Джон Диксон Карр

Не будите мертвеца

Иностранная литература. Классика детектива

John Dickson Carr

TO WAKE THE DEAD

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1938

Published by arrangement with David Higham Associates Limited

and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. А. Королева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Глава первая

Украденный завтрак

В то промозглое январское утро, вскоре после рассвета, Кристофер Кент стоял на улице Пикадилли и трясся от холода. Воздух был такой серый, словно его выкрасили краской. До площади Пикадилли оставалась всего дюжина ярдов, и часы «Гиннесса» подсказали Кенту, что сейчас двадцать минут восьмого. По замершей площади двигалось только одно такси, мотор которого отчетливо постукивал: такси обогнуло островок со статуей Антероса[1] и, рыча, укатило по тихой Риджент-стрит. Пронизывающий ветер задул с востока, встряхивая сырой воздух, как встряхивают ковер. Кристофер Кент заметил внезапно промелькнувшую снежинку, потом еще одну. Он поглядел на них с неприязнью, но без особенного удивления.

В банке на углу он мог бы обналичить чек на любую сумму. И все же в кармане у него не было ни пенни, и вряд ли в ближайшие двадцать четыре часа ему удастся разжиться деньгами. В том-то и беда! А он не ел со вчерашнего утра, и желудок сводило от голода.

Какое-то шестое чувство привело его к дверям отеля «Королевский багрянец». Он так и манил к себе. Через сутки – если точнее, в десять утра первого февраля – Кент войдет в этот отель, чтобы, как и было условлено, встретиться с Дэном Рипером. И тогда вся эта история с пари окажется в прошлом. Какое же это будет удовольствие – выиграть у Дэна, однако в данный момент из-за голода и дурноты преждевременная радость Кента сменилась пасмурной злостью. Как обычно и бывает, к данной ситуации привела цепь событий самых несуразных. Кристофер Кент был сыном ныне покойного владельца «Южноафриканских элей Кента». Он вырос в Южной Африке и успел побывать почти во всех странах мира, кроме исторический родины: Англии он не видел с тех пор, как его увезли оттуда в двухлетнем возрасте. Посетить ее вечно что-нибудь мешало. Производство требовало внимания, хотя в настоящее время ему было уже лень им заниматься, кроме разве что дегустаций. У него имелись другие интересы. Усвоив здоровые принципы отца, он разделял все его убеждения, кроме горячей приверженности бизнесу, и рано ощутил вкус к беллетристике. Лет в двадцать пять он начал писать сам и вкалывал как кафр на рудниках, чтобы добиться признания. Но Дэн Рипер этого не одобрял.

Стоя на неприветливой лондонской мостовой, Кент припомнил чудесный денек тремя месяцами раньше, когда он лежал на пляже в Дурбане с заиндевевшим бокалом в руке и слушал рокот прибоя. Как обычно, он спорил с Дэном. Ему вспомнился густой, с красноватым оттенком загар Дэна, его рубленые жесты, его неизменная самоуверенность. В свои пятьдесят Дэн добился успеха в этой стране молодых и входил в число тех, кто превратил Йоханнесбург в новый Чикаго. Хотя Дэн был почти на двадцать лет старше Кента, они давно дружили и обожали спорить по поводу достоинств или недостатков всего на свете. Дэн был депутатом Национальной ассамблеи и делал все, чтобы стать влиятельной фигурой в политике. И в тот момент он (тоже как и обычно) вещал безапелляционным тоном.

– У меня нет времени читать романы, – заявил Дэн (как обычно). – Жизнеописания, история – это да. Это мое. Это все настоящее. Мне нужно, чтобы овчинка стоила выделки. А насчет всего остального я прямо как старая миссис Паттерсон: «Какая в том польза? Все это глупые враки». Но если уж приходится печатать романы, то они хотя бы должны основываться на практическом опыте – на настоящем знании жизни, – например, таком, как мой. Мне иногда кажется, я и сам мог бы…

– Ага, – сказал Кент. – Как же, знаю. Сдается мне, все это я уже где-то слышал. Чепуха! Писательство – это ремесло, такое же, как и остальные добрые ремесла, и ему нужно учиться. Что же касается этого твоего проклятого жизненного опыта…

– Ты же не станешь отрицать, что без него никак?

– Не знаю, – честно признался тогда Кент. Он вспомнил, как в тот момент изучал оттенки синего океана и синего неба сквозь стекло бокала. – Когда я читаю биографии писателей, которые печатают на книгах, меня всегда поражает одно. Невероятно, насколько все они похожи. В девяти случаях из десяти ты прочтешь: «Мистер Бланк за свою полную приключений жизнь успел поработать лесорубом, пастухом на ранчо, репортером, шахтером и барменом; проехал всю Канаду, какое-то время…» и так далее. Сколько литераторов перебывали пастухами на канадских ранчо – уму непостижимо. Если меня когда-нибудь попросят написать свою биографию, я разрушу этот стереотип. Вот что я напишу: «Я никогда не был лесорубом, пастухом на ранчо, репортером, шахтером или барменом; на самом деле я не работал в жизни ни единого дня, пока не начал писать».

Это задело Дэна за живое.

– Знаю, что не работал, – мрачно отозвался он. – У тебя вечно денег куры не клюют. Да ты и не выдержал бы ни единого рабочего дня. Ты бы сдох.

С этого момента спор, подогретый «Джоном Коллинзом» – или двумя, приобрел более острый и практичный характер, и в итоге Дэн распалился окончательно.

– Ставлю тысячу фунтов, – воскликнул Дэн, который всегда был романтиком в душе, – на то, что ты не выдержишь испытаний, которые выпали на мою долю! Слушай, а это идея! Ты не сможешь выехать из Йоханнесбурга без пенни в кармане, не сможешь добыть денег, чтобы добраться до побережья – Дурбан, Кейптаун, Порт-Элизабет, выбирай, что твоей душе угодно, – не сможешь наняться на корабль, чтобы отработать проезд до Англии и явиться на встречу со мной в условленный день и час, скажем через два с половиной месяца, считая с этого момента. Я имею в виду, не обналичивая чеков и не используя свое имя, чтобы получить помощь. Дудки!

