для Маннеринга, чтобы посмотреть, смогут ли они его напугать, поскольку он хвастался направо и налево своими безумными приключениями. Им пришлось хорошенько постараться, поскольку Маннеринг в самом деле бывал на Востоке и предположительно немного знал арабский, так что он не купился бы на какой-то неуклюжий трюк. Главным действующим лицом представления должен был стать, конечно, «доктор Иллингворт», которому предстояло взять на себя все разглагольствования; вопрос был в том, кому играть его роль. И никто из них не мог взяться за это, поскольку единственным, кто разбирался в теме, был Холмс, которого Маннеринг уже видел и непременно узнал бы. Вот как все вышло. Уэйд-младший обладал даром красноречия и кое-какими знаниями, нужными для роли Иллингворта, но ему пришлось играть Уэйда-старшего, потому что из-за своего сходства со стариком только он мог сделать это убедительно, ведь несмотря на то, что Маннеринг не был знаком с Джеффом Уэйдом лично, нельзя исключать, что он видел его на фотографии. У Бакстера для роли Иллингворта было знание арабского языка, однако же никакого дара красноречия. У Батлера дар красноречия имелся, но арабского он не знал. Так что они были в тупике, пока не придумали позвонить в театральное агентство и вызвать на эту роль кого-нибудь обладающего всеми квалификациями: знанием языка и культуры.

– Ну и замороченный же заказ для театрального агентства, – сказал я. – Ладно, ладно, название этого агентства нам уже известно, «Брейнерд», верно? Можем им позвонить.

– Об этом я уже позаботился, – сказал Попкинс, кивнув на манер Дживса, и вынул из кармана другой блокнот. – Вот все подробности о Рэймонде Пендереле. – Он замолчал и впился в меня взглядом. – Так сошлось, вот, так сошлось, что у них имелся человек, который отвечал всем запросам компании…

Тут я прибег к чуть менее изящной лексике:

– «Сошлось» у него. Сходятся корабли в море и звезды на небе, как пишут в гороскопах. Не по душе мне это, Попкинс.

– Как хотите, а мне по душе. Это приводит нас… прошу прощения, вас вот к чему. Агентство «Брейнерд» специализируется на обслуживании частных вечеринок. Ищете ли вы танцевальную труппу на дочкину свадьбу, хор девушек на мальчишник, бас, сопрано, блошиный ансамбль песни и пляски – это к ним, звоните, и они все устроят. – Попкинс раскрыл свой блокнот и стал читать: – Рэймонд Пендерел, тридцать два года. Родился в Ираке, отец британец, мать персиянка, так что подданство британское. Не слишком образованный, зато весьма талантливый. Четыре месяца назад прибыл в Англию из Багдада…

– Ух ты!

– Так точно, сэр. Один из работников агентства, которым Пендерел явно действовал на нервы, отвел душу. Я говорил с этим парнем минут десять назад и получил кое-какую полезную информацию. Пендерел рассказывал ему, что он (имеется в виду Пендерел) сын английского аристократа, майора (всем известна их порочность), что он пошел в английскую школу, когда Британия установила свою власть на той территории в тысяча девятьсот девятнадцатом году, а еще он работал гидом, прошу заметить, гидом, рассказывавшим о чудесах древности. Когда ему исполнился двадцать один год, он отправился в Париж, выступал в мюзиклах, перевоплощался в разных персонажей. Опять же прошу заметить, перевоплощался в персонажей. Похоже, он влип в неприятности, по его словам, какая-то женщина ложно обвинила его в том, что он вымогал у нее деньги.

– Боже мой, Попкинс, этого-то я и боялся.

Тут мой верный пес поглядел на меня так, будто спрашивал себя, что у меня такое на уме, но, по своему обыкновению, лишь хмыкнул и продолжил рассказ:

– Затем он отправился в Лондон и около четырех лет назад вернулся в родные багдадские пенаты. Вот почти и все, за исключением того, что, прибыв сюда четыре месяца назад, он был гол как сокол. На его песни и номера с перевоплощениями не было особого спроса. Но стоило этой компашке Уэйда позвонить в агентство с просьбой найти им человека, соответствующего таким-то требованиям, о нем, естественно, сразу вспомнили…

– Кто из них звонил?

– Батлер. Он предложил двадцать гиней за небольшую роль с тем условием, что актер должен будет выучить ее очень быстро; он позвонил примерно в полдень. Батлер попросил отправить парня в бар на Пикадилли к двум часам, чтобы обсудить все детали. Поэтому неудивительно, что, когда Каррутерс выдал им информацию о том, что убит человек по имени Рэймонд Пендерел, это имя им ни о чем не говорило. Они и не слышали его никогда, по крайней мере большинство точно…

– Слушай сюда, паршивец, – заревел я на него, – что ты пытаешься вменить дочке Джеффа Уэйда?

– Я… я… еще никому ничего не вменяю, сэр, – сказал Попкинс. – Я лишь обрисовываю возможную траекторию событий. Следующую траекторию. Пендерел согласился взяться за роль, и это многое объясняет. Например, накладные бакенбарды с сединой. Он должен был изображать доктора Иллингворта, а Батлер и Джерри Уэйд, кажется, были твердо уверены в том, что всякий ученый носит бакенбарды. Еще пенсне на черной ленточке, очень солидно, прямо как у нашего друга доктора Фелла. И этот его строгий цилиндр и вечерний костюм, оставшиеся от жизни в роли жиголо; если помните, Каррутерс обнаружил на них парижскую бирку. Все сходится, даже если эти чокнутые детишки… ладно, не все они такие уж и чокнутые, только один из них. Не берите в голову, сэр! Наконец, если Иллингворт хорошо все расслышал, Пендерел прибыл в музей минут через десять после самого Иллингворта. Кто-то убил его между этим временем и одиннадцатью часами. Мне нет никакой нужды указывать вам, что очень маловероятно, чтобы какой-то посторонний человек проник в музей и провернул это дело. Все действующие лица выстроились перед нами… то есть перед вами. Так что теперь?

Пришлось признать, Попкинс был прав. Я обдумал это с минуту, прошелся по кабинету и выглянул в окно на набережную. Затем я спросил его, есть ли что-то еще. И кое-что все-таки было. Попкинс продолжил:

– Рассказ доктора Иллингворта объясняет бо`льшую часть того сумасшествия, в которое прошлой ночью попал Каррутерс. Бо`льшую часть! Теперь можно связать историю воедино. Но есть несколько пунктов, которые это свидетельство не проясняет. Какие-то могут иметь важное значение, какие-то – нет. Вам стоило бы расспросить этих детишек об угле; да и преданный Пруэн может оказаться ценным свидетелем, ведь он весь вечер дежурил у дверей, откуда виден зал. Следовательно, некоторые из этих сомнительных пунктов можно прояснить на раз-два. С остальными придется повозиться. Прошлой ночью компания спасла настоящего Иллингворта от сержанта Хоскинса, затем они выключили свет и в сумасшедшей спешке убрались из музея, после этого они сделали одну вещь. Они поклялись, что ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, ни один из них не признается, что они были в музее. Но они опасались Иллингворта; им не хотелось, чтобы он рассказал Джеффу Уэйду о том, как они паясничали в стенах горячо любимого им музея и заперли Иллингворта в лифте. Они надеялись, что Батлеру удастся умиротворить старика… О произошедшем убийстве не знал никто из них, кроме двух человек. Эти двое – Батлер и сам убийца; или же Батлер, возможно, и есть убийца, насколько я могу догадываться. Но что касается остальных – что ж, сомневаюсь.

Попкинс наслаждался звучанием собственного голоса, пока рассуждал.

– Ты думаешь, я совсем дурак? – сказал я. – Конечно же, они ни о чем не догадывались. Иначе Пруэн бы так не хорохорился в присутствии Каррутерса. Он бы не стал радостно выплясывать в темном музее, если бы знал, что где-то там в повозке лежит-полеживает симпатичный свежий труп. Не неси чепухи. Пруэн, как пес, предан этой девушке и заодно всей компании. Но…

– Но, как вы сами заметили, – Попкинс проскользнул со своей репликой как по маслу, – раз теперь убийство всплыло на поверхность, им придется заговорить. Так что я советовал бы вам уделить внимание сомнительным пунктам, о которых я упомянул. Какая-то их часть, как я уже заметил, объясняется очень просто. Я составил список того, что рассказ доктора Иллингворта не проясняет. И подготовил копию списка для вас, – он сунул мне листок через весь стол, – с вашего позволения, я хотел бы пройтись по списку. Я разделил его на категории один и два, в первую входят вещи материальные, во вторую – можно сказать, философские вопросы. Так вот:

Что за следы угольной пыли у музейных дверей, бесформенные мазки, которые Каррутерс обнаружил на полу?

Комментарий: Поскольку подошвы обуви мертвеца были покрыты угольной пылью, следы оставил, предположительно, он. Тогда где он находился незадолго до того, как войти в музей, раз так наследил на белом мраморе?

Что за машинописная записка из кармана Маннеринга, начинающаяся со слов: «Дорогой Г., непременно нужен труп – настоящий труп» – и далее по тексту?

Комментарий: Записка была напечатана на машинке Холмса, и, по словам Маннеринга, тот нашел ее у Холмса в квартире. Это никак не согласуется с историей про «шуточное» убийство, как это понял доктор Иллингворт.

Что за огромный кусок угля, который, как выяснил Каррутерс, кто-то непонятно зачем бросил в стену в Базарном зале?

Комментарий: Ни доктор Иллингворт, ни кто-либо еще об этом не упоминал, в историю это тоже как-то слабо вписывается. Кого стоит допросить, так это Пруэна, у которого все это время зал был на виду, а также Бакстера, который находился в Базарном зале (примерно) в 22:35, когда доктор Иллингворт прибыл в музей.

Что за история приключилась с черными накладными усами?

Комментарий: По словам Холмса, усы предназначались для Бакстера, и Холмс положил их вместе с кинжалом где-то на лестнице в главном зале чуть ранее тем вечером. Видимо, вместе с кинжалом они оттуда и исчезли. Позже Бакстер нашел их на полу, затем усы исчезают из повествования, а Каррутерс находит их в запертой витрине на месте кинжала. Что это означает? Следует допросить Пруэна, который в это время был на дежурстве.

Зачем Мириам вернулась в музей после того, как вся компания покинула его после одиннадцати часов?

Комментарий: Вскоре после того, как Каррутерс обнаружил тело в 00:25, Мириам Уэйд вернулась в музей через задний двор. Ворота там были заперты, но у нее имелся ключ. Она приняла Каррутерса за Рональда Холмса и сказала: «Я видела свет в твоем окне, но не думала, что ты все еще здесь. Я решила, ты уже ушел домой, и как раз направлялась туда. Что-то не так?» Где она находилась до этого и почему вернулась?

Почему, когда Каррутерс сообщил ей об убийстве, она стала звонить Харриет Кирктон в квартиру Холмса, причем стараясь изменить свой голос?

Комментарий: Если она хотела всего лишь предупредить остальных об убийстве, почему было не позвать кого угодно к телефону и не выпалить все? У этого должна быть какая-то причина.

(И последний). Что еще за поваренная книга?

Комментарий: Никакой связи.

– Думаю, что это, – сказал Попкинс, изображая скромность, – прояснит некоторые вещи. Разумеется, этот список нужен лишь для того, чтобы связать историю воедино. Я предпочел опустить само собой разумеющиеся вопросы: где каждый из действующих лиц находился в период между десятью тридцатью пятью, когда Пендерел вошел в музей, и одиннадцатью, когда Батлер обнаружил его тело в повозке. Сами понимаете, этот список необходим, чтобы отметить странности. Однако со всем уважением могу вас заверить, что, когда вы найдете ответы на все эти вопросы, убийца будет у вас в руках.

– Тонкий ты звонкий какой, а, – сказал я ему, ведь все это, естественно, было ясно и без его фокусов с бумажками и подчеркиванием по линейке. Попкинс – один из тех чудаков, которые обожают составлять таблицы и графики для всего чего ни попадя. Хе! – К тому же, – сказал я, – не беги впереди паровоза, мы еще никого не успели допросить.

Тут он стал молоть какую-то чушь про то, что я, как сотрудник правоохранительных органов, не должен подходить к делу предвзято. Но я довольно резко и однозначно заткнул его; я сказал, что если у него есть что-нибудь еще, то пусть выкладывает (как будто у меня, это у меня-то могут быть какие-то предрассудки!). Что ж, чтение окончания документа прошло в том же духе. Я закипал и закипал от злости; знаете, да и до сих пор закипаю.

Что за телеграмма, которую доктор Иллингворт получил от мистера Джеффри Уэйда вчера в пять часов?

Комментарий: В телеграмме, отправленной из Саутгемптона, Иллингворта приглашали прийти в музей в половине одиннадцатого, в ней было сказано, что Джеффри Уэйду удастся вернуться раньше. Очевидно, что он не вернулся. Где находился мистер Уэйд и что это означает?

Почему Рэймонд Пендерел явился в музей с таким опозданием?

Комментарий: Это очень важный, хотя и не самый очевидный пункт, в отличие от остальных. Маннеринга, которого должны были разыграть, пригласили в музей к одиннадцати часам. Надо понимать, Пендерелу было сказано быть там намного раньше, чтобы осмотреть сцену и отрепетировать выступление перед заказчиками. Это было бы логичнее всего. Но он не явился вплоть до 22:45, когда до начала представления оставалось всего пятнадцать минут. И в самом деле, нам известно, что Иллингворта, которого приняли за Пендерела, и Пруэн, и Джерри Уэйд распекали за сильное опоздание.

Изучал ли кто-нибудь из компании Джерри Уэйда когда-либо медицину или же обладал знаниями в области анатомии и хирургии?

Комментарий: Судя по заключению медицинского эксперта доктора Марсдена, тот факт, что изогнутый клинок поразил сердце жертвы, был результатом либо редкого совпадения, либо осведомленности убийцы в медицине.

(И последний). Что Мириам Уэйд делала в подвале в тот момент, когда доктор Иллингворт вошел в музей?

Тут я оборвал его, прежде чем он успел ввернуть свой тонкий комментарий. Из одиннадцати пунктов его списка три напрямую касались Мириам, и это не на шутку меня разозлило. Видите ли, я эту девчонку знаю, если угодно, как облупленную, я ее крестный отец. Джефф в свое время так со всеми рассорился, что никто не согласился бы взять на себя эту роль, но я понимаю его чудной склад ума и никогда не сердился на него. Что до девицы, она, должно быть, со временем превратилась в очаровательную пигалицу-хулиганку, в самом деле. Не скажу, чтоб у нее не было к этому задатков, об этом-то я и думал, пока Каррутерс описывал нам ее, но она ни за что бы не впуталась в такую историю.

– Все они впутались в такую историю, – сказал Попкинс. – Я ничего плохого не сказал о вашей крестнице. Я лишь спросил, что она делала в подвале. И упомянул это лишь потому, что все дело перемазано углем, и я счел этот момент важным.

– Да, но что за подвал? При чем тут, черт побери, какой-то подвал и Мириам? Есть доказательства того, что она была в этом подвале?

– Вы же верите тому, что рассказал Иллингворт, не так ли, сэр?

– Положим, что так. И что дальше?

– Очень хорошо. Он заявил, что – вот, у меня тут в блокноте есть, к тому же и в стенограмме это зафиксировано, – он заявил, что, когда он шел к кабинету хранителя, открылась левая дверь и оттуда вышла девушка в красном платье. А теперь взгляните на рапорт Каррутерса. Эта дверь ведет в подвал. Только в подвал. Следовательно, она была в подвале, Ч. Т. Д. Я ничего такого не хочу сказать об этой девушке и даже не настаиваю, что это важно, я лишь говорю, что она там была… Однако теперь пора принимать решения. Какие будут приказания?

В этот момент лицо Попкинса стало мне просто омерзительно.

– Официально передать это дело Хэдли, – сказал я, – пусть Беттс ему помогает. Но до того, до того я лично буду контролировать ход расследования, пока не разберусь, в чем тут соль. Джеффа Уэйда мне к телефону, немедленно. Бегом, бегом!

Я был страшно занят, но в тот момент все остальные дела могли подождать. Так что я уселся и, закрывшись от мира, стал думать. Несмотря на то что я наговорил Попкинсу, сами видите, какой оборот стало принимать это дело. Я был просто уверен, что Мириам знала этого Пендерела, это следует из множества деталей, которые вы и сами слышали; но что заставило меня отбросить всякие сомнения, так это зацепка, которую Попкинсу удалось разнюхать своим длинным носом, хотя он и обернул все по-своему. С чего бы, когда она узнала о трупе Пендерела, ей было просить к телефону Харриет Кирктон, да еще изменив голос?

Так вот, эту Кирктон я знать не знал. На самом деле я и Мириам не видел уже три года с тех пор, как она только стала расцветать и превращаться в чертовку, которая так обаятельно морщит носик с возгласом «Иу-у!». В одном я не сомневался: смелости ей не занимать, что она в этом случае и продемонстрировала. Эта девица Кирктон вроде как была ее лучшей подругой. Восемнадцать месяцев она провела с Мириам в той богом забытой стране и вернулась с ней на корабле, так что она, вероятно, была в курсе всего. Пендерел прибыл в Англию из Багдада четыре месяца назад. Мириам вернулась в Англию из Багдада месяц назад, и по приказу Джеффа ее немедленно отослали к тетке в Норфолк, причем тетка ждала ее на причале, чтоб не упустить и держать под присмотром до тех пор, пока Джефф сам не вернется домой и не примет вахту. Без веской причины вот так никто не отослал бы к тетке человека, который два года был вдали от родного города и друзей. К тому же в кармане у Пендерела обнаружили газетную вырезку, в которой говорилось о Мириам; да и Каррутерс сообщил о том, что из всей компании один человек определенно слышал имя Рэймонда Пендерела, и это была Харриет Кирктон, а Мириам, кажется, узнала лицо мертвеца, когда увидела его. Вот они, все крошечные недоказуемые внесудебные свидетельства, которые привели к одному большому.

Я не так много знаю о женщинах, ведь был женат лишь раз, в любом случае единственная причина, по которой мужчины любят на эту тему порассуждать, кроется в желании прослыть остроумцами. Однако две вещи я знаю наверняка. Я ни разу в жизни не встречал женщин, которым нравятся шляпы-котелки, и я ни разу не видел, чтобы женщина могла удержаться от того, чтобы подать сигнал тревоги, если только этому не мешает какое-нибудь очень личное обстоятельство. Прошлой ночью Мириам ринулась к телефону так быстро, как только смогла. Естественно, но если ее напугал лишь тот факт, что в музее был труп, а не именно этот труп, она позвонила бы Холмсу домой, где собралась вся честная компания, и выпалила бы в трубку первому, кто поднял бы ее: «Договаривайтесь о показаниях и держитесь их, в музее труп». Но не об этом она подумала в первую очередь. Нет, нет, нет. В первую очередь она захотела лично предупредить именно эту девушку о том, о чем остальные не знали. О том, что нужно было от остальных скрыть. Если бы она сказала в трубку: «Это Мириам», сначала ей пришлось бы сообщить новости, а это задержало бы ее и Каррутерс успел бы поймать ее с телефоном, чего она не могла себе позволить. Она хотела сказать не: «В музее труп, мы все влипли», она хотела сказать: «Пендерела убили, молчи об этом». Она сочла это куда большей проблемой. Отсюда и измененный голос, она вновь заговорила бы своим голосом, когда к телефону подошла бы Харриет.

Ну что, умники, улавливаете? Сколько бы Попкинс ни разнюхивал, а этот факт налицо. Она хотела сказать Харриет нечто настолько важное, что собиралась сделать это до того, как сообщить остальным об убийстве. Нечто, что Мириам сама только что узнала, а именно – кто убит. Это означает, что или она, или Кирктон, или они обе были как-то связаны с Пендерелом.

Этот ее телефонный звонок – примечательный момент, вы так не думаете? Я вот думаю. Потому что личность убитого затмила для нее сам факт, что он был убит. Возможно, подобным образом ведет себя женщина, виновная в так называемой «неосмотрительности». Но не женщина, виновная в убийстве.

Тем не менее дело было дрянь, и лучше мне не стало, когда сообщили, что на проводе Джефф Уэйд. Я мысленно приготовился к битве с грохотом пушек вокруг. Я сказал в трубку: «Привет, Джефф», и он пророкотал в ответ: «Привет, Берт». В этом его высоком, надломленном и напористом голосе не прозвучало никакой резкости или вибраций, из-за которых пришлось бы держать трубку на расстоянии двух футов от уха. Но было кое-что другое. Когда я сказал ему: «Ты знаешь, по какому поводу я звоню?» – он не ответил так, как обычно отвечал, когда я начинал разговор с какого-нибудь ничего не значащего вопроса. Черт возьми, он не сказал мне: «Денек, значит, хороший?», притворившись, что понятия не имеет, о чем это я, пока не услышит в ответ: «Эй, ты, старый балбес, выключай дурачка и отвечай мне», а затем он должен был сказать: «Ох, так-то лучше» – своим обычным голосом и бодро перейти к сути дела.

Я был в своего рода шоке, услышав, как он бормочет:

– Пу-пу-пу. Так и думал, что ты мне позвонишь. – (Повисла такая долгая тишина, что мне показалось, будто пропала связь.) – Дрянное дело, конечно, Берт. Ты занят?

– Я постоянно занят.

– Ну, я вот о чем подумал… Ты мог бы приехать ко мне где-то к двум часам?.. Я в музее. Хозяйка квартиры этого Пендерела связалась со мной, говорит, у нее есть какая-то важная информация. Плохо дело, Берт. Очень плохо.

И первый раз за все наше знакомство его голос зазвучал по-стариковски.

Глава четырнадцатая

Секрет поваренной книги

Я добрался до музея немногим позднее двух часов. Обед как-то неуютно чувствовал себя в желудке, чего обычно со мной не бывает, а ботинки нещадно жали. Тем временем единственной свежей новостью было то, что отпечатки Иллингворта идеально совпали с теми, что мы обнаружили в лифте; этот лифт какое-то время стоял без дела, поэтому его отпечатки там были единственными, так что с этой частью истории старика все было в полном порядке. Я официально передал Хэдли дело вместе со всеми рапортами. А еще, хоть на дворе и был июнь месяц, промозглая морось больше напоминала октябрь.

Разумеется, двери музея были заперты, однако перед ними выросли как грибы после дождя черные шляпки зонтов. Я не без удовольствия отпихнул парочку, пробираясь к дежурному констеблю; двери мне открыл Уорбертон, дневной сторож Джеффа, гораздо больше походивший на вояку, нежели Пруэн.

Несмотря на то что я бывал в музее несколько раз, представлял я его скорее по описаниям Каррутерса и Иллингворта. В этом искусственном лунном свете все выглядело как-то странно знакомо, даже то, как торчали оглобли повозок на экспозиции, даже отражение бело-голубой потолочной плитки в стеклянных витринах, хотя не думаю, что когда-нибудь расхаживал там во сне. Мне сообщили, что Джефф сидит в кабинете хранителя. Один.

В кабинете было довольно мрачно. Джефф не включил ни одной лампы, единственным источником света там служило открытое окно в уборной, в которое заливал дождь. Однако при всем этом кабинет был довольно просторным и симпатичным. За столом из красного дерева, откинувшись на стуле на колесиках, сидел Джефф, положив на край стола ноги в массивных кожаных ботинках. Он сидел неподвижно и смотрел в сторону окна, из-под седых усов у него торчала сигарета со скрюченным комком пепла, свисающим с ее конца. Тусклый хмурый свет особенно подчеркивал проплешины на его висках и абсолютную пустоту во взгляде. Джефф даже не обернулся, он лишь скрипнул ботинками и кивнул в сторону стула. При всем своем богатстве Джефф одевался у самых дешевых портных, но не потому, что был скупердяем, нет, он отнюдь им не был; дело в том, что он искренне презирал дорогие костюмы.

Я сел на стул, и мы еще несколько минут вслушивались в шум дождя.

– Мы с тобой через многое прошли, Берт, – сказал он наконец.

Помню, что кивнул и сказал: «Ага», точно как тогда в Сомерсете много лет назад, хотя мне годами и в голову не приходило произнести это слово.

– Я тут сидел и думал вот о чем, – каким-то полемическим тоном пробурчал Джефф. – Раньше пиво стоило пять пенсов за литр, и можно было купить его еще теплым, с мускатным орехом. Haec olim[20], или как его там. И вот он ты, помощник комиссара полиции, должность, все дела… Никакой ты не полицейский, Берт.

– А ты никакой не бизнесмен, если дело на то пошло, – сказал я, – но все же миллионер.

– Ох, – согласился Джефф, вдумавшись в сказанное мной.

Он чуть повернулся, пепел осыпался с его сигареты, и он стал тереть виски, щурясь так, словно плохо видел. Если человек, привыкший к очкам, снимает их, его взгляд становится таким затуманенным, ну, вы знаете. Такой взгляд был и у Джеффа, пока он тер виски.

– Полагаю, ты уже знаешь, а может быть, и нет, – продолжил я, – обо всем, что произошло здесь прошлой ночью. Сегодня утром ко мне в кабинет явился человек по имени Уильям Августус Иллингворт и обо всем рассказал.

– Я тоже обо всем знаю, – сквозь зубы процедил Джефф, – Мириам и Джерри рассказали мне все сегодня утром. Наверное, они решили, что обязаны сделать это. Они считают, что попали в большие неприятности, и я не стал их в этом разуверять.

– Неприятности им будут обеспечены. Послезавтра начинается дознание, коронер будет вне себя, когда узнает об этом дурацком маскараде.

Джефф выпрямился. Упоминать при нем о властях, а уж тем более о полиции – это все равно что окатить из ведра злую собаку. Он вновь весь ощетинился. Я не без удовольствия отметил, что он, скорее всего, встанет на сторону детишек и даже особенно их не покусает, лишь бы досадить полиции.

– Вне себя он будет? Вне себя? – спросил Джефф. – Коронер вне себя будет, да? Кто такой этот коронер? Как его звать?

– Пока забудь об этом. Тебе в голову не приходило, что один из этой развеселой компании той ночью убил в музее человека по имени Пендерел?

– Пу-пу-пу… Да, – помедлив, ответил Джефф, – приходило. Полагаю, ничего нельзя сделать, чтобы замять это дельце, или можно? Ввиду того обстоятельства…

– Какого еще обстоятельства?

Он вновь потер виски и ничего не ответил.

– Слушай, Джефф, Мириам имеет к этому какое-то отношение?

– Да.

– Ну? Знала ли она Пендерела?

– Знала… С минуты на минуту здесь будет человек, который хочет со мной побеседовать. Это хозяйка квартиры, в которой жил Пендерел; и, если я правильно понял, женщина, которая содержала его. У меня есть ее имя и адрес. Миссис Анна Рейли, проживающая на Лэнт-стрит, постоялый двор «Корона и дракон». Вот и посмотрим, что из этого выйдет… К тому же я велел всей компании: и Мириам с Джерри, и Холмсу, будь он неладен, и Бакстеру, и той девице Кирктон, и ее дружку Батлеру, и Пруэну (тут Джефф прорычал: «Берт, черт! – Его голос заскрипел от удивления. – Ну старик Пруэн-то куда?»); я им всем велел явиться сюда для разговора с тобой. Может, ты будешь к ним немного снисходительнее… Знаешь, черт возьми, я б даже заплатил за то, чтобы посмотреть на Иллингворта в этих бакенбардах, в самом деле, я бы…

– Вот так-то лучше, – сказал я ему. – А теперь расскажи, что там у тебя за дела были с этим Иллингвортом…

– У меня дела?

– Слушай, старый ты дурень, разве ты не понимаешь, что именно по твоей милости Иллингворт оказался в гуще событий и все растрезвонил? Из-за этого-то и все неприятности. Если кого и обвинять, так это тебя. Вчера днем ты послал ему телеграмму из Саутгемптона, разве нет?

– Пу-пу-пу. Боже правый! – воскликнул Джефф, внезапно всплеснув руками и притопнув ногами разом, будто марионетка, которую дернули за веревочку. – Наверное.

– Сам отлично знаешь, ты это сделал. Ладно. Ты отправил ему эту телеграмму после того, как Холмс уже позвонил Иллингворту в отель и сказал, что встреча отменяется, а ты велел ему быть тут в десять тридцать. Хорошо. А ты сам-то где был? Что с тобой случилось? Ты так и не добрался до города?

Джефф задумался.

– Пу-пу-пу. Ах да, я вернулся в город, – вот так просто ответил он. – Я покупал ресторан.

Друзья мои, если б вы его знали, то знали бы и то, что подобный нон-секвитур[21] для него обычное дело, но длительное общение с таким типом способно довести до кабака любого нормального человека. В некотором роде Джефф и Иллингворт были два сапога пара. Если бы они вдвоем владели этим музеем, половина экспонатов оказалась бы сломана, а другой и вовсе не было бы. Из-за этого дети всегда и волновались: никто не знал, что он выкинет в следующую минуту или в каком расположении духа будет.

– Так ты покупал ресторан, – сказал я. – Замечательно. И что ты собираешься делать с этим рестораном? Это был какой-то внезапный импульс – поехать и купить ресторан или же ты так хотел подшутить над Иллингвортом?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Берт, – сказал он, – в каждой моей безумной выходке есть своя логика, а иначе я бы сейчас здесь не сидел. И я чувствую, покупка ресторана была первосортным безумием, хотя в тот момент я так не думал… Забавные же идеи мне иногда приходят в голову. И да, это был импульс. Знаешь, я возвращался на поезде из Саутгемптона. В последнюю минуту решил не ехать на машине, от этого у меня спина болит. И в поезде я встретил своего старого приятеля, парня по имени Шатту, он из Загроса, это неподалеку от Шираза, и еще одного приятеля из Греции по имени Агинопополос…

– Рестораторов, я так полагаю.

– Да. Они открыли одно заведеньице в Сохо, с восточной кухней. Но по их словам, ресторан доживал свои последние деньки, потому что никто не оценил высокого кулинарного искусства. А я страсть как люблю такую стряпню, в конце концов, я годами этим питался. Ты когда-нибудь пробовал ширазские вина или портвейн, который евреи и армяне делают в Исфахане? Нет, конечно, ты и не стал бы, буржуа. Так что я им сказал: «Что ж, я возьму заведение под свое крыло… Нет, черт возьми, слушайте! – сказал я. – Я куплю ваше заведение или вложу столько, сколько потребуется, чтобы удержать его на плаву». Я думал, они с ума сойдут. Шатту сказал: «Это надо отметить. Приезжай сегодня вечером в ресторан, я собственноручно приготовлю тебе такой банкет, ой-й!» – а я был голоден, Берт.

– Хочешь сказать, ты забыл об Иллингворте?

– Пу-пу-пу, – пропыхтел в ответ Джефф. – Мы приехали в Ватерлоо где-то в одиннадцать, забрались в такси, и они там народные песни распевали… вся эта чертова сонная толпа на месте подскочила, сам посуди, своими глазами такую широту души увидеть! – взвизгнул Джефф, довольно стукнув по столу. – Мы поднялись в ресторан. Туда-сюда, одно-другое, обсуждали планы, дела и всякое… Они назвали свое заведение греко-персидским рестораном или еще как-то по-дурацки. Ба! Я им говорю, так, мол, дела не делаются, нужна огромная светящаяся вывеска, чертовски здоровая, самая большая, какую только удастся купить. На ней надо написать: «Шатту из Сохо» – и присобачить над рестораном, а еще непременно надо змей в аквариумах внутри расставить… – Он остановился и с кряхтением высморкался в огромный носовой платок. – А, да ладно, не бери в голову. Зацепились языками, слово за слово, и вот до дому я добрался только к двум часам.

– Ну, не в утешение будет сказано, – сказал я, – что вся эта заварушка здесь приключилась отчасти по твоей вине.

Он поднялся и обошел комнату кругом. У него было какое-то странно осунувшееся лицо. Снаружи все еще поливал дождь.

– Я мог бы вдоволь поразвлечься с этим рестораном, – ни с того ни с сего сказал Джефф.

– Что значит «мог бы»?

– Да так, ничего. Когда с этим дельцем будет покончено, я отправлюсь обратно на Восток, и если Мириам… – Он сцепил руки, с силой хрустнул суставами и поднял взгляд. – Ты что-то хотел спросить, Берт? Что-нибудь важное?

– Возможно. Кстати говоря, что ты знаешь об этом парне по имени Маннеринг? Он, кажется, обручен с Мириам.

Джефф повернулся на месте:

– Черт побери, чего это ты так вцепился в Мириам и не отпускаешь? Я ничего о Маннеринге не знаю; то есть я ни разу его не видел. Кажется, достойный парень, хоть и может приврать. Я спрашиваю, ты что-то важное хотел узнать?

Пряча дьявольский список Попкинса под столом, я развернул его и пробежался по нему взглядом.

– Есть одна вещь, – заметил я. – Среди тех людей, которые были здесь прошлой ночью, кто-нибудь изучал медицину?

Этот вопрос несколько его обескуражил. Джефф терпеть не может, когда он чего-то не понимает, и это вывело его из себя. Морщины заходили туда-сюда на его лице, и усы вместе с ними, как у какого-то чудика.

– Хм? – буркнул он. – Так, что еще за дела? Изучал ли кто-нибудь медицину! Насколько мне известно, нет. Мириам из престижных учебных заведений умеет только вылетать как пробка. Джерри начинал изучать инженерное дело, потому что я ему сказал, что он, черт побери, должен. Холмсу, кроме книжек, ничего не надо, книжки да джентльменские замашки; у него есть магистерская степень, но не в области медицины. Бакстер был оторви да брось со своими денежками, пока Аббсли не насел на него, хе-хе! Дик Батлер строчит дурацкие приключенческие истории, хотя о приключениях не имеет никакого понятия. Погоди-ка! – тут он остановился. – Кажется, у них есть один друг, Гилберт Рэнделл зовут, он где-то изучал медицину, но я не так много о нем знаю.

– А что ты знаешь о девице Кирктон?

Джефф надул щеки.

– Не особенно много. Разбойница-дочка старика-майора Кирктона, родом из какого-то медвежьего угла. Неплохая девчонка, – буркнул Джефф, лукаво ухмыляясь и постукивая подушечками пальцев по носу. – У нее бесенята в глазах, и выпить она не дура! Только у нее одной хватило смелости дерзить мне в лицо, за это-то она мне и нравится. Она сейчас у нас гостит. – Тут он призадумался. – Ей чертовски нравится Батлер, и он не то чтобы мечтал сбежать от нее, такие вот дела.

В дверь постучали, и Джефф, кашлянув, развернулся.

– Прибыла миссис Рейли, сэр, – прозвучал голос дневного сторожа Уорбертона. – Говорит, что ей назначено.

– Впусти ее, – произнес Джефф каким-то странным голосом. И посмотрел на меня. – Сиди на месте, Берт, приходи на выручку, если мне понадобится помощь. Не думаю, что она мне понадобится, но все же предупреждаю: я за себя не ручаюсь.

Он зажег верхний свет, и это заставило меня щуриться и морщиться; затем он сел за стол, наклонившись вперед, и сложил на нем руки. Всем своим видом он напоминал какого-то древнего призрака, вот только он был высушен солнцем, и оттого его кожа имела красноватый оттенок; всякий раз, когда он моргал своими черными глазками, в такт этому трепетали и его усы. И тут в комнату вплыла миссис Анна Рейли.

Ни разу в жизни я не видел, чтобы у женщины был такой громадный меховой воротник. Черный, со множеством хвостов, свисающих с него; казалось, он доходил ей до ушей, словно жабо Елизаветинской эпохи. Это была приятная невысокая дама лет тридцати пяти – сорока; она казалась крепкой, как боксер, и шла чуть вразвалку. На ней был желто-коричневый костюм, яркие чулки и туфли на каблуке такой вышины, что казалось, будто она идет на цыпочках. На ее левой руке красовались три сверкающих бриллианта, возможно, это они придавали ей какой-то особенный блеск. Но больше всего в глаза бросалась голова, выглядывавшая из этого безумного мехового воротника; лицо с квадратным подбородком, темные волосы, она словно сошла с цирковой афиши, искрясь улыбкой.

Сверкая золотыми коронками, она излучала некий магнетизм. Если бы не эти золотые проблески, я счел бы ее чертовски красивой женщиной, мне по душе такие Юноны. А еще ее голос, интеллигентный, обворожительный.

– Мистер Уэйд? – произнесла она. – Я звонила по поводу бедного милого Рэймонда.

Она наполнила кабинет своим магнетизмом, словно окурив его благовониями, и это произвело на Джеффа должное впечатление, затем она придала своему лицу скорбное выражение. Она даже вынула из сумочки платок, которым стерла немного туши в уголке глаза. Однако я заметил, как внимательно она рассматривала меня.

– Присаживайтесь, – произнес Джефф самым смущенным тоном. – Ужасный день, не так ли? Кто такой этот бедняга Рэймонд?

– Вы, конечно же, понимаете… Ох, кстати, мистер Уэйд, – она нацелила свою испепеляющую улыбку на меня, – полагаю, это ваш адвокат, не так ли?

– Что ж, так уж вышло, что да, – ответил Джефф. – Но как вы об этом догадались? Что натолкнуло вас на мысль, что здесь должен присутствовать адвокат?

Миссис Рейли рассмеялась – мелодично. Она села в кресло так, словно купол парашюта опустился на землю.

– А теперь, когда мы все уютненько устроились… – сказала миссис Рейли, снимая перчатки (если и есть на свете слово, которое я ненавижу просто до зубовного скрежета, так это слово «уютненько»!). – Думаю, мы друг друга верно понимаем, так? Хи-хи-хи. Ну что за чудесная комнатка!

– Да пропади она пропадом, эта комнатка, – сказал Джефф. – Кто вы такая и чего хотите?

Это ее нисколько не испугало, хотя было заметно, как померкла испускаемая ею лучистость.

– Чудеса, да и только! – сказала она. – Я думала… Я миссис Рейли, конечно же. Мой покойный муж владел «Короной и драконом», и он достался мне в наследство.

– Паб, что ли? Славный бизнес. Похоже, что вы процветаете.

– Внешность часто обманчива, мистер Уэйд. Даже ваша в каком-то роде. Я хочу сказать, что живу этажом выше «Короны и дракона», и, кажется, во всем Лондоне я единственный человек, который знал Рэймонда Пендерела, того бедолажку, которого убили в этом потрясающем музее прошлой ночью. Он проживал у меня дома как постоялец месяца три или около того…

– Пу-пу-пу. И он платил вам?

– Для него настали тяжелые времена. бедненький, – продолжала она более громким голосом. – Он рассказывал мне обо всех своих несчастьях, бедный Рэймонд! Такой милый и такой очаровательный! – жеманничала эта женщина, богом клянусь, жеманничала. – Только вот прошлой ночью, прямо перед тем, как ему отправиться сюда, я помогала ему с костюмом и гримом для представления, которое у него было тут. Вы, случайно, не знаете, не осталось ли у полиции вещей, которые принадлежат мне? Рэймонд позаимствовал у меня поваренную книгу.

Было очевидно, что она и не думала целиться ни в какое яблочко или производить какое-то особенное впечатление этими словами, однако же ей это удалось.

– Позаимствовал, – поднявшись с места, сказал я. – Поваренную книгу. Зачем?

– А вы что, не знаете? – спросила миссис Рейли с веселым смешком, тряхнув головой и проведя руками по коленям. – Чудеса, да и только! Я думала, вы знаете… Видите ли, Рэймонду предстояло играть роль ну очень начитанного человека, полагаю профессора. Когда Рэймонд вчера днем отправился на встречу с человеком, который должен был дать ему роль, по-моему его звали Батлер, вот, господин Батлер сказал, что профессор никуда не выходит без какой-то книги в кармане или в руках. Я совсем забыла, что это за книга, по-моему, как-то связанная с Калькуттой. А Рэймонд мне и говорит: «Знаешь, ягодка, я придерживаюсь реализма. У нас не хватит денег на то, чтобы купить похожую книгу; но мне ведь надо будет открыть ее перед всеми, не так ли? Так что поищи, что у тебя там на книжной полке есть в подходящей обложке». Вот мы и обыскали мою небольшую книжную полку, и единственное, что нам удалось найти, была поваренная книга, которую моя дорогая свекровь собственноручно переплела для меня в подарок на свадьбу…

Вот такие дела.

Я не особенно расстроился из-за того, что не сообразил этого раньше, хотя и должен был, ведь все оказалось так просто. Каррутерс описывал обложку из сыромятной кожи, книгу выбрали именно из-за нее. Увидев ее на полу страницами вниз, он вначале решил, что в ней содержатся некие таинственные вещи, а потом заглянул внутрь – и ничего подобного. Это была бутафорская книга, обманка, и мы обманулись. Никакого особенного значения она не имела.

Теперь из списка Попкинса можно было смело вычеркивать еще один пункт. Я мельком взглянул на Джеффа, тот сжимал и разжимал пальцы сцепленных рук.

– Пу-пу-пу, – неопределенно пробурчал он. – Иногда бывает полезно оценить и внешний вид. Вот о чем вы постоянно забываете там у себя. Порой вам было бы полезно отвлечься от копания в помойке на заднем дворе и освежить свой взгляд, выйдя к фасаду дома. Но по какой причине вы тратите мое время попусту, миссис… пу-пу-пу? Почему было не пойти с этим в полицию? Мне вот поваренные книги нисколько не интересны. Зачем вы явились сюда?

Во взгляде госпожи Рейли блеснул холодный огонек удовлетворения.

– Милый мистер Уэйд! Совершенно верно! Однако же я только что рассказывала вам, что Рэймонд был моим постояльцем, и вы совершенно справедливо спросили, платил ли он мне. В этом вся суть, если понимаете, о чем я. Он не платил. И он должен мне… Просто ужасно быть такой мелочной, не правда ли? Но каждый вертится как может! Он должен мне за три месяца проживания с питанием.

– И что вы хотите этим сказать? Что я должен заплатить вам за его проживание и питание?

Она помрачнела. Качая ногой, она рассматривала носок своей туфли.

– Ну… Я рассчитывала на то, что вы захотите хотя бы забрать его пожитки, все-таки тесные семейные связи, чай не чужие люди…

– Тесные семейные связи?

– Да. Он же женат на вашей дочери, не так ли?

Джефф, прежде глядевший в окно, повернулся к ней с такой широкой дьявольской ухмылкой, что я уверился в том, что уж это точно не может быть правдой. Он тихонько крякнул. Она смотрела на него из этой цирковой мишуры широко раскрытыми, абсолютно невинными глазами. Однако же тяжело дыша.

– Так, – сказал Джефф. – Миссис… пф-ф-ф… понятия не имею, откуда вы взяли эту ересь. Но поверьте мне, это я вам говорю здесь и сейчас, моя дочь не замужем. И более того, она никогда не вышла бы за человека вроде Пендерела, кем бы он там ни был.

Миссис Рейли поднялась со вскриком. Она дышала прерывисто, а ее глаза засверкали.

– Но… но это ужасно! О боже, как это ужасно! Мне даже думать об этом не стоило, не надо было говорить… Видите ли, у нее ребенок от него.

Глава пятнадцатая

Иракская тайна

Джефф был полностью открыт для удара. Немного помедлив, она сделала обманный маневр и дала ему оплеуху такой силы, что не всякий мужчина на моей памяти смог бы ее выдержать. Он даже не шелохнулся, разве что словно бы изменился в лице, но на секунду мне показалось, что он вот-вот взорвется. Джефф не привык держать себя в руках, но вот он тихонько сидит на месте, хлопая своими сморщенными веками и медленно втягивая воздух.

– Я вас недооценил, – процедил он. – Хорошо. Сами напросились. И получите.

Рейли склонилась к нему.

– Хватит языком трепать, дедуля, – произнесла она холодным как сталь голосом. – Это правда, и вам известно об этом не хуже, чем мне. Знаете, а малыш-то у нее довольно смуглый.

Боец из нее был по-настоящему грозный, однако после этих слов, сказанных вполголоса, она оставила свою воинственную тактику, вновь озарив кабинет лучащейся золотом улыбкой и испуская магнетические волны.

– Но мне, наверное, все же стоит рассказать вам кое-что. Этот ребенок, мальчик, родился чуть больше шести месяцев назад – точнее, девятого января – в ужасно закрытом родильном доме где-то в Каире. Вы поместили свою дочь туда, поскольку здоровье ее было в плачевном состоянии и вы не решились заставить ее сделать аборт. Ужас как предусмотрительно с вашей стороны. Бедняжечка Рэймонд хотел жениться, было просто отвратительно вот так взять и разбить ему сердце, верно? А когда вы узнали об этом (я имею в виду, о будущем наследничке), было уже поздновато хвататься за голову, и поэтому вы отправили ее из Ирака в Египет и запутали следы, заявив, что она уехала домой. Рэймонд места себе не находил. Он пытался разузнать что-нибудь у мисс Кирктон, с которой также приятно проводил время, но не настолько плодотворно, как с вашей дочерью, однако же Кирктон уехала вместе с ней. Естественно, Рэймонд захотел последовать за ней в Англию, но у него не было денег. У него ушло довольно много времени, чтобы наскрести какую-то сумму, даже не знаю, как бедному мальчику это удалось, у меня вот никогда не получается копить… – она перевела дыхание и улыбнулась, – и четыре месяца назад он таки добрался сюда. И что он тут обнаружил? Что вы его обдурили и Мириам здесь нет. Боже ты мой!

Джефф сидел прямой как телеграфный столб и смотрел на нее немигающим взглядом, на его губах была легкая улыбка; это, кажется, расстроило Рейли. Тон ее голоса подлетел ноты на две вверх.

– Ну что, теперь вы заинтересовались, мистер Уэйд?

– Возможно. Продолжайте.

– Рэймонд узнал всю правду только от своих друзей, но не мог написать ей, потому что не знал адреса. Конечно же, он стал бы настаивать на том, чтобы увидеть сына и официально признать его!.. А затем он выяснил, что его жена по закону божьему, – на одном дыхании произнесла миссис Рейли, благочестиво вздернув подбородок и одарив Джеффри насмешливым взглядом, – что она и в самом деле возвращается домой. Боже ты мой… Вы что же, правда не знали, что Пендерел находится в Англии, так?

– Не знал ли я? – обыденным тоном спросил Джефф. – Кто вообще такой этот ваш Пендерел? Вы тут какие-то сказки рассказываете, только и всего.

– Вы не думали, что он здесь, но испытывать судьбу не хотели.

– Да?

– Да. Вначале вы отослали ее к родственнице недельки на две, ведь Рэймонд, несчастный брошенный муженек, не знал и этого адреса, а затем не так давно вы по возвращении забрали ее и оттуда. И посадили на цепь – на цепь, божечки, божечки ты мой! У вас, конечно же, есть преданный дворецкий, он и перехватывал все письма и звонки, не так ли? Правда, в этом не было никакой необходимости. Ведь Рэймонд получил предложение работы за городом прямо перед тем, как Мириам вернулась от родственников. А Рэймонд был парень сметливый, он не упускал возможности получить медяк, даже если знал, что вскоре рекой польются золотые. Вернулся он в Лондон лишь позавчера. Так что было на уме у вас да у Мириам? Вы думали, что его вообще нет в городе, разве не так? Разумеется, если бы он был здесь, то непременно явился бы, чтобы в очередной раз вскружить Мириам голову, или же…

– Или же – что? – терпеливо переспросил Джефф. Он ждал.

– Признавайтесь, признавайтесь же, признавайтесь! – взревела миссис Рейли, словно вела какую-то хитрую игру во время перекрестного допроса. На это было тошно смотреть. – Вы наконец отпустили ее с поводка, потому что считали, что она теперь в безопасности. А ей до смерти хотелось забыть богомерзкий Каир. И младенца, и медсестру. Вообще все. Как это было безобразно, но все это осталось в прошлом… Но вы же не можете всю жизнь одергивать ей нижние юбки, да, дедуля? – с ядом в голосе выпалила Рейли, всем телом подавшись вперед. – Божечки, да нет, конечно! И в самом деле, стоило ей отбыть из восточной страны на великолепном корабле, как она встретила другого. Совершенно другого.

Джефф медленно поднялся из-за стола.

– Чего хотел этот Пендерел? Денег?

– Боюсь, что их-то он и хотел, – с напускным удивлением хихикнула она. – Порой он был просто несносен. Разве это не удивительное совпадение, я бы даже сказала – перст Провидения, что из всех мужчин Лондона на ваш капустник позвали именно того, кто так страстно желал увидеться с той, которая в глазах бога была его женой?

– А вы-то чего хотите? Тоже денег?

Только этого я и ждал. У меня внутри все зудело, я был готов сорваться и вытереть ею пол в кабинете, но действовать было еще слишком рано. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Шок все более явно отражался на ее лице.

– Денег? Дева Мария и святые угодники, нет! Это же называется шантаж, правда? О нет-нет-нет, вы неверно меня поняли. В самом деле, мне от вас не нужно ни пенни. Я не пытаюсь угрожать вам, что кому-то что-то там расскажу…

– Славно, – прервал ее Джефф. – Вон там дверь. Убирайтесь.

– С радостью, дедуля, – просияв, хихикнула она, переводя дух. – Смотрите, все, что я вам сейчас рассказала, я могу повторить и перед коллегией судей, ваш адвокат запросто это подтвердит. В самом деле, все, чего я хотела, так это убедиться в том, что вы (или же Мириам) тот человек, которому можно передать багаж покойного Рэймонда. Но разумеется, если она не его жена и не имеет никаких притязаний… – Она вся трепетала и суетилась, готовясь уходить, но продолжила: – Видите ли, бедняга не заплатил мне ни единого пенни за проживание и питание. Целая дюжина людей может вам это подтвердить; где же его квитанции? Так что получается, что все его чемоданы и все их содержимое теперь моя собственность до тех пор, пока счет не будет оплачен. Ничего не поделаешь. Я так думаю, не уверена, конечно, но я думаю, что там у него в чемодане могут быть какие-нибудь письма, которые наша дорогая Мириам написала ему, узнав, что ей в форточку надуло. Не знаю, да мне и неинтересно. Одно я знаю точно: мне придется держать его багаж у себя до тех пор, пока кто-нибудь не заплатит по счетам Рэймонда.

Джефф бросил в ее сторону равнодушный взгляд.

– А вы далеко пойдете, – заключил он, – пока не загремите за решетку… Сколько он вам должен?

– Ну-у, посмотрим, – протянула миссис Рейли, поджав свои красные губы и склонив голову набок, – боюсь, что много выходит. Весьма и весьма много. Сами понимаете, три месяца, к тому же Рэймонд ел за троих. Правда, я еще точно не подсчитала итоговую сумму, знаю только, что она весьма велика. Если вы будете так любезны и позвоните мне завтра, я выставлю счет. При этом ни полиция, ни кто-либо еще не получит ни единой его вещи, которая находится у меня дома; закон, знаете ли, даже полиции иногда приходится считаться с ним. Хорошего дня вам, господа. Было так приятно с вами познакомиться.

– Миссис Рейли, – сказал Джефф, – вы когда-нибудь слышали о герцоге Веллингтоне? Знаете, что он как-то сказал в похожей ситу…

– Нет, не знаю, а еще я не знаю, что именно сказал Гладстон в тысяча восемьсот семьдесят шестом году, – холодно ответила Рейли. – Но про Ватерлоо кое-что слыхала, это по вашей части.

– Он сказал: «Да идите вы к черту, публикуйте!»[22]– не моргнув глазом произнес Джефф. – То же самое я говорю и вам. И независимо от того, опустились вы, по вашему мнению, до шантажа или нет, я выдвину против вас обвинения. Перед вами помощник комиссара полиции. Она твоя, Берт.

Тут я взялся за нее, и я вселил в эту женщину страх божий. Я ей и хук с правой, и хук с левой (фигурально, разумеется), я ее в такой крендель скрутил, какого в хлебной лавке не найдешь. Хоть она и заливалась истерическими слезами, но в одном правда была на ее стороне – никакого покушения на вымогательство она не совершала, и ей это было прекрасно известно. На это она и напирала, хитро обставленное дельце. Однако я не хотел заходить слишком далеко, потому что у нас была бы возможность как-нибудь выкрутиться, если бы она и дальше считала, что все происходит в рамках закона.

Наши парни не стали бы конфисковывать у нее пожитки Пендерела, а просто «одолжили» бы их для расследования убийства. На тот случай, если она где-нибудь прикопала эти письма, с помощью ордера на обыск можно было бы с легкостью найти их и тоже взять на время, как и прочие вещи. А расследование бы затянулось. Кроме того, хоть я и не юрист, но от этого ее заявления о законных правах на пожитки Пендерела как-то дурно пахло. В этой ее пламенной речи Пендерел фигурировал как «постоялец», а не как квартирант. Так что никакой регистрации в учетной книге, никакого письменного соглашения, никаких чеков – ничего этого не было, этот человек как бы гостил у нее. А из этого следует, что хозяйка не имеет права удерживать имущество гостя после его смерти, особенно если какой-нибудь близкий родственник требует вернуть его. Кажется, кто-то упоминал, что у Пендерела в Ираке осталась мать. Пока мы держим багаж у себя в качестве улики, Джефф уведомит местного адвоката, который свяжется с матерью и получит от нее полномочия вызволить вещи ее безвременно погибшего сынка, назначив Джеффа своим представителем. Тут Джефф явится к нам, развернет доверенность. А мы ему: «Славно, так тому и быть». «Но он должен мне денег!» – станет вопить миссис Рейли. А Джефф ей скажет: «Ладно. Вот пятьдесят фунтов. Если считаете, что он должен больше, то подавайте на меня в суд за пару чемоданов».

Так что свою беседу с госпожой Рейли я закончил на умиротворяющей ноте. И она ушла, вся заплаканная, но обнадеженная. Затем я захлопнул за ней дверь и объяснил все Джеффу, руки у него тряслись изрядно, он побледнел так, что его лицо сливалось по цвету с воротником рубашки.

– Слава богу, – сказал мне Джефф. Ему в самом деле нужно было сесть. – Иногда ты бываешь так кстати. Да, у него и правда есть мать в Ираке, слышал я о ней. Берт, я был на волоске, я блефовал из последних сил. Думаешь, это сработает?

– Мы сделаем так, что сработает. Выше нос и слушай внимательно! Эти письма сами по себе, если они, конечно, вообще существуют, и яйца выеденного не стоят…

– О, ты так считаешь? – горько ухмыльнулся Джефф. – Мне бы твой оптимизм.

– Вот только не начинай старую песню. Я тебе говорю о том, что они уже никакого значения не имеют, вся эта история и так всплывает на поверхность. Рано или поздно все тайное станет явным, разве что случится какое-то чудо. Давай посмотрим правде в глаза. Это очень походит на мотив для убийства Пендерела, а это ужасно. В том случае…

Я думал, Джефф сейчас разнесет что-нибудь в кабинете, чтобы спустить пар. Он был в таком состоянии, что с легкостью мог бы превратить стул в кучу щепок.

– В том случае, – добавил я, – если это правда. А это правда?

– Конечно же правда. Я не знал, что делать с этим мерзавцем, прибить его или что. Я… все еще не знаю. Видишь ли, я, конечно, не самый прогрессивный человек в мире, но все равно не стал бы возражать, если б это был кто угодно, кроме этого Пендерела. Ты просто не был с ним знаком, Берт. Он из тех, кто называет женщину владычицей души и расшаркивается, целуя ей руку, а сам кладет глаз на бриллиантовые перстни на ее пальцах. Пу-пу-пу. Я всем сердцем за то, чтобы влюбленные голубки ворковали себе на здоровье, но это вот… Особенно когда дело касается моей собственной дочери. В одном Рейли была точно права. Я понятия не имел, что этот человек разгуливал где-то по Лондону, и Мириам тоже.

– А теперь вот о чем подумай! Есть еще один чрезвычайно важный вопрос. Много ли людей знают об этой ситуации… то есть о ребенке?

– Вот уж понятия не имею! Черт побери, что за мысли у тебя в голове? Девица Кирктон знает, конечно же. Насколько мне известно, никто больше. Но я тебе говорю, не рассказывай никому. Я тысячи фунтов потратил на то, чтобы замять это все, и все равно информация каким-то образом просочилась. Никогда не знаешь, что на уме у этих детишек…

– А Джерри знает?

– Пф-ф-ф… Возможно. Он никогда не был особенно близок с Мириам, и на Восток он не ездил, ни я, ни Мириам ему ничего не говорили. Маловероятно, но все же он мог откуда-то узнать. Они все могли подозревать, что здесь что-то нечисто. Сомневаюсь, что они знали имя Пендерела.

– Бакстер или Маннеринг?

Джефф скривился в кислой ухмылке.

– Я бы ставил на то, что Маннеринг ничего не знает, а ты? Что до Бакстера… Пф-ф-ф. Н-нет, хоть он и был в Каире. Я как-то не рассчитывал скрываться от каких-то тайных агентов, знаешь ли. Боже мой, Берт, ну что за пропасть, почему из всех лондонских актеров они выбрали именно его!

– Что ж, это не настолько странное стечение обстоятельств, как может показаться. У них были довольно специфические требования. Как бы то ни было, вот в чем соль: кто из них мог пойти на убийство, узнав, что где-то по Лондону разгуливает Пендерел и замышляет шантаж?

– Ты думаешь, я еще не окончательно сломал себе голову, размышляя над этим? – издевательски усмехнулся Джефф. – Я и сам бы, например. Джерри. Бакстер. Маннеринг. Не знаю. Сама Мириам? Хм… Сложно сказать насчет нее. Порой в ней столько решимости, а порой она мягче печенья, упавшего в теплое молоко; забавная девчонка. Решимость Батлера вызывает сомнения, у него же там что-то с Харриет. Откуда мне знать? – С минуту он размышлял, пощипывая себя за подбородок. – Слушай, Берт, ты не думаешь, что они все в этом как-то замешаны, а? Что они с самого начала спланировали и обставили это дельце? Я однажды читал отличный рассказ с похожим сюжетом. Тринадцать человек, и каждый точил зуб на покойника.

– Чепуха, – отрезал я. – Они бы не наделали столько глупостей. Нет уж. Убийство совершил один человек, и вся закавыка в том, чтобы выяснить, кто это.

Джефф нервно расхаживал из угла в угол. Дождь все еще поливал в распахнутое окно.

– Хорошо. А нам-то что теперь делать? – спросил он. – Полагаю, нет смысла спрашивать, сможешь ли ты все это замять, ну а вдруг сможешь?

Вначале нужно было восстановить события в промежутке от десяти сорока пяти до одиннадцати часов и посмотреть, кого можно вычеркнуть из списка. Пора было переходить к делу, друзья, и в первую очередь следовало взяться за Пруэна. По словам Иллингворта, все это время Пруэну открывался обзор на весь музей. Вот именно! Пруэн уже прибыл, раньше остальных, и теперь болтал снаружи с Уорбертоном. Я решил, что Джеффу не следовало присутствовать при допросе. Это лишь создало бы массу проблем, и, скорее всего, Пруэн стал бы лгать больше обычного. К тому же мы условились, что пока не будем никому говорить о миссис Рейли или же пытаться выяснить, знал ли кто-нибудь о том, что ей было известно, а иначе эпидемия вранья распространилась бы по округе, как лесной пожар в засуху.

Прежде чем Пруэн вошел в кабинет, я вытащил дьявольский список Попкинса, развернул его на столе и стал изучать. Нашлись ли ответы на какие-то из его вопросов? О да, сразу на несколько. Из одиннадцати вопросов на целых четыре мы получили более чем удовлетворительные ответы, а именно на шестой, седьмой, восьмой и десятый. Что касается шестого пункта, моя теория о том, почему Мириам, увидев труп, позвонила именно Харриет, да еще и пыталась изменить голос, подтвердилась во всех подробностях. Седьмой пункт, значение поваренной книги, теперь тоже был предельно ясен. Как и пункт номер восемь – вопрос о телеграмме, которую Джефф отправил из Саутгемптона, и о том, почему он так и не пришел в музей. Ответом на десятый вопрос – а присутствовал ли в тот вечер в музее студент-медик – было твердое «нет». И как вы можете проницательно подметить, в сухом остатке у нас пункты с первого по пятый, а также девятый и одиннадцатый. И что?

Я поднялся из-за стола и захлопнул наконец окно в уборной – стало довольно прохладно. Теперь в кабинете горел яркий свет, заливая и мавританскую резьбу, и кучу ковров, и рамки с фотографиями древних развалин. Джеффу по душе такое обилие цвета, даже кожаные кресла в кабинете были красными. От происшествий прошлой ночи здесь не осталось и следа, за исключением того, что из двери лифта пропало одно стекло, а на столе осталась лежать «Практическая грамматика арабского языка» Грина. В ней я и спрятал свой список с вопросами. И вот в кабинет просочился Пруэн.

Смурной же субчик был этот Пруэн. Уже давненько я его не видел; я помнил его куда менее костлявым, в моих воспоминаниях его лицо было не настолько рябым, а глаза за толстыми линзами очков не такими водянистыми. Он то и дело стаскивал с носа очки и промакивал слезящиеся глаза, сегодня я впервые увидел его без формы, все это время я и понятия не имел, что под фуражкой у него лысина. Он не выказывал никакой враждебности, поскольку был напуган до дрожи в коленках. Я усадил Пруэна в кресло, он выставил в стороны свои угловатые колени и повесил голову.

– Ну, вы намерены мне лгать? – затем спросил его я.

– Нет, сэр! – (Мне показалось, что он сейчас как подпрыгнет в своем кресле, ведь Пруэн был таким же неуклюжим чудаком, как и Иллингворт.) – Про вас я вообще молчу, но вы же понимаете, что если станете лгать мне, то всю семью Уэйд подведете под монастырь?

– Вы же его друг, – вот так запросто ответил Пруэн. – Так что вам я расскажу всю правду.

– Кто убил Пендерела?

– Разрази меня гром, не знаю! – произнес он, трагически взмахнув рукой. – Да не сойти мне с этого места, я даже не знал, что он мертв, до тех самых пор, как… Ну, вы знаете, сэр. Пока не пришел тот инспектор.

– Вы до всего этого слышали когда-нибудь о Пендереле? Знаете, кто он такой?

– Нет, сэр. Понятия не имею, кто такой этот задохлик. И они не знают. Мм… С чего вообще кому-то втемяшилось его убить? А, сэр?

– Вы же понимаете, что мне все известно о спектакле, который вы тут затеяли прошлой ночью? Мистер Уэйд уже рассказал вам, не так ли? Вы же не станете этого отрицать, верно?

– Не то чтобы, – честно и откровенно ответил он. На его лице возник какой-то смутный отблеск хитрой ухмылочки. – Это все дух, я вам говорю. Дух!

– Верно ли, что весь прошлый вечер вы караулили у парадных дверей?

Его так и распирало от эмоций.

– Весь прошлый вечер, сэр, а еще до закрытия музея там стоял. Я был там минут с десяти одиннадцатого и до одиннадцати часов. Вот в одиннадцать-то и пришел этот старый дурак, ну, вы знаете про него, сэр, он еще считает себя Уоллесом Бири. И если хотите знать мое мнение, я думаю, что он и есть убийца, он с таким воем вырвался из лифта! А потом как выскочит в окно в уборной… Ба! Про остальное вы знаете. Мы затащили его в угольную яму. А мистер Холмс потом и говорит: «Эй! Надо отсюда выбираться, пока копы не набежали». Ну, это он про старого психа, конечно. Но вначале мистеру Бакстеру пришлось выйти наружу и влезть обратно через вон то окошко, – при этом Пруэн указал в сторону окна, – чтобы отпереть дверь, которую запер этот старый индюк, и добыть из шкафа свою шляпу и пальто.

Пруэн еле дышал. Тогда я сказал ему:

– Пока забудьте об этом. Давайте с самого начала и по порядку обо всем, что произошло прошлой ночью. Обо всем, ясно?

– Идет, сэр. Вот оно как все было. – Он набрал полную грудь воздуха, словно перед нырком, и продолжил: – Вот смотрите, значит, с семи до десяти музей был открыт для посетителей, и я занимался своими обычными делами.

– Так, стоп. Почему всенепременно нужно было открывать музей прошлым вечером, когда здесь планировалось такое грандиозное представление? Это было важно?

– Важно?! – переспросил Пруэн почти оскорбленно. – Еще как, сэр! Вы разве не знаете, насколько популярно это наше заведеньице, особенно среди детишек, которых приводят сюда школьные учителя и родители? Ответьте-ка мне, разве может какой-нибудь ребенок устоять перед Базарным залом, а? Или перед Залом восьми райских садов? Это же точь-в-точь султанский дворец. Куда деваться! – (Честно говоря, я об этом особенно не думал. Скорее, мне всегда казалось, что на самом-то деле в музеи никто не ходит, но в этих словах был смысл.) – Наше заведение, – с какой-то едкой гордостью проговорил Пруэн, – это вам не Национальная галерея, знаете ли. Популярно ли оно? Скажите мне вот что, сэр, зная мистера Уэйда, стал бы он держать музей открытым хоть минуту, если бы сюда не приходили люди? Посмотрите только на Базарный зал и на Райские сады! Да у Барнума с Бейли[23] бы лучше не вышло! Мистер Уэйд умеет организовать зрелище. Мы хотели еще здоровую светящуюся вывеску повесить, и повесили бы, если б нам позволили. И зеркальную галерею устроить! И я бы собирал плату за вход. Еще какое популярное местечко!

– Ладно, ладно. И как шли дела тем вечером?

– Замечательно. Вечер пятницы, сэр, сами понимаете, на следующий день никакой школы. Просто замечательно! Потому музей и был открыт, как обычно. С одним только исключением, конечно. Каждый вечер, ровно в десять, к нам приходят три уборщицы, приводят музей в порядок. А прошлым вечером их не было. Им велели не приходить.

– Так-так, продолжайте.

Пруэн вновь набрал в грудь воздуха.

– И вот, сэр, остальные: мисс Мириам, мисс Кирктон, мистер Джерри и другие, они пришли сюда… – Он запрокинул голову и наморщил лоб, мучительно вспоминая детали, от перевозбуждения он даже позабыл о своем страхе. – Они явились где-то в десять. Да-да, где-то в десять. Вошли через черный ход, у мисс Мириам были ключи. Точно! Те, кому нужно было принарядиться для своих ролей: это мистер Бакстер и мистер Батлер, – они переоделись в квартире у мистера Холмса. Мистер Джерри, который собирался просто надеть парик и приклеить себе усы с бакенбардами (хотя я был вообще против того, чтобы он эти бакенбарды лепил), пришел в своей обыкновенной одежде и наклеил усы уже тут. Прибыв сюда, они направились прямо в этот кабинет и стали дожидаться, пока я закрою музей.

– И когда вы его закрыли?

Пруэн призадумался.

– В десять часов десять минут, где-то так. Понимаете, некоторых посетителей бывает трудновато выпроводить. А потом…

– Что – потом?

Он все ерзал в кресле, морщил свое рябое лицо и постукивал рукой по подлокотнику.

– Бог ты мой, я вот о чем подумал! Сейчас-сейчас, сэр, секундочку, это кое-что новенькое! Погодите чуть-чуть, сейчас соображу… Так вот. В десять часов десять минут я закрыл двери на засов. А потом пришел в этот вот кабинет, все-е-е тут сидели, я им и говорю, так, мол, и так, все чисто. Мистер Батлер ходил тут такой злющий весь из себя. «Да где носит этого актеришку из агентства? – спрашивает он меня. – Мы все уже повторили свои роли, где этот селезень из агентства ходит? Он еще не объявился?» – вот так мне мистер Батлер и сказал.

– И во сколько должен был прийти актер?

– Вот именно так, – ответил Пруэн, торжествующе ткнув в мою сторону своим костлявым пальцем, – вот так и сказал мистер Батлер. Он сказал: «Я ему велел прийти сюда после десяти так скоро, как получится». А потом мистер Холмс, он еще сидел за машинкой, и взгляд у него был какой-то такой, ну, встревоженный, он не в восторге был от всего этого, в отличие от остальных. И вот он говорит: «Какими же дураками мы будем выглядеть, если дело не выгорит. И где, думаешь, ходит этот парень?» А мистер Джерри, он еще сидел с ногами на столе и изображал из себя мистера Уэйда, он на это отвечает: «Не выпрыгивай из штанов раньше времени, еще и четверти одиннадцатого нет. Что там с гробом?» В общем, сэр, вы хотите, чтоб я вот так рассказывал? Вроде как со всеми подробностями, да?

– Именно так.

– Будет исполнено, – согласился Пруэн и как-то по-особенному довольно вздохнул. – И вот про гроб, знаете, вместо него они решили взять какой-то серебряный сундук из витрины на верхнем этаже. Они еще не вытащили его и не запихнули в упаковочный ящик, потому что я не хотел, чтоб они там поломали всю экспозицию до закрытия музея… Но им, разумеется, вечером нужно было как-то стащить персидский костюм для мистера Бакстера, знаете, чтобы померить, подойдет ли он ему. Хорошенькое бы дельце вышло, если б он не налез!.. Но вот гроб все еще не был готов. Еще вечером я затащил им наверх ящик. И мешок опилок из мастерской мистера Уэйда, которая находится в подвале. А также немного воска, чтобы все как полагается выглядело. Так вот, они решили, что, пока мистер Джерри наклеивает свои усы и поправляет грим с помощью мисс Мириам и мисс Кирктон, мистер Батлер и мистер Холмс пойдут наверх и приведут в порядок гроб. От мистера Бакстера там никакого толку не было бы. Он сказал, что, мол, он уже в гриме и в нарядном костюме, так что не собирается барахтаться в опилках. И вот мистер Бакстер пошел в Базарный зал, ходил туда-сюда, вверх да вниз и бурчал себе под нос свои фразочки. – Тут Пруэн подмигнул мне. – Никудышный актер наш мистер Бакстер, никудышный! Ему всего-то пару строчек надо было сказать, я бы и сам лучше справился… Перед тем как разойтись, они все вышли в зал. Мистер Холмс отпер витрину, в которой лежал ханджар, ну, тот кинжал, сэр, а потом достал из своего кармана черные усы и попытался вручить мистеру Бакстеру и то и другое. «Это тебе, – сказал он, – возьми, Сэм, а то забудешь». А мистер Бакстер ему в ответ, громко так, как будто усы с кинжалом его укусят: «Убери! Убери их! Не надо мне их пока; я не собираюсь расхаживать тут по скользкому полу с этой штуковиной у себя за поясом. Время придет, тогда и возьму. Убери их пока». Так вот, мистер Холмс взял этот ханджар с усами и положил на самую нижнюю ступеньку лестницы. «Вот они тут, – сказал он, – чтоб не потерялись». А потом, как я уже говорил, они разошлись. Мистер Батлер и мистер Холмс отправились наверх. Юные леди пошли помогать наклеивать мистеру Джерри его усы и бакенбарды. А мистер Бакстер отправился в Базарный зал бурчать и расхаживать. Что я делал? Сел на стул у парадных дверей и все это время не вставал с него… Тогда, наверное, было за четверть одиннадцатого, сэр.

– Пруэн, – сказал я, – а кто кинжал украл? Кто его подобрал?

Он весь сжался, сделал глубокий вдох и затем поднял на меня вытаращенные глаза.

– Разрази меня гром, сэр, – ответил он, – но я понятия не имею.

Глава шестнадцатая

Первое появление актера

И вот он свернулся в кресле, словно пятнистая змея, сложив руки на груди и склонив набок голову, насаженную на сморщенную шею. Во всех чертах его лица застыла какая-то заискивающая улыбка. Знаете же, как глядят на вас персонажи с рекламных проспектов, уговаривая купить очередную дребедень? Вот так Пруэн на меня и смотрел. Только взгляд у него был до боли серьезный. И напуганный.

– Ах ты, слепой черт, – процедил я сквозь зубы и, вытянувшись через весь стол, ткнул пальцем ему в лицо. – Ты же клялся и божился, что не станешь лгать. Кто украл кинжал?

– Погодите, сейчас-сейчас, секундочку!..

– Кто украл кинжал?

– Меня так удар хватит, сэр, – пожаловался он. Голос Пруэна сделался тоненьким как ниточка, однако же он изо всех сил цеплялся за эту спасительную ниточку. – Из-за вас, между прочим, если продолжите в таком духе. Сейчас-сейчас, секундочку, сэр! Просто дайте мне объяснить. Послушайте!

Пруэн сглотнул, и его речь стала куда более уверенной.

– Вот он я, сижу себе на стуле у дверей. Так? В сотне (вообще-то, в восьмидесяти, но да ладно) футах от лестницы. Кинжал лежит себе полеживает на нижней ступеньке. А между мной и лестницей целая куча стеклянных витрин, которая загораживает обзор. Не так, что ли? А свет? Не ярче лунного. И я, как вы уже, должно быть, догадались, не могу похвастаться орлиным зрением. Так что вот о чем подумайте: между десятью и одиннадцатью люди ходят туда и сюда, и если бы кто-нибудь из них тихонько наклонился, да разве б я заметил это? Заметил бы я этот кинжал? Я вас спрашиваю, как бы я это сделал? То-то же! Так что, может, дадите мне уже рассказать всю историю, прежде чем кидаться?

В его словах была доля здравого смысла, но я все еще был уверен, что он лжет. Как бы то ни было, я велел ему продолжать рассказ.

– Начнем, конечно, с того момента, как явился покойник, – заявил он без всякого злорадства и прочистил горло. – Так вот…

– Нет, с того момента, на котором остановились. В двадцать пять минут одиннадцатого. У вас было целых полчаса, прежде чем явился покойник. Давайте-ка с этого места!

Пруэн проскулил, что это пустая трата времени, но все-таки послушно продолжил:

– Я ничего такого не заметил. Может, разве что через пару минут, после того как я уселся (и достал трубку, знаете, нам не положено курить во время дежурства), дверь в кабинет хранителя открылась, и оттуда вышли мисс Мириам и мисс Кирктон. И вот когда они вышли, – (этот червяк теперь изворачивался, изображая из себя констебля, выступающего перед судьями), – из Арабского зала, что на втором этаже, появился мистер Батлер, глаза навыкате, и побежал вниз по лестнице. Ну и глупо же на нем смотрелась форма констебля, и-хи-хи! «Гвозди! – закричал он, размахивая молотком, который я оставил наверху специально для них. – Где гвозди, Пруэн? – проревел он на всю комнату. – Мы и так намаялись, вытаскивая этот сундук, пытаясь ничего не разломать, а еще мешок с опилками порвался, и вот теперь мы из-за тебя без гвоздей сидим!» Ох и всполошился же наш мистер Батлер. Я извинился перед ним и сказал, что у мистера Уэйда по карманам распихана целая уйма гвоздей. Это я про куртку мистера Уэйда, которая валяется где-то в подвале, видите ли, сэр, у моего начальника есть мастерская, и там, внизу, у него хранятся и рабочая одежда, и всякие инструменты, так что я сказал, что мигом метнусь вниз и добуду гвоздей. Но тут подоспела мисс Мириам и так кстати настояла на том, чтобы самой сходить за гвоздями. Спасибо ей за это. Так вот, пока мисс Кирктон была наверху с мистером Батлером, мисс Мириам отправилась вниз.

Пруэн откинулся в кресле. Он продолжал свой рассказ самым будничным и ровным тоном, то и дело зыркая по углам комнаты, как бы желая поскорей разделаться с этим и уйти.

– Слушай… – сказал я.

– Да, сэр?

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, что она сама с великим удовольствием побежала вприпрыжку в подвал за какими-то гвоздями?

– И это было так любезно с ее стороны, – униженно отозвался он. У него дрожали руки, любого другого на его месте прошиб бы пот, но у Пруэна вместо этого сильнее заслезились глаза. – Я про мисс Мириам всегда говорил, я говорил про нее…

– И когда она вернулась?

Пруэн погрузился в размышления.

– Хм… минут, наверное, через пять или восемь. Что-то вроде того.

– Пруэн, ты ж врешь как сивый мерин. Черт возьми, ты что, не видишь, что только пакостишь всем своим враньем? Я уже заслушал показания Иллингворта и остальных тоже допрошу. Иллингворт явился в музей примерно без двадцати пяти одиннадцать. А ты говоришь, что Мириам ушла в подвал не позднее десяти пятнадцати… Думаешь, я поверю в твои сказки о том, что она там целых двадцать минут искала гвозди? Потому что вот как все было: когда Иллингворт прошел вглубь зала, он увидел, как Мириам выходит из подвала. Двадцать минут! И это еще не все. Как раз в тот момент, когда она поднялась из подвала, Иллингворт услышал, как кто-то наверху забивает гвозди. Что на это скажешь? Оказавшись в музее без двадцати пяти одиннадцать. Иллингворт видел, как она поднимается?

– Именно так, – прорычал в ответ Пруэн. – Да, именно так. А почему нет-то? Она тогда второй раз спустилась в подвал.

– Так она второй раз пошла в подвал?

– Так точно, сэр, на Священном Писании готов поклясться! Не то чтобы это имело какое-то отношение к происшествию. Вообще никакого! Но вы уж дайте мне все рассказать и слушайте.

Пруэн вытянул свой костлявый палец и постучал им по ладони. Не хочу примешивать сюда эти дурацкие рассуждения обо всяких там атмосферах, но в тот момент вокруг него возникла какая-то аура искренности. Напряжение спало, и он просто горел желанием излить душу в этом монологе. Теперь он не увиливал от разговора, поскольку мы уже минули тот спорный момент. А именно момент кражи кинжала. У меня возникло ужасное, совершенно жуткое ощущение, от которого я не мог отделаться. Я со всей отчетливостью понимал, что именно тогда кинжал и был украден и сделала это Мириам.

– Она пошла вниз за гвоздями, – продолжал Пруэн хриплым, но уверенным голосом, – и вернулась с ними через минут пять-восемь. Х-хотя, нет, все-таки через пять. Мистер Батлер уже собирался снова спуститься, чтобы узнать, как она там, но в этот момент она и вышла к нему с гвоздями.

– И было это между двадцатью пятью минутами и половиной одиннадцатого? – Второй вопрос просто застрял у меня в глотке. Я не осмеливался его задать.

– Так точно, сэр. Мисс Мириам отдала ему гвозди, и он отправился наверх. Потом она походила немного вокруг лестницы, ну, знаете, просто так, а затем побежала вперед по залу, навстречу мне. Но мне она только кивнула и улыбнулась. А потом исчезла в Персидском зале.

– Это с левой стороны, так? Если стоять спиной к дверям.

– Так точно, сэр. Там было совсем темно; я погасил свет, когда выпроводил последних посетителей в десять часов. Так вот, я ей говорю: «Может, мне вам свет включить?» – а она мне, мол, да не надо, не стоит. И пару минут все было спокойно. Тихо, я бы сказал. Мне было слышно, как мистер Батлер ходит туда-сюда по Базарному залу и бубнит себе под нос какую-то абракадабру на арабском или еще каком. Я уже начинал волноваться, чего этот парень, который актер, так долго не приходит. И вот из Персидского зала вышла мисс Мириам, она снова побежала по залу, и пропасть мне на месте, если она не открыла дверь в подвал и не нырнула туда во второй раз!

– Вам хорошо была видна дверь в подвал?

– Еще как, сэр. Можно сказать, с моего места на стуле у дверей она была у меня прямо перед глазами, половину точно было видно. Ну, у меня особо не было времени об этом раздумывать, ведь сразу после этого в дверь как начали звонить, звонить… Фу-ф, ну я успокоился прямо! Решил, наконец-то актер прискакал! Я и не думал, что они там наверху услышат, ну, это я про мистера Батлера с мистером Холмсом и мисс Кирктон, у них там такой грохот стоял, пока они заколачивали ящик. Фу-ф, ну у меня как гора с плеч свалилась! Открыл я, значит, и вошел этот псих… И скажите на милость, – воскликнул Пруэн, – каким образом я мог понять, что он не из агентства? Видок у него был что надо, разве что без бакенбардов пришел! Забавный такой, весь из себя серьезный как не знаю что (в шля-я-я-пе этой еще!), рожа длинная, воротник до подбородка, здоровенные очки в роговой оправе, а ботинки – лыжи просто, размера одиннадцатого, будь я проклят. Но, сэр, даже при этом мне показалось, что здесь что-то нечисто. Потому что стоило мне только пошутить, там, похохмить, как он раз – и визитку вытащил, а на ней черным по белому – доктор Уильям Августус Иллингворт. И как сунет мне под нос свою арабскую книжку, как побежит вперед. «Да уж, – подумал я, – довольно правдоподобно вышло», и тут я немного встревожился. Но решил, что все, наверное, в порядке, сами посудите, на какие только ухищрения они не идут в кино, чтоб все было как следует! Он остановился возле двери в Базарный зал, наверное увидел мистера Бакстера, и как запел на каком-то чудно`м языке. А мистер Бакстер ему на нем же и отвечает. Потом этот чудак дальше отправился. Тут из подвала выходит мисс Мириам, она посмотрела на него и, промолчав, поднялась на второй этаж. А затем открылась дверь в этот кабинет, из нее вышел мистер Джерри, злой-презлой, и говорит: «Вы опоздали; заходите, заходите» или что-то вроде того.