Кент не сказал ему, что подобная идея в литературе вовсе не нова. Однако она его заинтересовала.

– Я ведь могу и поймать тебя на слове, – сказал он.

Дэн поглядел на него с подозрением – он всегда и во всем искал подвох.

– Ты сейчас серьезно? Имей в виду, если ты пойдешь на это – или хотя бы попытаешься, – то не прогадаешь. Ты узнаешь, что такое Жизнь с большой буквы. А еще разживешься богатейшим материалом для настоящих книг вместо дурацких историй о мастерах шпионажа и разных там убийцах. Только ты вряд ли согласишься. Уже завтра утром передумаешь.

– Да чтоб тебя разразило! Я еще как серьезно.

– Ну-ну! – сказал Дэн, хмыкнув в свой бокал. – Прекрасно! – Он воздел толстый палец. – В начале января мне надо быть в Англии по делам. Со мной поедет Мелитта, твой кузен Род с Дженни, а еще, вероятно, Франсин и Харви. – (Дэн всегда путешествовал как император, со свитой из друзей.) – Сначала мы поедем в Суссекс, в деревенский дом Гэя. Но утром первого февраля уже точно будем в Лондоне. Как думаешь, сумеешь проделать весь этот путь и встретиться со мной в номере отеля «Королевский багрянец» в десять утра первого числа? Подумай хорошенько, мой мальчик. Тысяча фунтов, без дураков – даже ты не откажешься.

Еще две снежинки закружились в воздухе, но их тут же унесло порывом колючего ветра. Кент оглядел Пикадилли, мысленно потуже затягивая пояс. Итак, у него получилось. Он победил или, во всяком случае, победит через двадцать четыре часа, если сумеет продержаться. А в целом у него сложилось впечатление, что почти все из уверенно предсказанного Дэном оказалось неправдой.

Жизненный опыт? Материал для книг? В данный миг он не знал, смеяться ему или браниться. Ничего из того, что он пережил, даже близко не походило на приключение. Может, самому Дэну, отправившемуся после Великой войны[2] в Южную Африку на судне для перевозки скота, и привиделось в том удивительное приключение или некий мистический опыт, впрочем Кент сомневался. В гробу он видел подобные увеселения. Не было там ничего, кроме скуки и работы, работы на износ, от которой – не будь он таким крепким парнем – он сломался бы еще в первые две недели. Ему помогало врожденное упрямство. А о человеческой природе он узнал бы ровно столько же, если бы прожил все это время в меблированных комнатах в Йоханнесбурге, и приключений там было бы не меньше.

Однако же он на месте. Почти неделю назад он сошел с борта «Вольпара» в Тилбери с жалованьем помощника кочегара в кармане, которое спустил в грандиозной попойке с двумя товарищами по команде. Возможно, со временем, когда события обрастут байками и анекдотами, они все же начнут восприниматься как приключение в дальних морях. Но в данный момент он сознавал только, что адски голоден.

Кент подошел чуть ближе к великолепным вращающимся дверям отеля, который белой башней возносился над Пикадилли. Он видел, как уборщицы в вестибюле домывают мраморный пол; ковры беззвучно раскатывались, ложась на место, и тишину раннего утра нарушало только эхо шагов.

«Королевский багрянец» был респектабельным, но не самым дорогим заведением. Дэн Рипер всегда останавливался здесь, впрочем он обычно снимал сразу пол-этажа и в итоге платил как за «Савой». Но, как объяснял Дэн, это дело принципа: никогда не позволяй дорогим гостиницам драть с тебя плату за одно только имя. Кроме того, управляющим здесь был свой, выходец из Южной Африки и его друг. В год коронации[3] они пристроили верхний этаж, который, как обещалось, должен был стать новым словом в представлении о роскоши, что тоже прельстило Дэна.

Кристофер Кент подошел еще ближе. За стеклянными дверями было тепло, тепло и дремотно, и там можно отдохнуть в удобном кресле, пусть и с пустым животом. Заглядывая в вестибюль, он сознавал, что испытывает беспричинную обиду на Дэна – Дэна, великодушного père de famille[4], только без всякой семьи, Дэна, который с радостью пошел бы на любые хлопоты, лишь бы сэкономить при сделке лишний фартинг. Прямо сейчас Дэн наверняка еще лежит в постели в доме Гэя в Суссексе, уютно зарывшись в одеяло. Но уже скоро он будет здесь, со всей своей свитой из друзей и помощников. Кент мысленно перечислил их. Мелитта, жена Дэна. Франсин Форбс, его племянница. Родни Кент, кузен Кристофера, со своей женой Дженни. Родни был политическим консультантом Дэна. Харви Рейберн, большой друг семьи, скорее всего, тоже приедет. И через день все они окажутся в Лондоне…

Теперь уже живот свело настоящей судорогой. Кент и не подозревал, что можно быть настолько голодным.

Краем глаза он заметил что-то белое, на этот раз слишком крупное для снежинки. Оно планировало с неба, задело его плечо, и он непроизвольно протянул руку. Оказалось, это небольшая, сложенная пополам карточка, такие выдают, когда заселяешься в гостиничный номер. На ней красными буквами было написано:

Отель «Королевский багрянец»

Дата: 30 января, 1937

Номер: 707

Регистрация: 21/6 (двухместный)

В стоимость входит номер с ванной и завтраком. Отель не несет ответственности за сохранность ценных вещей, не сданных на хранение в сейф управляющего.