– А время? – прервал я его.

– Ровно без двадцати пяти одиннадцать, – уверенно ответил Пруэн. – Я как раз на часы глянул, хотел посмотреть, насколько тот актеришка припозднился. На целых полчаса! Бр-р! Подумать только! Тот псих и мистер Джерри зашли в эту комнату, а мне все равно было как-то не по себе, но у меня особенно не было времени раздумывать. И вот минут, наверное, через пять как бабахнет!

– Да не подпрыгивай ты так! – прикрикнул я на него. Он аж подскочил и хрустнул суставами сплетенных пальцев. Терпеть не могу таких нервозных. – В каком смысле «бабахнуло»?

Он, казалось, искренне изумился:

– Не знаю. Как будто грохнулось что-то, сэр, упало и разбилось вдребезги. И раздался этот грохот со стороны Базарного зала, прямо изнутри. Я окликнул мистера Бакстера, потому что подумал, что он там что-то свернул и ему потом влетит от мистера Уэйда. Так что я поспешил проверить, что там…

– Так, погоди-ка! – вот это уже становилось интересно. – Мне послышалось, ты сказал, что не покидал поста у дверей все это время?

Пруэн вновь искренне изумился:

– Ах, господи, сэр, а я и не подумал об этом! Да, именно тогда я от них и отошел, хотя и ненадолго. Это, наверное, и не считается, потому что я не так уж и далеко отошел… – Его парализовала совершенно новая, неожиданная догадка. – Так вот оно что! Ясно, я понял, что вы думаете, сэр! Что кто-то мог проскочить туда и подобрать кинжал, пока я не видел?

Я и не подумал об этом, но идея была здравая.

– Как долго ты отсутствовал на посту?

Пруэн задумался.

– Может, минуты две или три, сэр. Около того. Я пошел проверить, что там творится, а когда заглянул в зал, мистера Бакстера там уже не было, и я удивился, что ж тут стряслось, потому что в зале все было как обычно. А потом я увидел! Куски угля на полу и огромное грязное пятно на стене – тут кто-то стоял и бросался в нее углем.

– Кто?

– А вот этого я не знаю, сэр, потому что никто, кроме мистера Бакстера, туда не входил, а его самого нигде не было видно. Я позвал его, и он стал пробираться навстречу мне через эти улочки. Он сказал, что находился все это время в Зале восьми райских садов, это прямо за стенкой, а там есть сообщающаяся дверь, так что не надо было выходить в большой зал. И тут он мне говорит: «Что, черт возьми, случилось?» А я ему: «Мистер Бакстер, сэр, это вы тут углем кидались?» А он мне: «Что за бред ты несешь? Углем? Каким еще углем?» А когда я указал ему на уголь, он лишь ответил, что у него не было времени на то, чтоб копаться в угле, вышел наружу с оскорбленным видом и исчез в Персидском зале на противоположной стороне. И вот тогда-то, сэр, мне в душу и начало закрадываться какое-то странное ощущение, даже жуткое. Все из-за того грохота. «У нас тут какое-то странное дельце затевается, – подумал я тогда, – немудрено из-за этого всякие странные чувства чувствовать».

– Стой. Пока ты был в Базарном зале и до того, как мистер Бакстер направился в Персидский зал, ты никаких звуков из большого зала не слышал? Шагов, там, еще чего-нибудь?

Пруэн подскочил на месте, у него было такое выражение лица, будто на него со всей силы обрушилось какое-то воспоминание; возможно, все это было актерской игрой или же игрой воображения. Но мне это показалось весьма правдоподобным.

– Да, слышал! Вы об этом упомянули, и я… У меня особо не было времени об этом раздумывать, потому что кругом разносилось эхо. Но разрази меня гром прямо на этом месте, я слышал, как кто-то ходит снаружи! Тогда-то кинжал и выкрали, вот вам крест. Клянусь, я…

– И когда ты услышал эти шаги?

Он вновь сморщил лицо, силясь вспомнить.

– Ну, прямо после того, как заглянул в дверной проем Базарного зала, наверное. Да! Примерно в тот момент. Ритмичные такие шаги. Ритмичные и торопливые. Теперь вспомнил.

Друзья, я совершенно не склонен предаваться фантазиям, но от мысли об этих торопливых шагах, о том, что кто-то там бродил в ночи, у меня мурашки по спине побежали. Тогда я сказал Пруэну:

– Где в это время были все остальные?

– Гм… минуту. Насколько мне известно, мистер Джерри был в кабинете с тем припадочным, которого я все еще считал актером из агентства; а все остальные, кроме мистера Бакстера, были наверху. Я это знаю, потому что с десяти пятнадцати и до без двадцати пяти одиннадцать время от времени кто-нибудь выходил на лестницу и кричал мне сверху: «Он пришел?» Это они про актера, естественно. Во сколько каждый из них кричал, я вам, конечно, не скажу, сэр. Не запоминал. Просто то один, то другой выскакивал время от времени. Мисс Кирктон, мистер Холмс, потом мистер Батлер, по очереди. Ах да! В последний раз они кричали как раз тогда, когда этот придурковатый отправился в кабинет к мистеру Джерри, а мисс Мириам поднялась из подвала во второй раз. Да-да! Мистер Холмс вышел в галерею, которая опоясывает весь второй этаж, и прокричал мне оттуда: «Еще нет, Пруэн?», – от переживаний видок у него был тот еще. А я ему радостно: «Только что прибыл, сэр, он сейчас с мистером Джерри!» Да-да, я бы и позабыл об этом. Запомнил так отчетливо только из-за того, что в то же время удивился про себя, отчего это мисс Мириам, которая видела того припадочного, не рассказала им, что актер приехал.

– Это было до того, как ты услышал, что в Базарном зале кидаются углем?

– Так точно, сэр, минуты за две до того. Не так уж и много времени прошло. Но что касается того человека, который швырялся углем в стену… Я услышал, как оно там бабахает, я уже говорил вам, что потом произошло. И у меня возникло это нехорошее чувство, я услышал шаги в зале…

Я все это записывал в той форме, которую одобрил бы Попкинс; я словно бы слышал его воображаемые ликующие аплодисменты у себя за спиной. К тому же мне потихоньку передавалось это возбужденное состояние ума, в котором пребывал Пруэн.

– Погоди-ка секундочку, – попридержал его я. – Вот ты был в Базарном зале, Бакстер пересек большой зал, направляясь в Персидский, Джерри с доктором Иллингвортом были тут в кабинете, а остальные наверху. Время, должно быть, близилось к без четверти одиннадцать. Так вот. Есть ли какой-то иной способ спуститься (на первый этаж со второго, я имею в виду), кроме как по лестнице в конце зала? Какая-нибудь еще лестница, кроме той мраморной? Возможно ли такое, чтобы кто-нибудь спустился на первый этаж, не попавшись тебе на глаза?

Пруэн замешкался на мгновение. Он сверлил меня взглядом, колупая и вытягивая свой воротник костлявыми пальцами, и до меня доносился скрипучий свист его дыхания. Лицо приняло такое любопытное выражение, эти его слезливые белесо-голубые глаза как будто пульсировали.

– Иной способ, – повторил он за мной, будто пытаясь припомнить мой вопрос. – Только один, сэр.

– И что это за способ?

– Лестница в одном из углов Персидского зала, что на этом этаже. Можете сами пойти и посмотреть, если хотите. Эта лестница ведет наверх, в комнату, где выставлены всякие платки, она прямо над нами. Незаметная такая. Винтовая железка, ну, вы поняли.

– И это единственный способ спуститься?

– Так точно, сэр. Кроме лифта, но тот сдох и не шевелится, в любом случае мистер Джерри с припадочным сидели прямо возле него.

– Говоришь, темно было в Персидском зале?

– Так и есть.

Ох и пришлось мне побороться с самим собой при всей этой неразберихе, ведь я привык дело делать, а не расследование вести, однако в тот момент мне показалось, что я понял все совершенно верно.

– Ладно. А теперь давай с того момента, как ты вошел в Базарный зал и обнаружил размазанный по полу уголь.

Пруэн со свистом набрал в грудь воздуха:

– Я осмотрелся, поглядел, значит, по сторонам, все должно было вот-вот начаться, и я уж собирался пойти поискать, может, кто-нибудь тут прячется, там же ведь куча мест, где можно затаиться, сами посмотрите, палатки всякие, лавочки, как вдруг бз-з-з! Опять в дверь звонят. Господи боже, я так и подскочил! Глянул на наручные часы, думаю, ну не может же мистер Маннеринг так рано прийти, ничего ж еще не готово. Конечно, было еще слишком рано. Всего-то без пятнадцати одиннадцать. Однако ж я подумал, может, он заранее… Да нет, не так я подумал, совсем не так; они ему все уши прожужжали, ну или только мисс Мириам прожужжала, чтоб он раньше сюда не совался. И тогда я стал задумываться, а вдруг тот чудак, которого я впустил, на самом деле не тот человек. Ох, в каком же я был раздрае, говорю вам, шарики за ролики! Но делать было нечего, кроме как разузнать и предупредить остальных на тот случай, если это все-таки мистер Маннеринг. По правде говоря, сэр, более всего меня подгоняла мысль о том, что, может быть, ну, возможно, это звонит старший мистер Уэйд, который неожиданно вернулся в музей… Ну и вот, в двери есть что-то типа окошечка (такая маленькая штучка), которое открывается с помощью ручки. Бегу я к парадной двери, значит, и открываю это окошечко. А там тот парень, тот самый мертвец, которого вы потом нашли…

На лбу Пруэна выступила испарина. Он утер ее рукавом, прихлопывая, как будто наносил пудру пуховкой. Затем напряженно сглотнул.

– Но черт возьми, сэр, откуда мне было знать, кто такой этот тип? Смугловатый, с черной бородой, на носу какие-то желтоватые очки в роговой оправе, воротник торчком, стоит, значит, и ухмыляется мне. Та еще физиономия, с учетом того, что мы смотрели друг на друга через окошечко в двери, он припал к отверстию лицом. Я ему и говорю: «Ты кто такой?», а он мне странным таким, таким…

– Тоном?

– Да, сэр, тоном, если хотите. Его зубы были вровень с нижним краем окошечка. Господи боже, ну и картина! Дикая, если понимаете, о чем я. Я, говорит, из агентства «Брейнердс», дуралей, открывай. И вот прошибло меня это нехорошее чувство… но я ему поверил, понял, что ошибся насчет того первого. Когда я отворил дверь, он сказал мне все тем же странным голосом: «А где же мисс Уэйд?» – вот так и сказал. А я ему: «Она наверху с остальными, но это не важно. Тут находится человек, которого я принял за актера». Он прошел мимо меня. А потом говорит: «Наверху с остальными. Хорошо. Стой, где стоишь, – вот так и сказал, когда я попытался двинуться, – я хочу кое с кем встретиться». Мне было просто не совладать с ним! И прежде чем я успел хоть что-нибудь сказать или сделать, он засеменил вглубь зала в этом своем старинном цилиндре и с книгой в кожаной обложке под мышкой. А теперь внимательно следите за тем, что я дальше расскажу, сэр. Мне это прошлой ночью снилось. Не самый приятный сон, знаете ли, всю ночь виделась мне эта рожа, прижимающаяся к окошку… Однако же он пошел дальше, и вот, когда он поравнялся с той здоровенной черной повозкой, раздался шум. Кто-то как возьми да и зашипи, вот так: пс-с-с! – засвистел Пруэн сквозь зубы. – Пс-с-с! Так пытаешься привлечь чье-то внимание. Понимаете? Может, это было не слишком громко, но у нас тут звуки так и отлетают эхом от стен, так что он подпрыгнул как следует. Подпрыгнул и повернул голову налево, в сторону повозок. Кто-то там стоял и шипел на него: пс-с-с! Актеришка замер, секунду-другую стоял и пялился туда. И ничего не сказал. Он просто кивнул, шустро нырнул под повозку и скрылся в том направлении, где мне уже было ничего не разглядеть. Там кто-то стоял на дальнем конце той вереницы повозок, но мне ничего не было видно.

Я оборвал этот бенефис, поскольку в тот момент голос Пруэна был близок к тому, чтобы сорваться на визг.

– То есть, – сказал я, – с того места, где ты сидел, разглядеть другую сторону зала было невозможно?

– Сэр, да не сойти мне с этого места, если это было возможно! Выйдите да сядьте на мой стул и посмотрите сами. Вон там мой стул, вот он. Оттуда видны все двери по эту сторону повозок, а еще подвальная дверь в конце. А повозки стоят слева. Вот так! Там находится ряд колонн, а повозки выставлены между ними и левой стеной, они там стоят скорее для заполнения пустого пространства, между ними и стеной на другой стороне есть служебное помещение. Освещение, знаете ли, не то чтоб ослепительное, и эти повозки отбрасывают густую тень. Так вот, я уж было собрался сходить туда посмотреть, что там такое творится. Но вдруг понял, что мистер Маннеринг может явиться с минуты на минуту и мне никак нельзя оставлять пост у дверей, время ведь подходило… Видите ли, я не знал, что делать. Но я все равно немного прошел вперед и позвал: «Эй, там! Вы где? Что вы там делаете под повозками? Кто там?» И мне никто не ответил. Не сказать чтоб я прямо испугался, сэр; мне не было страшно вплоть до момента, когда инспектор обнаружил тело в повозке. Страх – это не про меня. Я был скорее раздражен. Знаете, когда ждете чего-то хорошего, а все идет наперекосяк. Как вдруг!..

Пруэн двинулся вперед. На него внезапно снизошло вдохновение, он светился, как газовая лампа.

– Как вдруг я увидел то, что смог осознать только теперь, потому что все припомнил и уложил у себя в уме одно к одному. Посмотрев на парадные двери, я отправился закрыть то окошечко и увидел какие-то следы на полу под дверями. Еще минуту назад этих следов там не было. Какая-то грязь, размазанная по мраморному полу, что-то вроде черной пыли, это были следы ботинок того парня.

– Пендерела? Актера?

– Да-да, сэр, того парня, который только что вошел. Следы тянулись по залу, а потом исчезали. Я тогда подумал, где это он бродил, что собрал столько грязи на свои ботинки? И вот я кое-что припомнил. Когда этот крендель направился в сторону повозок, что-то мне показалось знакомым в том, как выглядит его спина, цилиндр этот, что-то такое знакомое. И вот что я понял. Я же говорил вам, что он явился без пятнадцати одиннадцать. Так, да не так. Потому что этот же самый человек был в музее уже вечером, до десяти часов.

С этими словами Пруэн торжествующе откинулся на спинку кресла.

Глава семнадцатая

Одиннадцать пунктов, одиннадцать подозреваемых

– Он был в музее, – прервал я повисшую в кабинете тишину, – тем же вечером до десяти часов. То есть ты считаешь, что он пришел, осмотрелся здесь и удалился?

У Пруэна в очередной раз возникли трудности с тем, чтобы собраться с мыслями.

– Да не знаю я, что я считаю, помогите мне! Я попробую рассказать все, что запомнил. У меня просто башка пухнет от всего этого… Что я там считаю?..

– Впечатления, может, какие-нибудь?

– Хм… – с каким-то подозрением в голосе пробурчал Пруэн. – Вот как все было. По долгу службы, сэр, мне приходится наблюдать за посетителями, знаете, подмечать мелкие детали того, как они ведут себя, переступая порог музея. И вот, как я уже говорил, прошлым вечером здесь собралась просто толпа. Две экскурсионные группы школьников во главе с учителями, пожилой дамой и господином. Две сладкие парочки, таких просто за версту видать, они всегда прямой наводкой идут в Базарный зал и воркуют там как голубки. Еще была семья не из местных. Не знаю, сколько всего было посетителей, просто много. Но вот в цилиндре и пальто такой был один. Я его приметил, потому что, как правило, по вечерам сюда в цилиндрах никто не ходит, почему – понятия не имею, просто так повелось… Как следует его рассмотреть я не успел, он нырнул следом за той семьей где-то без пятнадцати десять. Мне удалось разглядеть только его спину, подумал тогда, ну джентльмен и джентльмен, а только это был тот самый актер. Так вот! Внимание на него я обратил по другому поводу. И он имеет отношение к тому, как люди обычно ведут себя при входе в музей. В девяти случаях из десяти, сэр, войдя внутрь, человек останавливается в дверях и мнется в такой как бы нерешительности. В девяти из десяти случаев, сэр, потом он оборачивается ко мне. Зачем? Да бог его знает. Рискну предположить, думает, а не надо ли вначале у меня что-то спросить. Иногда мне задают какие-то вопросы, иногда нет, но, как правило, посетитель оборачивается ко мне с этим вопросительным взглядом независимо от того, скажет он мне что-нибудь или нет. Сэр, да вы б со стула упали, если б узнали, что за вопросы мне приходится выслушивать! Большинство гостей хотят узнать, а платный ли у нас вход, кому-то интересно, где тут пыточная располагается, другие ищут уборную, и все это время мне приходится держать в поле зрения подвальную дверь, это у меня уже автоматически выходит, а еще дверь сбоку от лестницы, которая ведет в мою комнату; нужно быть начеку, чтоб посетитель случайно не забрел в служебные помещения. Так вот! Когда этот актеришка пришел в первый раз, до десяти часов, он не стал ни осматриваться, ни задавать вопросов. Сижу я тогда и думаю, ага мол, уборную ищешь, уж я-то прослежу, чтоб ты не залез куда не следует. Тогда-то я и приметил его цилиндр и пальто. Но оказалось, не нужна ему была уборная. Вовсе нет, он остановился возле повозок, прошелся так между ними, как будто бы направился в Египетский зал. Это у нас второе помещение по левой стороне. А потом я и вовсе позабыл про этого человека, потому как ко мне подбежала орава детишек со своими вопросами. И когда уже время подходило к закрытию, у меня возникло какое-то нехорошее ощущение, чувство, что я не помню, чтобы он выходил из музея. Потому-то я и обошел все кругом, ну, я вам рассказывал уже, хотел убедиться, что все чисто. Позже вы спросили меня об этом, и я того посетителя припомнил.

– Так он выходил из музея или нет? – оборвал его я.

Пруэн замялся в неуверенности.

– Ну, сэр, во время обхода я его не обнаружил, и он совершенно точно входил в музей во второй раз без четверти одиннадцать, часом позже. Я же правильно понимаю, что ему сперва надо было как-то выйти, чтобы войти второй раз?

В этих словах не было никакой насмешки. Пруэн явно сомневался, однако у меня самого теперь никаких сомнений не осталось, поскольку передо мной вырисовывалась вся картина.

– Напряги мозги, Пруэн! Это было до того, как остальные, то есть Мириам, Джерри и вся эта компания, приехали сюда?

– Да, сэр, до. За несколько минут до того.

– Возможно ли такое, что Пендерел (и не прикидывайся, что не знаешь, кто это такой!), возможно ли, что Пендерел пробрался в подвал, когда он явился сюда в первый раз?

Пруэн в этот момент напоминал мне зверька, рассматривающего капкан и уже готового опустить свою лапу на пружину, приводящую в действие смертоносный механизм.

– Не раньше, чем музей закрылся, помогите же мне! Сэр, за весь вечер я лишь дважды отвел взгляд от подвальной двери, чем хотите поклянусь! Первый раз – это когда я отправился на обход после того, как выпроводил последних посетителей в десять. А второй – когда услышал, как кто-то в Базарном зале швыряется углем. Так что…

– Однако ж, – сказал я, – Пендерел мог войти в музей и спрятаться, разве не так? Как раз тогда, когда ты отправился выпроваживать посетителей, он мог проскочить в подвал. Мог или нет, отвечай! Мог?

Нужно было развить эту мысль до того, как она ускользнет от меня, слишком многое приходилось держать в уме одновременно. И тем не менее вот оно, прямо передо мной, возникло кристально ясное объяснение того, откуда на ботинках Пендерела взялась угольная пыль в таком количестве, когда он переступил порог музея во второй раз.

В первый раз он вошел в музей примерно без десяти десять, сильно заранее. По какой-то неведомой причине он спрятался, а затем проник в подвал; причина, возможно, кроется в том, что он хотел встретиться с Мириам Уэйд и желал оставаться в укрытии до тех пор, пока не найдет способ подкараулить ее одну. Ладно! Остальные прибыли вскоре после него, и какое-то время вся компания заседала в кабинете хранителя, пока Пруэн закрывал музей. А затем, черт знает, что ей взбрело в голову, Мириам отправилась в подвал за гвоздями!

А следовательно, мои дорогие умники, она просто должна была столкнуться там нос к носу с Пендерелом.

А не была ли эта встреча подстроенной? Нет, о нет, нет, ни за что!

Притом что Мириам была искренне уверена в том, что Пендерела нет в Лондоне, он был еще и самым последним человеком, которого ей хотелось бы видеть. Однако же они увиделись. Что же произошло? Этого мы не знаем. Но мы знаем то, что из подвала она поднялась минут через пять или чуть позже. Какое-то время она металась у лестницы, а затем промчалась мимо Пруэна в Персидский зал. Немного пробыв там, она вернулась в подвал. И теперь Мириам отсутствовала всего несколько минут, прежде чем выскочить оттуда во второй раз. Что же произошло во время этих двух походов в подвал?

Нам было известно лишь то, как действовал Пендерел, и это было единственным, на что он мог пойти, судя по тем уликам, которые были у нас на руках. Через подвал он пробрался в угольную яму. Там он составил друг на друга несколько ящиков (их-то и обнаружил позднее Каррутерс), чтобы выбраться из угольной ямы наружу, на улицу. Отсюда и слой угольной пыли на подошвах его ботинок, который ему не удалось как следует стереть о тротуар на обратном пути к парадному входу. По возвращении в музей взбешенный Пендерел потребовал встречи с мисс Мириам. Еще раз: что могло произойти во время тех двух походов в подвал? Одно ясно точно: он решил объявиться в музее и сыграть свою роль так, будто и не прятался здесь все это время.

И вот тогда, друзья мои, он и угодил в западню. Кто-то невидимый поджидал его, скрываясь за рядом повозок.

М-да, дрянное это было дело; без всякого стыда признаю, что меня, как и старика Иллингворта, оно повергло в ужас. Весь этот вздор вращался у меня перед глазами, точно карусель, в центре которой маячила рябая рожа Пруэна с разинутым ртом.

– Ты услышал, как кто-то шипит из-за повозок, – напомнил я. – Затем ты окликнул его и, не получив ответа, предпочел не оставлять поста у дверей, дав Пендерелу присоединиться к этому неизвестному шептуну? Ты хоть краем глаза подглядел, что там и как?

Тут Пруэн втянул руки глубоко в рукава своей рубашки, то и дело ерзая и заламывая их. Вид у него был глубоко несчастный.

– Разве что краем глаза, сэр. Я мигом сбегал до двери Персидского зала. Если встать рядом с ней, становится видно, что происходит с другой стороны экспозиции с повозками, я имею в виду пространство между ними и стеной.

– И ты что-нибудь увидел?

– Ничего, помогите ж мне! Ни единого следа тех двоих я не увидел. Но вы сами понимаете, у меня не было никакого повода подозревать что-либо, ну, что-либо преступное. Просто решил, что тут какие-то глупости творятся, только и всего.

– И куда эти двое могли подеваться? Может, вскарабкались в повозку еще до того, как ты обошел экспозицию?

– Может, и так, – с ужасом произнес Пруэн.

– Дверь повозки с той стороны, была ли она закрыта?

– Была, сэр, – после непродолжительного молчания ответил он. – Если бы она была распахнута, я бы точно заметил, а так мне ничего не бросилось в глаза.

– После того как эти двое исчезли, ты слышал какой-нибудь шум? Может, болтовню, шаги, шепот, что-то вроде того?

Пруэн всполошился сильнее прежнего:

– Бог ты мой, вот вы сказали про это, и я… Я вспомнил, да, были шаги! И разорви меня на месте, если это были не те же самые торопливые шаги, которые я перед этим слышал, когда в Базарном зале кто-то швырялся углем. Вот так вот! Торопливые мелкие шаги…

– Где это было? Откуда шел звук?

– Не знаю, сэр. Казалось, они просто звучат, и все, эхо, сэр. Невозможно определить, откуда точно идет звук. И этот неизвестный не то чтобы долго топтался там. Он сделал всего несколько шагов… И было это минуты через две-три после того, как этот актеришка нырнул под повозку на другую сторону. Правда плохо, когда не знаешь, сколько времени тогда было, да еще и забыл.

– Могло ли показаться, что кто-то убегает прочь?

Он повернулся ко мне.

– Может, хватит уже, сэр? – простонал Пруэн. – Я и так уж тут разболтался. Хоть представления и не вышло, я вовсю веселился и плясал там вокруг упаковочного ящика с фонариком в руке, пока в то же самое время труп того бедолаги!.. Господи! – Он истерически захлопал ладонями по подлокотникам. – Разболтался я! Только я да фонарик, и наедине с мертвецом. Бог ты мой, мне это в кошмарах будет сниться! А теперь вы еще спрашиваете, было ли похоже, чтоб кто-то удирал… Конечно было!

Прежде чем обратиться к Пруэну в очередной раз, я позволил этому эмоциональному срыву начаться, набрать силу и так же неотвратимо затухнуть.

– Да успокойся ты, черт возьми! – Мне просто пришлось на него прикрикнуть. – Я уже понял. Схватив Пендерела, убийца действовал молниеносно. Либо он затащил его в повозку, заколол и скрылся, осторожно приоткрыв дверь. Либо же он заколол Пендерела в том пространстве между повозками и стеной, отворил дверь самой закрытой повозки, где тело долгое время никто не обнаружит, затолкал Пендерела внутрь, а затем сбежал. Говоришь, слышал короткую пробежку. Лишь несколько шагов… В таком случае, полагаю, убийца не мог пробежать через весь зал до лестницы или еще куда-нибудь? А иначе ты бы его услышал.

– Или увидел бы! Потому как я отлучился от дверей лишь на секунду, чтобы взглянуть, что там творится. Так что он никак не мог выскочить оттуда незамеченным, сэр.

– И где он тогда мог спрятаться?

– В Египетском зале, сэр. Больше негде. Видите ли, дверь в этот зал находится дальше по тому же проходу между повозками. Он соединяется с Персидским залом точно так же, как по другую сторону музея соединены Базарный зал и Зал восьми райских садов.

– Соединены между собой, так-так. – (Вы уже поняли, какие мысли в эту секунду роились в моей голове, не так ли?) – Персидский зал соединяется с Египетским. Ты упоминал о том, что в Персидском было темно. А в Египетском?

– Так то же самое. Понимаете, сэр, мы не собирались задействовать их в представлении прошлой ночью. К тому же мы не хотели, чтоб мистер Маннеринг по случайности забрел в Персидский зал и обнаружил, что мы стянули из витрины персидский костюм для мистера Бакстера.

К тому моменту мои записи стали уже совершенно нечитаемыми, однако же я продолжал впихивать между строк куски из рассказа Пруэна, даже если и не был уверен в том, стоит ли. Кстати говоря, мне вдруг пришло в голову то, о чем я уже совершенно позабыл.

– Так! – сказал я. – Давай-ка расставим наших персонажей по местам. Вот, скажем, Бакстер! Ты говорил, что он оскорбленно побрел в Персидский зал как раз после того залпа углем по стене в Базарном зале. Где он находился все это время? Чем занимался? Когда прибыл Пендерел, он, случайно, не высунулся, чтобы что-нибудь сказать?

Пруэн поскреб свою морщинистую щеку.

– Он же вроде наверх к остальным поднялся. Ну то есть поднялся по той железной винтовой лестнице в Персидском зале. Нет, он не выходил до тех пор, пока все не кончилось. Об этом-то я и хотел вам рассказать. Мы тут топчемся на месте, но на самом-то деле не так уж много времени прошло между тем, как актер вошел в парадную дверь, и звуком убегающих шагов. Так вот! Не зная, что мне делать, я направился назад к дверям и стал звать кого-нибудь. «Мистер Батлер! – крикнул я. – Мистер Холмс!» – просто чтоб понять, что, вообще, происходит, потому что в тот момент я был уже на грани…

– Ну и?..

– Как только эхо смолкло, я услышал, как кто-то ходит по Персидскому залу. Тут выскочил мистер Холмс, он заметно побледнел, размахивал руками, требуя, чтоб я замолчал. «В чем дело, что за крик?» – спросил он. Наверное, он спустился по той же железной лестнице из комнаты над нами. «Ты чего разорался?» – рявкнул он. Затем я рассказал ему о тех двоих: о психе, который вначале пришел, и о том парне, который только что исчез под повозкой. И тут с мистером Холмсом стало твориться что-то страшное. «Где он? – гавкнул мистер Холмс. – Почему ты мне ничего не сказал?» Мне его тон совсем не понравился, так что я ему и говорю: «Сэр, вы же сами мне велели не покидать пост. Тот первый сейчас в кабинете с мистером Джерри, ну тот, тощий, в очках, и мистер Джерри, кажется, посчитал, что все в порядке, так что с чего бы мне волноваться? Кроме того, – говорю я ему, выпрямившись во весь рост, – позвольте поинтересоваться, отчего это всей вашей честной компании потребовалось целых полчаса, чтобы забить гвозди в ящик?» Позднее я узнал, что все дело было в том, что свинцовая крышка сундука настолько проржавела, что им пришлось изрядно повозиться, чтобы открыть ее. Но тогда я еще этого не знал. Я немного переволновался оттого, что меня так надолго оставили совсем одного. И вот стоит передо мной мистер Холмс, прижал кулак ко лбу и говорит: «Боже ты мой, это ж и в самом деле Иллингворт!» После этого он в спешке помчался к кабинету хранителя, в ту самую комнату, где мы сейчас с вами и сидим. В этот момент на вершине мраморной лестницы появились мистер Батлер с мистером Бакстером, волоча за собой упаковочный ящик, с грохотом они принялись спускать его на первый этаж. С дикими глазами мистер Холмс прижал к губам палец и зашипел, чтоб те не шумели. Затем он указал на меня и с великой осторожностью приоткрыл дверь, чтобы заглянуть в кабинет хранителя… Пока мистер Холмс осматривался и что-то говорил, наполовину просунув голову в дверной проем, те двое спустили ящик. Затем ко мне подбежали мистер Бакстер, мисс Мириам и мисс Кирктон, они хотели знать, в чем дело, как вдруг мистер Батлер щелкнул пальцами и рванул наверх, как будто забыл что-то. И тут – шмяк! Дверь в кабинет хранителя захлопнулась прямо перед носом мистера Холмса, да с таким грохотом, что тот чуть не подскочил. Вот тогда-то тот псих и начал свои проделки, только мы об этом и понятия не имели…

На этом моменте, друзья, заканчивается та часть истории, которая мне была ранее неизвестна. Имея на руках показания Иллингворта, я мог как доказать, так и опровергнуть свидетельства Пруэна. Однако же они совпали тютелька в тютельку. А именно:

Показания Пруэна не были такими витиеватыми и красочными, как рассказ Иллингворта, однако же в них имелись все нужные факты. Неподалеку от Персидского зала группка, состоящая из Мириам, Харриет и Сэма Бакстера, выслушивала сбивчивую историю Пруэна. Холмс в это время колотил в дверь кабинета хранителя, требуя, чтоб ему рассказали, что здесь творится. Батлер отправился наверх, сказав, что задевал куда-то свою дубинку. Затем, доблестно одолев Иллингворта и затолкав его в лифт, Джерри открыл дверь и впустил Холмса. Пробыв там минуту или две, эти двое вышли, горячо споря друг с другом. Потом к ним подбежал Бакстер, нашедший на полу черные накладные усы, и после непродолжительной перебранки эта троица присоединилась к группе у Персидского зала. Джерри повествовал о своих невероятных приключениях с Иллингвортом, и тут они услышали, как Батлер спускается по мраморной лестнице. Тот проходил мимо повозок, заглядывая в каждую, пока наконец не открыл дверь той самой…

Затем Батлер спрыгнул с нее и захлопнул дверцу. Никому, конечно, не было видно, что там творилось внутри, поскольку остальные находились ближе к другому концу экспозиции с повозками. Но Батлер заметил силуэт головы Иллингворта в отверстии вентиляции и затеял эту дикую погоню за доктором, увенчавшуюся тем, что того втащили в угольную яму.

– А мы-то, – радостно заключил Пруэн, – ни один из нас, ничего про мертвеца не знали. – Он, кажется, все еще находился в неведении об открытии, которое Батлер сделал еще раньше. – Мы испугались только, что коп заявится сюда с подкреплением, чтоб разузнать, что здесь творится. Так что они решили дать деру, и поскорее. Мистер Батлер уехал первым, он и вытаскивал того психа, все время твердя, что его надо доставить домой, перепугался, похоже, не на шутку. Это-то меня и удивило. Еще кое-что, он заставил остальных поклясться, что они той же ночью позже встретятся в квартире у Холмса. Забавно получается теперь, интересно… – Пруэн задумался ненадолго, на его лице возникло изумленное выражение, и тем не менее он продолжил: – Мисс Мириам покинула музей тогда же, когда и мистер Батлер. Она… Ну, она неважно себя чувствовала, сэр. Знаете, ей нездоровилось. – Тут он заглянул мне прямо в глаза. – Она сказала, что хочет немного прокатиться, чтобы ей полегчало. У нее на Палмер-Ярд стояла припаркованная машина. Мисс Кирктон предложила составить ей компанию, однако мисс Мириам и слышать об этом не желала. Она сказала, что придет к Холмсу, если ей станет лучше, а затем поспешила к выходу.

– Одна?

Пруэн с энтузиазмом перескочил на другую тему:

– Это мне кое о чем напоминает. Вы не думали, зачем мисс Мириам, если она участвовала в представлении, было возвращаться в музей позднее, когда здесь был инспектор? Так вот. Она немного покаталась. Затем, вернувшись, как обычно, припарковала свою машину на Палмер-Ярд и вдруг заметила, что в этом кабинете горит свет. Она, должно быть, подумала, что остальные все еще здесь, и пошла посмотреть. Но никого здесь не оказалось, хотя мистер Холмс первоначально хотел остаться, кто бы там ни пришел, полицейские или черти с рогами. Он все повторял: «Что произошло с тем актером? Где он? Куда он делся?» – страшно переживал, однако же мистер Бакстер ответил ему только: «Плевать на актера, он нас облапошил, разве ты не понимаешь? Я в этом дурацком костюме тут торчать не собираюсь». Затем мистер Холмс, он до ужаса совестливый, сказал: «Да тут же чертовский бардак, надо остаться и все убрать». На что я ему ответил: «Не переживайте об этом, сэр, я все приберу, у меня вся ночь впереди». – «Да, – сказал мистер Холмс, – но ты же не можешь в одиночку распаковать сундук, вынуть его из ящика и затащить четыре фунта свинца в витрину на втором этаже?» А мистер Джерри ему в ответ: «Не такая уж это и невыполнимая задача, умники. Уносим ноги сейчас же, подождем, пока весь этот вой не утихнет. Если он вообще начнется, в чем я глубоко сомневаюсь. Затем мы вернемся и приведем тут все в порядок. А пока можем пересидеть у Рона в квартире. Нам так и так придется возвращаться, потому что Сэму нужно будет вернуть на место костюм». Мисс Кирктон сказала, что это самая здравая идея, она вся извелась, так ей не терпелось поскорее убраться отсюда. Это был просто дурдом какой-то, потому что мы успели вырубить весь свет в музее и стояли там при свете одного лишь моего фонарика. Но мистера Холмса было не испугать. Он поставил мой фонарь на стеклянную витрину, в которой раньше лежал кинжал, и говорит: «Ладно, как хотите. Но вначале вернем на место ханджар, это довольно ценный экспонат. – С этими словами он вытащил ключи и отпер витрину. – Сэм, где ханджар? Давай его сюда». И тут мистер Бакстер, взрывной по натуре, как взвоет: «У меня его нет! Я весь вечер пытался узнать у тебя, куда ты его засунул, и вот все, что мне удалось найти, – эти пакостные усы, валявшиеся на полу. Усы лежали вместе с кинжалом. Где теперь кинжал? Я понятия не имею, где он. Просто пойди и возьми его оттуда, куда ты его до этого запихал». Тут дверной звонок издал два протяжных гудка. Ох! Сэр, вы бы видели, как они все разом подскочили, когда услышали этот звонок! Видели бы вы их лица в свете фонаря, единственными, кто ни капли не испугался, были я да мистер Джерри. Мы с ним переглянулись, усмехнувшись. Теперь-то мы знаем, кто это звонил, это был мистер Маннеринг! Но тогда мистер Бакстер решил, что это полицейские. Он боялся, что они застанут его тут в этом идиотском костюме, и тогда он позора не оберется, и ему придется навсегда уйти из дипломатической миссии и все такое. Бог ты мой, он подпрыгнул чуть не до потолка! Да и мистер Холмс был не лучше. «Так, мы сматываемся отсюда», – заревел мистер Бакстер. Он схватил эти фальшивые усы и запихал их в первое попавшееся место, а именно в открытую витрину. Затем он выхватил ключи из рук мистера Холмса и мигом запер витрину. После чего вся компания понеслась к черному ходу. Только мисс Кирктон на миг задержалась. Она положила руки мне на плечи, матерь божья, в ее голубых перепуганных глазах стояли блестящие слезы, и даже если б моя жизнь зависела от этого, я не догадался бы отчего. И тут она мне говорит: «Пообещай мне, – говорит, – пообещай, что бы ни случилось, хоть дьявол за тобой погонится, хоть мертвецы, восставшие из могил, пообещай, что ни одной живой душе не расскажешь о том, что происходило здесь этой ночью».

Тут Пруэн прервался и тяжело вздохнул, расправляя плечи. Он взглянул на меня. Его глаза сияли от гордости.

– И клянусь богом, – сказал он, – даже когда тот мертвец вывалился на пол из своего пристанища, ваш инспектор свидетель, я свое обещание сдержал.

В кабинете повисла долгая гнетущая тишина, дождь все еще стучал по стеклу, а Пруэн сидел в своем красном кожаном кресле. Я оглядел его с головы до ног. Теперь две половины одной истории сложились воедино из рассказов двух совершенно разных людей, Пруэна и Иллингворта.

– М-да, ну и дурак ты, конечно, – сказал я, – но опустим это. Смотри, в этом спектакле, который вы собирались разыграть перед Маннерингом, есть две вещи, пока не вполне для меня ясные…

– Да-да, сэр? – спросил он с ухмылочкой на губах.

– Этот розыгрыш пришлось подготавливать в чертовской спешке, так? Вам ведь еще до обеда не было известно, что Джефф Уэйд будет отсутствовать весь вечер. Как вам удалось так быстро и гладко все организовать? Написать сценарий и все остальное?

Пруэн хрюкнул от смеха.

– О, все это обсуждалось и готовилось целую неделю, сэр. Единственное, о чем не успели договориться, так это дата. Все знали лишь, что это должно было произойти скоро, как только представится такая возможность. И возможность представилась на редкость замечательная; смотрите, настоящий доктор Иллингворт и вправду прибыл в Лондон, об этом наш арабский шейх Маннеринг мог прочитать в газетах, и нам это было на руку. Ох, сколько же сценариев для этой шутки они выдумали! – с этими словами он заговорщицки склонился ко мне. – Хотите верьте, хотите нет, а первоначальный план, который нам пришлось отбросить, содержал подставное убийство. Что я имею в виду, так это сцену убийства от начала и до конца, с настоящим трупом и все такое. Да не горячитесь вы так, сэр, я имею в виду, труп мы бы добыли в медицинском университете.

Мозг у меня уже закипал прямо в черепной коробке.

– Так, а об этом-то я и собирался спросить. Говоришь, труп из медицинского университета? Не писал ли кто из этой шайки-лейки, случайно, в среду записку, которая начинается со слов: «Дорогой Г., непременно нужен труп – настоящий труп. Причины и обстоятельства смерти не имеют значения, но труп должен быть непременно. Я организую убийство, тот ханджар с ручкой из слоновой кости прекрасно подойдет, ну или пусть будет удушение, если это покажется лучше…» Никто, случайно, не писал такого?