«Номер с ванной и завтраком…» Кент уставился на карточку: сначала ему показалось, из этого можно извлечь отличный сюжет, но затем он с робким изумлением понял, что этому клочку бумаги можно найти практическое применение.

Он вспомнил, как устроена эта система. Заходишь в обеденный зал, называешь свой номер либо официанту, либо служащему, который сидит при входе с журналом. Затем тебе подают завтрак. Если он смело войдет и уверенно назовет свой номер, то сможет неплохо позавтракать, после чего выйдет оттуда и скроется в неизвестном направлении. Почему бы нет? Откуда им знать, что он не живет в этом номере? Сейчас только половина восьмого. Вряд ли настоящий постоялец спустится так рано, да и все равно дело стоило того, чтобы рискнуть.

Эта мысль пришлась ему по душе. Хотя он оставил в ломбардах почти все свои пожитки и нуждался в услугах парикмахера, костюм на нем был по-прежнему приличный, а побрился он накануне вечером. Кент протиснулся сквозь вращающиеся двери в вестибюль, на ходу снимая пальто и шляпу.

Это была довольно безобидная форма мошенничества, однако Кент внезапно понял, что еще никогда в жизни не чувствовал себя таким виноватым. Пустой желудок не прибавляет уверенности в себе, и потому ему казалось, что все вокруг приглядываются к нему или даже читают его мысли. Пришлось взять себя в руки, чтобы не пронестись через вестибюль так, словно он спасается от погони. Но похоже, поглядел на него только портье за стойкой – в аккуратной темно-синей униформе, принятой во всех гостиницах того же класса, что и «Королевский багрянец». Кент непринужденно миновал вестибюль, затем уставленную пальмами зону отдыха и вошел в просторный ресторан, который только что начал пробуждаться ото сна.

Кент с облегчением отметил, что за столиками уже сидят люди. Если бы он оказался здесь первым, то, зная о своем мошенничестве, наверное, задал бы стрекача. Он и так едва не удрал при виде такого количества официантов. Но все же постарался двигаться с холодной уверенностью. Затем старший официант поклонился ему, и деваться уже было некуда.

Впоследствии он признавался, что сердце у него колотилось где-то в горле, когда официант выдвинул для него стул за отдельным столиком.

– Чего желаете, сэр?

– Яичницу с беконом, тосты и кофе. Побольше яичницы с беконом.

– Слушаю, сэр, – с живостью отозвался официант, выхватив блокнот. – Номер вашей комнаты?

– Семьсот семь.

Похоже, это не вызвало изумления. Официант записал все в блокнот, вырвал из-под копирки копию квитанции и поспешил прочь. Кент откинулся на спинку стула. По обеденному залу разливалось благостное тепло, от аромата кофе голова кружилась сильнее прежнего, но он чувствовал себя так, словно наконец-то нащупал твердую почву под ногами. Не успел он задуматься, не отнимут ли у него все это, как перед ним появилась тарелка с самой прекрасной, как ему показалось, яичницей и самым мясистым беконом в его жизни. Металлическая корзиночка с тостами и полированный кофейник добавили серебристого блеска и без того ярким краскам стола: желтая яичница и красно-коричневый бекон на сверкающем белизной фарфоре и скатерти являли собой редкий по красоте натюрморт, так и просившийся на полотно.

«Там, – думал он, глядя на яичницу, – там на башне, – пурпур, злато, – Гордо вились знамена…»[5]

– Что-нибудь еще? – спросил официант.

– «Мы бьемся до смерти, и пьем мы до дна, – бесшабашно процитировал Кент, – На беконе и яйцах процветает страна»[6]. Это все, спасибо.

Затем он набросился на еду. Сначала было трудно, потому что кишки, похоже, разжимались и сжимались, словно мехи гармошки, но понемногу умиротворяющее ощущение благодати охватывало его. Он лениво развалился на стуле, примирившись с миром и мечтая покурить. Однако вот этого делать не стоило. Он получил свой завтрак, а теперь надо было убираться, пока…

Тут он заметил двух официантов. Один из них только что вошел в обеденный зал, и оба они смотрели в его сторону и шушукались.

«Все-таки влип», – подумал Кент. Но чувствовал себя при этом вполне бодро.

Поднявшись из-за стола со всем достоинством, на какое был способен, Кент двинулся к выходу. За спинами официантов он разглядел какое-то гостиничное начальство в темно-синей униформе. Он догадался, чем это может грозить, еще до того, как человек в униформе выступил вперед и обратился к нему.

– Сэр, могу я попросить вас пройти со мной? – произнес служащий, как показалось, весьма зловещим тоном.

Кент сделал глубокий вдох. Значит, все – попался. Интересно, за подобные правонарушения сажают в тюрьму? Он мысленно увидел, как Дэн Рипер будет помирать со смеху (вместе с остальной компанией), если завтра утром узнает, что Кент загремел в кутузку за похищение завтрака или же моет посуду на гостиничной кухне, чтобы расплатиться. Он разозлился от этой мысли, однако выхода не было, если только не пуститься в бега – чего он делать не собирался. Он как мог степенно вышагивал рядом со служащим отеля, который провел его между кадок с пальмами к стойке портье. И этот полный достоинства дородный джентльмен с армейскими усами и выправкой выглядел вовсе не зловещим – он выглядел учтивым и встревоженным. Оглядевшись по сторонам, словно опасался чужих ушей, он доверительно обратился к Кенту.

– Мне ужасно неловко беспокоить вас, сэр, – начал он, – но я хотел спросить, не согласитесь ли вы любезно выручить нас? Вы ведь проживаете в семьсот седьмом номере?

– Да, все верно.

– Ага! Прекрасно, сэр, очень хорошо. Номер, в который вы заселились, – семьсот седьмой – был занят до вчерашнего дня, – портье с армейскими усами снова огляделся, – одной американкой, которая сегодня вечером отбывает домой на «Директории». Она позвонила нам вчера уже совсем поздно, и мы, разумеется, не захотели беспокоить вас и решили дождаться, пока вы проснетесь. Суть в том, сэр, что, уезжая из отеля, она оставила весьма ценный браслет, просто задвинула его в ящик бюро: по всей видимости, положила под бумагу, которой застелен ящик, после чего забыла о нем. Браслет очень дорог леди, как она пояснила, и она не хочет возвращаться домой без него. К сожалению, горничная, убирая номер к вашему прибытию, не заметила браслета – вы же понимаете, как такое могло случиться. Так вот, сэр, я сознаю, что мы причиняем вам неудобство, но если бы мы нашли браслет прямо сейчас, то смогли бы доставить его в Саутгемптон до отправки судна. Может быть, вы не откажетесь подняться со мной в номер и заглянуть в ящик бюро?

Кенту сделалось дурно.

– Боюсь, мне нужно спешить, – произнес он медленно. – Но я не вижу причин, почему бы вам самому не подняться и не заглянуть в ящик – или же горничной, или кому-то еще. Я совершенно не возражаю, а у вас ведь имеется универсальный ключ.

На лице портье отразилось явное сомнение.

– Да, но в этом-то и загвоздка, сэр, – заметил он, покачивая головой. – В сложившихся обстоятельствах…

– Каких еще обстоятельствах?

– Ваша половина сейчас спит, а на двери висит табличка: «Не беспокоить», – сообщил портье с обезоруживающей непосредственностью. – Вы же понимаете, мы вряд ли осмелимся…

– Моя половина?

– Ваша жена. Мы не имеем права будить гостей, когда они вывешивают такую табличку. Но я подумал, если бы вы зашли в номер и объяснили супруге…

Хотя в мозгу промелькнуло слово «спалился», Кент понял, что какая-то гипнотическая сила увлекает его по направлению к лифтам.

Глава вторая

Убийство

Как он осознал уже потом, выбор у него был невелик. На самом деле единственное, что он мог предпринять, – это решительно и быстро выйти из отеля, но такое действие его взбудораженной совести показалось признанием вины, за которым немедленно последовала бы погоня. Кроме того, теперь в его желудке покоился прекрасный завтрак, и Кент начал испытывать благодушный интерес к происходящему. А разворачивалось что-то похожее на сюжет одной из его собственных книг, и в нем пузырьками вскипало бурное веселье. Получается, ему придется вломиться в номер ни в чем не повинных супругов, которые сейчас спят наверху, и каким-то образом выйти оттуда с добычей. Приключения (мог бы сказать он Дэну Риперу) ждут тебя в четырех стенах, а не на открытых просторах.

Пока поднимались на лифте, портье завел светскую беседу:

– Как отдохнули ночью, сэр? Хорошо спали?

– Прекрасно.

– Надеюсь, вас не потревожили рабочие, которые монтируют второй лифт. Как вам известно, верхний этаж, где вы остановились, надстроен недавно, и мы очень им гордимся, но он не вполне завершен. Еще не закончена установка второго лифта. И работа идет в две смены, чтобы все было полностью готово к коронации. Ага, вот мы и на месте.

На седьмом этаже «Королевского багрянца» номеров было меньше, а сами номера – больше. Этаж состоял из четырех крыльев, но только крыло А (по правую руку, если выйти из действующего лифта) представляло для Кента некоторый интерес. Вниз отсюда вела широкая лестница, а через площадку от нее располагались бок о бок два лифта, и в шахте второго, залитой ярким светом, рабочие монтировали механизм.

Крыло А было весьма просторным и роскошным, хотя Кент предпочел бы чуть приглушить назойливые новомодные веяния, воплощенные в хроме, стекле и стенных росписях. Справа от лифтов широкий коридор уходил вдаль, прежде чем завернуть под прямым углом. Под ногами расстилался очень толстый серый ковер, а отделка стен наводила на мысль о курительной комнате или баре на борту океанского лайнера. На одной из стен был изображен в натуральную величину зрительный зал вокруг боксерского ринга, на другой – буквы многокрасочного алфавита, сошедшего с ума. Однако в приглушенном свете все это создавало ощущение покоя и уюта. Все было очень новым, еще не обжитым, и это буквально чувствовалось, словно запах краски.

Кент тревожился все сильнее по мере приближения к цели. Номер 707 находился в углу коридора, дверь была уже за поворотом, и ее не было видно от лифтов. Кент, шагавший немного впереди, первым заметил эту дверь. Перед ней стояли коричневые женские туфли – из какого они материала, он не смог определить или попросту не заметил. И на ручке двери болталась одна из тех картонных табличек, которые гласят: «Отдыхающие просят соблюдать тишину». Однако вовсе не это вынудило его замереть на месте, невольно заслонив табличку своим телом. Поверх надписи «Не беспокоить» виднелись небрежно выведенные красными чернилами буквы, прописные вперемежку с печатными, и они складывались в слово:

ПОКОЙНИЦА

Чувства Кента поразительным образом обострились. В конце этого отрезка коридора он увидел окно, а за окном – пожарную лестницу; он словно умудрился заметить с десяток деталей сразу. Он разглядел и кладовую для постельного белья в этом же конце коридора: внутри горел яркий свет и там работала горничная в сине-белой униформе. Однако все это заслоняло собой одно-единственное слово: «Покойница», которое беспомощно болталось на двери.

Но ведь если горничная уже проходила мимо двери, она должна была заметить это слово? Собственный голос прозвучал до ужаса странно, когда Кент выдавил из себя:

– Боюсь, при мне нет ключа.

(Стоит ли ему признаться во всем прямо сейчас или же дать деру?)

– О, ничего страшного, сэр, – заверил его портье на удивление непринужденным тоном. – Тут в паре шагов от нас горничная.