Пруэн пристыженно кивнул:

– Так и есть, сэр. Вчера вечером никто не осмелился в этом признаться, или же… Ну, вы уже знаете, что тут творилось. Вам мой начальник рассказывал о том, что у мистера Джерри есть друг по имени Гилберт Рэнделл? Он изучает медицину. Им взбрела в голову мысль, что он, вероятно, сможет достать им труп из анатомички. А про «причины и обстоятельства смерти» – это про то, как покойник на самом деле помер, для них это не имело никакого значения, им просто нужен был труп. Хотели использовать его как манекен. Так вот, мистер Джерри сел за пишущую машинку в кабинете и стал писать записку. Однако мистер Холмс оборвал его и сказал: «Святые коты! дуболом, не надо такого писать; встреться с Рэнделлом лично, если вообще собираешься браться за это. Потому что, если письмо попадет не в те руки, выглядеть это будет совершенно несмешно». Так что мистер Джерри сунул записку к себе в карман, а после она выпала из него где-то у Холмса в квартире. Естественно, когда мистер Джерри встретился с мистером Рэнделлом, выяснилось, что труп достать он никак не сможет, так что эту идею пришлось отбросить. – Тут Пруэн выдал длинный веселый смешок. – Вас тут прошлой ночью не было, но, когда инспектор Каррутерс предъявил всем эту записку со всей ужасающей торжественностью, эффект был тот еще. Мистер Холмс до смерти перепугался. Настолько, что, скорее всего, инспектор Каррутерс написал вам об этом в рапорте… Мистер Джерри собрался уже было вмешаться и все объяснить, но мистер Холмс остановил его. Забавно, но записка действительно попала не в те руки, и это выглядело совершенно несмешно.

Пруэна вновь прошиб приступ смеха.

Я сидел там в своего рода прострации. От Иллингворта и Пруэна мы получили всю историю от начала до конца. И что в итоге? Любой бы рассудком повредился. С огромным трудом, кровью и потом мы отыскали кусочки одной из самых запутанных головоломок, какие только выпадали на долю Скотленд-Ярда. И вот мы тщательно собрали их вместе, завершив картину. И что в итоге мы увидели? Рожу, показывающую нам свой дрянной язык. Даже после того, как мы закончили собирать этот чудовищный пазл, мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы узнать, кто убил Пендерела.

Этот-то проклятый факт и заставил меня принять окончательное решение. Пруэн во все глаза смотрел, как я обеими руками хватался за то, что когда-то было моей густой шевелюрой.

– А теперь-то что делать, сэр? – спросил он. – Я вам всю правду рассказал, мне с ней и перед апостолом Петром не стыдно появиться. Сами можете проверить! Спросите любого из них! Всех их спросите! Мистер Уэйд сказал, вы их всех собираетесь допросить.

– Пруэн, дружище, – уверенно сказал ему я, – остальных я допрашивать не буду.

Он вытаращил на меня свои слезливые глаза, и я сказал ему то же, что и вам сейчас скажу. Когда я принял это решение, мне так полегчало, что я даже дал ему сигару.

– Пруэн, – сказал ему я, – свой нос я в это дело сунул для того, чтобы разнюхать, в какую сторону дует ветер, – господа, любая отсылка на несносные метафоры будет встречена мной с величайшим презрением, – и чтобы узнать, насколько плохи дела, и помочь мистеру Уэйду, чем только смогу. Вот я узнал, насколько дела плохи и чем я тут могу помочь, не скомпрометировав ни себя, ни свой департамент. Но все остальное не в моей компетенции. Вечером четырнадцатого июня в этом музее находилось восемь человек: Мириам, Харриет, Джерри, Бакстер, Холмс, Батлер, Иллингворт и вы. Если не считать Иллингворта, любой из оставшихся семерых мог убить Пендерела. Вне музея были по крайней мере двое из тех, кто мог бы убить Пендерела, если бы им представилась такая возможность: Маннеринг и Джефф. Присовокупим сюда Иллингворта ради точности, в конечном счете мы имеем десять человек…

– Прошу прощения, сэр, – перебил Пруэн, – но вы, случайно, не забыли ту женщину со злым лицом, которая была здесь незадолго до меня и, кажется, учинила какой-то скандал? Я не слышал, что именно она говорила, но с учетом того, что вы ей ответили, когда она уходила, она была как-то связана с Пендерелом.

– Точно! – сказал я. – Миссис Анна Рейли. Да, ее тоже необходимо взять в расчет. Таким образом, у нас имеются одиннадцать подозреваемых, возможных и невозможных, вероятных и невероятных. Повторяю, я организатор и управленец, а не детектив. Указать на вероятного убийцу должен тот, кто привык работать беспристрастно, а я этого не умею. Таким образом…

– Гм… – задумчиво буркнул Пруэн.

– Таким образом, я чувствую, что пришло время спустить с цепи нашу прославленную ищейку – суперинтенданта Хэдли. Ох и точно же Попкинс определил мою натуру. Я гожусь на то, чтобы выискивать всяческие странности, если не сказать аномалии. Я своего рода метла, которая их собирает, пусть так. Попкинс написал мне список того, что необходимо выяснить. Одиннадцать пунктов в списке, одиннадцать подозреваемых, как все замечательно сходится. Я, говорит, очевидные пункты, которые присутствуют в каждом допросе, опустил, так что остались только странности. Вне всяких сомнений, он был прав во всем. А еще Попкинс сказал: «Могу вас заверить, что, когда вы найдете ответы на все эти вопросы, убийца будет у вас в руках». На что я в свою очередь могу заверить его, что он лжет, и видеть я его глаза бессовестные не желаю. На каждый из вопросов я нашел ответы, на какие-то полные, на какие-то частичные, а в итоге все дело стало еще более непостижимым. И на этом заканчивается мой вклад в возделывание этого цветущего и пахнущего безумия. Флаг ему в руки.

Пока Пруэн недоумевал, что за чертовщину я несу, я раскатал по столу список Попкинса с одиннадцатью пунктами и вытащил толстый красный карандаш из ежедневника. Через весь лист я написал последний вопрос:

Кто убил Рэймонда Пендерела?

Часть третья

Шотландец в арабской ночи: свидетельство суперинтенданта Дэвида Хэдли

Глава восемнадцатая

Покров сорван с ночи, но не с убийцы

Кто убил Рэймонда Пендерела? Я вам расскажу. Это человек, которого вы, вероятно, сначала не стали бы подозревать, однако же я в этом уверен, прокурор в этом уверен, министр внутренних дел в этом уверен, и даже сэр Герберт с нами в этом солидарен. Если бы не превратности правосудия, убийца этого Пендерела уже давно… не скажу, что он болтался бы в петле, поскольку ни полиция, ни присяжные не имеют склонности всей душой печалиться о смерти какого-то там альфонса-вымогателя, но приговор ему уже вынесли бы.

В этом-то вся загвоздка. Каким бы я ни был прославленным сыщиком, как меня представил сэр Герберт, вынужден признать, что я не горел большим желанием пускаться по следу. Если бы все обернулось обыкновенным фиаско, прокурор, вероятно, посмотрел бы на это сквозь пальцы и дело бы так и осталось нераскрытым. Но ничего подобного не произошло. Вся система правосудия получила по носу, так что мы не могли просто погрозить убийце пальцем. Нельзя было оставить все как есть, нужно было показать хоть какой-то результат, хотя бы предать суду лжесвидетелей. Министр внутренних дел настроился на это, но в данном случае хотя бы не я тот, кто получит по шее. И если здесь есть место для личных амбиций, то мне бы хотелось увидеть, как восторжествует справедливость, поскольку это лучшее мое дело.

Раз уж наше собрание превратилось в состязание сказителей, вынужден признать, что не смогу составить конкуренции ни блестящей иронии Каррутерса, ни вольному слогу сэра Герберта. Да и витиеватости и многословию Иллингворта тоже, старому проповеднику стоит отдать должное за его красноречие. Я же являюсь сторонником логики, ясности и прямоты в повествовании, причем с соблюдением и того, и другого, и третьего. Вот, скажем, показания Пруэна, представленные нам сэром Гербертом, вылились в довольно сумбурную историю, в которой еще необходимо разобраться, прежде чем оценить ее важность для дела. Нужна ясность, ясность и еще раз ясность. Единственный писатель, которого я могу бесконечно читать и перечитывать, – это лорд Маколей[24], поскольку у него не встретишь ни одного предложения, которое нужно было бы читать по нескольку раз, чтобы понять, о чем там идет речь. Доктор Фелл вам свидетель, я люблю и драматизм, и хлесткое словцо (чего у Маколея в изобилии), однако же все это должно быть подчинено ясности и логике.

Думаю, никогда еще на нашу долю не выпадало дела, которое давало бы столько возможностей задействовать чистую логику. А все из-за огромного количества странностей и аномалий. Логика, господа, никогда не подведет, если имеешь дело с аномалиями, напротив, это верное средство в обращении с ними. Как в обычных обстоятельствах, так и в самых загадочных, объяснений бывает масса, и, выбрав неверное, детектив может с самого начала пойти по ложному следу. Но что касается обстоятельств нелепых, объяснение обычно существует только одно, и чем причудливее обстоятельства дела, тем короче список возможных причин, которые к ним привели. Взять хоть ту поваренную книгу, ее тайна имела такую простую разгадку, но прежде чем ответ был найден, какое же недоумение она вызвала. Чистая логика показала бы, что тут может быть единственное объяснение, и притом самое простое. Однако же оно было упущено из-за природной человеческой слабости, заставляющей отбросить логику и приняться за гадание на кофейной гуще в поисках ответа. Если задачка имеет чертовски странный вид, у нас возникает подспудное ощущение, что и ответ в ней должен быть столь же странным.

Так что я предлагаю поэтапно, шаг за шагом идти к ответам на эту череду загадок. Как уже сообщил сэр Герберт, меня назначили ответственным за это дело в субботу, но ни расследования, ни допросов я не проводил вплоть до понедельника. Однако же при этом я по нескольку раз перечитал все имеющиеся рапорты и провел двухчасовое совещание с Каррутерсом, в ходе которого меня осенили определенные многообещающие догадки. Пока что я не стану раскрывать вам, что за выводы я тогда сделал, ограничусь тем, что касаются они ботинок и очков убитого, однако же это дело меня заинтересовало, чертовски заинтересовало, и жаль, что в тот момент Фелла не было рядом со мной, вместо этого он прохлаждался на юге Франции, а ведь мы могли бы как следует подискутировать обо всем. В субботу же днем сэр Герберт вызвал меня к себе. Он как раз вернулся из Музея Уэйда, выслушав все, что он вам только что изложил. Вместе с тем он передал мне свой список странностей. Бесценный наш Попкинс (зануда, конечно, но все-таки светлая голова) весьма кстати составил его. И в нем нашлось подтверждение первому предположению из рапорта Каррутерса.

Тем не менее я считаю осторожность своей второй натурой, так что в тот момент я воздержался от каких-либо высказываний. Вместо этого я постарался связаться со всеми замешанными в этом деле. Сколько бы Джеффри Уэйд ни бил себя в грудь, что сам за шкирку притащит молодежь на допрос, собрать их оказалось не так-то просто. Мириам Уэйд находилась у старика дома на Гайд-Парк-Гарденс, слегла с нервным срывом, и на всякий случай при ней дежурили двое докторов, которые настояли на том, что ей необходим круглосуточный постельный режим. По словам тех же докторов, Харриет Кирктон чувствовала себя лучше. Бакстер лежал у себя в квартире на Дюк-стрит мертвецки пьяный. Остальные, видимо, приняли случившееся не так близко к сердцу, и у меня произошли кое-какие подвижки. Когда я позвонил старику домой, мне ответил Джерри Уэйд, и он сообщил кое о чем.

Между Батлером и Маннерингом произошла еще одна стычка, которая, верите или нет, по-видимому, окончилась на куда более мирной ноте. Помните, Каррутерс рассказывал, как Маннеринг за день до того заехал Батлеру в зубы и отправил того в нокаут? Ранним субботним утром Батлер поджидал Маннеринга в вестибюле дома, где тот снимал апартаменты. Не успел Маннеринг выйти из лифта, как Батлер подошел к нему и сказал: «Утро доброе. Тебя что, не учили, что с человеком, который держит руки в карманах, не дерутся?» Маннеринг бросил на него недолгий оценивающий взгляд и спросил: «А теперь где у тебя руки?» – и без всяких реверансов прописал ему во второй раз. Но на этот раз Батлер был готов к удару и в ответ зарядил Маннерингу прямо в зубы. Тут разразилась настоящая потасовка, даже с участием портье. Когда драка стала привлекать ненужное внимание, портье пришлось сделать вид, что он растащил забияк. Батлер взглянул на Маннеринга, затем на себя и разразился хохотом, а через минуту и Маннеринг заулыбался. «Пойдем ко мне, выпьем чего-нибудь», – сказал он. На что Батлер ответил: «По рукам», и оба поднялись к Маннерингу. Видимо, они поняли, что к чему, и в конечном счете сошлись на том, что не такие уж они оба и отвратительные, хотя лично я полагаю, что Маннеринг начисто лишен чувства юмора.

Это происшествие могло иметь какое-то значение, а могло и не иметь, но тем не менее, решив отложить всю реальную работу до воскресенья, я взял его на карандаш и продолжил тщательное изучение показаний. Так что в воскресенье я заперся у себя дома в кабинете, закурил трубку и принялся рассматривать все имеющиеся свидетельства со всех возможных точек зрения. Особое внимание я уделил списку Попкинса, теперь исправленному и обновленному. В нем содержалось множество весьма ценных предположений, способных вывести нас к истине, так что я представлю вам его в этой обновленной форме.

1. Что за следы угольной пыли за музейными дверями, бесформенные мазки, которые Каррутерс обнаружил на полу?

Комментарий: Поскольку подошвы обуви мертвеца были покрыты угольной пылью, следы оставил, предположительно, он. Тогда где он находился незадолго до того, как войти в музей, раз так наследил углем по белому мрамору?

Ответ: Убитый побывал в подвале и в угольной яме. Проникнув в музей в 21:50, в какой-то момент в промежутке между 22:00 и 22:10, когда Пруэн упустил из виду подвальную дверь, Пендерел скрылся в подвале. В 22:15 компания разделилась: Батлер с Холмсом поднялись на второй этаж, Бакстер отправился в Базарный зал, а девушки – к Джерри Уэйду в кабинет хранителя.

В 22:18 или чуть позднее (время указано примерно) девушки покинули кабинет хранителя, в то же время Батлер спустился и потребовал гвозди. И несмотря на то что сходить за ними предложил Пруэн, который знал, где именно они лежат, Мириам Уэйд настояла на том, чтобы самой спуститься в подвал. Так она и сделала, в это же время Харриет Кирктон отправилась наверх с Батлером.

В 22:25 или чуть позже Мириам Уэйд поднялась из подвала. В то же время на лестнице вновь показался Батлер, который хотел узнать, чего она там так долго возится. Какое-то время Мириам Уэйд бесцельно бродила вокруг лестницы и затем отправилась в Персидский зал, после чего спустилась в подвал во второй раз и пробыла там сравнительно недолго. Она поднялась оттуда в 22:35, тогда же в музей прибыл доктор Иллингворт. Затем она присоединилась к Холмсу, Батлеру и Харриет на втором этаже.

Все это время Пендерел находился в подвале. В какой-то момент незадолго до 22:45 он, вероятно, направился в угольную яму, вылез на улицу через люк и позвонил в парадную дверь так, будто все это время его здесь не было.

Подробный ответ на этот вопрос помогает установить очередность событий и время, когда они происходили. Хотя, если следовать методу Попкинса, мне стоило бы добавить комментарий к своему ответу. И комментарий был бы примерно такой: зачем? Зачем Пендерелу было проворачивать этот побег через угольную яму и после возвращаться в музей? Можно предположить, что он сделал это, потому что Мириам велела ему притвориться, будто они никогда не были знакомы, она не хотела, чтобы их вместе обнаружили в подвале, поэтому и велела ему вернуться так, будто он пришел в музей в первый раз. Пока что я эту точку зрения оспаривать не стану.

2. Второй пункт нашего списка – письмо, начинающееся со слов «Дорогой Г., непременно нужен труп» и далее по тексту. Здесь найден исчерпывающий ответ, а потому обсуждение этого пункта мы можем опустить. Идем дальше.

3. Что за огромный кусок угля, который, как выяснил Каррутерс, кто-то без какой-либо видимой причины бросил в стену в Базарном зале?

Комментарий: Ни доктор Иллингворт, ни кто-либо еще об этом не упоминал, в историю это тоже как-то слабо вписывается. Кого стоит допросить, так это Пруэна, который все это время держал в поле зрения зал, а также Бакстера, который находился в Базарном зале (примерно) в 22:35, когда доктор Иллингворт прибыл в музей.

Ответ: Пруэн упоминал об этом, и все же это никак не вписывается в историю. Бросок углем в стену в нашей временно`й таблице находился сразу после прибытия доктора Иллингворта. Пруэн сообщил, что услышал грохот где-то «минуты через три или пять» после того, как явился Иллингворт. Округлим цифры, и тогда получается, что грохот раздался в 22:40.

Пруэн услышал шум в Базарном зале. Однако же, несмотря на то что все это время дверь в зал находилась в его поле зрения, он не видел, чтобы кто-то входил туда, кроме Бакстера, который находился там с 22:15.

Пруэн немедленно выдвинулся на разведку и никого в зале не обнаружил. Сразу после того, как он вошел туда осмотреться, Пруэн услышал шаги (которые он описал как «ритмичные и торопливые») в большом зале позади себя. После чего он обнаружил следы размазанного угля. Пока он их разглядывал, из палаток и лавочек в Базарном зале вынырнул Бакстер. И заявил, что находился в смежном помещении под названием Зал восьми райских садов, а про уголь знать ничего не знает. Затем Бакстер оставил Пруэна, пересек большой зал и отправился в Персидский.

И наконец, пока Пруэн все еще озадаченно разглядывал следы угля в Базарном зале, в 22:45 раздался звонок в дверь, и на пороге появился Пендерел.

Где находились все остальные в промежутке с 22:40 до 22:45? С Бакстером все понятно, он, очевидно, засветился. Холмс, Батлер, Харриет и Мириам все вместе находились наверху, насколько нам известно. Джерри Уэйд был занят Иллингвортом.

Так кто бросил уголь в стену?

Нам известно, что за полчаса между 22:15 и 22:45 Пруэн выпустил большой зал из своего поля зрения единственный раз, когда отправился разузнать, что за шум доносится из Базарного зала.

Воздадим же должное Попкинсу, который все фиксирует на бумаге, даже если и не понимает того, что именно он фиксирует. Обратите пристальное внимание на его заметки, целиком, без всяких сокращений, поскольку я считаю, что в них содержится ключ к разгадке всего дела. В действительности так считал и сам Попкинс, поскольку далее он переходит к следующему моменту.

4. Что за история приключилась с черными накладными усами?

Комментарий: По словам Холмса, усы предназначались для Бакстера, и Холмс положил их вместе с кинжалом где-то на лестнице в главном зале чуть ранее тем вечером. Видимо, вместе с кинжалом они оттуда и исчезли. Позже Бакстер обнаружил их на полу, затем усы исчезают из повествования, а Каррутерс находит их в запертой витрине на месте кинжала. Что это означает? Следует допросить Пруэна, который в это время был на дежурстве.

Ответ: После допроса Пруэна нам известно обо всех перемещениях усов, за исключением тех, которые действительно имеют значение. Подтвердилось и заявление Холмса, подслушанное доктором Иллингвортом. Он положил усы и кинжал на нижнюю ступеньку мраморной лестницы примерно в 22:15, когда Бакстер отказался взять их.

Что порождает следующие вопросы: А) В какой момент исчезли кинжал и усы? Б) Почему неизвестный стащил и то и другое?

Бакстер, кажется, заметил их отсутствие, но нам пока неизвестно, в какой момент он это заметил. Впервые он прямо упомянул об этом незадолго до одиннадцати часов, когда Иллингворт оказался запертым в лифте и весь музей встал на уши. Иллингворт видел, как Бакстер подобрал усы с пола рядом с повозкой, и слышал, как тот спросил Холмса, куда подевался кинжал. Впоследствии, запаниковав, Бакстер засунул усы в витрину, чтобы избавиться от них, и запер ее ключом Холмса. Но вот промежуток между 22:15 и 23:00 дает пищу для сомнений.

Однако же необходимо признать, что усы и кинжал не были украдены после того, как Пендерел вошел в музей в 22:45, ведь убийство было совершено почти сразу после его прихода. Соответственно, их стащили между 22:15 и 22:45, в тот получасовой интервал.

Есть два возможных варианта развития событий.

Либо их стащили в промежутке между 22:15 и 22:45, а значит, на глазах у Пруэна, и тогда получается, что Пруэн знает, кто украл усы и кинжал, и нагло лжет нам. Либо же их украли в промежутке между 22:40 и 22:45, а метание угля в стену было отвлекающим маневром, чтобы расчистить пространство для действий нашего вороватого убийцы.

Но мы все еще не имеем понятия о том, зачем было красть и то и другое.

Тут наш друг Попкинс, как мне кажется, слегка перегнул палку, потому что у меня как раз появились соображения, зачем было красть усы вместе с кинжалом. Но я не стал заходить настолько далеко, поскольку еще не успел допросить ни одного подозреваемого насчет того, что происходило в те пятнадцать минут между 22:45 и 23:00.

Естественно, что эти пятнадцать минут показались мне жизненно важными, однако хочу предостеречь вас от того направления, в котором уже, возможно, пошла ваша мысль. Где, согласно показаниям Пруэна, находились все участники с 22:45, когда Пендерел вошел в музей, до 23:00, когда Бакстер обнаружил его труп? По словам Пруэна, когда Пендерел шел по залу, кто-то окликнул его из тени, отбрасываемой повозками, и затем тот исчез. Вскоре после безрезультатных попыток Пруэна дозваться того, кто там находился, он начал паниковать. Он услышал эти «торопливые шаги» во второй раз. Затем он помчался посмотреть, что делается за повозками, и никого там не обнаружил.

Когда он стал звать хоть кого-нибудь, из Персидского зала к нему вышел Холмс. После короткого совещания Холмс отправился в кабинет хранителя проверить, как там Иллингворт, и получил дверью по носу от Иллингворта, который внезапно перевоплотился в детектива-инспектора Уоллеса Бири. В то же время Бакстер с Батлером в компании с Мириам и Харриет стали спускать по лестнице упаковочный ящик.

С этого момента я уже ясно понимал, что любой из тех, кто находился на втором этаже, мог воспользоваться возможностью и убить Пендерела, если у него, конечно, нет убедительного алиби. На втором этаже размещаются несколько залов. В одном из них имеется железная лестница, спускающаяся в темный Персидский зал. Кто-нибудь мог спуститься по этой лестнице, пройти в смежный Египетский зал, такой же темный, вы, вероятно, помните об этом, выйти из него в большой зал и засесть за повозками, дожидаясь Пендерела, и Пруэн ничего этого не заметил бы со своего стула. Так кто из них это был?

Я опирался лишь на три пункта из списка Попкинса, потому как в совокупности с рапортом Каррутерса их было достаточно для того, чтобы обнаружить зацепки, которые указали бы мне на убийцу. Если хотите, можете просмотреть остальные, но на все эти вопросы были найдены исчерпывающие ответы. По мере того как разворачивалась эта история, все более ясной становилась одна вещь, и на этот счет уже успел высказаться сэр Герберт. Кто бы ни совершил убийство, это точно была не Мириам Уэйд.

Взять хотя бы пятый и шестой пункты, вопросы о том, почему она вернулась в музей после того, как было совершено убийство, и почему она звонила Харриет, пытаясь изменить голос. Она вернулась в музей, потому что покинула его раньше всех, она отправилась кататься по городу, поскольку была искренне расстроена, а когда она стала парковать свою машину на привычном месте, то заметила свет в окне. Так что она предположила, что остальные еще не ушли. Как уже заметил сэр Герберт, ее реакция при обнаружении тела и тот факт, что она побежала звонить другой девушке и изменила голос, чтобы втайне обсудить с Харриет их общий секрет, – совершенно не похожи на поведение женщины, виновной в убийстве. Однако же кое-что особенно важное в этих двух пунктах все, кажется, проигнорировали. Фелл, мне интересно, заметили вы или нет, что именно. А особенно важно вот что: у Мириам был ключ от черного хода.

Поразмыслите над этим как следует, пока я завершаю свой монолог. Как же славно, что мне удалось выкроить себе это спокойное воскресенье дома в Кройдоне. Поскольку утром в понедельник события стали разворачиваться куда более стремительно.

Добравшись до своей конторы в девять часов, я узнал, что меня ожидает Харриет Кирктон. Она сказала, ей необходимо со мной поговорить.

Глава девятнадцатая

Тот, кто украл кинжал

Погода все еще стояла сырая и дождливая, так что в моем кабинете горел камин. Эти грязно-коричневые стены никогда не внушали мне особой радости, да и проливной дождь за окном не поднимал настроения. Я оставил девушку дожидаться на скамье снаружи, пока проверял свою корреспонденцию. Затем я зажег свет в кабинете, включил лампу у себя над столом и подкатил к нему стул. Никогда не верил, что имеет какой-то смысл светить человеку в лицо на допросе, но в то, что его стул должен быть пониже моего, я верю. То, что свидетелю приходится смотреть на меня снизу вверх, отвечая на мои вопросы, обычно действует должным образом. Затем я велел привести девушку.

Пока Харриет Кирктон пыталась болтать о чем-то отвлеченном, как это обычно бывает в самом начале беседы, я тщательно ее оценивал. Каррутерс верно подметил, что лицо у нее как у ангелочка с пасхальной открытки, однако же нельзя сказать, чтобы она была белой и пушистой. Мне показалось, она из тех девиц, которые могут быть легкомысленны в мелочах и вдумчивы, когда дело касается чего-то серьезного. Стройная, скорее спортивного сложения, ну, дальше вы знаете, женщина из породы гончих, вокруг носа у нее были небольшие веснушки, а над ними – самые выразительные голубые глаза, какие я только видел. На ней были дождевик и вымокшая фетровая шляпа, из-под которой выглядывали кончики светлых волос. Она села на край стула, опустив дрожащую руку, сжатую в кулак, на край моего стола. Волнуясь, женщина не заикается и не хватает ртом воздух; вы скорее даже не заметите ее состояния, если не обратите внимание на то, как напряжено ее лицо и как дрожит ее голос, когда она перескакивает с одной пустяковой темы вежливого разговора на другую. Эта девица волновалась настолько, что сразу перешла к сути дела. В ее сияющих глазах подрагивали блики.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она.

– Да? – произнес я, постучав карандашом по столешнице.

– Я здесь по поручению Мириам, – продолжила она, не отводя от меня своих голубых глаз. – Ей нездоровится, так что она не смогла прийти лично. Мистер Хэдли… Я пришла узнать, как много вам известно. То есть! – Она прикрыла рот рукой, хотя я еще не успел ничего сказать. – Я понимаю, что обычно граждане не спрашивают такое у полицейских, но это совершенно иной случай, вы должны мне рассказать…

– Да?

– Вот в чем дело. Мне известно, что в документах об этом ничего не сказано. Но вчера нам домой звонила некая Рейли, просто ужасная женщина, она сказала, что хочет обсудить с Мириам кое-что важное, это касалось некоего Р. П. Это я подняла трубку. Кажется, у нее есть какие-то… пожитки, чемоданы, что-то в этом роде. – Она говорила очень тихо и торопливо, устремив свой взгляд на угол стола. На слове «пожитки» она запнулась так, будто у нее в горле застряла рыбья кость. – Еще она сказала, что беседовала с помощником комиссара и он все знает. Вы понимаете, о чем я, мистер Хэдли?

– Да, понимаю.

– Тогда, получается, все всё знают? – обрушилась она на меня, не смея при этом заглянуть мне в глаза. – Информация просочилось? Так? Бога ради, только не говорите, что нас продолжат преследовать и травить!

В такие моменты ощущаешь просто острейший дискомфорт. На ее щеках выступили пятна, красные, как клубника, в остальном же ее лицо было белым как полотно, почти восковым. Накормить бы эту девчонку как следует. Ей бы побольше спать и поменьше налегать на коктейли, было видно, что за это утро она уже успела выпить несколько порций виски.

– Мисс Кирктон, никто не собирается вас травить, – сказал я. – Послушайте меня внимательно, буду с вами честен. Мы тоже люди. И скандалы мы не любим, так же как и вы. Но нравится нам это или нет, нам придется поймать убийцу, и сложность тут вот в чем: убийство произошло непосредственно из-за мисс Уэйд или же из-за вас.

Некоторое время она сидела совершенно неподвижно, медленно и тяжело дыша.

– Так вам и об этом известно, – произнесла она, скорее утверждая, чем спрашивая, глядя при этом на угол стола.

– Погодите, мисс Кирктон. Вы же знаете, что вы не обязаны мне ничего рассказывать против своей воли… Мы так же, как и вы, не хотим широкой огласки, в любом случае нашему делу она только мешает, пока мы не можем выдвинуть никому обвинение. Но когда выдвинем, огласка неизбежна, если только мы не соберем достаточно доказательств для того, чтобы произвести арест. Все равно не питайте особых надежд. К несчастью, коронера тоже придется взять в расчет. Большинство из них тесно сотрудничают с нами, они играют по нашим правилам и соглашаются держать в секрете то, что мы считаем нужным оставить в тайне. Правда, некоторые судебные эксперты ведут себя как назойливые мухи, которых так и манит свет лампочки, они раскапывают все, что только могут, даже если это способно развалить все дело. А Виллертон, эксперт, задействованный в этом деле, к несчастью, как раз из таких. Я лишь хочу предупредить вас об этом.

Глупо пытаться давить на свидетеля в таком состоянии. Но если говорить спокойно и медленно, как будто объясняешь что-то ребенку, он расскажет тебе все, что нужно. А эта девушка была так расстроена, что теперь лишь удивлялась.

– Но… – сказала она так, будто совершенно ничего не поняла, – но в нашем случае что же делать Мириам? Эта миссис Рейли…

– Не переживайте на этот счет. Мы займемся миссис Рейли. Если вы, вы все, полностью доверитесь нам, я посмотрю, что здесь можно сделать. Но это подразумевает полную и безоговорочную честность. Вы это понимаете, мисс Кирктон?

Дрожа всем телом, она кивнула.

– Выбор за вами, и только за вами, – продолжил я. – А вы, ребята, уже успели выставить себя в невыгодном свете, солгав о том, что происходило в музее тем пятничным вечером…

Кирктон хлопнула рукой по столу.

– И это значит, у нас будут еще бо`льшие неприятности, так? – испуганно произнесла она.

– Вы скорее услышите пару едких замечаний от коронера. Но они не должны вас тревожить в том случае, если вы будете с нами откровенны.

– Я расскажу вам все, что хотите, – ответила она почти шепотом, но при этом твердо и бесстрастно. – Все, что угодно, расскажу, богом клянусь. – В ее голосе зазвучало какое-то безразличие. – Да, я вам доверюсь. Вы выглядите таким… Надежным. Да. Что вы хотите знать?

– Вот и славно. Пока не будем о мисс Уэйд и разберем все по порядку. Вы были любовницей этого Пендерела, не так ли?

– Да. То есть нет. «Любовница» – не совсем то слово. Я имею в виду, это звучит так… будто мы были с ним достаточно долго, понимаете? Правда? Я провела с ним лишь одни выходные. У нас дальше ничего не вышло! – Она вдруг, словно что-то поняла, взвинченная, схватила свою сумочку и нервно, дрожащими руками, вытащила оттуда пудреницу. – Вообще, зря я придаю этому такое значение. Знаете, со всеми случается, раз на раз не приходится, так ведь? Наверное, это из-за того, какой он был… скользкий. Понимаете, о чем я?

– Он когда-либо пытался получить от вас деньги?

– Нет. Он знал, что у меня их нет.

– А многие ли знали об этой интрижке?

– Хотите сказать, о моей интрижке? Мириам знала. Он ей все рассказал. Видите ли, со мной он познакомился раньше, чем с ней, и ни я, ни Мириам совершенно не догадывались о том, что он был знаком с нами обеими. Знаю, это звучит крайне запутанно, но вы понимаете, о чем я говорю? Затем, когда Мириам обнаружила…обнаружила, что она беременна, и сказала ему, чтобы он убирался и никогда больше не появлялся рядом с ней, он рассмеялся и ответил, что ей придется поддерживать с ним отношения. И чтобы уколоть еще больнее, рассказал ей про меня.

– А он ей все еще… Он ей все еще небезразличен?

– Мириам-то? – Из ее груди вырвался такой краткий взрывной звук, будто бы смех, подавленный в зародыше, что-то вроде «пх-х», она дернула плечами, словно стряхивая назойливое насекомое. – Небезразличен ли он Мириам? Маловероятно.

– А теперь я задам весьма личный вопрос. Вы влюблены в Ричарда Батлера?

– Да.

– А он знает о вас с Пендерелом?

– Знает.

– С каких пор?

– С сегодняшнего утра. Я ему рассказала. – Она с любопытством взглянула на меня своими широко распахнутыми глазами и затряслась от почти истерического хохота. – Боже мой! Уж не думаете ли вы… Не думаете ли вы, что Ринк стал бы его убивать, а? Надо же! А вы, оказывается, ужасно старомодны. Ринк, возможно, и считал, что Пендерел – прыщ на теле общества, но до убийства он бы ни за что не опустился. Вы же так не думаете, правда?

Ей я не стал говорить, о чем думал, и вам пока тоже не скажу этого. Она все смотрела на меня, теперь уже с нарастающим чувством собственного превосходства.

– И я вам еще кое-что скажу, мистер Хэдли. Кто бы ни хотел убить Пендерела, я вам скажу, кто этого сделать точно не мог. Нас было четверо, четверо! Там, на втором этаже музея, мы были вместе все это время. Ринк… Он рассказал мне, что обнаружил тело задолго до… Ну, вы знаете, до одиннадцати часов, – она начала задыхаться, – но он не мог этого совершить, и вы это отлично понимаете. Я имею в виду, он не мог убить Пендерела. Ринк, я и Рон Холмс находились наверху с десяти двадцати до одиннадцати часов. Мириам присоединилась к нам задолго до без четверти одиннадцать, и мы не расставались до одиннадцати часов. Все четверо. Что вы думаете на этот счет?

И я снова не сказал ей, о чем думал, однако же она заглядывала мне в глаза не то с надрывной искренностью, не то с вызовом, и я не мог определить, с чем именно.

– Могу ли я полагаться на эту информацию, или же это очередное групповое алиби?

– Вы можете на это положиться, мистер Хэдли. Потому что это правда, клянусь вам!

Выдвинув ящик своего стола, я достал примерный чертеж музея, который набросал Каррутерс:

– Вот план первого этажа. Покажите, в каком из помещений на втором этаже вы находились, если смотреть на то, над каким залом располагается это помещение, согласно чертежу? Понимаете, что от вас требуется?

– Понимаю. Сейчас. Вот здесь! Смотрите, на втором этаже находятся четыре зала, точно так же как и на первом. Снаружи имеется что-то вроде балкона, огибающего второй этаж. Мы находились в Арабском зале, прямо тут, над тем, что у вас подписано как «Египетский зал».

– А что находится по соседству с Арабским залом?

– Платочная, так называют эту комнату.

– И она расположена прямо над Персидским залом?

– Именно так.

– И вы в курсе, что в этой вашей Платочной комнате есть железная лестница, которая ведет в Персидский зал? – Она кивнула, все еще не отводя от меня глаз, и я продолжил: – Так, давайте проясним этот момент. Положа руку на сердце, хотите сказать, что между десятью тридцатью пятью, когда мисс Уэйд присоединилась к вам, и вы, и она, и Холмс с Батлером все находились в Арабском зале и ни один из вас при этом не пропадал из поля зрения остальных? До каких пор?

– Примерно до без пяти одиннадцать, – кивнула она. – Ринк с Роном только закончили паковать сундук в ящик. И тут к нам присоединился Сэм Бакстер, он как раз поднялся по той лестнице в Платочной комнате. Затем Ринк с Сэмом, самые сильные из нас, принялись вытаскивать ящик наружу, на первый этаж. Рон… Да, это был он, Рон услышал, как Пруэн вопит на первом этаже. Так что он бросился вниз по той маленькой лестнице, чтобы разузнать, в чем там дело, а Ринк и Сэм в это время стаскивали сундук по главной лестнице. Не знаю, известно ли вам все, что тогда произошло…

Из чрезмерно упирающейся свидетельницы Харриет превратилась в чрезмерно многословную, так что я стал направлять ее так осторожно, как только мог.

– Спрошу вас снова, мисс Кирктон. Вы утверждаете, что с десяти тридцати пяти и до десяти пятидесяти пяти вы, мисс Уэйд, Холмс и Батлер все время были друг у друга перед глазами?

Повторение всегда срабатывает. Не обязательно принуждать свидетеля изменить свои показания, нужно скорее навести его на те детали, которые остались незамеченными. И Харриет Кирктон не была дурочкой. Колупая угол стола, она явно мысленно металась, не зная, где она допустила ошибку. Она кивнула, и выражение ее раскрасневшегося лица совсем не изменилось.

– Понятно, что вы хотите сказать, – протянула она. – Вы уже беседовали с Пруэном, не так ли? Хотите сказать, что этот чудной старикашка Иллингворт оказался в музее примерно в то же время, когда Мириам поднялась к нам, и произошло это около десяти тридцати пяти? Я об этом даже и не думала. И тогда же Рон Холмс вышел на лестницу и крикнул Пруэну, мол, не приехал ли еще актер… Вы это хотите сказать?

– Ну…

Кирктон плотно сжала губы.

– Рона не было в комнате секунд двадцать. Он всего лишь ненадолго выглянул за дверь. Мы слышали, как он вышел, слышали, как он позвал Пруэна, и как он вернулся. Для справки: можно ли счесть, что мы упустили его из виду?

Для всех возможных справок, конечно, это считалось.

– Один крошечный момент в связи с этим, мисс Кирктон, – продолжил я, – Иллингворт, которого все приняли за актера из агентства, столкнулся с Мириам в зале, когда та выходила из подвала…

Эту фразу я произнес самым будничным тоном, поскольку мне не хотелось, чтобы она решила, что я придаю подвалу какое-то особенное значение.

– И сразу после этого она поднялась к вам. И тут Холмс выглянул на лестницу, чтобы спросить Пруэна, приехал ли актер. Мириам что, ничего не сказала о том, что встретила его в большом зале?

Мне показалось, она не была готова к тому, что я задам этот вопрос, она даже не думала об этом.

– Надо же, нет! Она вообще ничего не сказала.

– Как она себя вела, поднявшись к вам? Нервничала? Переживала? Может, была расстроена?

– Она страшно нервничала и была очень расстроена, – повторила за мной Харриет Кирктон совершенно ровным голосом. – Вы просили рассказать вам всю правду, что я и делаю.

Девица вела себя так, как обыкновенно ведет себя человек, оказавшийся в опасной ситуации, не смертельно опасной, но все же неприятной. Физически она вся сжалась. Как будто ей предстояло пройти мимо злобной на вид собаки, которая начала тихонько рычать на нее.

– Знаете ли вы, что ее так расстроило?

– Нет, мистер Хэдли, не знаю.

Я дал ей переварить эту мысль. Поднявшись из-за стола, я подошел к окну и стал смотреть на дождливую улицу, позвякивая монетками в кармане. Выйдя из залитого светом круга, я боковым зрением увидел ее силуэт. Не люблю беспочвенных допущений, так что не стану особенно настаивать на этом, однако же мне показалось, что, когда я отвернулся, она внезапно расслабилась, а затем ее мышцы вновь напряглись, она слегка запрокинула голову, шея конвульсивно дрогнула, восковые веки затрепетали, поистине образ, сошедший с картин Бёрн-Джонса во всем его бледно-розовом великолепии. Она лишь достала портсигар из кармана своего дождевика и застыла, недвижно глядя в пол. Затем я обернулся.

– Мисс Кирктон, если ваши заявления чем-то подтверждаются, получается, вы предоставили нам алиби, очевидно, для всех четверых. Вы осознаете, в какое невыгодное положение это ставит двоих людей, не так ли? По вашим словам, единственными, кто мог совершить убийство, оказываются Бакстер и Джерри Уэйд.

Эти слова ее потрясли.

– Но это невозможно! Нет! Нет же! Это какой-то бред. Стойте! Старикан был с Иллингвортом, разве нет? Кроме того, он бы никогда… А что до Сэма, до Сэма! – Она почти завизжала, не сумев закончить предложение ничем, кроме жеста, поскольку ее слова не смогли бы доказать непригодность кандидатуры Сэма в убийцы. – Сэм, божечки! Да вы посмотрите на него! Просто поговорите с ним! Он, конечно, тот еще подарок судьбы, но не может быть, чтобы он стал убийцей!

– Кому понравится, когда его называют убийцей? И вы ничего не меняете тем, что кричите, что это был не он.

– Вы знаете, что я имею в виду! – Она была в таком бешенстве, что на ее глаза навернулись слезы. – Не здесь и не сейчас, но я бы вам так ответила, так бы задала, если б могла. Я не шучу. Ничего не хочу, разве только забиться в угол и напиться до беспамятства. Сэм, с его рыжими волосами, беспутным прошлым (правда, самым страшным его грехом были кутежи) и этой его недавно обретенной важностью… Да побеседуйте вы с ним просто! Говорю вам, он славный парень, хоть и из тех, кто предложение руки и сердца заканчивает фразой «если понимаешь, о чем я». Кроме того, он подтянулся к нам в Арабский зал еще до одиннадцати часов…

– Во сколько именно? Вы помните во сколько?

– Да не знаю я. Мы с Ринком это сто раз обговаривали, пытаясь вспомнить, что и во сколько было! Одно скажу, что без десяти одиннадцать он точно был уже там. Может, даже раньше. И если…

Тут в дверь постучал Кларк, он вошел и положил мне на стол сложенную вдвое записку, это у него такой мудреный способ коммуникации со мной, хотя по телефону позвонить было бы куда проще. Я раскрыл записку и прочел: «Внизу ждут двое мужчин, которые приехали на машине вместе с девушкой. Имена: Батлер и Уэйд. Подумал, что вы захотите их принять».

Так что я сказал Кларку впустить их. Повернувшись к Харриет, я продолжил:

– Полагаю, мы в общих чертах обрисовали, что там произошло. Теперь же что касается спектакля, который планировалось устроить для мистера Маннеринга.

– Из-за этого-то я больше всего и переживаю! – выпалила она. – Смешно сказать, но это так. Грег Маннеринг нас переиграл, получается? Мы пытались выставить его дураком, а оказалось, что это он нас обставил, да еще как. Могу вообразить, как он посмеется, когда все остальные будут излагать коронеру свою историю. Разве не видите, в каком свете мы все предстали? Но мы ничего плохого не хотели. Просто решили посмотреть на его физиономию в тот момент, когда наш ассасин приставит ему нож к печени. Все дело в его невыносимом чванстве, вы бы поняли, что я имею в виду, если бы знали его.

– Он любит мисс Уэйд?

Кирктон крепко задумалась.

– Да, думаю, что он по-настоящему ее любит.

– А она его?

– Удивительно, правда, – произнесла она каким-то странным тоном, – что я так уверена в его чувствах, но не в ее? О чувствах Мириам судить трудно, даже если знать ее так хорошо, как я. Не думаю, что она уж очень сильно его любит. – При этих словах Харриет усмехнулась. – Знаю только, что той ночью ее впечатлил этот ваш инспектор, как его там зовут? Каррутерс? Но она постоянно так говорила о Греге Маннеринге, так хвасталась Грегом Маннерингом, так трепетала, что теперь вынуждена продолжать делать то же самое в порядке самозащиты. И вот еще что. Если бы он так уж ей нравился, сомневаюсь, что она позволила бы нам устроить весь этот розыгрыш. То есть, положим, жертвой был бы Ринк Батлер; я знаю наверняка, что ни за что не дала бы провернуть с ним такой трюк, что бы он там ни вытворил.

– Вы сами-то что думаете о Маннеринге? В общих чертах.

Некоторое время она собиралась с мыслями, вертя в пальцах незажженную сигарету.

– Я много размышляла на этот счет. Думаю, он позер, но со стальным стержнем внутри. Может, он геройствовал в гималайских джунглях или еще бог знает где, исключительно из тщеславия, но суть в том, что на такое он вполне способен.

В задумчивости я некоторое время стучал карандашом по столешнице.

– Очень хорошо. Как я уже говорил, начнем с самого начала: расскажите мне обо всем, что произошло тем пятничным вечером, начиная с десяти часов, когда, как я понял, вся ваша компания прибыла в музей. Я вижу одну крошечную деталь, которую, похоже, никто еще не упоминал…

Харриет Кирктон вновь насторожилась, однако же недоуменно кивнула.

– Вечером в пятницу или же, скорее, в ночь с пятницы на субботу Каррутерс, обнаружив труп в музее, явился в квартиру Холмса, чтобы выкурить вас всех оттуда. Парнишка у телефонного пульта сказал, что вы все находились наверху с девяти часов. Полагаю, вы договорились с ним об этом?

– Да, когда мы примчались из музея после своего провала; тогда мы действительно не знали о том, что там произошло убийство, однако считали, что нам грозят неприятности. Джерри дал парнишке просто сумасшедшие чаевые и велел говорить именно это. Мальчишке же ничего не грозит, правда?

– Пока что нет.

– И вообще, вашего инспектора Каррутерса пропустили наверх только из-за какой-то чудовищной путаницы. Мы ждали Ринки, он повез домой старика Иллингворта и заставил нас поклясться, что мы дождемся его у Рона в квартире. Пока он еще не успел обрушить на нас новости об убийстве. Что ж, для того чтобы никто другой, кроме Ринка, не смог подняться в квартиру, Рон сказал парнишке: «Вскоре сюда приедет мужчина в полицейской форме, сразу же пропусти его наверх». А тут, как назло, ваш инспектор подходит и говорит: «Не объявляй обо мне. Я собираюсь сперва поколотить в дверь, мол, я офицер полиции». Естественно, парнишка решил, что…

– Так, это понятно. Но прежде чем вы вернулись из музея, давал ли ему кто-нибудь днем инструкции соврать, что у вас там вечеринка?

– Нет, конечно. Что у вас вообще на уме? Что вы тут изображаете передо мной загадочного сфинкса и ничего не говорите? – Тут Кирктон принялась колотить кулаком по столу. – Что у вас на уме? Что?

– Успокойтесь, мисс Кирктон. Начнем с десяти часов, когда ваша компания прибыла в музей. С этого момента, пожалуйста, максимально подробно.

– Похоже, вы уже все знаете, – в ужасе сказала она. – Мы должны были так весело провести время, но этому не суждено было сбыться. После того как Пруэн закрыл музей, Ринк с Роном Холмсом отправились наверх подготавливать сундук. Примерно в этот момент Сэм куда-то испарился повторять свою роль. А Мириам и я помогали Джерри с его бакенбардами…

– Секундочку! Я вижу, что тут есть кое-что еще. Верно ли, что до этого Холмс вытащил из витрины кинжал с ручкой из слоновой кости? Верно ли, что затем он положил его на нижнюю ступеньку главной лестницы вместе с черными накладными усами?

– Да, это так.

– Мисс Кирктон, я хочу, чтобы вы уяснили, что, если вы не ответите на следующий вопрос со всей откровенностью, я это пойму, и тогда для вас наступят серьезные последствия. Кто взял кинжал с лестницы?

Она как будто набиралась храбрости перед тем, как ответить.

– Мириам, – произнесла она ровным голосом.

Глава двадцатая

Ключ в форме стрелы

– Не поймите меня неправильно! – воскликнула она и взмахнула рукой, хотя опять-таки я не успел еще ничего сказать. – В том, что она взяла их, не было никакой тайны, никакой. Что я, что Ринки оба видели, как она это сделала, и старик Пруэн тоже видел. А потом она положила все назад. Она не оставила их себе, клянусь! Если б я только знала, о чем вы там себе думаете, – сказала она, испытующе глядя на меня. – Но у меня есть идея, которая вас поразит. Вот как все было. После того как компания разошлась по разным местам, как я уже говорила, мы с Мириам помогали Джерри приклеивать бакенбарды, и Мириам сказала: «Старикан, говорю тебе, переоденься в подходящую одежду!»

– Подходящую одежду?

– Да. Видите ли, Старикан просто пришел в своем обычном костюме. «Но, – сказала Мириам, – в подвале висят несколько папиных старых курток. Надень одну из них. Я спущусь туда и посмотрю, ладно? Давай я принесу тебе куртку!» – Старикан в это время вовсю проклинал бакенбарды, которые никак не удавалось прикрепить как следует, и он не обратил на ее слова внимания. Но Мириам эта идея не давала покоя. Так что мы вышли в большой зал, и Мириам побежала за курткой…

– Она позволила бы вам пойти туда вместе с ней?

– Конечно! Я и собиралась пойти. Но вдруг откуда ни возьмись Ринк выскочил на лестницу, требуя гвоздей, и сию же секунду, так что Мириам сказала: «Я принесу, я принесу!» Кстати говоря, Ринк чуть было не напоролся на этот кинжал, пока бежал по лестнице. Тут он мне говорит: «А ты, моя сладкая, пойдешь с нами наверх. Поможешь с восковыми печатями, если остальное будет не под силу». Мы отправились наверх и сразу же свернули в боковой зал. Вышло так, что я невольно бросила взгляд вниз. Там Мириам подбирала с нижней ступеньки кинжал, и в тот момент, когда я посмотрела на нее, она схватила и усы тоже. А теперь послушайте меня внимательно, – произнесла она повелительным тоном, – потому что, клянусь, это чистая правда! Мириам улыбнулась нам оттуда и сказала: «Кто-нибудь может напороться на этот кинжал, если будем такими беспечными. От греха подальше отдам его Сэму».

– Батлер видел и слышал, как она это сказала?

– Я… Да, думаю, да, но не уверена. Он так торопился и убежал в Арабский зал раньше меня, потому не стану ручаться, что он все слышал, но скорее всего, так оно и было.

– А что Пруэн? Он должен был видеть и слышать все это, разве нет?

– Не знаю, слышал ли он, зал-то очень большой. Но думаю, он определенно видел ее, разве что обзор ему загораживали витрины. Вы что, не верите мне? Вы мне не верите?

– Тише, тише, мисс Кирктон. Вот, огоньку? – Она все еще крутила пальцами сигарету. Я чиркнул спичкой и поднес ей. На ее лице вновь загорелись эти клубнично-красные пятна, а в глазах появился блеск. – Вы знаете, что она дальше сделала с кинжалом?

– Она… она положила его куда-то.

– Вы в этом уверены? Видели, как она это сделала?

– Нет, но после я спрашивала ее… После того, как все дело открылось. Я вчера спрашивала ее, потому что мне было чертовски страшно, но она сказала, что разницы уже никакой и что, если меня спросят об этом, я должна рассказать полиции. Вот так!

– И как она вела себя, подбирая тот кинжал? Как выглядела?

Девица натянула слабую издевательскую ухмылочку.

– А, мистер Хэдли, все ищете бессовестных мерзавцев, так и потирающих свои окровавленные руки? Выглядела она самым обыкновенным образом, немного удивленно и взбудораженно, но при этом совершенно обыкновенно.

– Удивленно? Чем это она была удивлена?

– Не знаю.

– Продолжайте.

– Но мне больше нечего вам рассказать, понимаете? Это все, что я могу вам сообщить. Я пошла наверх к Ринку и Холмсу. Потом все застопорилось. Вначале они целую вечность вытаскивали тот сундук из витрины, стараясь не разгромить глиняные горшки поблизости от нее. Потом порвался мешок с опилками. А затем мы обнаружили, что сундук настолько проржавел, что без молотка, долота и крайней осторожности в обращении с ними его никак не открыть. Потом, без двадцати пяти одиннадцать, как я уже говорила, к нам присоединилась Мириам, ну или же, скорее, как вы говорили…

– Мне помнится, вы сказали, что тогда она стала какой-то нервной и расстроенной, так?

– На самом деле все мы были нервными и расстроенными. Все эти проволочки, а время уже поджимало! Видите ли, парни вытащили сундук, понаделали на нем печатей и начали заколачивать в упаковочный ящик до того, как поняли, что его никак не открыть. Если торопишься, всегда вот так все и выходит. Так что да, все мы были немного… ну, вы понимаете. Это вообще ничего не значит. Но это последнее, что я могу вам рассказать. Поскольку до без пяти одиннадцать мы все находились в Арабском зале.

Я схватил телефонную трубку и набрал Кларка, сидящего в приемной:

– Впускай их.

Кирктон не шелохнулась и не издала ни звука, она лишь машинально поднесла сигарету к губам. Могу сказать только, что она была вымотана и ничто ее уже не волновало. Даже тогда, когда в кабинет в сопровождении Пирса робко вошли Ричард Батлер и Джерри Уэйд, она лишь как-то странно улыбнулась им и сказала: «Так они загребли вас, да? Присоединяйтесь к веселью». – «Да вот решили заскочить к вам, – объяснил Батлер. – Ты, конечно, кому угодно зубы можешь заговорить, но мы подумали, поддержка тебе не помешает. Как у нас обстоят дела, суперинтендант?»

Каррутерс и Иллингворт высказали два противоположных мнения о Ричарде Батлере: по словам Каррутерса, тот был веселым пройдохой, а вот Иллингворт, разумеется, небезосновательно разглядел в нем дьявола в полицейской форме. Спокойно рассудив, я сказал бы, что скорее был склонен согласиться с Каррутерсом, но не стал бы относить его ни к первой, ни ко второй категории, если не брать в расчет все его эмоциональное напряжение. Крупный, лицо приятное, но ничем не примечательное, кроме разве что серых глаз, в которых светился ум, его черные волосы были тщательно зачесаны на лысеющую макушку. Он явно имел склонность к полноте и в будущем мог превратиться в одного из завсегдатаев клубов. Когда он нервно заулыбался, я увидел, что у него выбит зуб, а над глазом красуется ссадина. Молодой человек с колючим взглядом, стоявший у него за спиной, казался гораздо более проницательным и решительным, своим видом он напомнил мне мартышку с котелком на голове, сидящую на плече у шарманщика. Оба были одеты в дождевики, с обоих на пол струилась вода, и оба были встревожены, хотя Джерри Уэйд нервничал куда больше своего спутника. Садясь, он плюхнулся прямо на угол стула, что само по себе должно быть весьма неприятно и болезненно.

– Не в курсе, знаете вы меня или нет, суперинтендант, – заметил Уэйд, стараясь выровнять голос, – но я тот самый великий и ужасный доктор Гейбл из рассказов старика Иллингворта. Он вчера заскочил к моему отцу, и я подслушал из-за двери в библиотеку эту любопытную историю о своих злодеяниях. А это мистер Батлер.

Я оглядел его с головы до ног.

– Тот самый мистер Батлер, – сказал я, – которому можно предъявить обвинения в пособничестве в убийстве Пендерела. Тот самый мистер Батлер, который обнаружил труп в повозке и утаил эту информацию.

– Позвольте спросить, мистер Хэдли, а что бы вы сделали на моем месте? – спокойно спросил Батлер. – Все бы растрезвонили и посеяли панику в музее? Разумеется, я собирался им все рассказать, потом, после того как отвезу Иллингворта на такси. Но тут, как назло, меня опередил ваш инспектор, и когда все успели поклясться, что не были в музее, я уже не мог подставить друзей и объявить о таком сюрпризе. Горькую правду я принять способен, но не судите о моих поступках пристрастно… К слову, Иллингворт тоже видел труп в повозке, но что-то вы не торопитесь записывать его в пособники заодно со мной.

Он улыбнулся, всем видом демонстрируя спокойствие, и положил свою шляпу.

– Садитесь, вы двое, – сказал я. – Можете закурить, если хотите. Вы осознаете, мистер Батлер, в каком вы омерзительном положении?

– Благодарю, вполне.

Я повернулся и кивнул его спутнику:

– А вы, мистер Уэйд, осознаете, что в эту историю Иллингворта верят абсолютно все? Хоть он и тот еще фрукт, вас могут арестовать за убийство.

– Ай! Господи Исусе! – воскликнул Старикан, обжегши пальцы спичкой. – Что, погодите! Я? С чего бы?

– С того, что у всех остальных, за исключением, может быть, мистера Бакстера, есть алиби, держащееся на чем-то, кроме свидетельств чудаковатого старого священника, который может сочинить любую историю.

– Что ж, хотите верьте, хотите нет, но я его не убивал, – сказал тот. – Но об этом-то я и не подумал. И действительно, у этого престарелого Метро-Голдвин-Майера не все дома. Голову даю на отсечение, понятия не имею, что с ним такое!.. Может, начитался остросюжетных романов и на этом помешался. Он вчера вечером заявился к моему старику, вооруженный не только книжкой под названием «Кинжал судьбы», но, кажется, еще и ее продолжением под названием «Возвращение доктора Кьянти», которое ему, наверное по какому-то великому недосмотру, вручили в «Селфридже»[25]. Если ему когда-нибудь попадет в руки вестерн, берегитесь беспорядков где-нибудь в Эдинбурге. Все одно, – тут Уэйд утер пот со лба, – может, он и страдает галлюцинациями, но… Да черт возьми!.. Я хочу сказать, мы в самом деле были там с ним…

Я пресек его возмущения на корню:

– Кстати, мистер Батлер, верно ли то, что у вашей четверки есть неопровержимое алиби? У мисс Уэйд, мисс Кирктон, мистера Холмса и у вас?

Вы и сами понимаете, что тут не имело смысла расставлять никаких хитроумных капканов. Лгали они или нет, а об этом моменте должны были договориться наверняка. Я решил придерживаться тактики предельной откровенности. Батлер смотрел на меня изучающим взглядом из-под своих мясистых нависших век, вертя большими пальцами, тут он бросил вопросительный взгляд на Харриет, которая безмятежно курила свою сигарету, и принял мою тактику.

– Думаю, можно и так сказать, – сдержанно произнес он. – Мы определенно находились наверху, когда… когда явился этот фрукт. Было где-то без четверти одиннадцать, так ведь? Да. Но вот какое дело: почему вы исключаете из этого списка нашего старого доброго Сэма?

– Мистер Бакстер был с вами наверху?

– Определенно был. Он поднялся к нам ровно без четверти одиннадцать.

– Вы так часто поглядывали на наручные часы, что заметили это?

Батлер расхохотался:

– Нет. Но в Арабском зале, где мы собрались, есть часы, стоят там как экспонат, но они вполне исправны и точно показывают время. Естественно, я на них поглядывал. Мы все поглядывали, смотрели, сколько времени у нас в запасе. Сэм сунул свою голову в дверной проем за секунду или две до того, как часы показали без четверти одиннадцать.

– И вы, конечно, готовы в этом поклясться?

Похоже, Батлера смутило то, как легко я это принял, зафиксировав как рядовой факт. Он уставился на меня во все глаза, рассматривал мои сцепленные руки. То и дело шаркая по полу подошвами ботинок, он поглядывал то на Харриет, то на Джерри, казалось, он ожидал, что где-то здесь для него расставлена ловушка.

– Поклясться? – повторил он за мной. – А! Да, да, готов. Дело… Дело вот в чем, я думал, вы назовете меня лжецом.

– С чего бы?

– С чего? Полиция же именно так и считает, разве нет? Это же своего рода ваш хлеб насущный. Что бы вам осталось делать, если бы все вдруг перестали лгать?

– В этом есть доля правды, – заметил я. – Теперь давайте перейдем к вашей роли в этом деле, мистер Батлер. Может, обсудим и Рэймонда Пендерела.

И тут вся компания пришла в движение. Кирктон выбросила сигарету в камин и вжалась в спинку стула. Джерри Уэйд выудил из кармана губную гармошку.

– Мистер Батлер, до той пятницы вам доводилось слышать это имя – Рэймонд Пендерел?

– Нет, – уверенно ответил Батлер. – Более того, я его впервые услышал, когда инспектор Каррутерс упомянул о том, что обнаружил тело.

– Это вы звонили в агентство «Брейнердс», чтобы нанять актера, не так ли?

– Все так.

– И это вы встречались с Пендерелом в баре на Пикадилли в пятницу вечером, чтобы рассказать о том, какую роль ему предстоит играть, верно?

– Да, – подтвердил Батлер и вновь рассмеялся. – Вы одного не понимаете. Я им позвонил, объяснил, какие у нас требования, а они говорят: «Ох, на такой случай у нас как раз есть тот, кто вам нужен, мистер Пщ-пщ-пщ», – на имя я внимания не обратил, не думаю, что вообще расслышал его. Позвольте спросить, много ли на свете людей, которых вы встречали, так сказать, не по долгу службы, чьи имена вы способны вспомнить по требованию? Люди не запоминают имен без веской причины. Мне пробубнили в трубку имя какого-то человека, столь же абстрактного и неизвестного, как Х в задаче, с чего бы мне его запоминать? Это если считать, что я вообще его расслышал. И это чистая правда, суперинтендант, я не знал его имени. Я сказал: «Ладно, пусть приходит в бар „Калибан“ к двум часам пополудни и спросит там меня». Мы встретились. Мне его свинская физиономия еще тогда не понравилась. Но он показался мне подходящим. Когда же я спросил его имя, тот сказал: «О, не берите в голову, сегодня вечером меня будут звать Иллингворт». Его манеры были какими-то странными, он все время усмехался, словно злодей в мелодраме…

– Минуточку! Раз уж вы про него ничего не знали, с чего вам не понравилась его «свинская физиономия»? Теперь вы о нем что-нибудь знаете?

Батлер замер. Он обернулся к Джерри:

– Я так и знал, что надо было брать с собой того чертова адвоката.

– Это пустое, Ринк, – сказала Харриет, ее щеки просто пылали. – Он уже все знает. Дело в том, что он и про меня знает, и про то, что у Мириам с Пендерелом была интрижка.

Она слегка выделила голосом слово «интрижка». Теперь мы двигались в том неизбежном направлении, которое я наметил с самого начала. «Интрижка», к тому же таких масштабов, в этом деле была серьезным мотивом.

Ни к чему было упоминать ребенка, разве что возникла бы крайняя необходимость. Четко выговаривая слова, чтобы избежать недопонимания, я сказал следующее:

– Да, имела место интрижка. В ходе этой интрижки мисс Мириам стала любовницей Пендерела. И это все, что мне официально известно, и, если вы возьметесь за ум, все, что будет известно кому-либо еще.

В кабинете повисла тишина. Они были верными друзьями. У Харриет Кирктон на глаза навернулись слезы. Джерри Уэйд опустил голову, прижав ко рту губную гармошку.

– Это… – пробормотала Харриет. – Это… Ладно, – сдалась она на половине фразы. – Но что насчет вашего ужасного коронера?

– Найдете толкового человека, который подготовит показания и выступит от вашего лица в суде. Не теряйте головы и не сходите с ума. И все уладится. Но помните одно: мне не лгать. Спрошу вас в очередной раз. Кто-нибудь лгал о чем-то еще?

– Нет, – тихо отозвался Джерри Уэйд. Он поднял взгляд. Все его лицо налилось кровью, и он еще не успел поправить съехавшую с него маску дружелюбного цинизма. – И… спасибо. Никто вам не солжет, больше никто.

– Вы знали о том, что было у вашей сестры с Пендерелом, мистер Уэйд?

– Нет, не знал. Дело в том, что я не знал об этом до прошлого вечера. Она рассказала мне все. Мне знакома эта фамилия, Пендерел, правда, она была упомянута в письме. Когда-то давно Мириам писала, что встретила какого-то «жутко обаятельного» мужчину, которого так звали, но она постоянно встречала кого-то такого. Я запомнил его только потому, что оно звучит как имя кого-нибудь персонажа из рассказов Майкла Арлена[26], – сказал Уэйд и выдал пару насмешливых нот на своей губной гармошке. – И что мне прикажете делать? «О, сэр, я отстегаю вас кнутом прямо на пороге этого клуба!» Если бы я только знал. Тогда я смог бы доказать, что хоть на что-нибудь гожусь. На что-нибудь. А, глаза, мои глаза! Черт побери!

Его крик вылетел долгой трелью губной гармошки, и он зажмурился. Я вернулся к Батлеру:

– Так, теперь, похоже, с вами и с пятничным вечером все понятно. К слову, отчего вам так сильно хотелось выставить мистера Маннеринга дураком?

Этот вопрос, кажется, застал Батлера врасплох.

– Честно говоря, не знаю. Все из-за того, как о нем отзывались другие, наверно, или же обыкновенное желание организовать своего рода представление. Вообще, если поближе с ним познакомиться, не так уж он и плох. – При этом Батлер указал на дыру во рту на месте выбитого зуба. – Не думаю, что мы стали бы близкими друзьями, но все-таки… что ж, жить становится куда проще, если не обострять разные там противоречия. Не знаю, слышали вы об этом или нет, но у нас тут произошла небольшая перепалка. Прямо в ее пылу меня как гром среди ясного неба поразила одна мысль: два человека дубасят друг друга по всему этажу, другим на потеху, и это было настолько смешно, что я не смог удержаться от хохота. Какая-то мудрость снизошла на меня в тот момент. Словно бы меня окутало облако ядовитого газа, а он оказался веселящим. Интересно, стали бы люди и дальше воевать с такой охотой, если бы все додумались до этого. Но что до представления… что ж, как я всегда говорю, это дело нужно оставить театральным профессионалам.

Его показания были настолько схожи с теми, которые я уже выслушал до этого, что не стану их здесь приводить. Я остановил его лишь на одном моменте. Он тогда рассказывал ту пресловутую историю, как Мириам Уэйд пошла в подвал за гвоздями, пока Харриет была наверху в Арабском зале.

– Вы отправились наверх, – вмешался я. – А когда мисс Уэйд подобрала кинжал со ступеньки, что она сказала?

Батлер замер так, будто напоролся на что-то. И заглянул мне в лицо.

– Вот! – проревел он так, будто его пнули пониже пояса. – Вот оно, черт побери!..

– Простите, что влезаю, – проговорила Харриет. – Это уже не имеет ни малейшего значения, настаиваю в тысячный раз, но мы должны быть честны с мистером Хэдли, как и обещали. Ринк, я не знала, мог ли ты это видеть, но думала, что ты точно слышал. Мириам взяла с лестницы кинжал. И конечно, положила на место, это ей никак не повредит, ведь она определенно была с нами наверху все время… Не смотри на меня так!

– Да не смотрю я на тебя так, – обиженно произнес Батлер. Он достал платок и промокнул им лоб. – Если подумать, я определенно слышал, как она сказала что-то вроде: «От греха подальше отдам Сэму», – боже мой, да! Так и было! Но сейчас я впервые слышу, чтобы кто-нибудь упоминал об этом…

– Мы с Мириам это обсуждали, – сорвалась Харриет. – И раз уж мы согласились на откровенность… Что ж, вот она, откровенность.

– Ладно, и что, черт возьми, она с ним сделала? – спросил Батлер. – Отдала Сэму? Не видел, чтобы кинжал торчал у него из-под ремня. И не помню, когда я в последний раз видел эту проклятую штуку. Я только отчетливо помню, что кинжала определенно не было на ступеньке, когда мы с Сэмом тащили вниз гроб в одиннадцать часов, потому что я его искал. Ради всего святого, куда она его дела?

Тут я его прервал:

– Со слов мисс Кирктон, она его «положила» куда-то, и это все, что нам известно. Но да ладно, это может и подождать. У нее хорошее алиби, и это обстоятельство его не особенно портит. Перейдем к последнему акту представления… То, как вы обнаружили тело.

Все замолкли. Батлер впервые выглядел не просто слегка встревоженным, а так, словно не находил себе места.

– Ах да, – сказал он. – Это. Как вы уже знаете, мы с Сэмом вынесли гроб на лестницу ближе к одиннадцати. О чем они там трепались у дверей, я не слышал. Я мог думать только о том, что одиннадцать еще не пробило, Маннеринг еще не пришел и мы все еще могли бы провернуть этот фокус. И тут я вспомнил, что забыл дубинку наверху…

– Какую еще дубинку? Вы же постовым вырядились.

– Правда? – изумился он. – Ах да, она шла в комплекте с формой, и, кроме того, дубинка была совершенно необходима. Видите ли, я, как полицейский, был очень важным персонажем. Сами понимаете, наше представление нуждалось в какой-то концовке. И концовка предполагалась такая: представление не закончилось бы на том, как Сэм Бакстер навис бы над Маннерингом, угрожая ножом, это было бы слишком банально, независимо от того, напугали бы мы Маннеринга или нет. Нет, нет и еще раз нет. Если так, то это была бы скверная драматургия, а нам хотелось, чтобы этот розыгрыш запомнился на века. Как только Сэм налетел бы с ножом, Иллингворт наставил бы на остальных пистолет, а Харриет должна была с криками убежать сломя голову. Здесь уже мой выход. Иллингворт (чертов Пендерел в костюме) выстрелил бы в моем направлении. А я бы повалился на пол и раздавил капсулу с красными чернилами у себя под рубашкой, но меня просто так не возьмешь. Тогда он подошел бы ко мне, чтобы добить вторым выстрелом, а я треснул бы его дубинкой по запястью и выхватил бы оружие. Затем я взял бы на мушку и принца таифского Абу Обиада, и коварного Иллингворта. А они изрыгали бы проклятия, пока их вели в кабинет хранителя, где их впоследствии и заперли бы. Затем я, серьезно раненный, подначил бы Маннеринга взять у меня пистолет и сторожить этих отпетых злодеев. Тут он либо струсил бы, либо согласился. Если бы согласился, я бы сказал: «Хватит ли у вас отваги доставить их в Скотленд-Ярд?» А бесстрашный Маннеринг мне: «Да, пустите меня к ним!» И пока он, уверенный и безрассудный, держит пистолет наготове, я бы прохрипел: «Готовы?» – и распахнул дверь. С зубовным скрежетом он ввалился бы внутрь. А там – на одном краю стола лежат их парики да усы, на другом – вальяжно закинутые ноги, оба с удовольствием потягивают сигарный дым, а между Сэмом Бакстером и актером стоит початая бутылка виски. «Позвольте, – сказал бы я, поклонившись до земли, – представить вам доктора Уильяма Августуса Иллингворта и Абу Обидада, принца таифского».

– Я, конечно, весьма рад, – сказал я, – услышать конец этой истории. Однако же…

Бакстер лихо взмахнул рукой.

– О, понимаю, здесь и сейчас это звучит чертовски глупо, – оборвал он меня. – Тут что угодно звучало бы по-дурацки. Но нам всем эта идея показалась просто бомбой, взять бы крупным планом мину Маннеринга в тот момент. Так вот, иметь при себе ту дубинку для меня было критически важно. Понимаете? По-настоящему убедительную сцену драки на кулаках не поставишь, а вот ударить по руке – это пожалуйста! Так вот, обнаружив, что время уже поджимает, а дубинки нигде нет, я с ревом помчался на ее поиски. Затем я вспомнил, что, войдя в музей, сунул ее в какую-то повозку, чтоб не мешалась.

Пока все столпились в передней части зала с одной стороны, я открыл дверь повозки, которая была обращена в другую сторону. Не знаю, почему выбрал именно эту повозку. Может, из-за того, что у нее был самый внушительный вид… А там эта чертовщина, лежит лицом в пол чуть ли не на уровне глаз.

Первым делом я подумал, что это меня как-то по-идиотски разыгрывают. Так что я не стал ругаться, вообще ничего не сказал. Я просто влез в повозку и приподнял эту штуковину, чтобы получше рассмотреть.

– Вы узнали его?

Батлер вновь принялся растирать лицо платком.

– Конечно узнал. Бакенбарды у него почти отлепились от лица, и я в момент понял, что это он. Мне пришлось поднять его почти вертикально, а потом спрыгнуть и захлопнуть дверцу прямо у него перед носом… Хуже всего помню именно те две минуты после того, как это произошло. Если не сказать, что не помню вовсе. Похоже, все орали на меня, но у меня перед глазами все поплыло, как в тумане. В себя я пришел лишь тогда, когда взглядом выхватил на противоположном конце зала слабый силуэт головы в вентиляционном отверстии лифта. В этой голове не было ничего особенно страшного, однако я пришел в ужас.

Батлер набрал полные легкие воздуха:

– Так вот… Кое-чего Иллингворт не заметил, если я верно понял эту историю в изложении Уэйда-старшего. Иллингворт соскользнул со своей подпоры там, в лифте. Он не видел, как я иду к повозке, но зато видел меня, стоящего внутри, и то, как я распахнул дверцу, чтобы впустить побольше света.

Когда же я в первый раз открыл эту дверцу, из нее что-то вывалилось. Должно быть, оно было на мертвеце или возле него, эта вещица подкатилась к дверце и выскочила. Я поймал ее, чисто автоматически. Должно быть, я сунул ее себе в карман, хотя и не помню, чтобы делал что-нибудь такое. В следующий раз я ее обнаружил… На самом же деле в следующий раз, когда я подумал об этом… Это было сегодня утром, я шарил по карманам формы перед тем, как вернуть ее туда, где я ее взял напрокат. Я еще никому об этом не рассказывал и понятия не имею, что это все означает. Однако я пришел сюда, чтобы отдать вам эту вещицу. Вот она.

Остальные подскочили на месте, и я с трудом сохранил каменное выражение лица. Батлер положил мне на стол ключ довольно необычной формы. У него была длинная узкая шейка, головка с крошечным отверстием, четыре ровных выступа на конце придавали ему сходство со стрелой.

– Почему, черт возьми… – начал было Джерри и вдруг замолк.

– Да?

– Я знаю, что это такое. Старик любит всякие диковинки. Эта штука похожа на ключ от ворот заднего двора музея.

Я вскочил из-за стола.

– На сегодня все, – сказал я. – Можете быть свободны, вы все.

Глава двадцать первая

Отпечаток на зеркале

Однако пришлось прояснить еще несколько вещей, прежде чем я отпустил эту троицу. Насколько мне удалось выяснить, ключ от задних ворот был только у трех человек: у Рональда Холмса, Джеффри Уэйда и Мириам. Джерри вообще не был в курсе, что у Мириам имелся этот ключ, но Харриет об этом помнила. Мириам рассказала ей прошлым вечером, что она (Мириам) заполучила ключ от Холмса. Тем не менее Харриет настаивала на том, что ключ, который Батлер обнаружил в повозке, никак не мог принадлежать Мириам, поскольку упомянутый ключ все еще находился у ее подруги и она видела его прошлым вечером. Найденный Батлером ключ был новеньким и блестящим, его вырезали совсем недавно, и, к нашему счастью, название компании, которая выполнила этот заказ, было выгравировано прямо на нем. Болтон, Арундел-стрит, Стрэнд.

Наконец я спросил, возражает ли кто-то из них против того, чтобы с них сняли отпечатки пальцев. Большинство обычно отказывается, это их право. Однако же эта троица, похоже, заинтересовалась идеей, и Батлер даже настоял на том, чтобы пройти процедуру.

– Хочу все прояснить, поскольку я прикасался к этому ножу, – спокойно признал он. – Понимаете, я не брался за рукоятку и не держал его в руках. Я лишь дотронулся до него, знаете, почти машинально, чтобы убедиться, что он реален. Что нам с этим делать?

Когда они вышли из моего кабинета, я сел сверять между собой рапорты, прежде чем отправиться в музей Уэйда. Как я выяснил, просматривая фотографии, множество отпечатков, найденных на кинжале, были настолько смазаны, что от них едва ли был какой-то толк. Таким доказательством в суде никого не убедишь. Но обнаружились и другие зацепки, которыми я остался весьма доволен. Я снабдил сержанта Беттса ключом и послал его к Болтону. Позвонив Каррутерсу на Уайн-стрит, я попросил его сделать для меня кое-какую сверхурочную работу и расследовать одно дельце на Принц-Риджент-корт, что на Пэлл-Мэлл-плейс, а затем присоединиться ко мне в музее. В музей я выдвинулся лишь к обеду.

Небо уже очищалось от туч, но погода все равно стояла промозглая и ветреная. Несмотря на то что затейливые представления Каррутерса о таком респектабельном учреждении, как музей, казались мне весьма преувеличенными, в одном я был вынужден с ним согласиться: от музея веяло какой-то бесприютностью. Вокруг него в тот день не сновали зеваки, и для посещения он был закрыт. Меня впустил дневной служащий, назвавшийся Уорбертоном. В главном зале подсветка была включена лишь под одним из карнизов, так что внутри царил полумрак. И вновь вынужден признать: на вид это был самый обыкновенный зал, такой можно встретить в любом музее. Лирические акценты, конечно, имеют свой особый шарм, но не думаю, что они могут составить конкуренцию выверенности и четкости.

Кто-то двигался в мою сторону из пресловутого Базарного зала, который и интересовал меня в первую очередь. (Догадываетесь почему?) Вышедший ко мне из этого полумрака человек представился как мистер Рональд Холмс. И я был приятно удивлен встрече с ним. Он производил впечатление рассудительного, энергичного и способного молодого человека, с прямым, уверенным взглядом и умением не сходить с ума из-за всяких небылиц. Несмотря на все напряжение, он не подавал виду, что испытывает какую-то нервозность, и говорил со мной прямо и открыто.

– Да-да, – сказал он. – Сэр Герберт говорил, что вы придете. Мистер Уэйд сейчас в кабинете хранителя, они с доктором Иллингвортом рассматривают новейшие приобретения в коллекцию. Если желаете пройти туда и?..

– Бог с ним, с кабинетом хранителя, – прервал его я. – Я хотел бы взглянуть на подвал. Но вначале вот что. Не могли бы вы включить весь свет в зале?

Холмс с любопытством посмотрел на меня, но ни о чем не спросил, прежде чем отправиться к Уорбертону. Я подошел к выступающей стене, в которую той ночью метали уголь, высоко над моей головой на ее шероховатой поверхности, покрытой красновато-желтой штукатуркой, все еще виднелись его следы. Находились они, как уже неоднократно было сказано, над занавешенной витриной с латунной посудой. Самый потрясающий пылесборник, который я только видел. Я встал спиной к входу в эту лавочку и взглядом примерился к тому, что мне было видно с этого места, если выглядывать из лавки в широкую и высокую арку, ведущую в большой зал. Загорелся свет. С этой позиции я едва мог видеть кусочек входа в Персидский зал, располагающийся напротив. Однако же в моем поле зрения находились все пять повозок, кусочек входа в Египетский зал и дверь, ведущая в подвал в самом конце. В Базарном зале было темно, так что открывавшийся с того места вид сиял, как театральная сцена, и никакой ошибки быть не могло.

Заметив это, я удовлетворенно стал насвистывать «Джона Пила»[27]. (Улавливаете почему?) Я поманил за собой Холмса, поскольку он мог бы предоставить мне ценную информацию, а затем отправился в подвал. Холмс смотрел на меня пристальным изучающим взглядом, и я спрашивал себя, догадывается ли он, что у меня на уме. Но он ничего не говорил.

Каррутерс уже успел представить вам краткое описание подвала. За его дверью можно было различить пролет бетонной лестницы. Она находилась в самом дальнем конце музея. Справа виднелась широкая дощатая перегородка, отделяющая от остального подвала узкое вытянутое помещение. Слева находился закрытый бак с углем. В дальней стене подвала, футах в десяти от лестницы, под потолком располагались три окна, наполовину утопленные в землю, если смотреть снаружи. В подвале были сравнительно чистые каменный пол и выбеленные стены. Я понятно изъясняюсь?

Все это я увидел, когда Холмс зажег внутри электрическую лампочку. Возможно, вы помните одну вещь, упомянутую в истории Каррутерса: пробравшись через угольную яму в ночь убийства, он оказался в дальнем углу подвала и ощутил сквозняк. Если добавить этот факт к тому, что мне уже было известно, это походило на зацепку. У бака с углем я обнаружил старый кухонный стул. Взобравшись на него, я по очереди проверил каждое окно и обнаружил то, что определенно должен был обнаружить. Среднее окно было не заперто.

Затем я обернулся к Холмсу, стоявшему прямо под горящей лампочкой. Ее свет отражался в стеклах его очков и бросал густые тени на лицо. Он держал руки в карманах, насвистывая сквозь зубы какую-то мелодию.

– А теперь, – сказал я, – пройдемся по вашей истории о том, что здесь произошло вечером в пятницу. Я уже собрал свидетельства нескольких человек, и они, кажется, почти полностью совпадают друг с другом. Я хотел бы расспросить вас о воротах на заднем дворе музея. Постоянно ли они заперты?