Он уже торопливо шагал по коридору, чтобы привести ее. Кристофер Кент остался стоять на месте, он ничего не предпринимал, потому что в голове было совершенно пусто. Но кое-что ему не нравилось. Он быстро протянул руку и развернул табличку, чтобы была видна ее изнаночная сторона (на которой значилась та же просьба не беспокоить, зато не было странной надписи, сделанной красными чернилами).

– Вот и мы, сэр, – произнес портье.

Ключ щелкнул в замке, и дверь приоткрылась на дюйм. Даже если бы портье не отступил тактично в сторону, Кент все равно мгновенно оказался бы перед дверью.

– Вы не могли бы подождать здесь минутку? – попросил он.

– Разумеется, сэр. Не торопитесь.

Стиснув зубы, Кент проскользнул внутрь и затворил за собой дверь – на ней был установлен автоматический замок, который сразу же защелкнулся.

В комнате было почти темно. Оба окна были занавешены тяжелыми кремовыми маркизами, опущенными до самого подоконника, – два размытых пятна во мраке. Ни одно из окон не открывали, поэтому в комнате было душно. У стены слева Кент с трудом различил очертания двух кроватей и тут же решил, что сейчас кто-нибудь сядет на одной из них и потребует ответа, какого лешего он здесь забыл. Однако не последовало ни малейшего движения, ни одно из стеганых покрывал не шевельнулось, и он увидел, что обе кровати пусты. Да, ничто не шевельнулось, кроме волос на голове, поскольку до него начало доходить, что табличка на двери, похоже, не обманывала.

Чуть дальше от входа в эту большую комнату он различил контур огромного дорожного сундука, который ставится на попа и открывается как книга. Этот сундук, развернутый к двери, был приоткрыт, и что-то лежало на полу между его створками. Поначалу Кент видел только темную массу, затем рассмотрел ногу в сером шелковом чулке, потом руку. Тело женщины лежало на боку с зажатой между створками сундука головой. Что-то белое частично закрывало ее плечо.

Многие, кого занимают подобные истории, часто спорят, что станет делать обычный человек с улицы, если обнаружит труп, рискуя навлечь на себя подозрения, – Кент и сам участвовал в подобных спорах. Он не сделал ничего. Более того, позже он прикинул, что провел в той комнате минуты три.

Прежде всего необходимо собраться с духом, подойти и посмотреть. Он неуверенно протянул руку, и справа от двери пальцы коснулись чего-то, заставив его отпрянуть. Там оказался небольшой столик, а на столике высокая стопка аккуратно сложенных банных полотенец.

Ему не пришло в голову включить свет или поднять маркизу. В кармане у него лежал коробок спичек, где еще оставалось штуки две-три. Он как можно тише приблизился к женщине, наклонился и быстро чиркнул спичкой. То, что это убийство, он не сомневался с самого начала. Хватило беглого взгляда, чтобы он так же быстро задул спичку и сглотнул комок в горле, подавляя тошноту, которая подкатывает раньше, чем успеваешь осознать.

Кент совершенно точно никогда в жизни не встречал эту женщину. По-видимому, она была молода, каштановые волосы коротко подстрижены – одна из немногих деталей, в которых он не сомневался. Она была полностью одета, в темно-сером, сшитом на заказ костюме и белой шелковой блузе, только вместо туфель на ней были мягкие черные тапочки с меховой отделкой. Очевидно, ее задушили – убийца, чтобы не оставить следов, обернул руки обычным скрученным полотенцем для лица, которое теперь свешивалось с плеча жертвы. Однако на достигнутом убийца не остановился. Лицо женщины было разбито или даже растоптано – несомненно, после смерти, потому что крови почти не было, несмотря на чудовищные повреждения. Тело успело остыть.

Кент прошелся по комнате. У окна стояло кресло, и он опустился на край, хотя интуитивно старался ничего не трогать. Он сказал самому себе, хладнокровно и почти вслух:

– Мальчик мой, ты здорово вляпался.

Он же сам заявил, что провел ночь в этой комнате, с женщиной, о существовании которой даже не подозревал. Если рассуждать здраво, у него есть способ доказать свою невиновность: его в итоге не посадят и не повесят. Эта женщина мертва уже несколько часов. А он провел ночь у кофейного ларька на набережной Виктории и сможет это подтвердить, потому что там собралась отличная компания, – алиби у него надежное.

Но это будет после. Если он не желает провести ближайший день или даже несколько в камере – не говоря уже о том, чтобы назвать свое настоящее имя, проиграть Дэну тысячу фунтов и выставить себя на посмешище, – ему придется каким-то образом выкручиваться. Все его упрямство восставало против сложившегося положения. Сбежать? Конечно, почему же нет, если только получится. Но ведь это просто непорядочно – бросить эту женщину лежать здесь…

Раздался осторожный стук в дверь.

Кент быстро поднялся, высматривая бюро. У него в мозгу теперь ярко горело одно имя и адрес, словно четко выписанные буквами на карточке. Имя и адрес человека, с которым он никогда не встречался лично, но с которым часто переписывался: доктор Гидеон Фелл, Адельфи-террас, дом 1. Он должен найти доктора Фелла. Между тем, если удастся отыскать этот чертов браслет, забытый в бюро, он сможет отделаться от портье.

Бюро он заметил, оно стояло между двумя окнами – теперь ему все же придется оставить свои отпечатки. По бокам маркиз просачивался бледный свет. Однако браслета он не увидел, потому что его там не было. Кент ощутил, что дело принимает еще более неожиданный и опасный оборот: не сказать чтобы он в чем-то заподозрил портье с его нафабренными усами, который терпеливо дожидался под дверью, но ему показалось, что одним убийством эта история не закончится. В ящиках бюро, застеленных чистой мягкой бумагой, не было ровным счетом ничего.

Осторожно отогнув угол маркизы, Кент выглянул наружу. Окна комнаты выходили в высокий, замкнутый со всех сторон двор-колодец, выложенный белой плиткой. Что-то еще было здесь не так. Совсем недавно сложенная пополам карточка с номером 707 – карточка, которая привела его сюда, – вылетела из какого-то окна и опустилась ему на руку. Но он тогда стоял перед входом в отель. Ergo[7], она вылетела из окна какого-то другого номера.

Осторожный стук в дверь повторился. На этот раз ему показалось, он слышит покашливание портье.

Кент развернулся и оглядел комнату. В стене, которая теперь была по правую руку от него, виднелась еще одна дверь. Он прикинул быстро и точно. Если там не стенной шкаф, то дверь должна вести в тот коридор, который не виден портье. Так и оказалось, он отодвинул засов и открыл дверь, увидев перед собой рабочих в шахте лифта. Принимай все, что тебе посылают боги, иными словами, путь свободен! Кент выскользнул наружу, притворив за собой дверь, и двинулся к лестнице. Спустя пятнадцать минут, стоя под усилившимся снегопадом, он уже звонил в дверь первого дома на Адельфи-террас.

– Ага! – воскликнул доктор Фелл.

Дверь открыл сам доктор. Он стоял, заполняя собой весь широкий проем, выдаваясь вперед, словно гальюнная фигура на носу корабля, и восторженно улыбался, глядя на снег. Его красное лицо пылало, словно от отблесков огня в камине, который виднелся через окно библиотеки. Маленькие глазки помаргивали за стеклами пенсне на широкой черной ленте, и он как будто с тяжеловесным и одышливым благодушием внимательно всматривался в посетителя через горный кряж своего живота. Кент подавил желание восторженно завопить. Он как будто увидел живьем старого короля Коля[8]. Гость еще только собирался назвать свое имя и причину, приведшую его сюда, а доктор Фелл уже выжидательно склонил голову с самым дружелюбным видом.

И гость принял решение.

– Я Кристофер Кент, – признался он, нарушив условия пари и лишившись выигрыша. – Боюсь, я проехал шесть тысяч миль только для того, чтобы сообщить вам, что у меня неприятности.

Доктор Фелл заморгал. Хотя его благодушие никуда не делось, лицо стало серьезным. Он как будто воспарил в дверном проеме (если подобный маневр вообще возможен), словно гигантский воздушный шар с тростью с набалдашником из слоновой кости. Затем обернулся на не закрытые шторами окна своей библиотеки. Кент увидел в амбразуре эркера стол, накрытый для завтрака, и высокого мужчину средних лет, который нетерпеливо мерил шагами комнату.

– Знаете, – серьезным тоном произнес доктор Фелл, – я, кажется, догадываюсь, кто вы и по какому делу. Но я обязан вас предостеречь: видите вон того господина? Это суперинтендант Хэдли, начальник Департамента уголовного розыска. Я вам о нем писал. Зная об этом, захотите ли вы войти и выкурить со мной сигару?

– С удовольствием.

– Ага! – снова воскликнул доктор Фелл, довольно хмыкнув.

Он неуклюже ввалился в просторную комнату, от пола до потолка заставленную книгами, и наблюдательный, всегда бдительный и взрывной Хэдли, чей психологический портрет Кент уже успел составить, внимательно посмотрел на гостя, услышав его имя. Затем Хэдли неспешно уселся, и его лицо вновь приняло непроницаемое выражение. Кент оказался в удобном кресле за накрытым столом, с чашкой кофе в руке, и он, ничего не утаивая, рассказал свою историю. Теперь, когда он решился на проигрыш – и пусть Дэн катится ко всем чертям со своими деньгами! – ему было особенно приятно вновь ощутить себя человеком.

– …вот и вся история, – подытожил он. – Наверное, я свалял дурака, когда сбежал оттуда, но если уж мне суждено попасть в тюрьму, пусть меня отправит туда начальник полиции, избавив от объяснений с портье отеля, в котором я украл завтрак. Женщину я не убивал. Я никогда ее раньше не видел. И к счастью, я совершенно уверен, что смогу объяснить, где провел прошлую ночь. Вот полный список моих преступлений.

Все это время Хэдли не спускал с него глаз. Он, казалось, был настроен вполне дружелюбно, хотя его явно что-то беспокоило.

– Да, так делать не следовало, – сказал Хэдли. – Впрочем, по моему мнению, все это не беда, если вы сможете подтвердить свое алиби. И я даже в каком-то смысле рад, что вы так поступили. Так, Фелл? Но суть в том… – Он побарабанил пальцами по портфелю и подался вперед. – Бог с ней, с прошлой ночью. Где вы были в четверг две недели назад, четырнадцатого января, если точно?

– На борту «Вольпара», где-то между Кейптауном и Тилбери.

– И это можно подтвердить?

– Конечно. Но в чем дело?

Хэдли бросил взгляд на доктора Фелла. Тот сидел, развалившись в необъятном кресле, все его подбородки покоились поверх воротничка, а сам он с тревогой смотрел куда-то вниз. Пока Кент рассказывал о своем пари, он что-то одобрительно ворчал, но теперь принялся издавать звуки совсем иного сорта.

– Я никого не поражу и не удивлю, – заметил он, прочищая горло, – если скажу, что мне все это не нравится. Хм… Ха! Нет. В самом этом деле нет ничего удивительного или оригинального. Оно не кажется экстравагантным. Или каким-то особенно необычным. Оно лишь безобразно жестоко и совершенно нелогично. Черт возьми, Хэдли!

– Послушайте, что происходит? – не выдержал Кент. Все это время он чувствовал, как напряжение сгущается в этой уютной комнате с горящим камином.