– Постоянно, сэр, – произнес он с выражением явного удивления. – Вы имеете в виду ворота в стене? Да, постоянно, по распоряжению мистера Уэйда. У нас, конечно, имеется эффективная защита от грабителей, но мистер Уэйд не хочет, чтобы во дворе ночевали всякие бродяги. Они встречаются даже в таком районе, как Сент-Джеймс. Мм… – Холмс замешкался, утирая лоб тыльной стороной ладони. – Могу я узнать, почему вы об этом спрашиваете?

– Мне сообщили, что от этих ворот существуют лишь три ключа. Один у вас, один у Уэйда-старшего и один у мисс Уэйд. Все верно?

– Не совсем, сэр. Существует лишь два ключа.

– Два?

– Да. Видите ли, мисс Уэйд позаимствовала мой ключ. А мне в свою очередь пришлось позаимствовать ключи мистера Уэйда, когда тот уехал утром в пятницу. Так что замысел был неплох, – произнес он и улыбнулся. – Теперь вам уже все известно про этот идиотский спектакль. Я по глупости согласился на него, и вот что из этого вышло. И раз уж я согласился принять в нем участие, то решил, что устроить все нужно как следует и исключить возможность того, что мистер Уэйд, неожиданно вернувшись, вломится к нам через задние ворота.

– Так у мистера Уэйда не было ключей от ворот с утра пятницы?

– Все верно. Кстати, вот этот ключ, если хотите взглянуть на него. – Он с готовностью вытащил из своего кармана точную копию ключа, который Батлер обнаружил в повозке, разве что ключ Холмса на вид был старым и утратил блеск. – Нужно вернуть его мистеру Уэйду. Он и без того возмущен до глубины души. Разыскивая здесь гвозди, Мириам устроила беспорядок в его драгоценной мастерской. – С этими словами Холмс кивнул в сторону дощатой перегородки. – Она раскидала его рабочие рукавицы, отвертки и всякую прочую всячину, хотя он и сам поступает точно так же. Если б я не знал, что она была здесь, то подумал бы, что сам старик тут и работал.

С минуту или две я обдумывал сказанное им, затем осмотрел ключ.

– Другой ключ, – сказал я, – тот, что остался у мисс Уэйд… он такой же старый?

– Старый?

– Не был ли он вырезан совсем недавно?

– Боже мой, нет! – Холмсом все сильнее овладевала растерянность, однако при всем том он оставался предельно вежливым и осмотрительным. – Обоим ключам уже по меньшей мере года два.

– Вы знаете, зачем ей нужен был ключ?

– Ни малейшего понятия. Я и сам ее об этом спрашивал. Но Мириам своеобразная девушка, суперинтендант. – Его улыбка несколько помрачнела, и оттого лицо стало выглядеть куда старше. – Обыкновенная блажь! У нее на любой вопрос один ответ: «Ой, да ладно тебе, хватит вопросов! Ну блажь у меня такая», – я ей ни в чем не отказываю. Послушайте, не хочу лезть куда не следует, но что, черт возьми, все это означает?

– Благодарю. Не подниметесь ли вы наверх на пару минут? – предложил я. – Мне нужно кое-чем заняться, желательно в одиночестве…

– Как скажете, сэр, – пожал он плечами, – мне сообщить мистеру Уэйду об этом?

– Нет. С мистером Уэйдом я поговорю не ранее, чем увижусь с мисс Уэйд. Сделайте одолжение, обеспечьте мне беспрепятственный выход отсюда. Если явится инспектор Каррутерс, пошлите его ко мне. Я хотел бы прояснить еще одну вещь. В пятницу ночью, когда доктор Иллингворт лежал без сознания и его протащили в подвал через угольную яму, вы участвовали в этом процессе?

Редко когда можно увидеть абсолютно застывшее лицо. Но лицо Холмса стало именно таким. В его представлении (и оно, возможно, было не так уж далеко от правды) подобное дурачество было немногим лучше убийства.

– Да, я был здесь, внизу. Мистер Ричард Батлер тянул его через люк, а Бакстер помогал. Я понимаю, сэр, всему этому нет никакого оправдания!..

– Разумеется. Когда вы спустились в подвал, а затем вошли в угольную яму, здесь уже была куча ящиков, составленных один на другой, так что можно было бы легко и просто выбраться на улицу? Такая вот своеобразная лестница? – Холмс кивнул, прищурившись, а я продолжил: – И таким образом ни у кого из вас на подошвах не осталось угольной пыли? Верно?

– Полагаю, что так. Я, конечно, никаких следов не заметил, но едва ли подобное меня тогда волновало.

– Кроме угольной ямы в подвале, хранится ли здесь уголь где-нибудь еще, не в баке? – Я указал в сторону угольного бака.

– Нет. Нет, только здесь.

– И наконец, чтобы прояснить этот вопрос, мистер Холмс, где-нибудь в подвале можно найти зеркало?

Он изумился настолько, что на его интеллигентном лице не осталось и следа интеллекта. Половина его лица сморщилась, он потянул себя за воротник и двинул шеей, прежде чем разразиться хохотом.

– Прошу прощения, суперинтендант, но это просто какой-то штамп из детективного романа! Вам, должно быть, нравятся байки, которые рассказывают о вашем друге, докторе Фелле. Наверное, это его методы ведения расследования?

– Забудьте о них, – отрезал я. – Отвечайте на вопрос. – впервые за тот день мне пришлось столкнуться с подобной дерзостью.

– Зеркало! – повторил он и вновь осклабился. – Это ж последнее из того, что можно найти в подвале. Но, раз уж такое дело, то парочка, пожалуй, найдется. Нашему великому мастеру публичных зрелищ мистеру Уэйду однажды пришла в голову идея устроить здесь Зеркальный зал, как у мадам Тюссо, но нам удалось отговорить его от этой затеи. Он купил пару огромных выгнутых зеркал, ну, вы понимаете, они хранились здесь, и он периодически стоял перед ними, заливаясь хохотом. Им так и не нашлось применения в музее, так что зеркала отправились за угольный бак.

– Можете быть свободны, – сказал я, и Холмс с какой-то мрачной улыбкой на лице стал медленно отступать назад, пристально глядя на меня, пока каблуки его ботинок не стукнулись о ступеньку. Затем он начал подниматься, все еще улыбаясь. Если б я не знал всех обстоятельств, то решил бы, что ему была неприятна сама мысль о том, что эти зеркала кто-то найдет.

Наклонившись за бак у дальней стены, куда почти не попадал свет, я обнаружил зеркала. Верхнее, обращенное зеркальной поверхностью наружу, было настолько серым от пыли, что в нем едва можно было различить отражение. Его поверхность представляла собой массу выпуклостей и впадин, ну, вы понимаете, о чем я, они-то и искажают вид человеческой фигуры, какой ее задумал Господь, и создают зрелище, которое считают забавным те же люди, что смеются над обезьянами в зоопарке, хотя, считай, смеются над самими собой. Вытащив фонарик, я посветил им на зеркало, и тут меня чуть удар не хватил. С пыльной поверхности прямо на меня смотрело лицо, широкое и сплюснутое, как будто из ночного кошмара, с длинными усами и рядом волчьих зубов. Разумеется, это было всего лишь мое отражение. Но во всем этом деле не было ничего кошмарнее этой сплющенной рожи, уставившейся на меня с пыльной зеркальной глади в тиши и мраке подвала. Однако меня это мало интересовало. Я видел лишь свое лицо и более того, поскольку кто-то обтер пыль с одного участка зеркала. Я склонился, чтобы рассмотреть этот начисто вытертый пятачок, и обнаружил ниспосланную свыше подсказку, какую порой получает даже полицейская ищейка. Прямо на границе чистой поверхности и смазанной вниз пыли красовался один-единственный четкий отпечаток пальца.

Убийца был у меня в руках. Нужно было дать лишь несколько указаний: осмотреть угольный бак при хорошем освещении, а не при свете фонарика, а затем допросить Мириам Уэйд – и вот убийца найден. Я этому не особенно радовался, можно сказать, я даже пал духом. Однако же мне пришлось с этим смириться, в этом и заключается проклятие того, чтобы иметь совесть.

На вершине лестницы открылась дверь, и я направил в ее сторону луч фонарика.

– …но если какой-то мерзавец и в самом деле стащил рукавицы с вашего стола, – послышался размеренный, громкий и не терпящий возражений голос, – я могу предположить, какой у этого жеста был подтекст, исходя из…

– …и отвертку! – взвизгнул в ответ другой голос. – Разрази меня гром, они стащили мою отверточку, чтобы открыть этот дурацкий арабский сундук, а где же большая отвертка? Смотрите под ноги. Копию Баб-эль-Тилсима еще не успели распаковать, но она у меня там, в мастерской, и мы можем взглянуть на нее, если… Здравствуйте!

Их ноги, особенно те, что принадлежали высокому сухопарому мужчине, в котором я узнал доктора Иллингворта, производили оглушительный топот. Старый Джеффри Уэйд семенил впереди, казалось, даже его длинные усы подрагивали в такт шагам. Позади него, поводя плечами при каждом шаге, плелся Иллингворт, на его носу сидели очки с толстыми стеклами, а из воротничка торчала сморщенная шея. Было достаточно светло, чтобы старик Уэйд заметил, что я стою в углу. Он так внезапно замер у подножия лестницы, что Иллингворт врезался ему в спину.

– Здравствуйте! – проскрипел Уэйд. – Кто здесь? Эй, там?

Я включил фонарик и объяснил ему, кто я такой. Уэйд остановился на некотором расстоянии от меня, склонив голову набок, словно индюк с налитым кровью гребешком, его маленькие черные глаза, блестящие, как кусочки стекла, смотрели на меня с выражением, которое невозможно было считать. Пока я все объяснял, его глаза так и бегали туда-сюда. Что-то назревало. Он к чему-то готовился.

– А? – произнес Уэйд, звеня монетками в карманах, его грудь медленно раздувалась. – Хэдли, да? Ах да, да. Берт Армстронг говорил мне о вас. Что ж, вам не обязательно было пробираться сюда тайком. – Тут он задрал голову и скрипуче рассмеялся. – Ходят тут всякие!.. Ну да ладно, вы, кажется, заинтересовались моими уморительными зеркалами? Так вот они, полюбуйтесь!

Он подскочил к ним с такой скоростью, что я и шелохнуться не успел. Оказавшись позади меня, он стал елозить рукавом по зеркалу, прежде чем я успел схватить его за руку и оттащить в сторону. Непоправимый вред уже был нанесен. Не было у нас больше отпечатка пальца.

Вместо этого в подвале повисла такая тишина, что можно было слышать ее звон. Затем он вновь захихикал, закаркал злобным вороном.

– Итак, какого черта вы здесь забыли? – поинтересовался он. – Что за фантазия такая…

Фелл, думаю, вы можете подтвердить, что я весьма спокойный человек. Я стараюсь заниматься своей работой, а к угрозам прибегают лишь слабые люди. Но видимо, его смех, безумный и скрипучий, брошенный мне прямо в лицо, как грязная мокрая тряпка, так на меня подействовал. И это был далеко не последний раз, когда я вышел из себя, занимаясь этим делом, или, вернее сказать, не последний раз, когда случались подобные казусы.

– Вы хоть понимаете, что натворили? – проревел я таким голосом, что сам удивился.

– Натворил? Что я натворил? Что это вы имеете в виду? Ну-ка, хватит смотреть на меня так.

– Наверх, сейчас же, – сказал я уже более спокойным тоном.

– Ой-ой? – произнес Уэйд, склонив голову и приставив кулаки к бокам. – Вот так, значит? А у вас, похоже, стальные нервы, раз вы пытаетесь указывать, что мне делать в моем собственном…

– Убирайтесь отсюда, – сказал я, – и убирайтесь немедленно. Я из кожи вон лез ради вашего семейства в этих обстоятельствах. Мне плевать, кто вы, Джеффри Уэйд или папа римский, но, бога ради, поднимайтесь и уходите, когда я велю вам уходить, а то быстро загремите у меня за решетку и там и останетесь! Какой вариант из двух вы предпочитаете?

Он, конечно, рассчитывал на то, что я струшу, но все-таки удалился. Совершенно делу не помогало и присутствие Иллингворта, который мягким, заботливым тоном расспрашивал, что случилось. Когда они наконец ушли, я стал нарезать круги по подвалу, обдумывая произошедшее. Возможно, когда закипаешь от гнева, но при этом не повышаешь голоса, в мозгу возникает какое-то внутреннее горение, но, как бы то ни было, последствия бывают самые плачевные. Этот усатый деспот, которого никогда в жизни не ставили на место, кинулся на меня с лестницы и стал угрожать пустить в ход свое влияние.

Верным средством было спокойно приняться за работу и посмотреть, остались ли какие-нибудь улики, которые никто не успел уничтожить. Я обнаружил еще размазанную побелку: это мог быть отпечаток пальца – а мог и не быть. Но он вызывал сомнения. Когда Каррутерс прибыл в музей, я все еще рассматривал этот след на стене.

– Вы были правы, сэр, – сказал он мне. – Я только с Принц-Риджент-корт, все разузнал, вы были совершенно правы.

Я дал ему некоторые инструкции, в числе которых было оставаться на месте, пока я звоню в Ярд и вызываю Беттса и Престона раскопать уголь и поискать отпечатки. Затем я ушел. Когда я выходил через верхний зал, Холмс был в открытой галерее, огибающей весь второй этаж. Опираясь на мраморную балюстраду, он стоял прямо над крышей злосчастной черной повозки. Неподвижный, залитый голубовато-белым светом, с этими очками на носу, он напоминал более миниатюрного и молодого Иллингворта. И хотя он учтиво кивнул мне, я задался вопросом, уж не он ли подослал старика Джеффа ко мне в подвал. В этом музее было еще множество вещей, которые предстояло расследовать, но сначала мне нужно было встретиться с Мириам Уэйд.

Вдохнув пару раз свежего после дождя воздуха, я почувствовал себя куда спокойнее. Из телефонной будки на Сент-Джеймс-стрит я передал сообщение в Скотленд-Ярд и повел полицейскую машину сквозь чистилище полуденного движения на Гайд-Парк-Гарденс. Снаружи дом Джеффри Уэйда выглядел как и остальные тусклые каменные здания, теснившиеся на улице, не отличаясь от них ничем, кроме размера.

Вся претенциозность скрывалась внутри. Я не знаток в этих делах, у меня всего лишь шестикомнатный дом в Ист-Кройдоне с садом и всем таким прочим, чем я необычайно горжусь, но, имея за плечами длительную полицейскую практику, я умею отличить вышколенного дворецкого. Здешний дворецкий меня разочаровал. Он провел меня по длинному холлу, уставленному плюшевыми лошадьми, в небольшую комнату, обставленную в стиле регентства. Затем, аккуратно взяв у меня визитку, он отправился узнать, сможет ли мисс Уэйд принять меня.

Долго мне ждать не пришлось. Снаружи, из холла, послышались шорох и шепот, в котором более всего выделялся решительный голос, заявивший: «Я с ним разберусь». Затем кто-то театральным жестом раздвинул портьеры, и меня встретило спокойное ухмыляющееся лицо Грегори Маннеринга.

– Итак, дорогой друг, – сказал он. – Что вы хотели?

Глава двадцать вторая

Зачем Мириам Уэйд спускалась в подвал

Я знал, что это окажется Маннеринг, больше было некому. Он вошел в комнату совершенно спокойно, вертя пальцами мою визитку. И за этим его внешним спокойствием ощущалась ненависть, почему – я сказать не мог, хотя очень пристально рассматривал его. Высокий, широкоплечий, с узкой талией, которая угадывалась под его серым костюмом, – все в его одежде говорило о возмутительно хорошем вкусе, как выразился бы Фелл. Подбородок Маннеринга был горделиво поднят, но не слишком сильно. По всей его загорелой физиономии лоснящимся слоем было размазано какое-то насмешливое презрение. Его черные волосы были аккуратно зачесаны назад, он смотрел на меня из-под лохматых, как выразился Каррутерс, бровей. Что касается упомянутых Каррутерсом искренней самонадеянности, напористости и энергичности, их я не заметил. Я не назвал бы его симпатичным. Однако от него исходило ощущение силы, это вне всяких сомнений. Он вошел, залитый светом, врывающимся в комнату из высоких окон, и встал на фоне всей этой мебели эпохи регентства, которая вдруг показалась подделкой, хотя, вполне вероятно, была подлинной.

Маннеринг улыбался.

– Сэр, дорогой сэр, – произнес он с вымученной приветливостью, – известно ли вам, как ведется расследование?

Это была даже не наглость, а скорее какой-то бред. Но он был по-своему серьезен. Впервые за день я ощутил желание засмеяться, и я чуть было не засмеялся ему в лицо. Маннеринг заметил, как я подавил смешок, стиснув челюсти, и эта загадочная ненависть, которой от него веяло, только усилилась.

– Ну как бы вам сказать, я суперинтендант уголовного розыска, – ответил я, – но полагаю, ответ зависит от того, какую точку зрения занять. А вы, случаем, не тот молодой человек, который сумел раскрыть таинственные индийские убийства?

Он приблизился к столу.

– Знаете ли вы что-нибудь о землях к северу от Хайдарабада? – вежливо поинтересовался он.

– Нет.

– А о верхней Джамне?

– Никогда не слышал.

– И все же вы мните, что при всей своей невежественности вы вправе со мной так разговаривать?

Хотя мне и неприятно в этом сознаваться, но этому парню удалось меня поддеть. Как бы то ни было, мне хотелось уйти от обсуждения личностей и приступить к делу, как вдруг Маннеринг продолжил:

– Я задал вам вопрос, мистер… – он бросил беглый взгляд на мою визитку и, решив, что не станет так утруждаться, изменил вопрос, – я спросил, известно ли вам о том, как ведется полицейское расследование. И вот по какой причине. Вы желаете видеть мисс Уэйд. И если вы хоть немного знакомы с законами, то знаете, что она не обязана отвечать ни на какие вопросы, и в любом случае она имеет право потребовать адвоката.

– Да, мне отлично это известно. Потому я и хочу знать, согласится ли она встретиться со мной.

– Я упоминаю об этом лишь потому, что этим утром вы бесцеремонно преступили всякие границы. Вы затащили к себе в кабинет троих людей и замучили их вопросами, которые не имели никакого права задавать, а они были настолько слабы, что ответили на них. Боже ты мой! – Маннеринг раскрыл рот и, фыркая, засмеялся. – Они не послушали моего совета. Я же говорил, если собираетесь пойти туда, берите с собой адвоката… Где вы расставили свои идиотские ловушки и в чем могли заключаться ваши пустые угрозы, это мне неизвестно. Однако…

Тут портьеры затрепетали, и из-за них выбежала Харриет Кирктон. Чуть более неуклюже за ней последовал коренастый молодой человек, чья огненно-рыжая шевелюра тотчас выдала его личность. Сэм Бакстер, в мешковатой визитке, держал в руке стакан виски с содовой. Его карие глаза с прищуром глядели из-под красноватых век, при одном взгляде на Маннеринга на всем его лице отразилась такая глубокая неприязнь, которую в силу своего добросердечия он не вполне был способен осознать.

– Грег, не глупи, – сказала Харриет, пытаясь быть голосом разума. – Он нам не враг. Он знает правду.

– Правду, – повторил Маннеринг, оскалился и шумно выдохнул. – Видите ли, я тоже знаю правду. Потому я и пытаюсь скрыть ее.

Бакстер взмахнул стаканом и заговорил не терпящим возражений тоном:

– К черту! Она ведь сама хочет с ним поговорить! В любом случае она с ним встретится. Видите ли, суперинтендант, я тоже собирался дойти до вас с утра, но, так вышло, приходил в себя после ночного загула. Спрашивайте все, что угодно. Вы уже знаете, что принцем Абу был я… – в этот момент ухмылка Маннеринга растянулась еще шире, – и, может, смогу чем-нибудь помочь.

– Хотелось бы знать, – сказал я, – будет ли мистер Маннеринг отвечать на мои вопросы:

– Конечно нет, – ответил на это Маннеринг.

– И почему же?

– Потому что я не обязан и не собираюсь этого делать, – сообщил он мне с неприязненной улыбкой.

– Кому вы предпочли бы отвечать на вопросы: мне или коронеру?

Маннеринг рассмеялся:

– Эта уловка стара как мир, вечная угроза, к которой прибегает полиция! Милый мой мистер Хэдли, вы что же, думаете, что меня можно затащить на допрос?

– Дорогой мой мистер Маннеринг, – ответил я, поскольку все эти ужимки уже ощутимо начинали действовать мне на нервы, – затащить на допрос можно даже архиепископа кентерберийского, если полиция посчитает, что он как-то в этом замешан. В особенности если имеются доказательства, что его светлость хоть в чем-то солгал.

Мне казалось, это отправит его в нокаут, однако он даже не шелохнулся. И вот я впервые увидел, как его брови сдвинулись галкой, глаза чуть скосились, а на лице отразилось такое странное и вместе с тем безоговорочное презрение, что вначале он открыл рот, как трагическая маска, а затем захлопнул его, и плотно сжатые губы растянулись в злобную ухмылку.

– А разве я лжец? – произнес он снисходительно. – Очередная старинная история и очередной блеф. В сущности говоря, я никогда не лгу. Я не опускаюсь до этого, вот и все.

– А я, в сущности говоря, не опускаюсь до блефа. Допрашивать вас нет крайней необходимости, поскольку вы уже успели сделать несколько заявлений инспектору Каррутерсу, которые оказались зафиксированы на бумаге. Мне просто хотелось выяснить, подтверждаете ли вы эти заявления.

– Какие еще заявления?

– Ясно. Все-таки желаете ответить на мои вопросы?

– Весьма подлый ход, знаете ли. Если захочу, то отвечу, а если не захочу, то, разумеется, не стану отвечать.

– Справедливо. И виновный не мог бы сказать большего, не так ли? Ладно. В пятницу ночью вы сообщили инспектору Каррутерсу, что заходили на Принц-Риджент-корт без двадцати одиннадцать. Парнишка на пульте сказал вам, что наверху проходит вечеринка, но вы заставили его вас пропустить.

Я не стал придавать своим словам вопросительной интонации, вместо этого я словно бы читал то, что было записано у меня в блокноте. Маннеринг двинул плечом, легонько так, затем пробуравил меня взглядом и ничего не сказал.

– Приведу цитату, – пояснил я, – не то чтобы я назвал вас лжецом, просто передо мной стоит следующая дилемма: то ли вы говорите правду, то ли правду говорят все остальные. Сегодня утром мисс Кирктон сказала у меня в кабинете, что мальчишке никто не говорил, что наверху якобы идет вечеринка, до тех самых пор, пока вся компания не вернулась из музея значительно позже одиннадцати часов. До этого никто не давал парнишке инструкций, что и кому говорить. Он знал лишь то, что все они ушли. А теперь скажите мне, из всего церковного хора не фальшивите только вы один? Кстати, мисс Кирктон, вы же именно так и говорили, верно?

Кирктон опустилась в кресло с высокой спинкой, растерянный взгляд девушки метался по комнате.

– Не знаю, говорила она это или нет, – с бурным воодушевлением заметил Бакстер, – но это правда. То есть я и сам помню это! Мальчишка получил пару монет за то, чтобы сказать, что мы всю ночь были наверху.

Смех Маннеринга становился все более монотонным и механическим, словно внутри его, как в детской игрушке, находился звуковой модуль, который заклинило от неловкого нажатия. Маннеринг смеялся и смеялся, и это потихоньку приводило Харриет в ужас.

– И это все, что у вас есть, дружище? – весело поинтересовался Маннеринг.

– Нет, вовсе нет. Например, когда вы на самом деле отправились туда? Когда вы на самом деле туда явились?

– О, так вы сомневаетесь, что я приходил туда? – похоже, мои слова действительно задели его. – Что ж, очень жаль. Потому что, видите ли, я туда приходил.

У него была твердая почва под ногами, и он это знал, но было ясно, что он привык считать всех вокруг набитыми дураками.

– Что вы туда приходили, я не сомневаюсь. Я лишь спросил во сколько. В любом случае это не могло быть без двадцати одиннадцать. Парнишка это подтверждает. Инспектор Каррутерс говорил с ним не позднее получаса назад.

Едва заметно подергивая плечами, Маннеринг обошел стол вокруг и встал против света, льющегося из окна. Было похоже, что он глубоко задумался. Он был настолько погружен в себя, что не заметил, как пихнул меня локтем, проходя мимо.

– Умный ход, месье инспектор, ничего не скажешь, – сказал он. – К слову, мальчишка никак не мог видеть меня, поскольку я поднялся по лестнице с черного хода, чтобы не быть замеченным. Имеется ли у вас желание узнать, отчего я не хотел быть замеченным и отчего я пожелал нанести визит нашему дорогому мистеру Холмсу? Дорогой мой сэр, все это вы узнаете в свое время, но не от меня, я хочу еще подержать вас в напряжении, а потому не буду отвечать на этот вопрос. Ах, что ж! Лам эльханзир йуфаз мудда иза муллих! Позвольте расшифровать для вас эту превосходную погремушку, чтобы вы могли записать ее себе в блокнот. Это означает «соленая свинина дольше хранится», и я рекомендую вам брать с нее пример. Как бы то ни было, мисс Уэйд вы не увидите.

Тут раздался женский голос:

– Почему нет?

Я не заметил, как она вошла. Она встала за креслом, положив руки на спинку, и тогда я наконец увидел Мириам Уэйд. Какую оценку дать этой девушке с позиции благоразумия, практичности и здравого смысла? Вне всяких сомнений, она выглядела прекрасно: если не брать во внимание круги под глазами, вид у нее был здоровый и цветущий. Могу представить, что сказала бы миссис Хэдли, но здесь не время и не место для подобных суждений. Первым делом мне бросилось в глаза вот что: на ней был розовый халатик, пеньюар или что-то вроде того, и хотя я всегда недолюбливал розовый, он превосходно подчеркивал ее формы. Это сразу привлекло мое внимание, если вы понимаете, о чем я, Каррутерс определенно понимает. В какой-то степени мне удалось разобраться, что` всех так очаровывало в ней, несмотря на то что она не была ни фантастически красива, ни, бог мне свидетель, особенно умна. Во всей комнате как будто переменилась атмосфера, стоило ей только войти. Нет-нет, Фелл, никакой я не старый сатир, я в этих поэтических баталиях участвовать отказываюсь, я всего лишь практичный человек, внимательно относящийся к фактам. Она, темноглазая брюнетка, стояла там, положив руки на черную спинку кресла. И я более чем уверен, что, если бы любая другая женщина в Лондоне вышла в приемную в час дня в одном пеньюаре, это произвело бы ошеломительный эффект. Но в данном случае ничего такого я не испытал, а только лишь ощутил стыд за то, что именно это привлекло мое внимание. Я понятно изъясняюсь?

Мириам Уэйд заговорила, и довольно раздраженно:

– С чего это он не увидит меня?

– Потому что он хочет отправить тебя на виселицу, только и всего, – хладнокровно ответил ей Маннеринг. – Если это ничего не значит для…

– Вздор какой! – воскликнула Мириам и с улыбкой взмахнула рукой. – А где тот, другой полицейский, такой симпатичный? На виселицу он меня отправит? Ох, какие страшные глупости!

Маннеринг резко развернулся на каблуках.

– Милая, я всего лишь хочу тебя предупредить, – сказал он ей все тем же ровным тоном, – если ты поступишь вопреки моим советам… что ж, нам с тобой придется расстаться, правда же? А где ты найдешь себе другого мужа после того, как вся эта история выплывет наружу?

Мириам побледнела как полотно, но ничего не сказала. Ни на одной сцене мне еще не доводилось видеть такой властности и хладнокровия, с которыми Маннеринг произнес эти слова. Он походил на мраморную статую, на настоящего безумца, но будь это сказано любым другим мужчиной любой другой женщине или же в присутствии иных свидетелей, разразился бы скандал, а Маннеринг проговорил все это так, что никто не произнес ни слова и не задал ему никаких вопросов. Он развернулся ко мне с кивком, подмигнул в совершенно будничной манере и без лишних слов покинул комнату.

Я заглянул Мириам в глаза, в них отражался лишь страх. Она сделала несколько шагов, упала в кресло и вдруг разрыдалась.

Гм! Вспоминая эту сцену и описывая ее в таких деталях, чтобы Фелл получил полное представление, я, возможно, и переступил черту, за которой речь уже не идет о чисто практических целях. И тем не менее вот так все и произошло. Я выпроводил остальных из комнаты, сказав, что хотел бы поговорить с Мириам наедине. И задвинул за ними портьеры. В тот момент я чувствовал, что если не буду вести игру предельно осторожно, то потерплю поражение.

Она прошла к диванчику с кожаной спинкой и блестящими латунными заклепками и устроилась у одного из высоких окон. Мириам сидела, слегка наклонясь вперед, и робкий свет касался ее щеки, шеи и розового пеньюара, она глядела на меня неотрывно своими большими глазами. Готов поклясться, она приняла эту позу без всякого умысла, но если бы она сидела вот так перед женской коллегией присяжных, они без колебаний отправили бы ее на виселицу за один лишь внешний вид. Как бы то ни было, я сел в кресло на почтительном расстоянии от нее и объяснил, кто я такой.

– И вы, – заключил я со всей решительностью, – не должны позволить ему запугать вас.

Тишина повисла между нами. Выражение ее лица никак не поддавалось прочтению. Она сидела, опустив взгляд на ковер.

– О нет, он нисколько меня не пугает. Просто… Не знаю, что хочу сказать. Понять не могу, что ему нужно! Он… сегодня утром он обозвал меня грязной потаскухой.

– Ему известно то, что уже известно всем остальным?

– Не знаю, – честно ответила Мириам и подняла на меня взгляд. – Я ничего ему не говорила и понятия не имею, кто мог рассказать. Может, оно и к лучшему. Порой он мне нравится, но иногда у меня от него мороз по коже. Я… – начала было она и вдруг замолчала.

– Мисс Кирктон сегодня утром приходила ко мне в офис, страшно переживала о том… ну, вы понимаете, о том, что все это дело станет достоянием общественности. Что вы чувствуете по этому поводу?

Вновь Мириам поглядела на меня с тем необъяснимым выражением, это был тот самый взгляд, который нельзя вынести без смущения, откровенный, полный усталости и чуть насмешливый. Затем она склонила голову набок, как бы задумавшись, и продолжила говорить тем же вкрадчивым голосом:

– Что ж, расскажу вам правду… При условии, что никто не станет упоминать о ребенке, только при этом условии. О, это было бы ужасно… При этом условии я не возражаю против того, чтобы рассказать правду. Не понимаю, с чего Харриет так расстраиваться. Разумеется, если бы этот факт не был известен раньше, я бы смертельно боялась отца. Но раз он уже все знает, то что он мне сделает?.. А это единственное, что могло бы меня тревожить. Что касается остального – огласки и всего прочего, не понимаю, чего мне бояться, правда же? – Она улыбнулась, и в ее широко раскрытых глазах зажглась искра. – Так что будем откровенны, хорошо?

Это привело меня в некоторое замешательство, но я не подал виду.

– В таком случае, – сказал я, – у вас нет причин не рассказать мне всю правду от начала и до конца, верно?

– Не знаю! – всхлипнула она и сцепила пальцы.

– Что значит – вы не знаете?

– То и значит, – раздраженно ответила она. – О чем вы хотели меня спросить?

– Главный вопрос таков. В пятницу вечером, примерно в десять восемнадцать, вы с мисс Кирктон покинули кабинет хранителя. Затем вы отправились в подвал… За гвоздями. Все верно?

– Да.

– И в подвале вы встретили Рэймонда Пендерела. И это тоже верно?

Мириам побледнела. Я старался говорить с ней ровно и спокойно, как будто все уже было ясно, однако это испугало ее едва ли не до смерти.

– Да! Это же не значит, что я виновна, правда? Да! Как вы узнали про это?

– Минуточку! Вы условились с ним о встрече?

– О встре… Боже, нет! – Она вскочила с диванчика и вновь опустилась на него с серьезностью такой же сокрушительной, как и ее откровенность. – Нет. Поверьте, я даже не знала о том, что он находился в Лондоне. Не знали ни я, ни мой отец. Тогда я пережила самый сильный шок в своей жизни. Я спустилась в подвал, а он там, кланяется мне в свете электрической лампочки. Сначала я не поняла, кто это такой, потому что у него были черная борода и темное пенсне, изменившие его внешность до неузнаваемости, к тому же он выглядел куда старше. Но тут он снял пенсне, подошел ко мне и сказал: «Вечер добрый, дорогая. Ты что, не узнаешь меня?» – При этих словах мисс Уэйд вздрогнула всем телом. – А теперь он мертв.

– Продолжайте. Что было дальше?

– Я сказала: «Как ты здесь оказался?», имея в виду Лондон, а он ответил: «Я пришел до закрытия музея, дорогая, и прокрался сюда как мышка, пока сторож отвернулся. – Затем он спросил: – Как там наш?..» – Остановившись на полуслове, она заговорила с невероятной быстротой: – Об этом-то я и хотела уточнить, мистер Хэдли: если меня спросят, обязана ли я рассказывать о ребенке? В этом все дело. Харриет говорит, вы заверили ее, что это не обязательно. Можно я просто скажу, что он требовал денег и все такое прочее?

– Если хотите. Он сообщил вам, что пришел как актер из агентства?

– Нет! Просто продолжил говорить, говорить ужасные вещи. Да, он хотел денег, десять тысяч фунтов. Я так взбесилась и сказала ему: «Лучше убирайся отсюда, потому что…» – Она вновь умолкла на полуслове.

– Потому что – что?

– Потому что… – она явно изменила то, что хотела сказать изначально, – потому что я позову остальных и мы вышвырнем его оттуда… А он засмеялся и сказал, что я этого не сделаю. Я тогда подумала: «Боже мой, если я не достану эти дурацкие гвозди и не поднимусь обратно, они же все сюда прибегут». Я поспешила в отцовскую мастерскую, схватила гвозди и выбежала оттуда, все это время он ни на шаг не отставал от меня и продолжал говорить и говорить. Он преследовал меня до самой лестницы, никогда не забуду эту его бороду, эту его шляпу и лицо, которое то и дело утыкалось мне куда-то над плечом, это было как в кошмарном сне. Я крикнула, чтобы он отстал от меня. Я сказала: «Убирайся сию же секунду! Если тебе так хочется меня видеть, приходи, когда я буду одна, только не сюда. Вон там окно, выметайся!» – затем я взбежала по лестнице. Думала, он кинется за мной, но он этого не сделал. Выбравшись наружу, я отдала Ринки гвозди, он как раз шел за ними, потом я походила немного вокруг лестницы, думала, вдруг он решит выйти из подвала. Но он не вышел, а мне хотелось уйти куда-нибудь, чтобы собраться с мыслями. Можете себе представить, что я чувствовала. Так что я направилась в Персидский зал, там было темно, и никто не должен был меня заметить. У меня так и крутилось в голове: «А вдруг он поднимется или, боже мой, а вдруг он!..» – Мириам вновь задумалась над тем, что говорит. – Ладно, что я там думала, это не так важно, я решила спуститься вниз и проверить, ушел ли он. Так что я отправилась туда во второй раз, и, конечно, подвал был пуст, хотя внутри все еще горел свет. Я ощутила, как из окна тянет сквозняком. Так что я сказала себе: «Ладно, он ушел, пока и этого хватит». А еще я подумала: «Фу! Зачем он отпустил бакенбарды?» Но можете себе представить, я все еще была ужасно расстроена, в таком состоянии я и взбежала наверх. Поднявшись, я столкнулась нос к носу с каким-то мужчиной, я была уверена, что это актер из агентства. Затем я отправилась к остальным на второй этаж, как вам и рассказывала Харриет.

Теперь все это дело раскрывалось, как книжный разворот, события медленно, но неотвратимо выстраивались в четкую закономерность, как я и предполагал с самого начала. Невозможно не испытать восторга оттого, что тысячи разрозненных кусочков головоломки сложились воедино.

– Когда впоследствии я увидела его мертвым в той повозке или, вернее сказать, на полу возле нее, я… Просто о чем еще я могла подумать? – спросила она. – Я попыталась позвонить Харриет и спросить, что мне говорить, что мне делать, Харриет очень умна, но…

– Минуточку, мисс Уэйд. Мы совсем позабыли о паре вещей, которые окончательно внесут ясность… Спускаясь в подвал в первый раз, вы взяли с собой кинжал и усы, верно? Прошу, не отрицайте этого. Мисс Кирктон сказала, вы не возражаете против того, чтобы об этом узнали. Зачем вы взяли туда с собой эти вещи?

Она продолжала неотрывно смотреть на меня, ее глаза делались все больше и больше.

– Говорю вам, – ее поразила какая-то новая мысль, – я его не убивала! Боже мой, я не убивала его! Об этом вы думаете? Об этом?

– Нет. Совсем нет. Успокойтесь, мисс Уэйд! Возможно, я сумею помочь вам ответить на этот вопрос. Но если пока не хотите отвечать, позвольте спросить вас вот о чем. Что вы сделали с ними после?

– Но я не знаю! Просто не знаю! Не могу вспомнить. Я начисто забыла о них, забыла, и все! Я совершенно ничего не помню о том, что с ними случилось после того, как я спустилась в подвал. Шок оттого, что я его там увидела… Про кинжал с усами я вспомнила только гораздо позже, и хотя я думала, думала и думала, я не смогла…

– На самом деле вы оставили их в подвале, правда?

– Скорее всего, – устало ответила она, – потому что я не помню, чтобы они были у меня, когда я поднялась оттуда.

– Наконец-то! – сказал я, подавшись вперед. – Мистер Маннеринг на самом деле все это время пребывал в полном неведении о том, что вы собирались разыграть его той ночью?

– Да!

– Подумайте хорошенько, прошу вас. Разве не правда, что вы надавали ему перед этим советов, чтобы он хорошенько подготовился и не позволил выставить себя дураком? Разве не правда, что вы хотели убедиться в том, что он сохранит лицо, поскольку вы так им хвастались перед всеми? Разве не правда, что вы не знали и не могли знать всех подробностей сценария вплоть до вечера пятницы? Верно же, что на тот случай, если всплывет что-нибудь новенькое, вы велели ему встретиться с вами в подвале музея непосредственно перед спектаклем, чтобы вы могли посовещаться? Уж не для этого ли вы позаимствовали у Холмса ключи от задних ворот, которые обычно всегда заперты? Не сделал ли, случайно, он дубликат своего ключа у Болтона на Арундел-стрит? Не вы ли велели ему войти через задние ворота и поговорить с вами через окно в подвале? Не потому ли вы с таким необычайным рвением бегали в подвал и за куртками, и за гвоздями, не позволяя никому другому сделать это? Правда же, что, спускаясь в подвал, вы увидели кинжал на ступеньке и подумали, как было бы забавно показать ему, чем они собираются «убивать» его? Не за этим ли вы подобрали кинжал? Подняв голову, вы увидели, что мисс Кирктон смотрит на вас, и уж не сказали ли вы тогда, что собираетесь «отдать эти штуки Сэму»? И уж не для того ли вы взяли и кинжал, и усы, чтобы она ничего не заподозрила? Уж не отнесли ли вы их тогда в подвал? Но там вместо Маннеринга вы столкнулись с Пендерелом. Верно ведь, что тогда вы бросили и кинжал, и усы, совершенно позабыв о них? И наконец, в соответствии с вашим планом Грегори Маннеринг должен был находиться за окном и слышать каждое слово из вашей беседы с Пендерелом? Разве нет?

После долгой паузы, когда в гробовой тишине можно было услышать любой скрип в доме, она закрыла лицо руками, как маленькая девочка, и разрыдалась.

– Да, – сказала она.

Два дня спустя, после потрясающего дознания, не принесшего, однако, никаких результатов, после обыска в некой квартире, были обнаружены определенные доказательства, и все встало на свои места. Два дня спустя я подал, снабдив пошаговым анализом преступления, на который предлагаю вам позже взглянуть, прошение об ордере на арест Грегори Маннеринга, обвиняемого в убийстве.

Глава двадцать третья

Коронное дело

В среду днем мне была назначена встреча с главным комиссаром-инспектором, прокурором и сэром Гербертом у него в офисе. Там я шаг за шагом изложил им суть дела, что и собираюсь повторить сейчас, со всей логичностью и тщательностью, какие мне доступны.