– Я знаю, что вы обнаружили в гостиничном номере тело женщины, – сказал Хэдли. – Мне сообщили об этом по телефону минут за пять до вашего появления. Она была задушена. Затем, предположительно после смерти, ее лицо было до неузнаваемости изуродовано каким-то тяжелым предметом. Вы видели ее при свете спички, на полу. Что ж, мистер Кент, полагаю, вы говорите правду. – Его веки на миг поднялись. – И потому я опасаюсь, что у меня для вас скверные вести. Если бы вы рассмотрели эту женщину получше, то, вероятно, узнали бы ее. Та леди – миссис Джозефин Кент, жена вашего кузена, мистера Родни Кента.

Кент перевел взгляд с Хэдли на доктора Фелла и понял, что ни один из них и не думает шутить.

– Дженни! – воскликнул он. – Но как же…

Он умолк, потому что сам не знал, что имеет в виду. Просто два этих образа, Дженни Кент и смерть, никак не совмещались: трафарет не совпадал с рисунком. Он попытался мысленно нарисовать ее портрет. Невысокая, хорошо сложенная, пухленькая женщина – да. Каштановые волосы – да. Только подобное описание подходит тысяче женщин. Казалось невероятным, что он каких-то полчаса назад стоял с зажженной спичкой в руке над женой своего кузена. С другой стороны, почему нет? В том мертвом теле между створками дорожного сундука не осталось и следа от невероятной привлекательности Дженни.

Хэдли пристально поглядел на него.

– Нет никаких сомнений, что это миссис Кент, если вы об этом сейчас размышляете, – сказал суперинтендант. – Видите ли, компания мистера Рипера прибыла в «Королевский багрянец» вчера вечером, и они заняли целое крыло седьмого этажа.

– Что, вся компания? Значит, они уже были там, когда я вошел?

– Именно. Вы хорошо знали миссис Кент?

– Наверное, мне следовало это предвидеть, – пробормотал Кент, прикидывая, скольких неприятностей избежал бы, знай он об этом. Он попытался собраться с мыслями. – Дженни? Не могу сказать, – отозвался он вполне искренне. – Она не из тех, кого можно узнать по-настоящему, и все же она нравилась абсолютно всем. Это трудно объяснить. Наверное, ее можно назвать милой. Но не приторной милашкой. И ее нельзя было бы представить на разнузданной вечеринке или совершающей нечто такое, что идет вразрез с постановлениями парламента. Еще она была удивительно привлекательна, не будучи при этом красавицей: хороший цвет лица, уравновешенный характер. Род боготворил ее, они женаты-то были год или два, и… – Он осекся. – Господи боже! Вот что самое ужасное! Это же просто убьет Рода.

Перед мысленным взором Кента возник образ его кузена Родни. Он больше сочувствовал Роду, чем его погибшей жене, потому что вырос вместе с Родом и очень его любил. Кристоферу Кенту все всегда доставалось легко. Родни же всего добивался тяжким трудом. Ко всему на свете он относился с большой серьезностью. И он идеально подходил на должность политического консультанта Дэна Рипера: старательно и с интересом отвечал на письма, подыскивал материал для речей Дэна (факты, собранные Родни Кентом, никогда не ставились под сомнение) и даже писал тексты его выступлений, отличавшиеся большой искренностью, которые Дэн затем уснащал павлиньими перьями красноречия.

– Ну конечно, номер в отеле двухместный. – Кент вспомнил об этом внезапно. – Род должен был быть с нею. И где же он тогда? Где он был, когда на нее напали? Сегодня утром его там не было. Но уверяю вас, это его просто убьет…

– Нет, – сказал доктор Фелл. – Он от этого в любом случае уже избавлен.

Кент снова заметил, что оба, доктор Фелл и Хэдли, смотрят на него.

– Надо нам поскорее с этим покончить, – подхватил суперинтендант. – Наверное, вы удивились, откуда мне столько известно о вас и ваших делах. Я знал и об этом вашем пари, мне рассказал мистер Рипер. И мы пытались с вами связаться, только никто не мог сказать, на каком корабле вы отбыли и даже под каким именем… И я уже не первый раз встречаюсь со всей вашей компанией. Ваш кузен, мистер Родни Кент, был убит четырнадцатого января точно таким же способом, каким сегодня ночью была убита его жена.

Глава третья

Заявление Ричи Беллоуза

– Из этого следует, – продолжил свою мысль суперинтендант, – что вы сумеете нам помочь, как мне кажется. – Первый раз за все время его лицо приобрело человеческое выражение: на нем промелькнула тень горькой улыбки. – Я пришел за помощью к этому недотепе, – он кивнул на доктора Фелла, который в ответ насупился, – потому что все это смахивает на очередное абсурдное дело из тех, которые так его вдохновляют. У нас имеются два молодых человека, счастливо женатая пара. И все в один голос твердят (во всяком случае, все, с кем я успел поговорить), что ни у одного из них в целом мире не было врагов. И уж точно не было врагов в Англии, потому что оба до этого момента не покидали Южную Африку. Кажется, никто не сомневается, что вторую столь же безобидную пару нужно еще поискать. И все же кто-то методично выслеживает и их убивает одного за другим, сначала в поместье сэра Гайлса Гэя в Суссексе, а затем здесь, в отеле «Королевский багрянец». Причем, совершив преступление, убийца стоит над жертвами, разбивая в лепешку их лица с мстительной яростью, какую даже мне редко доводилось встречать. Все верно?

Последовала пауза.

– Разумеется, я помогу всем, чем смогу, – с грустью пообещал Кент. – Но я все еще не в силах поверить в случившееся. Это же… черт побери, это же какое-то непотребство! Как вы и говорили, ни у кого из них не было врагов в… Кстати, как же Дженни? В смысле, не нужны ли ей деньги или что-то… нет, я забыл, она ведь мертва. Но есть ли у вас хотя бы предположения, кто мог это сделать?

Хэдли замялся. Затем, отодвинув в сторону тарелку, он раскрыл на столе свой портфель.