А потому ради полной ясности и четкости прошу вас забыть о показаниях Мириам Уэйд и обо всех доказательствах, дабы увидеть детали и события в том свете, в каком они предстали перед нами в самом начале. Я прошу вас не обращать особенно пристального внимания ни на конкретных персонажей, ни на определенные детали, но лишь внимательно следить за историей.

Первым действующим лицом, которое появилось на сцене, и показания которого нам удалось зафиксировать, был Грегори Маннеринг. Что касается очевидного безумца, который спрыгнул со стены и напал на сержанта Хоскинса, к тому моменту мы о нем еще ничего не знали. Но вот что нам было известно о Маннеринге.

В пятницу вечером, в десять минут двенадцатого, после того как описанный выше безумец исчез, а затем ушел и сержант, на пороге музея появляется Маннеринг, зрелище это предстает перед глазами констебля Джеймсона, и Маннеринг вступает с ним в перепалку, казалось бы, по самому пустяковому поводу. Пока не станем утверждать, что перепалка не была спровоцирована, просто зафиксируем этот факт. Когда Джеймсон велел ему пройти с ним в полицейский участок, чтобы ответить на несколько вопросов о том самом «исчезновении», Маннеринг соглашается. Позже, по словам констебля, шума он не поднимал, но имел какой-то «странный вид» и пытался задавать Джеймсону всякие вопросы.

И вот мы получаем его описание от Каррутерса. Ростом чуть выше шести футов, широкоплечий, с узкой талией, загорелым лицом и голубыми глазами, одет в вечерний костюм, цилиндр и черное пальто, при себе имеет трость. Маннеринга как будто потряхивает от нервного напряжения, пока он рассказывает историю, как Мириам Уэйд позвонила ему вечером и пригласила к одиннадцати часам в Музей Уэйда, где они собирались «расхитить могилу», однако же, вот незадача, когда он явился туда, музей оказался закрыт. И ничего примечательного не происходит до тех пор, пока Каррутерс не произносит следующие слова: «Носят ли призраки накладные бакенбарды? Этот самый призрак тихонько лежал себе на земле, как вдруг испарился прямо у сержанта под носом; или же кто-то ему помог».

И вдруг по необъяснимым причинам мистер Маннеринг падает в обморок.

Опять же зафиксируем это необычайное обстоятельство, ведь Каррутерс всего лишь имел в виду того безумца с седыми бакенбардами. Затем Каррутерс направляется в музей, где после беседы с Пруэном его первым открытием становятся следы угольной пыли. Следы эти тянутся вперед на несколько футов от парадной двери, а затем исчезают, но, поскольку они не представляли собой четких отпечатков подошв, для опознания они совершенно бесполезны.

Затем Каррутерс обнаруживает тело в повозке, в которую его запихали лицом к двери, а потому оно вывалилось, стоило двери распахнуться. При осмотре тела он замечает одну деталь, которая первоначально не произвела на него никакого впечатления, однако же впоследствии она окажется невероятно важной. И состоит она в следующем: подошвы ботинок убитого не просто покрыты угольной пылью – они покрыты весьма толстым слоем угольной пыли.

Прошу обратить на это обстоятельство ваше самое пристальное внимание. В музее появился некто, чьи подошвы были покрыты раскрошенным углем, он шел по мраморному полу, размазывая грязь, до тех пор, пока на подошвах у него не осталось угля, отсюда и исчезающие следы. Однако же в повозке находился мертвец, подошвы которого были густо вымазаны углем. Таким образом, человек, который вошел в музей и оставил все эти следы на полу, никак не мог быть нашим убитым. С этого очевидного и вполне естественного вывода мы и должны начинать свои рассуждения.

В повозке лежит тело человека, на подошвах которого обнаруживается целостный слой угольной пыли. Как этот человек там оказался, будучи живым или мертвым? Он не мог дойти туда, поскольку следы неизбежно остались бы на мраморном полу, стоило ему только сделать шаг. Однако нигде в музее мы больше не обнаружили угольных следов, кроме той вереницы из дюжины шагов, идущих от парадной двери. Очень хорошо. Значит, каким-то образом мертвеца затащили туда, где он впоследствии и был найден.

Затащили откуда? Так как музей очевидно отапливается, а ни каминов, ни ящиков для угля в залах не видно, мертвеца, должно быть, вытащили из подвала.

Вот мы осматриваем тело. У убитого есть свои черные усы, однако же бакенбарды он носит накладные. Я говорю «носит», но это не вполне верно. Хотя его подбородок и щеки блестят от гримерского клея со следами неких волокон, что свидетельствует о том, что бакенбарды были-таки приклеены, при обнаружении они держатся на жалком клочке кожи размером не более монеты. Бакенбарды не были отчаянно содраны в процессе борьбы, поскольку мы не наблюдаем признаков того, чтобы их кто-нибудь сдирал, никаких ссадин, которые неизбежно появились бы, если бы за них с силой дернули. Снимали их бережно, хотя и оставили висеть на небольшом участке кожи.

Кто же их таким образом попытался снять? Кажется очевидным, что не сам мертвец. Бакенбарды были большие и довольно увесистые, и даже если бы этот человек и принял решение так и идти по жизни с бакенбардами, болтающимися по сторонам его челюсти, весьма маловероятно, что столь малое количество клея выдержало бы такой вес. Вкупе с нашим предположением о том, что мертвеца втащили в повозку, становится ясно, что и бакенбарды с него снимал кто-то другой, а именно убийца, должно быть, он проделал это после того, как жертва была уже мертва. Но зачем?

Что касается действий убийцы, у нас есть два варианта развития событий. Либо убийца начал осторожно снимать бакенбарды с лица убитого, но оставил их висеть на капле клея, что мы впоследствии и обнаружили. Либо же он снял их полностью, а затем прилепил обратно с такой небрежностью, что они приклеились только к этому клочку.

Оставим пока эти два варианта и перейдем к следующему доказательству. На шее у трупа мы обнаружили ленту, на которой висело темное пенсне. Однако эта лента была пропущена под воротником пальто убитого. Опять-таки, господа, поразмыслите над этим. Те, кто носит пенсне на ленте, не заправляют ее под воротник пальто. Даже в том случае, если убитый забыл пенсне и надел его уже тогда, когда на нем было пальто, он вряд ли стал бы оборачивать эту ленту на манер пасторской столы. Он заправил бы ее под пальто или даже под пиджак, где ей и полагается находиться. Таким образом, становится ясно, что пенсне на убитого, должно быть, надел кто-то другой, небрежно обернув ленту вокруг шеи.

Однако эта идея не выдерживает никакой критики, если мы изберем наш первый вариант, в котором бакенбарды с убитого аккуратно снимали. Поскольку в таком случае наш убийца выходит каким-то непоследовательным: одни вещи он надевает, другие снимает. Он вешает мертвецу на шею пенсне, но отлепляет бакенбарды, при этом оставляя их висеть на капле клея. Между тем мы располагаем совершенно логичным вариантом, в котором бакенбарды вначале полностью сняли, а затем небрежно вернули на место, отчего они приклеились лишь к тому маленькому участку кожи. Поскольку становится ясно, что примерно то же самое, должно быть, произошло и с пенсне. Их вначале тоже сняли с мертвеца, а затем торопливо вернули, запихнув ленту под воротник.

Наши заключения сводятся к следующему. Этого человека убили в подвале, а его тело затем перенесли оттуда в повозку. Будучи еще живым, убитый носил темное пенсне и черные накладные бакенбарды. И то и другое с него сняли, а затем вернули на место. И наконец, этот же посторонний человек вошел в музей, разнеся по полу угольную пыль.

Сейчас пока что рано и нелогично говорить о том, что этот человек и есть убийца. С другой же стороны, учитывая то, что лишь у этих двоих на подошвах была угольная пыль, их можно связать между собой и заявить, что тот второй человек, скорее всего, знает что-то об убийстве. Из всех заключений, к которым мы успели прийти, лишь одно представляет собой запутанную головоломку, и состоит она в следующем. Зачем убийце было снимать с убитого бакенбарды и пенсне, а затем надевать обратно? Тут мы можем гадать на кофейной гуще, и все же самым логичным будет предположение, что он хотел забрать их себе, поскольку они были нужны ему для маскировки, которую при всей театральности темное пенсне и густые бакенбарды вполне могли обеспечить. Но раз он собирался забрать их себе, зачем было возвращать их убитому? И ответ в очередной раз не так уж и сложен. Чтобы создать впечатление, что пенсне с бакенбардами вовсе не снимали с трупа. Сложив вместе два этих условия, что 1) убийце нужны были вещи убитого для маскировки и 2) при этом никто не должен был догадаться, что эти вещи у мертвеца позаимствовали, мы приходим к простому выводу: он хотел притвориться человеком, который к тому времени был уже мертв.

Оставим пока эту ситуацию и пойдем дальше. На следующий день после свидетельств Каррутерса мы заслушали истории доктора Иллингворта и Пруэна. Из них нам становятся известны практически все детали и внешние обстоятельства произошедшего, что дает нам возможность продолжить наши рассуждения.

Мы вдруг узнаём кое-какие важные подробности об этом «постороннем человеке» – том втором человеке, который наследил на полу. Этот человек, притворившись Пендерелом, появился в музее без четверти одиннадцать, что было засвидетельствовано. А вот и подтверждение нашим выводам: на этом самозванце были бакенбарды и пенсне Пендерела. Поскольку они были на самозванце, мы должны признать, что к тому моменту Пендерел был уже мертв, а значит, убили его до без четверти одиннадцать.

Прежде чем рассуждать, кем мог быть этот самозванец на самом деле, давайте попытаемся выяснить, когда Пендерел в действительности был убит. Пруэн заявляет, что тот прибыл в музей «в первый раз» примерно без десяти десять. У нас есть основания полагать, что Пендерел спрятался в подвале, и это поддерживает нашу теорию о том, что там он и был убит. Его не могли убить ранее 22:15, поскольку в 22:15 кинжал находился на лестнице у всех на виду, а значит, не мог быть украден. Его не могли убить позднее 22:45, поскольку в это время самозванец показался на пороге музея в его пенсне и бакенбардах. Можем ли мы каким-то образом сузить этот получасовой промежуток и выяснить точное время?

Можем. Если его убили в подвале где-то между 22:15 и 22:45, когда его тело перенесли в повозку? Батлер обнаружил в повозке труп за минуту или две до наступления одиннадцати часов. Хорошо. Значит, переодетый в Пендерела убийца никак не мог бы вытащить его тело из подвала между 22:45 и 23:00. Поскольку, чтобы это осуществить, убийца должен был пройти вглубь музея, на глазах у Пруэна спуститься в подвал, забрать оттуда тело своей жертвы, протащить такую тяжелую ношу (напомню, Пендерел был ростом под шесть футов) через подвальную дверь и опять же на глазах у Пруэна поместить труп в повозку, а затем скрыться. Этот клубок из невероятных предположений мы сразу отбрасываем. Соответственно, мы эти пятнадцать минут исключаем, из чего следует, что Пендерела должны были убить и спрятать в повозку где-то между 22:15 и 22:45.

Но если убийцу с его тяжелой ношей всенепременно заметили бы в дверном проеме подвала между 22:45 и 23:00, Пруэн, сидя на своем стуле, мог бы заметить его и в любое другое время, поскольку видел весь зал. Заметить убийцу Пруэн мог в любое время, кроме тех пяти минут, когда зал ускользнул из его поля зрения, в промежутке между 22:40 и 22:45. Лишь в эти минуты Пруэна не было на посту, и лишь в эти минуты тело могли незаметно вынести и затолкать в повозку.

Так что же произошло? Пруэн слышит грохот в Базарном зале, он несется туда посмотреть, что там творится, и обнаруживает пятно угля, которым кто-то запустил в стену. В течение пяти драгоценных минут Пруэн безрезультатно осматривает зал. И пропускает то, на что, вероятно, не обратили внимания и другие, хотя это кажется совершенно очевидным. Все сошлись на том, что некто бросал этот уголь, находясь непосредственно в Базарном зале. Но Пруэн заявляет, что в зал, кроме Бакстера, никто не заходил, а откуда у Бакстера мог взяться уголь, ведь за весь вечер он ни разу не был в подвале? На самом же деле выбор снаряда ведет нас в единственном направлении. Во-первых, уголь, вероятно, бросали с большого расстояния, со стороны подвала. Если вы посетите музей или хотя бы взглянете на план, то заметите кое-что, подтверждающее эту догадку. Уголь вдребезги разбился о стену, а значит, летел по прямой. Если встать спиной к стене, по которой пришелся залп, то единственная прямая, которую оттуда можно провести, ведет к подвальной двери. Если бы кусок угля летел откуда-нибудь еще, то он описал бы полукруг, как бумеранг.

Вдобавок ко всему вход в подвал от Пруэна наполовину скрыт одной из повозок. Между дверью в подвал и той повозкой есть пустое пространство, и, наконец, дверь открывается наружу к левой стене, если смотреть вглубь зала. А значит, некто, должно быть, приоткрыл дверь, пригнувшись, выскользнул из подвала и совершил бросок, причем не такой уж и дальний, двадцать футов, обычное дело для игры в крикет. Когда Пруэн отправился на разведку, убийца вытащил свой груз наверх, выбрав именно ту повозку, поскольку она была самой закрытой из всех, спрятал тело и вернулся в подвал, чтобы… Чтобы что? Давайте посмотрим.

Получается, что тело поместили в повозку в 22:40. В нашем определении времени убийства мы можем исключить очередные пять минут. Идем дальше. Если к 22:40 рукоятка из слоновой кости уже торчала у Пендерела из груди, когда и как кинжал оказался в подвале? Единственным человеком из всех находившихся в музее, который в тот вечер побывал в подвале (Пруэн все это время был на посту), оказалась Мириам Уэйд. А следовательно, она, умышленно или нет, принесла туда кинжал. Во время допроса Пруэн, по словам сэра Герберта, упорно откашливался, уклонялся и увиливал, лишь только речь заходила о первом походе девушки в подвал. Это значит, что, скорее всего, кинжал исчез именно во время этого первого похода, примерно в 22:18. Так что выходит, Пендерела убили в промежутке между 22:20 и 22:40, и вот наши злосчастные сорок пять минут сокращаются до двадцати.

Очень хорошо. Насколько это ухудшает положение Мириам Уэйд, учитывая, что именно она взяла кинжал? Что ж, если она и убила Пендерела, у нее должен был быть сообщник. Самозванец, прикинувшийся Пендерелом, вошедший в музей в 22:45. Более того, сообщник, должно быть, был не из этой компании, поскольку местоположение каждого персонажа в ключевые моменты этого дела нам известно. Но если на секунду забыть об этом, спросите себя вот о чем: зачем она взяла с собой кинжал, спускаясь в подвал? Знала ли она, что там ее поджидает Пендерел, и взяла кинжал, чтобы убить его? Если даже не принимать во внимание отсутствие доказательств того, что она знала о пребывании Пендерела в Лондоне, существуют и другие весьма серьезные доводы против этой теории. Если она спускалась в подвал, ожидая встретить там Пендерела или же полагая, что ей придется пустить в ход кинжал, тогда можно сказать, что она окончательно рехнулась. Ведь она во всеуслышание объявила о том, что идет в подвал за гвоздями. К тому же все это происходило на глазах у Пруэна и всех остальных, а как мы позже узнаем, она без всякой утайки подобрала кинжал на лестнице. Никто, планируя убийство, не старается привлечь к нему всеобщее внимание. Нет, скорее всего, она отнесла вниз кинжал с самыми невинными намерениями, по крайней мере, убийство в них не входило.

Но почему она взяла с собой кинжал и почему она так настойчиво стремилась отправиться в подвал? Уж не для того ли, чтобы там с кем-то встретиться? В голову тут же приходит мысль о том самозванце, который позднее появился в образе Пендерела. Чужак. Что ж, подумаем, сможем ли мы набросать портрет этого чужака.

Пендерел, настоящий Пендерел, его описание нам дал Каррутерс. Ростом он был шесть футов, широкоплечий, с узкими бедрами. Волосы черные, кожа смуглая, карие глаза, черные усы. Одет был в вечерний костюм, цилиндр и черное пальто. Замешан ли в этом деле кто-нибудь, способный скрыть лицо за кустистыми бакенбардами, а цвет глаз за темным пенсне, кто-нибудь, кто при этом сошел бы за Пендерела, особенно перед подслеповатым Пруэном? Пруэн, конечно, никогда прежде не видел Пендерела, сходство нужно было лишь для того, чтобы вселить в него уверенность, что самозванец и убитый, чье тело было обнаружено позднее, – один и тот же человек. И во всем этом деле есть единственный человек, подходящий по всем пунктам нашего списка, – Грегори Маннеринг. Подходящий костюм, подходящий рост, подходящие волосы, загар, который можно принять за естественную смуглость кожи, а глаза запросто можно было скрыть за темным пенсне, да и бакенбарды прятали половину его лица. В глаза бросается одна сложность: у Пендерела были свои натуральные черные усы. Если Маннерингу удалось добыть бакенбарды, то откуда взялись усы? А ответ на этот вопрос заключается в тех самых неуловимых накладных усах, передвижение которых было так сложно отследить и которые на первый взгляд никак не вписывались в историю.

Пока отложим усы в сторону и давайте взглянем на то, как наружность Маннеринга впишется в картину, которая вырисовывается перед нами. Мириам идет в подвал на встречу с кем-то, допустимо ли предположить, что пресловутым чужаком может быть Маннеринг? С большой вероятностью. Она идет туда, чтобы встретиться с ним. Зачем? Вывод напрашивается настолько очевидный, что мне едва ли нужно об этом говорить. Розыгрыш был подстроен для Маннеринга, и Мириам, которая так расхваливала его, должна была убедиться в том, что он не ударит в грязь лицом, а потому снабдила его всякого рода советами. Более того, она договорилась о встрече с ним, чтобы сообщить ему последние подробности. Согласуется ли этот вывод с имеющимися фактами? Согласуется, поскольку подвал был единственным местом, где они могли бы встретиться втайне, местом, где были легкодоступные окна, через которые он мог бы забраться внутрь. В подтверждение этому у нас есть свидетельство Каррутерса о том, что в ночь, когда было обнаружено тело, при разговоре с ним Мириам Уэйд пробормотала: «Подвальное окно». Мог ли Маннеринг проникнуть на территорию музея, чтобы добраться до этих окон? Мог, ведь нам известно, что у Мириам Уэйд был ключ от задних ворот. Таким образом, она спустила кинжал в подвал, чтобы показать Маннерингу, чем его собрались «убивать». Возможно, ее на это толкнуло природное озорство, когда она заметила кинжал, лежащий на лестнице. Вместе с ним она подобрала и накладные усы.

Следующий вопрос: договаривались ли эти двое о встрече в подвале с целью убийства Пендерела? Его мы снимаем по той же причине, по которой сняли вину и лично с Мириам. Она не стала бы так настойчиво привлекать внимание к этому замыслу. Все свидетельствует о том, что это убийство не было спланированным, Пендерел был последним, кого они ожидали обнаружить в подвале.

Последовательно расположив факты и выводы, мы получаем следующую картину.

Мириам, не помышляя ни о каком убийстве, договорилась с Маннерингом о встрече в подвале. Пендерел без чьего-либо ведома объявился в музее и спрятался в подвале. В 22:18 или 22:20 Мириам спустилась в подвал, прихватив с собой усы и кинжал. Пятью или семью минутами позднее она спустилась в подвал во второй раз и практически тотчас вернулась, в 22:35, а затем поднялась на второй этаж. В 22:40 кусок угля прилетел в стену, почти наверняка его бросил Маннеринг, чтобы отвлечь Пруэна. Затем тело оказалось в повозке, Маннеринг вернулся в подвал и через угольную яму выбрался на улицу, чтобы позвонить в дверь и сыграть свою роль. Он должен был вернуть мертвецу бакенбарды и очки. Он прошел по залу, повернувшись к Пруэну спиной, и сам себе прошипел это загадочное «Псс». Остановившись у повозок и как бы прислушавшись, он убедил Пруэна, что этот звук издал кто-то другой. Забравшись под повозку, он открыл дверь с другой стороны, внутри все еще находилось тело, но в спешке он успел лишь приложить бакенбарды к лицу мертвеца, сунуть ему в руку поваренную книгу и нацепить на шею ленточку с пенсне. И наконец, он избавился от накладных усов, которые позднее найдут под повозкой. Все это заняло считаные секунды. Затем Пруэн вновь услышал торопливые шаги Маннеринга. В возникшей суматохе Маннерингу удалось скрыться в подвале и выбраться через окно, а затем и через задние ворота.

К чему был весь этот маскарад? В этом-то вся соль. Вычисляя истинного убийцу, мы имеем два возможных варианта.

Хотя убийство и не было спланированным, тем не менее Мириам Уэйд и Грегори Маннеринг совершили его в сговоре, обнаружив Пендерела в подвале. Либо Мириам и Маннеринг закололи Пендерела кинжалом, а затем, чтобы обеспечить Мириам железное алиби, Маннеринг исполнил трюк с перевоплощением, пока та находилась на втором этаже, где ее могли видеть все ее друзья. Либо же и убийство, и перевоплощение Маннеринг осуществил в одиночку, а Мириам об этом ничего не знала.

Кажется, что первая теория звучит более правдоподобно. Она вполне логично объясняет единственную причину, по которой вообще нужно было это переодевание в убитого. Мириам осознавала, что ее видели в тот момент, когда она относила кинжал в подвал. Она единственная спускалась туда. Таким образом, нельзя было допустить, чтобы тело обнаружили в подвале, ведь тогда вся вина ляжет на нее. Нужен был весомый аргумент, чтобы отважиться на такое опасное мероприятие, как это перевоплощение, а иначе выходит, что Маннеринг зря совал голову в петлю.

Но давайте вновь взглянем на эту ситуацию. Я уже упоминал о том, что нам следует искать самое естественное объяснение. И если это и есть самое естественное объяснение, то оно, несомненно, получило самое неестественное продолжение для двух заговорщиков. До сих пор вполне правдоподобная версия в этом свете выглядит абсолютно безумной, и вот почему.

Если Мириам заколола Пендерела или же если Мириам с Маннерингом закололи Пендерела вдвоем, это могло произойти лишь в те пять минут, которые Мириам провела в подвале, когда спустилась туда первый раз. Если она и принимала участие в убийстве, то сделать это она могла только тогда. Неразумно полагать, что она спустилась в подвал с кинжалом, встретила там Пендерела, поболтала с ним, поднялась обратно, все хорошенько обдумала, либо все еще держа при себе кинжал, либо оставив его в подвале, а затем спустилась на глазах у Пруэна обратно и заколола Пендерела в те считаные секунды, что она провела в подвале во второй раз, а потом сказала Маннерингу: «Теперь твоя очередь» – и взбежала по лестнице.

Двигаемся дальше. Если она и принимала какое-то участие в убийстве Пендерела, это произошло между 22:18 и 22:25. И тогда получается, что Пендерел был убит в ходе их бурной ссоры. Маннеринг либо все видел, либо подоспел потом, и тогда она сказала ему: «Ты должен мне помочь», и кому-то из них (скорее всего, Маннерингу, хотя это всего лишь гипотеза) пришла в голову идея с переодеванием. В первую очередь необходимо было незаметно вытащить тело из подвала.

Это, разумеется, самая опасная часть плана, даже более опасная, чем маскарад. Нужно было отвлечь внимание Пруэна, чтобы избавиться от тела. Если эти двое действовали вместе, они могли поступить единственным и наиболее естественным образом, все прочее было бы полным безумием. Мириам должна была бы отвлекать Пруэна, пока Маннеринг выполнял грязную работу. Для нее это было бы не только проще простого, так как Пруэн боготворит ее, но это также обеспечило бы ей алиби, в котором она очевидно нуждалась. Она могла бы увести его в Базарный зал, в Персидский зал, да куда угодно, и тогда большой зал освободился бы на несколько минут…

Но что она сделала? Она поднялась из подвала примерно в 22:25, побродила немного у лестницы, сходила в Персидский зал, вернулась, спустилась в подвал во второй раз и вновь поднялась оттуда, а затем присоединилась к своим друзьям на втором этаже. А в это время все еще идет подготовка к маскараду? Если так, то почему она не могла отвлечь Пруэна? Маловероятно, что у нее сдали нервы, ведь она без колебаний спустилась в подвал во второй раз, да и всю ту ночь сохраняла присутствие духа. К тому же разве это такой уж большой риск – пойти и поболтать со стариком? Более того, в этом случае она не бросила бы Маннеринга, ведь опасность оказаться на виселице грозила и ей.

И последнее соображение: в этой схеме имеется второй весьма рискованный момент – появление загримированного мистификатора, возвращение пенсне с бакенбардами и последующее его исчезновение. Положим, Пруэн настоял бы на том, чтобы сопроводить его. Положим, Пруэн поднял бы крик и созвал всех. Тут Маннерингу и пришел бы конец. Не так уж и сложно догадаться, что, если имел место сговор, второму заговорщику нужно было быть на подхвате, чтобы все шло по плану. Мириам следовало водить за нос Пруэна и отвлекать его внимание от обманщика, пока тот уходит, и опять-таки в этом случае она почти ничем не рисковала. Напротив, тогда у нее было бы просто превосходное алиби.

Господа, к этой мысли я пришел тем воскресным утром, просматривая и сравнивая все записи. Изучив это дело вдоль и поперек, как я ни старался, я нигде, нигде и ни в чем не смог отыскать подтверждений тому, что Мириам была соучастницей. Для меня это убийство выглядело делом рук одного человека, сильного, артистичного, храброго, готового пойти на риск. Полагаю, дело, скорее всего, было так.

Мириам спустилась в подвал и неожиданно столкнулась там с Пендерелом. Маннеринг подошел к окну снаружи и услышал их разговор, но не подал виду, что он там находился. Редкий мужчина, услышав такие откровения, какие, должно быть, услышал Маннеринг, обнаружит свое присутствие в ту же секунду. Мириам велела Пендерелу убираться и в страхе, что остальные спустятся поинтересоваться, отчего она так долго не идет, побежала наверх, бросив кинжал и усы. Затем Маннеринг влез в окно и стал действовать. Он пробыл на Востоке достаточно долго, чтобы научиться обращаться с восточным оружием. Почему он решился на это? Может, им двигала большая и искренняя любовь, или гордость, или страх разрушить будущее, или все вместе. Человек вроде Маннеринга, пришедший в ярость из-за открывшейся правды, которая уязвила его самолюбие, неизбежно схлестнулся бы с Пендерелом и (позволю себе дать некоторую волю воображению, что я обычно осуждаю) «заколол бы восточного пса восточным же клинком». Что касается сокрытия следов преступления, на тот случай, если кто-нибудь спустится в подвал, он спрятал тело в единственно подходящем для этого месте – в угольном баке неподалеку. В тот момент он все еще пылал героизмом. Как вдруг он услышал, что кто-то спускается к нему. Это была Мириам, она мельком оглядела пустой подвал, решила, что Пендерел уже ушел, и сама поспешила наверх.

Этому парню нужно отдать должное. Мне он совершенно не нравится, могу даже сказать, он мне противен до глубины души, однако нельзя отрицать, что тут он проявил мужество. Увидев Мириам во второй раз, он осознал, что ее с большой вероятностью могут обвинить в убийстве. Это она принесла кинжал в подвал, все знали, что она была там, Пендерел был ее любовником. Любил он ее по-настоящему или нет, но Маннеринг понимал, что, если его невесту обвинят в убийстве, это поставит в незавидное положение и его. И он решился на один из тех театральных и зрелищных жестов, которые были неотъемлемой частью его жизни. Только Маннеринг мог провернуть такой безрассудный и в то же время успешный план, только у Маннеринга было достаточно сил, чтобы выволочь тело наверх, только Маннеринг мог выдать себя за убитого. Чтобы приклеить его бакенбарды на собственное лицо, ему была необходима одна вещь – зеркало. Но настолько ли хорошо он ориентировался в музее, чтобы знать, как именно ему действовать? Да, поскольку у нас есть свидетельство, подтверждающее, что Холмс устроил ему экскурсию по музею «вплоть до подвалов». Тут на полу обнаружился подарок судьбы, который помог ему завершить перевоплощение, это были накладные усы, точно как у Пендерела. Что касается его номера с обмороком в полицейском участке… Разве мы не знаем о подобном обмороке, который случился с Маннерингом за несколько дней до этого, когда он пытался поднять на второй этаж неимоверно тяжелый ящик? В пятницу вечером его больное сердце дало о себе знать после того, как он таскал невероятно тяжелое тело.

Как я уже говорил, к этим выводам я пришел в воскресенье, а в понедельник приступил к их проверке. Поскольку осмотрительность моя вторая натура, я не стал совершенно отбрасывать версию о соучастии Мириам Уэйд в убийстве. Однако я решил, что если она с готовностью ответит на все мои вопросы и не станет утаивать того, что она принесла в подвал кинжал и видела там Пендерела, то можно будет исключить ее из списка подозреваемых, поскольку сам здравый смысл подсказывал мне это. Результаты вам уже известны.

Остается лишь предъявить вам единственное вещественное доказательство вины Маннеринга, которое мы приберегли для суда и которое я представил в среду прокурору и главному комиссару. Угольный бак перевернули вверх дном и осмотрели со всех сторон; как следствие, в нем нашлось порядочное количество кровавых следов, что доказывает не только то, что убийство было совершено в подвале, но и то, что труп изначально посадили внутрь бака в скорченной позе, что и объясняет наличие толстого слоя угольной пыли на подошвах его ботинок при практически полном ее отсутствии на одежде. Мы получили ордер на обыск квартиры Маннеринга на Берри-стрит. Там мы обнаружили пару коротких белых перчаток, которые были на нем вместе с вечерним костюмом в ночь убийства, на пальцах этих перчаток мы обнаружили следы угольной пыли и пятна крови. Также там имелась и фотография Маннеринга в персидском национальном костюме, на ней у него за поясом был кинжал, практически точная копия орудия убийства.

Ключ, найденный Батлером в повозке, как оказалось, Маннеринг заказал у Болтона на Арундел-стрит, он снял копию с ключа Мириам.

Что до того единственного четкого отпечатка пальца, который, как я уже рассказывал, был безжалостно стерт с зеркала Джеффри Уэйдом, мы обнаружили еще один, весьма сомнительный и доставивший экспертам много проблем, однако же оказавшийся годным для того, чтобы представить его в суде. И наконец, алиби Маннеринга было разбито в пух и прах. Мы взяли показания у двух парнишек-консьержей с Принц-Риджент-корт и узнали, что он не только не приходил туда в 22:40 в пятницу, но и не появлялся там в тот вечер вообще. Маннеринг, конечно, станет ссылаться на то, что он прошел через черный ход, но подтвердить это он не сможет. Как бы то ни было, это нам было бы даже на руку, поскольку консьерж полагал, что черный ход был заперт в течение всего вечера. Но нам хотелось бы уточнить время его визита, поскольку в промежутке между 22:30 и 23:00 его там не было, а это ключевой промежуток для нашего расследования.

Разложив эти доказательства на столе в кабинете сэра Герберта, я откинулся на спинку стула и стал ждать, что решат прокурор с главным комиссаром. Думаю, что не скоро забуду тот полдень, поскольку произошло нечто, что застало меня врасплох.

Первым мой рассказ прокомментировал прокурор.

– Думаю, пойдет, – по своему обыкновению, прорычал он. – Мне бы вещественных доказательств побольше, знаете, чтоб уж совсем их в суде порвать, но, думаю, пойдет. А?

Главный комиссар прочистил горло и добавил:

– Черт, жалко, что Джефф Уэйд стер тот отпечаток, мы бы уж нашли ему применение, но теперь ничего не поделаешь. Я и не сомневаюсь в том, что Маннеринг виновен. А, Армстронг?

Сэр Герберт тогда ничего не сказал. Не стану перетряхивать старые истории и конфликты, особенно с начальством моего отдела, надо быть дураком, чтобы в это лезть. Пока прокурор собирал свои документы, а мы курили сигары, в кабинет вбежал бесценный Попкинс. Вид у него был встревоженный.

– Прошу прощения, господа, но тут… – начал было он, но передумал. – Здесь мистер Джеффри Уэйд с мистером Маннерингом, они хотят видеть вас. Мистер Уэйд говорит, у него есть неопровержимое доказательство невиновности мистера Маннеринга.

Глава двадцать четвертая

Алиби

Эту сцену я тоже еще не скоро забуду, как и выражения лиц собравшихся за столом. На дворе стоял ясный июньский полдень, и солнце заглядывало в кабинет помощника комиссара, в котором, несмотря на распахнутые окна, дым стоял коромыслом. Прокурор злился из-за внезапного вторжения, поскольку опаздывал на гольф.

Но времени что-то предпринять уже не было. С ноги, да, именно так, с ноги дверь в кабинет открыл сам старик Джефф Уэйд. На нем были щегольской кричащий костюм, серый котелок, а из петлицы торчала бутоньерка. Настрой у него был ужасно бодрый, казалось, даже его седые усы топорщились под действием этой энергии, он старчески покрякивал, но так и лучился самоуверенностью. Позади него вышагивал Маннеринг, безупречный, словно кинозвезда. Оказавшись у стола, Джеффри Уэйд смел в кучу все лежавшие на нем бумаги и уселся на угол.

– Хороший денек, а? – дружелюбно проговорил он. – На случай, если вы не в курсе, я Джефф Уэйд. Тот самый Джефф Уэйд. И я хотел самую малость поболтать с вами.

– Да ну, в самом деле? – прыснул ядом главный комиссар-инспектор. – Что ж, говорите.

Тот довольно усмехнулся. А затем утопил подбородок в воротнике рубашки и устремил взгляд на другой конец стола.

– Думаете, состряпали дельце на молодого мистера Маннеринга? – спросил он.

– Так-так?

Этот старый высушенный черт был страшно собой доволен. Сунув руку в нагрудный карман, он вытянул оттуда кошелек. Из этого самого кошелька он достал купюру, какую я прежде никогда не видел и даже помыслить не мог, что такое бывает. Это была банкнота в пять тысяч фунтов, Джефф расправил ее и положил на стол.

– Положите шестипенсовик, – сказал он.

– Гос-подь все-мо-гу-щий, – проговорил прокурор, не веря собственным глазам, – вы что, пытаетесь…

– Нет, господа, – весьма деликатно прервал его Маннеринг, – это не взятка, и мой будущий тесть ни за что бы не опустился до подобного. Хотя готов спорить, любой из вас продался бы и за меньшие деньги. Положите шестипенсовик.

Все молчали, поскольку происходящее вышло за грань всякого понимания и даже сердиться на это было невозможно. Старик Уэйд навалился на стол и ткнул пальцем в пятитысячную купюру.

– Что, никто не рискнет каким-то шестипенсовиком? – спросил он. – Видно, не так уж далеко вы и продвинулись. Я хочу поспорить с вами на этот клочок бумаги, что у вас не выйдет состряпать дело против Маннеринга, а если и попытаетесь что-то доказать, то дальше суда присяжных оно не пройдет. Что думаете?

– Джефф, – после некоторого молчания обратился к нему сэр Герберт, – это заходит слишком далеко. На каком-то этапе я был на твоей стороне, но вот это по сравнению со всем, что ты когда-либо делал или еще, может быть, сделаешь, – самое полное и отчаянное безрассудство. Уходите, и уходите сейчас же.

– Погодите-ка, – сказал главный комиссар. – С чего такая уверенность, что дело рассыплется? Что это еще за истории такие?

Тут из-за двери кабинета послышался громкий шум, и в кабинет влетел Попкинс.

– Думаю, речь идет о кое-каких знакомых мистера Уэйда, сэр, – учтиво сообщил он. – И число их довольно значительно.

– Это не знакомые, а свидетели, – хладнокровно заявил Уэйд. – Тринадцать человек, которые могут подтвердить, что в пятницу вечером, четырнадцатого июня, с девяти и до без пятнадцати одиннадцать, Маннеринг был со мной на Дин-стрит в греко-персидском ресторане, который с недавних пор называется «Шатту из Сохо». В числе свидетелей его владельцы Шатту и Агинопополос, четыре официанта, гардеробщик и администратор, а также четыре независимых свидетеля, которые ужинали там.

– В конечном счете, – заключил главный комиссар, – всего двенадцать.

– О, тринадцатый тут по другому делу, – с загадочной ухмылкой ответил старик. – Подождите. Все они добропорядочные подданные британской короны и к тому же соответствуют требованиям коллегии присяжных. С такими показаниями можно доказать, что рыба не умеет плавать. Как у вас там это называется? Алиби? Сможете ли вы это перебить? Желаете попытаться? Все свидетели здесь, давайте попробуйте. Пойдите с этим в суд, и я одним щелчком пальцев добьюсь снятия обвинений еще до того, как судья займет свое место. Но мне незачем так далеко заходить, ставлю на то, что еще присяжные отклонят вашу писанину. Потому-то я вас и предупреждаю: лучше бы вам бросить это гиблое дело прямо сейчас, а не то в лужу сядете.

– Так ты ж, старый черт, и купил этот ресто… – процедил сквозь зубы сэр Герберт.

– А вы докажите, – перебил его старик и оскалился шире прежнего. – Не лезь в это дело, Берт. Ты был мне очень полезен, и я не хочу спускать на тебя собак.

– Могу я поинтересоваться, а что еще вы купили вместе с рестораном? – не дрогнув ни единым мускулом, спросил прокурор.

– Попробуйте поинтересоваться, – еще сильнее подавшись вперед, сказал Уэйд и заглянул ему в лицо, склонив голову набок, – и получите на руки самый выверенный иск о клевете, какой вы только видели. Не станете, а что такое? Среди вас находится человек, которому я собираюсь предъявить обвинения. – С этими словами он ткнул пальцем в мою сторону, словно пронзая меня копьем. – Думаю, господин суперинтендант, как вас там, вы скоро поймете, что со мной шутки плохи.

– Так уж и плохи? – ответил я. – Давайте посмотрим, что нам расскажет мистер Маннеринг. Мистер Маннеринг, значит, вы утверждаете, что в пятницу были в ресторане с девяти часов вечера до десяти сорока?

Маннеринг кивнул, и в выражении его лица одновременно читались вежливость и небывалое самодовольство. Он улыбнулся:

– Именно так.

– И это несмотря на то, что и инспектора Каррутерса, и позднее меня вы уверяли, что без двадцати одиннадцать находились на Принц-Риджент-корт?

– Прошу прощения, – совершенно серьезно произнес Маннеринг, – возможно, вы неверно меня поняли. Естественно, когда я разговаривал с инспектором Каррутерсом в пятницу ночью я, сами понимаете, находился под влиянием захлестнувших меня эмоций, а потому не отвечал за свои слова. Плохо помню, что я тогда сказал, да и инспектор не сможет прояснить это, поскольку никакого протокола я не подписывал. На самом же деле я почти уверен, что сказал ему то же, что и вам в понедельник, а именно что я действительно был тем вечером на Принц-Риджент-корт, но вот когда именно, этого я не говорил. Я объяснил лишь то, что вошел с черного хода, и совершенно справедливо отказался отвечать на дальнейшие вопросы. Мм… Станете отрицать?

– Нет, именно это вы мне и сообщили.

Он великодушно махнул рукой.

– Однако, – торжествующе продолжил Маннеринг, – теперь я готов предоставить вам информацию о том, чем занимался вечером в пятницу, исключительно во избежание того, что вы совершите очередную идиотскую ошибку. Я ничего не говорил на этот счет лишь из-за того, что не хотел смущать мистера Уэйда. Видите ли, так случилось, что я повстречал мистера Уэйда, когда он возвращался со станции Ватерлоо со своими… мм… друзьями-рестораторами, и в девять часов принял его приглашение на ужин. После мы собирались пойти в музей – такая была договоренность. Мистер Уэйд сообщил мне, что он отправил телеграмму доктору Иллингворту, в которой просил его встретиться с ним там в десять тридцать. К несчастью, мистер Уэйд так увлекся беседами о Персии с мистером Шатту, что решил… давайте называть вещи своими именами, господа… он решил пренебречь встречей с доктором Иллингвортом. Однако он не хотел ранить чувств доктора. Так что он попросил меня отправиться в музей, где, должно быть, его уже дожидался доктор Иллингворт, и придумать какое-нибудь удобоваримое оправдание. И я покинул ресторан без пятнадцати одиннадцать. Один из владельцев ресторана, мистер Агинопополос, паркует свою машину у конюшен за Пэлл-Мэлл-плейс. Он как раз собирался домой, так что предложил подвезти меня. И только в дороге я понял, что здесь вышла какая-то ошибка. Изначально мы планировали, как вы уже знаете, собраться в музее в одиннадцать часов. И мистер Уэйд, изменив время встречи и отправив доктору Иллингворту телеграмму, совершенно забыл предупредить о том, что встреча, которую он отменил еще утром, все-таки состоится. Они-то никакой телеграммы не получали, а соответственно, в музее никого не должно было быть. Ни я, ни доктор Иллингворт, который, вероятно, ждал на ступеньках, не могли бы попасть внутрь. Но, помня о том, что мистер Холмс живет на Пэлл-Мэлл-плейс, я сказал Агинопополосу, что он может оставить свою машину, где обычно, и что я собираюсь зайти к мистеру Холмсу. Выйдя из машины, я подошел к Принц-Риджент-корт и со стороны черного хода увидел, как мистер Джордж Деннисон, управляющий доходным домом, дает кому-то поручения…

В этот момент сэр Герберт Армстронг со всей силы стукнул кулаком по столу.

– Да здравствует лжесвидетельство! – проревел он. – Джефф, да ты же и этим домом владеешь, как и рестораном! Пруэн сказал Каррутерсу…

– А ты докажи, – хладнокровно ответил Уэйд. – Предупреждаю тебя в очередной раз, Берт: не лезь в это. Продолжайте, молодой человек.

К Маннерингу вернулась его обыкновенная отчужденная учтивость.

– Да-да, конечно. Что ж, мистер Деннисон, тот самый тринадцатый свидетель, о котором упоминал мистер Уэйд, впустил меня, и я прошел к квартире мистера Холмса с черного хода. Хотя в квартире никого не оказалось, я заметил некоторые признаки того, что вся компания все-таки отправилась в музей. Это было примерно в одиннадцать часов. Я спустился, поговорил с мистером Деннисоном и отправился в музей пешком. На улице было уже темно, и я подумал, что остальные, скорее всего, как-то попали внутрь, так что я стал уверенно звонить в дверь. Как вдруг ко мне подошел полицейский. Он неверно истолковал мои намерения, а я, естественно, не мог ничего ему объяснить, не сославшись, прошу прощения, сэр, на дурные манеры мистера Уэйда в обращении с таким достойным гостем, как доктор Иллингворт.

Маннеринг все еще улыбался, хотя его брови сдвинулись в зловещую галку, и теперь вся его вежливость больше походила на насмешку.

– Думаю, на этом все. Кстати говоря… Ну что, теперь желаете меня арестовать?

– Это чистая формальность, – загадочно поглядывая на него, проговорил главный комиссар, – однако она доставит мне удовольствие, это точно.

Старик торжествующе навалился на стол.

– А, все-таки желаете, да? – спросил он. – Замечательно! Так вот… Кто-нибудь из вас рискнет принять мое пари, господа?

Три недели спустя коллегия присяжных отклонила наши документы.

И на этом, Фелл, моя история практически подходит к концу. Теперь вам должны быть понятны некоторые заявления, сделанные мной в самом начале. Никто не станет посыпать голову пеплом, рыдая о несправедливости или безвременной кончине Пендерела, хотя многие сочтут это убийство весомым поводом не искать возможности воспользоваться природной склонностью Мириам Уэйд к развлечениям. Однако же это дело стало настоящим ударом под дых всей полиции, а этого так оставлять нельзя. Видите, в каком мы оказались положении.

Мы не можем отдать под суд ни Маннеринга по обвинению в убийстве, ни Уэйда по обвинению в лжесвидетельстве. Мы твердо знаем, что вся эта история с тем, как Маннеринг побывал в ресторане, является ложью от начала и до конца. Мы в этом уверены, и, судя по вашему кивку, вы с нами солидарны. И тем не менее, как бы мы ни старались, мы не можем уличить во лжи ни одного из свидетелей со стороны Уэйда. Тогда-то Уэйд и выдвинул против нас обвинения в применении методов допроса третьей степени[28], включая использование резинового шланга. Что, конечно, абсолютная ложь, однако в тот момент мне впервые в жизни жутко захотелось применить этот самый резиновый шланг. Созвав целую армию адвокатов, чтобы убедиться, что он нигде не просчитался, старик спознался с газетчиками и наплел им, что мы спим и видим, как бы поскорее передать дело в суд, прикрыв таким образом собственную некомпетентность.

И что нам оставалось делать? Раз Маннеринг вышел из воды сухим, мы уже не могли переобуться и выдвинуть обвинения против девицы, даже если бы и верили в ее виновность. Кто бы ни был виновен, а на Маннеринге в этом деле завязано слишком многое. Это обстоятельство и загнало нас в ловушку, и старик прекрасно это понимал. Этот лживый козел, которого никогда в жизни не ставили на место, просто переиграл нас по всем позициям. И даже его стародавний друг сэр Герберт этому отнюдь не рад.

Потому-то мы и провели весь этот вечер за разговорами. Не то чтобы мы изнемогали от желания восстановить справедливость и наказать убийцу Пендерела, хоть он и был живым человеком из плоти и крови. Дело в том, что этот старый черт бахвалится на каждом углу тем, как он прижал законников к ногтю, и это создает огромные неприятности. Вы наша последняя надежда. Как и мы, вы, должно быть, уверены в том, что Маннеринг виновен в убийстве, а Уэйд – в лжесвидетельстве. Но есть ли какой-нибудь способ прижать их обоих?

Все это случилось более трех месяцев назад, и в заключение осталось добавить лишь несколько фактов. Мы пристально наблюдали за всеми участниками тех событий. Это может вас заинтересовать. Через месяц после того, как коллегия присяжных завернула наши документы, а скандал потихоньку утих, Мириам и Маннеринг расстались – как оказалось, по взаимному согласию. Маннеринг отправился в Китай куда более богатым человеком, чем был до того. Через тайные каналы мы выяснили, что, прежде чем уехать, он получил от старика чек на круглую сумму в двадцать тысяч фунтов. Говорит ли вам это о чем-нибудь?

Что касается остальных, у них все идет более-менее так же, как и до этого. Мы прикрыли богадельню миссис Рейли, хотя нам не доставил ни малейшего удовольствия тот факт, что старику это было только на руку. В Музей Уэйда ходят толпы почище, чем к мадам Тюссо. Пруэн все так же сторожит музей по ночам, а Холмс – занимает пост хранителя. Бакстеру пришлось оставить дипломатическую службу из-за срыва во время расследования, но, кажется, эта их могучая кучка стала еще дружнее, чем прежде. У Джерри, Батлера и Харриет Кирктон дела идут все так же. Иллингворт… Что ж, Иллингворт на некоторое время сделался героем.

Что касается Мириам, могу сказать лишь, что месяц назад видел ее, и у меня создалось впечатление, что общественное порицание не слишком ее печалит. На самом деле она, кажется, чувствует себя намного лучше, чем до этого. Я встретил ее в баре, куда отправился на задержание одного персонажа за подделку документов, она сидела там в блистательном наряде, красивая как никогда. Я осторожно спросил ее о Маннеринге, и она сказала, что давно уже не получала от него вестей. Собираясь уходить, я задал вопрос:

– Скажите честно, только между нами: что вы на самом деле думаете о Маннеринге?

Глядя в зеркало за барной стойкой, она мягко и мечтательно улыбнулась.

– Думаю, – ответила она, – тут можно ответить словами одного из персонажей Бернарда Шоу: «Как великолепно! Как чудесно! Вот так побег!» Кстати, если встретите того симпатичного офицера, скажите ему, что вечер четверга вполне подходит.

Так что завершает эту историю тот же, кто ее и начал. Каррутерс.

Эпилог

– Ух ты! – воскликнул Каррутерс. – Уже светает!

За окнами просторного кабинета, уставленного книгами, брезжили сероватые сумерки, и свет электрической лампы казался каким-то резким и неестественным. Несмотря на то что камин регулярно подтапливали, пламя почти погасло, и в каминной топке образовалась большая куча углей. Густой табачный дым щипал глаза сидевшим за столом гостям, которые имели весьма усталый вид, они с трудом зашевелились, поворачиваясь к окнам и слегка удивляясь рассвету. В кабинете было одновременно душно и холодно. Помощник комиссара открыл глаза.

– Ерунда какая, – прорычал сэр Герберт Армстронг, по утрам он бывал ворчлив, – всю ночь просидели. Ба! – Он потянулся в карман и с легкой небрежностью вытащил оттуда записную книжку. – Семнадцать воскресений с Троицы прошло. Солнце встает в шесть двадцать. За ночь мы столько раз упоминали точное время, что и эти цифры не грех озвучить. Кстати, могу также сообщить, что если вы застраховались от пожара в Михайлов день, то завтра страховка заканчивается. Ну что, лентяи, кто-нибудь из вас в церковь собирается? Каррутерс, вам должно быть стыдно. Ой, «если встретите того симпатичного офицера…»…

– Прошу прощения, сэр, – ответил тот, подозрительно смутившись. – Я ничего не говорил. Суперинтендант…

Один только Хэдли выглядел свежо и бодро, он сидел, посасывая давным-давно погасшую трубку.

– Да я упомянул об этом просто ради, – подозрительно серьезно объяснил он, – красивой концовки. Мы потратили целую ночь на то, чтобы в очередной раз обсудить все подробности, и теперь ждем, что скажет наш оракул. Какие у Фелла мысли насчет всего… Черт возьми, он заснул! Фелл!

Доктор Фелл восседал, чуть съехав вниз, в своем огромном, похожем на трон кресле, пенсне сползло с его носа и болталось на ленточке, руками он закрывал лицо. Тут пальцы раздвинулись, и в щель между ними сверкнул глаз.

– Я вовсе не сплю, – произнес он с чувством собственного достоинства. – Ваши слова глубоко меня уязвили. Пу-пу-пу, – закряхтел он, растирая пальцами виски. Теперь он походил не столько на Дух Нынешнего Рождества, сколько на усталого старика. – Я лишь задавался, – продолжил доктор, прочищая горло, – снова и сно… пу-пу-пу… снова одним и тем же вопросом, которым задаюсь в конце каждого своего дела. Что есть справедливость? И время, как насмешливый Пилат, не станет дожидаться ответа[29]. Пу-пу-пу… ладно, не берите в голову. Что вам всем определенно не помешает в такую рань, так это чашка крепкого черного чая, щедро сдобренного бренди. Подождите немного.

С кряхтением он грузно поднялся и, опираясь на две трости, побрел к камину. За стопкой фолиантов на небольшой подставке там скрывалась газовая горелка. Доктор Фелл подхватил чайник и встряхнул его, чтобы проверить, есть ли там вода, зажег горелку, и в ней зашипели синеющие языки пламени с ярко-желтым отливом на концах, осветив мрачный кабинет. Какое-то время доктор Фелл стоял, склонившись над этим огоньком, словно средневековый алхимик. Свет горелки выхватил из темноты его двойной подбородок, копну седых волос, разбойничьи усы и по-совиному круглое пенсне с болтающейся черной лентой.

Он вдруг тряхнул головой.

– Сперва, Хэдли, – задумчиво буркнул он, – хочу поздравить вас с блестяще проделанной работой. Пункт за пунктом вы, словно карандаш, соединяете разрозненные точки в головоломке, из которых в конечном счете вырисовывается картинка.

– Бог с ним, – отмахнулся Хэдли, явно что-то заподозрив. – Вопрос в том, согласны ли вы со мной. Думаете, все верно?

Доктор Фелл кивнул.

– Да, – сказал он, – да, верно, в известной степени.

Сэр Герберт при этих словах выронил записную книжку.

– В известной степени? – проревел он. – Только не говорите, что у этого дела есть какое-то тройное дно! Я этого не вынесу. Ба-а! Мы нашли шкатулку с секретом, на крышке у которой начертаны загадочные письмена. Вот мы ее открываем, и что внутри? Другая шкатулка? Мы открываем и ее, и, посмотрите-ка, фокусник выстрелил из пистолета, и голубь упорхнул. Там же ничего больше нет, правда?

– Погодите пока, – сказал, как всегда, педантичный Хэдли. – Давайте послушаем. Никаких шуток с утра пораньше! Что вы имеете в виду?

Доктор пожал плечами, и у всех словно почва ушла из-под ног. Он уселся в кресло напротив газовой горелки и достал свою трубку. Какое-то время он сосредоточенно рассматривал ее, и в комнате не было слышно ни звука, кроме гудения горелки под чайником. Затем Фелл вдруг заговорил:

– Исходя из моих скромных выводов, господа, вы никогда не сможете вменить Маннерингу убийство, а Джеффри Уэйду – лжесвидетельство. Если это вас утешит, я знаю способ, как можно прижать старика и выйти из игры победителями, чего, похоже, вы и желаете. Но насколько мудро делать такой ход…

Он в очередной раз прижал руки к вискам.

– Да, Хэдли, вы проделали хорошую работу. Знаете, есть одно старое доброе выражение, которое, если понять его буквально, идеально описывает мой метод. Я тут и там пораскинул своими старыми мозгами. Я словно косоглазый охотник, обстрелявший всю опушку и никому не оставивший дичи. Я как старик, который усердно ищет на улице Пикадилли шиллинг, потерянный на Риджент-стрит, потому что на Пикадилли освещение получше, чем там, где он его потерял. Однако могу привести кое-какие доводы в пользу того, чтобы искать зацепки там, где, как вы знаете, их быть не может. В таком случае вы замечаете вещи, которые иначе проглядели бы.

Вы, господа, поставили перед собой задачу и четко определили ее. Вы проделали блестящую работу, однако вы нашли исчерпывающий ответ на задачу, не вполне понимая, из чего она состоит. Думаю, вы видели лишь одну сторону этой проблемы, с вашего позволения, назову ее загадкой ненужного алиби. Не думаю, что у кого-то есть сомнения на тот счет, что алиби Маннеринга сфабриковано. Джефф Уэйд со всей широтой души, достойной графа Монте-Кристо, запугал и умаслил взятками тринадцать свидетелей, чтобы сочинить из этого безукоризненную историю. Двенадцать свидетелей и в самом деле были нужны; скажем так, их показания были нужны, хотя и не обязательно было привлекать к этому столько людей. Но вот тринадцатый свидетель выделяется на их фоне. По большому счету он даже и не лжесвидетельствовал. Это был человек посторонний, и, чтобы заручиться его поддержкой, Джеффу, должно быть, пришлось изрядно попотеть, и все зазря, если полностью принять выводы Хэдли.

А теперь позвольте рассказать, что я об этом думаю. Я считаю, Хэдли весьма точно реконструировал события, за исключением одной крошечной и, возможно, пустяковой детали. Деталь следующая: Грегори на самом деле не убивал Пендерела.

Мне кажется очевидным, что настоящим убийцей был младший Джерри Уэйд, но сомневаюсь, что вы когда-нибудь сумеете доказать это.

…о, боюсь, я вас огорошил, – продолжил Фелл после затянувшегося молчания, которое лишь раз прервало ругательство, вырвавшееся у Хэдли. Доктор откинулся на спинку кресла и утонул в полумраке, только отсвет газовой горелки падал на его лицо. Задумчиво хмыкнув, доктор кивнул и продолжил: – С вашего разрешения, я пойду своим извилистым путем и начну с конца, чтобы обратить ваше внимание на кое-какие моменты. Позвольте начать с аналогии.

Предположим, Каррутерс обвиняется в убийстве своей бабушки из Айлингтона, которое произошло между одиннадцатью часами вечера и полночью. Вы, Хэдли, я и сэр Герберт собираемся вместе, чтобы выдумать ему алиби на этот час между одиннадцатью и двенадцатью. Мы связываемся с управляющим отелем «Дорчестер» (этот мерзавец получает от нас жалованье) и его партнером. Мы связываемся с семью гостями и тремя посторонними людьми (это тоже наши иждивенцы), которых для нашего удобства мы назовем Д. Ллойд Джорджем, С. Болдуином и Н. Чемберленом[30] и которые в тот момент там ужинали. Все они клянутся, что Каррутерс находился в обеденном зале с одиннадцати до двенадцати, а в двенадцать ушел.

И теперь наш Каррутерс чист и невинен как младенец. Никого не волнует, где он находился после двенадцати, так как после этого он, понятное дело, никак не мог убить бабушку. И к тому же дорога от Парк-лейн до Айлингтона после полуночи заняла бы у него столько времени, что это лишь подтверждает его алиби. Таким образом, нам совершенно незачем рисковать, подкупая другого свидетеля, который засвидетельствовал бы, что Каррутерс оказался в «Савойе» в двенадцать пятнадцать и болтал там с управляющим. Если посмотреть со стороны, это самое подозрительное алиби. И если мы его выдумали, то для этого, вероятно, есть очень весомая причина.

То же самое и с мистером Маннерингом из нашего дела. Джефф доказал, что Маннеринг не покидал греко-американо-какой-то ресторан вплоть до без четверти одиннадцать, до того времени, когда в музей пробрался самозванец. Этого было вполне достаточно. Зачем тогда так тщательно выдумывать, что Маннеринг ездил на Принц-Риджент-корт с Агинопополосом, встречался с управляющим и заходил в квартиру с черного хода? Ответ витает в воздухе: ему было жизненно важно подкрепить утверждение Маннеринга, что он был в этой квартире той ночью.

Но почему это было настолько важно? Вам было начихать, как любит выражаться Хэдли, на сам тот факт, что он там был, главным образом вы стремились доказать, что он не входил в парадную дверь без двадцати одиннадцать. Вы даже не собирались давить на него в этом вопросе, вы, Хэдли, так ему и сказали, когда беседовали с ним в доме Уэйдов. И тем не менее вы должны были понять, что для Маннеринга факт пребывания в квартире, в то самое время или нет, представлял огромную важность, потому он и старался вас в этом убедить.

Если что и удивляет нас в его поведении, так это упорство, с которым он настаивал на том, что он таки там был. Он пихал вам этот факт под нос даже тогда, когда вы в нем не сомневались, с самой первой беседы с Каррутерсом и до скандала в кабинете сэра Герберта, во время которого он представил своих свидетелей. Естественно, он хотел, чтобы его история подтверждалась в мельчайших подробностях, но все это больше походит на странную навязчивую идею, не имеющую к самому преступлению никакого отношения. Так что же он, черт побери, делал на Принц-Риджент-корт, согласно его показаниям? Он поднялся по лестнице, обнаружил, что дверь в квартире Холмса открыта, заглянул туда и достал из кучи золы сложенную бумажку, незаконченное письмо, написанное Джерри Уэйдом…

Вот и весь секрет, господа. Он подобрал записку (как он утверждает), которую кто-то выронил из кармана. Он объяснил это лишь тогда, когда записка вывалилась из его собственного кармана в полицейском участке и ему потребовалось этот факт как-то объяснить.

Теперь мы знаем, что Маннеринг лжец. Мы знаем, что он не ходил на Принц-Риджент-корт вообще. Где он тогда на самом деле взял эту записку и почему ему было так необходимо во все горло кричать о том, что он нашел ее в квартире? Если принять во внимание тот факт, что записка с одной стороны была выпачкана углем, становится ясно, что нашел он ее на месте преступления. Пытаясь объяснить следы угольной пыли на записке, Маннеринг совершил непростительную ошибку, выдумав, что он нашел этот листок в квартире Холмса возле камина. Каррутерс бывал в этой квартире, он заходил в комнаты и ни в одной из них не обнаружил ни камина, ни дров, ни угля. Вы, друзья мои, должны бы знать, что эти съемные квартиры отапливаются электрическими обогревателями, позором для всей человеческой цивилизации.

Боюсь, что вы уделили недостаточно внимания этой записочке: «Дорогой Г., непременно нужен труп – настоящий труп», просто потому, что она имела отношение к какой-то проделке. Смысл проделки вам объяснили, и вы забыли о записке. Но не в этом состоит вся ее важность для дела. Ее содержание не имеет никакого значения, в отличие от обстоятельств ее обнаружения. Важно не то, что Джерри Уэйд писал студенту-медику с просьбой раздобыть ему труп, а то, что записку выронили возле камина, которого в квартире Холмса никогда не было. Вернее сказать, ее выронили возле трупа в подвале Музея Уэйда. Этот факт проливает свет на многие странности. Он объясняет, почему Джеффри Уэйд с такой яростью оборонял от вас Маннеринга, ведь на самом деле он выгораживал собственного сына. Я думаю, это объясняет даже тот чек в двадцать тысяч фунтов, который обеспечил Маннерингу новые захватывающие приключения на Востоке.

Со свойственным мне фирменным упрямством, как его называет Хэдли, вначале я изложил вам концовку. Пока вся эта история раскручивалась, мне казалось вполне очевидным, что Джерри Уэйд убил Пендерела…

Вы упоминали двоих главных подозреваемых. Вы говорили, что Мириам Уэйд абсолютно точно была единственной, кто спускался в подвал, и что нет никакого иного способа зайти туда, кроме как через подвальную дверь. Из этого следует, что убийцей была либо Мириам, либо тот, кто влез в подвал через окно. А как насчет пресловутого лифта? Может, все дело в моей нелюбви к лестницам, однако же этот лифт просто засел у меня в мозгу. Куда в этом деле ни глянь, натыкаешься на лифт. Он скрипит и трещит своими механизмами у меня в голове. И первое, что мы слышим об этом лифте, – это то, что он сломан.

В ночь убийства Каррутерс слышал об этом от Пруэна, когда вошел в кабинет и обнаружил следы развеселых приключений Иллингворта в лифте. Пруэн, кстати говоря, по этому поводу сделал одно заявление (среди всех прочих), которое должно было привлечь ваше внимание. Пруэн сказал, что, по словам старика, кто-то специально вывел лифт из строя из-за того, что мистер Уэйд был неосторожен и несколько раз лифт чуть было не отрубил ему голову.

Я спросил себя, кто бы мог повредить эту штуковину? Что ж, Джерри Уэйд, судя по тому, что старик рассказывал Армстронгу, был инженером-электротехником…

Хочу, чтобы вы внимательно взглянули на этот лифт и на историю событий, в которых он был задействован вечером в пятницу. Рассказ Иллингворта в этом плане весьма познавателен. Думаю, я начал пристально следить за Джерри с того момента, как Иллингворт оказался в музее. Это было в десять тридцать пять, когда Мириам выходила из подвала. Она спустилась туда во второй раз, увидела, что подвал точно пуст, решила, что Пендерел ушел, и побежала обратно наверх. Столкнувшись с ней, Иллингворт свернул в кабинет хранителя. Дверь распахивается, из кабинета вылетает нервный Джерри Уэйд в фальшивых бакенбардах и говорит Иллингворту, чтобы тот не тратил времени на пустую болтовню.

Тут возникает еще одно обстоятельство, на которое вы не обратили должного внимания. Иллингворт обрушил нам на голову целый ушат подробностей о кабинете хранителя и об этом лифте. Дверь, как неоднократно повторялось, была обшита сталью, ни один звук не просочился бы через нее наружу. Дверцы лифта были настолько толстыми, что запертый внутри Иллингворт не мог слышать, о чем Джерри с Холмсом говорили в кабинете. Любые разговоры, которые имели место в главном зале, можно было бы услышать в кабинете только в том случае, если бы двери лифта были открыты (согласны с этим?). Тогда звук проникал бы через вентиляционное отверстие в шахте лифта, а в противном случае ни слова не было бы слышно.

Войдя в музей, Иллингворт разговаривал с Пруэном в дальнем конце главного зала, затем он беседовал с Бакстером все еще на значительном расстоянии от кабинета. Тогда каким образом Джерри Уэйд услышал его? Вернее сказать, каким образом Джерри Уэйд, находясь в звуконепроницаемой запертой комнате, узнал, что кто-то явился? Вот мы и приходим к не такому уж и удивительному выводу, что он, должно быть, находился в лифте. Иначе такой трюк не проделать. Скорее всего, в этом лифте он стоял на ящике и выглядывал наружу.

Начнем с того, что это весьма подозрительно. Поскольку, войдя в кабинет хранителя, Иллингворт заметил (он упоминал об этом, когда описывал свои размышления о побеге), что дверцы лифта были закрыты и на них висела табличка с надписью: «НЕ РАБОТАЕТ». Если Джерри заходил в лифт, зачем было это скрывать? Но Господь Всемогущий, друзья мои! Он пошел еще дальше, чтобы уничтожить все следы. Совершим же грандиозный прыжок в следующий день и послушаем, что нам скажет о лифте дактилоскопист, пришедший убедиться, что старик Иллингворт в самом деле сидел внутри. Иллингворт в лифте был, его отпечатки найдены. Странно не это обстоятельство. Странно то, что никаких других отпечатков не удалось отыскать.

Никаких других отпечатков. Хм… Джерри должен был побывать в лифте, он должен был хоть к чему-нибудь прикоснуться, но нигде не было и следа этого. Такое возможно только в том случае, если аккуратно стереть отпечатки пальцев. А для чего ему было стирать отпечатки? Для чего было скрывать тот факт, что он заходил в лифт? Ответ вам подскажет записка, начинающаяся со слов: «Дорогой Г., непременно нужен труп – настоящий труп», которую Джерри Уэйд обронил в подвале во время убийства Пендерела.

Видите ли, мне совершенно не понравилось то, как он вел себя той ночью. Мне не понравилось то, с какой готовностью он принял доктора Иллингворта за актера из агентства. Я сказал себе: во всем мире, наверное, не найдется такого человека, который, полчаса проговорив с доктором Иллингвортом, не усомнился бы в том, что он явился из театрального агентства. Джерри Уэйд не настолько простодушен. Он притворился, что поверил в то, что Иллингворт присланный из агентства актер, он закатил для него личное представление, поскольку это ему было необходимо для спасения собственной шкуры. Благодаря этому наружу не просочилось ни единого намека на то, что настоящий актер убит и лежит в подвале, о чем Джерри Уэйду было хорошо известно. Признаю, этот артист-любитель устроил для Иллингворта неплохой спектакль, и это после того, как он заколол профессионального актера.

Хэдли, наложите теперь свою концепцию убийства на мою, и тогда вы увидите, что их контур совпадает именно так. Попытаюсь обвести его по-своему. Ведь у нас имеется еще одна серьезная зацепка, и она кроется в том обрывке разговора между Джеффом Уэйдом и Иллингвортом, который вы подслушали в понедельник, когда эти двое спускались в подвал, где впоследствии Джефф и уничтожил отпечаток пальца на зеркале…

Хэдли вскочил со стула и уставился на Фелла, указав на него пальцем с противоположного конца стола.

– Имеете в виду, – сказал он, – то, что Иллингворт повторял старику? Он говорил что-то вроде: «Но если какой-то мерзавец и в самом деле стащил перчатки с вашего стола», на что Джефф ответил: «И отвертку».

Фелл кивнул в ответ:

– Пу-пу-пу. Именно это, мальчик мой. Кто-то украл перчатки и отвертку со стола Джеффа наверху. О чем это нам говорит? Наша блуждающая мысль приводит нас прямиком к тому самому сломанному лифту, который кто-то злонамеренно вывел из строя…

С десяти восемнадцати, когда ушли Мириам с Харриет, и до без двадцати пяти одиннадцать Джерри Уэйд находился в кабинете хранителя совершенно один. Его оставили в одиночестве более чем на пятнадцать минут. Он прикреплял к лицу бакенбарды, не такое уж это и долгое дело, поскольку Харриет заявляет, что к тому моменту, когда она и Мириам оставили его, работа была почти закончена. Тут Мириам выходит и говорит, что она принесет ему… Что? Одну из отцовских курток из подвала, для того чтобы завершить образ. Я вам скажу, что ему тут же пришло на ум, Хэдли, скажу с такой уверенностью, будто сам это наблюдал. «Фу, хорошо, что старик уехал. Хоть не попытается в очередной раз убиться в этом лифте. Ребятам наверху скоро понадобится спустить сундук, облегчу им задачу, раз уж он нам так нужен. Починю лифт, это секундное дело, ведь я же сам его и сломал». Он берет у старика со стола отвертку и пару перчаток на тот случай, если откуда-нибудь потечет смазка. Затем заходит в лифт. «Готово! Просто идеально. Дай-ка испробую его. Куда бы поехать? А, черт, скатаюсь в подвал, как раз возьму там куртку…»

Он спускается и выходит из лифта в отгороженной части подвала, где и располагается мастерская старика. И тут он слышит голоса.

Это Мириам, которая, прихватив усы и кинжал, пришла на встречу с Маннерингом. Но вместо него она наткнулась на Пендерела. И Джерри, скрывшись там в темноте, слышит всю эту историю…

Вы видели, как маска цинизма съезжает с лица этого парня, Хэдли, вы видели это несколько раз. Мы слышали, как его распекают за то, что он ни на что не годится, эти ужасные голоса, причиняющие боль: «А ты помолчи, гном-переросток!» Мы слышали и то, как он сам унижает себя, страдая оттого, что он всего лишь «старый добрый Джерри», который никому не способен дать отпор. Однако вы также видели и его лицо в тот момент, когда объявили, что не станете придавать огласке информацию о ребенке Мириам. Этот славненький добренький гоблин мог обернуться чудовищем и наброситься из темноты. И он набросился из темноты. На Пендерела…

Крича, чтобы Пендерел убирался, Мириам взбежала по лестнице. А Пендерел, более-менее довольный, стал ждать, задаваясь вопросом, что делать дальше. В этот момент из-за дощатой перегородки появился Джерри. Так и вижу, как разворачивалась эта сцена при свете качающейся под потолком лампочки. Вот он, кинжал, лежит на полу. Может, Джерри сказал что-то типа: «Будь ты проклят», и этот бесполезный братец провернул кровавое дело с таким же проворством, с каким затем пустился разыгрывать спектакль перед Иллингвортом, чтобы обеспечить себе алиби. Удар кинжала мог по чистой случайности поразить сердце жертвы, либо Джерри успел нахвататься соответствующих знаний от своего друга Рэнделла. Подозреваю, это все-таки была случайность. Тем не менее Пендерел падает замертво, точно как Гарун аль-Рашид. «Надо убрать тело, вдруг кто-нибудь спустится сюда. Запихаю его в угольный бак». Думаете, у него бы силенок не хватило? А как он сумел затолкать в лифт Иллингворта, высокого и тяжелого мужчину? Но что там со временем? Десять тридцать! «Надо убираться отсюда…»

Он возвращается в мастерскую и прячет перчатки с отверткой. «Надо ехать наверх и обставить все так, будто лифт все еще сломан». Джерри поднимается на лифте и начинает стирать отпечатки пальцев в кабине. Постарался он, должно быть, на славу, затем вновь выводит лифт из строя. Пока он этим занимается, из главного зала до него доносятся голоса. Встав на ящик в кабине лифта, он смог еще и выглянуть наружу. Иллингворт. Кто это, черт возьми, такой? Джерри понятия не имеет, но решает, что лучше прикинется, будто принял его за актера из агентства. Он закрывает створки лифта, выходит из кабинета и с неожиданным хладнокровием встречает Иллингворта в дверях через две минуты после того, как он…

Доктор Фелл с присвистом затянулся своей нераскуренной трубкой.

– Ну а что там внизу? Маннеринг все видел через окно. Он видел, как Мириам спустилась во второй раз, сразу после того, как из подвала ушел Джерри, он видел и то, как она поднялась обратно…

О чем в этот момент думал Маннеринг? Вот так так! Брат совершил убийство, но подозрения, скорее всего, падут на сестру. Вы можете по-своему истолковать мотив Маннеринга, я же вижу это следующим образом. Совершив одно героическое деяние, а именно сыграв этой ночью опасную роль этакого олуха, он может положить конец всяческим насмешкам и поставить братца, который все время издевался над ним, в весьма щекотливое положение: лишь благодаря ловкости и отваге Маннеринга брат с сестрой не попадутся на убийстве. Так проявило себя неугомонное тщеславие Маннеринга. Съели? Он всех заставит признать, какой неоценимый поступок совершил. А затем он сказал бы Мириам: «Видишь? Я все тебе доказал, а теперь прощай». Помните историю о парне, который прыгнул на арену ко льву, чтобы поднять оброненную девушкой перчатку, и все это лишь для того, чтобы после бросить ей эту перчатку в лицо? Маннеринг воображал себя в подобном положении, под гром оваций и в ослепительном свете софитов. Он бы этим прославился. И вот Маннеринг сделал то, что, как вы уже рассказывали, он и сделал. Он подобрал с пола возле угольного бака записку, которая выпала там из кармана Джерри, и эта проклятая записка была последним доказательством того, что Джерри совершил убийство.

Разумеется, после Маннеринг перепугался. И тут на помощь пришел старик Джефф. Я так думаю, потому-то благодарный отец и выписал ему чек на двадцать тысяч фунтов. Концовка остается загадкой. Был ли Маннеринг галантным благородным рыцарем, хотя на подвиг его вдохновило чистое тщеславие, или же, в сущности, он был таким же последовательным негодяем, как и сам Пендерел? Не имею понятия, и я не знаю, сумеет ли он до последнего дня своей жизни, поднимаясь на самую высокую вершину Гималаев или переплывая Геллеспонт, преследуемый акулами, познать самого себя. Он останется тем единственным мудрецом, который способен поведать нам о том, что может быть на уме у такого парня, как Маннеринг. И эту последнюю загадку мы не сумеем разгадать.

Серое небо за окнами понемногу прояснялось. Доктор Фелл поднялся из-за стола в гробовой тишине, прошагал к окну и открыл его, чтобы вдохнуть прохладный утренний воздух.

– Разумеется, сейчас уже нет никаких доказательств, – внезапно произнес Хэдли.

– Конечно нет, – бодро отозвался доктор Фелл. – В противном случае я не стал бы все это вам рассказывать. Не хочу, чтобы вы арестовали этого парнишку. Шума и гама и без того было довольно. Если хотите, можете припугнуть Джеффа Уэйда, но приведу поговорку, от которой меня и самого подташнивает: позвольте голубку, вылетевшему из последней шкатулки под выстрел фокусника, принести в клюве оливковую ветвь и успокоить вашу совесть.

Все они переглянулись, и Хэдли неожиданно разразился хохотом.

– Пойдет, – согласился сэр Герберт, почесав затылок. – Молчу как рыба.

– Бог свидетель, я тоже, сэр, – отозвался Каррутерс.

С сияющей улыбкой на лице доктор Фелл обернулся и подошел к газовой горелке у камина.

– Вы все будете задаваться вопросом, а прав ли я, – сказал он им, – и… только между нами, и я тоже. Однако уж больно долго у нас кипит чайник.

Он выключил газ. Раздался резкий хлопок, и чайник прекратил шипеть. И все они, успевшие изрядно проголодаться, приготовились завтракать.

Примечания

1

У. Шекспир. Макбет. Акт III. Сцена 4. Перевод Б. Пастернака. – Здесь и далее примеч. перев., если не указано иное.

2

Строка из стихотворения английского поэта Томаса Гуда (1799–1845) «Сон Юджина Арама, убийцы».

3

Ч. Диккенс. Посмертные записки Пиквикского клуба. Гл. 34.

4

Темпл-Бар – главный церемониальный вход в лондонский Сити, на въезд в который король или королева должны по традиции испрашивать разрешение у лорд-мэра Лондона.

5

Роберт Пиль (1788–1850) – британский государственный деятель, основатель столичной полицейской службы; от его имени происходит английское прозвание полицейских «бобби» (изначально «пилеры»).

6

Реплика из пьесы «Ричард III» У. Шекспира, адаптированной для театра английским актером и драматургом Колли Сиббером (1671–1757) (The Tragical History of King Richard III. As it is Acted at the Theatre Royal (London, [1700])).

7

«Кто есть кто» – свод справочных материалов, содержащий краткую биографическую информацию о выдающихся людях страны, издаваемый в Великобритании с 1849 года.

8

Генри Ирвинг (1838–1905) – британский актер, прославившийся исполнением ролей шекспировского репертуара.

9

Чарльз Лоутон (1899–1962) – британский и американский актер.

10

Уоллес Бири (1885–1949) – американский актер театра и кино.

11

Джордж Арлисс (1868–1946) – британский актер и сценарист.

12

Кларк Гейбл (1901–1960) – американский киноактер.

13

Одно из важнейших сражений англо-шотландских войн XIII–XIV веков, в котором шотландцы под предводительством Роберта Брюса разгромили англичан, обеспечив восстановление независимости Шотландии.

14

Уильям Уоллес (1270–1305) – шотландский патриот, предводитель восстания против английского короля Эдуарда I.

15

Строки из стихотворения Роберта Бёрнса «Брюс – шотландцам». Перевод С. Я. Маршака.

16

Семинолы – племя коренных американцев, проживающих во Флориде и на территории Оклахомы. Они называют себя «непокоренным народом», так как не подписали формального мира с властями США.

17

Строки из стихотворения Джорджа Вашингтона Паттена (1808–1882) «Ответ семинолов».

18

Сюрте – разговорное название французской сыскной полиции.

19

Дживс – герой цикла комических романов П. Г. Вудхауза, камердинер, отвечающий традиционным представлениям об идеальном английском слуге.

20

Слова из «Энеиды» Вергилия (I: 203), превратившиеся в пословицу: «Forsan et haec olim meminisse iuvabit» («Может быть, и это когда-нибудь будет приятно вспомнить»). Часто начало фразы «может быть, и» (forsan et), опускают, как в данном случае.

21

Non sequitur (лат. «не следует») – термин, обозначающий логическую ошибку.

22

Существует легенда о том, что таким образом Веллингтон ответил шантажисту. При этом никто так и не узнал, в чем состоял компромат на герцога.

23

Барнум и Бейли Ринглинги, братья – владельцы американского цирка, в труппе которого к началу 1882 года было занято 370 артистов, в зверинце содержались 20 слонов, 338 лошадей, 14 верблюдов, множество зебр, львов, леопардов, гиен и крупных змей.

24

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи; на протяжении последнего десятилетия своей жизни он работал над пятитомной «Историей Англии».

25

«Селфридж» – сеть элитных универмагов в Великобритании, основанная Гарри Гордоном Селфриджем в 1908 году.

26

Майкл Арлен (1895–1956) – английский писатель армянского происхождения.

27

«Do you know John Peel?» – знаменитая английская охотничья песня, написанная Джоном Вудкоком Грейвсом примерно в 1824 году в честь его друга Джона Пила, охотника на лис.

28

Допрос, при проведении которого используется физическое, эмоциональное или психологическое давление.

29

Отсылка к книге Фрэнсиса Бэкона «Опыты, или Наставления нравственные и политические» (1597): «„Что есть истина?“ – спросил насмешливо Пилат и не стал дожидаться ответа».

30

Д. Ллойд Джордж, С. Болдуин, Н. Чемберлен – бывшие премьер-министры Великобритании.

Content

Джон Диксон Карр
Дело «Тысячи и одной ночи»

Пролог

Часть первая Ирландец в арабской ночи: свидетельство детектива-инспектора Джона Каррутерса

Глава первая Исчезающие бакенбарды

Глава вторая Женушка Гарун аль-Рашида

Глава третья Труп в музее

Глава четвертая Непременно нужен труп

Глава пятая Ключ от витрины, где был кинжал

Глава шестая Неразлучники

Глава седьмая Полицейский, пнувший свой шлем

Глава восьмая Пустота в саркофаге Зубейды

Часть вторая Англичанин в арабской ночи: свидетельство сэра Герберта Армстронга, помощника комиссара полиции

Глава девятая У бронзовых дверей: как доктор Иллингворт Али-Бабу играл

Глава десятая Чудеса ночи: как доктор Иллингворт Аладдина играл

Глава одиннадцатая Ужасный мистер Гейбл: как доктор Иллингворт Уильяма Уоллеса играл

Глава двенадцатая Вид из лифта: как доктор Иллингворт дьявола играл

Глава тринадцатая Одиннадцать пунктов

Глава четырнадцатая Секрет поваренной книги

Глава пятнадцатая Иракская тайна

Глава шестнадцатая Первое появление актера

Глава семнадцатая Одиннадцать пунктов, одиннадцать подозреваемых

Часть третья Шотландец в арабской ночи: свидетельство суперинтенданта Дэвида Хэдли

Глава восемнадцатая Покров сорван с ночи, но не с убийцы

Глава девятнадцатая Тот, кто украл кинжал

Глава двадцатая Ключ в форме стрелы

Глава двадцать первая Отпечаток на зеркале

Глава двадцать вторая Зачем Мириам Уэйд спускалась в подвал

Глава двадцать третья Коронное дело

Глава двадцать четвертая Алиби

Эпилог

Примечания