– Есть один человек, которого мы посадили, не по обвинению в убийстве, разумеется, хотя и в связи с ним. Фамилия человека Беллоуз. Множество улик указывает на то, что он убил Родни Кента…

– Беллоуз, – без всякого выражения повторил доктор Фелл, – теперь сделался самой важной фигурой в этом деле, если я правильно вас понимаю.

– Мне кажется, вы ничего не понимаете. Беллоуз или не Беллоуз убил мистера Родни Кента, но я уверен, что он не убивал миссис Кент, поскольку он сидит в тюрьме.

Из носа доктора Фелла вырвалось протяжное сопение. Огонь соперничества, никогда не угасавший до конца между этими двоими, мгновенно заставил их забыть о госте. Лицо доктора Фелла налилось кровью от желания возразить.

– Я всего лишь терпеливо пытаюсь донести до вас, – снова заговорил он, – что заявление Беллоуза, которое показалось вам на тот момент смехотворным…

– Заявление Беллоуза не может быть правдой. Во-первых, в комнате обнаружились отпечатки его пальцев. Во-вторых, когда человек, будь он пьян или трезв, всерьез уверяет, будто видел кого-то в роскошной униформе гостиничного служащего и этот некто расхаживал по деревенскому дому в Суссексе в два часа ночи…

– Погодите! – запротестовал Кент.

– Мне кажется, – произнес доктор Фелл мягко, – что нам следует посвятить нашего друга в некоторые подробности. Хм… Хэдли, может быть, вы снова пройдетесь по свидетельским показаниям, задавая любые вопросы, какие придут вам в голову? Что касается меня, я готов слушать еще и еще. Прямо как какой-нибудь абсурдный стишок Лира[9]: сложен так гладко, что на миг вам даже кажется, будто вы улавливаете смысл. Гостиничный служащий в деревенском доме – это загвоздка, признаю, однако я не считаю, что эта загвоздка свидетельствует против Беллоуза.

Хэдли развернулся к Кенту.

– Для начала, – произнес он, – вы знакомы с сэром Гайлсом Гэем?

– Нет. Я много слышал о нем от Дэна, однако лично не знаком. Он вроде бы близок к правительственным кругам?

– Был близок. Он занимал пост заместителя генерального секретаря Южно-Африканского союза; насколько я понимаю, это кто-то вроде посредника или координатора действий между Уайтхоллом и Преторией. Однако около года назад он вышел в отставку, а менее года назад купил дом в Нортфилде, в Суссексе, почти на границе с Кентом. – Хэдли призадумался. – По-видимому, Рипер приехал в Англию главным образом для того, чтобы повидаться с ним. Уладить какие-то дела – Рипер то ли покупает, то ли продает по поручению сэра Гайлса какую-то недвижимость в Мидделбурге, – а заодно нанести дружеский визит. Гэй холостяк и, похоже, был очень рад, что в его новый деревенский дом заявится целая компания.

Хэдли снова призадумался. Затем, словно с плеч его в буквальном смысле свалилась тяжесть, он вскочил и забегал по комнате, меря шагами ковер во время своего рассказа. Его голос слегка подрагивал от сомнения, как и стриженые усы. Однако у Кента сложилось впечатление, что его настороженность и наблюдательность никуда не делись.

– Во вторник, двенадцатого января, Рипер со своей компанией выехал из Лондона в Нортфилд – в Англию они прибыли за день до того. Они собирались погостить в деревне чуть больше двух недель, а в Лондон вернуться вечером тридцать первого января, то есть сегодня, чтобы Рипер вовремя встретился с вами в «Королевском багрянце», если вы выиграете пари и заявитесь на следующий день. По-видимому, все его спутники строили по этому поводу различные предположения.

В компании, прибывшей в Нортфилд, было шесть человек. Сам сэр Гайлс Гэй, супружеская пара мистер и миссис Рипер. Мисс Франсин Форбс, их племянница. Мистер Харви Рейберн. И ваш кузен мистер Родни Кент, – продолжал Хэдли. Он перечислял всех таким официальным тоном, словно давал показания в суде. – Миссис Кент с ними не было. У нее в Дорсете живут две тетушки – мы с ними связывались, – и она решила навестить их: она никогда в жизни их не видела, хотя была наслышана о них с самого детства. Итак, она отправилась в Дорсет, прежде чем ехать в Нортфилд. Полагаю, вы знакомы со всеми спутниками Рипера?

– Несомненно, – ответил Кент, думая о Франсин.

– И вы не откажетесь поделиться со мной нужной информацией?

Кент посмотрел ему прямо в глаза:

– Послушайте, наверное, нет смысла притворяться, что я не понимаю ваших намеков. Но среди этих людей вы убийцу не найдете. Даже забавно: почти всех из них я знаю лучше, чем знал своего кузена.

– Убийцу, говорите! – воскликнул Хэдли, медленно растянув губы в безрадостной улыбке, словно отметая в сторону этот вопрос как незначительный. – В данный момент мы не пытаемся отыскать убийцу, мы всего лишь устанавливаем факты.

Ну а факты в этом деле довольно просты. Никто не слонялся по дому в неурочный час. Никто из компании не враждует друг с другом, ничьи показания не расходятся с остальными. Однако совершенно необычен общий фон, на котором произошло преступление, и именно это, похоже, вдохновляет Фелла.

Эта деревня, Нортфилд, весьма живописное местечко, каких немало в Кенте и Суссексе. Сплошные зеленые луга с церковью и пабом, между которыми разбросана примерно дюжина домов. Место довольно уединенное, обсаженное бесконечными живыми изгородями, которые задуманы в точности как лабиринт для автомобилей; дома фахверковые, и кругом царит атмосфера старины.

Доктор Фелл засопел.

– Вся эта неуместная лирика, – произнес он, – навеяна тем, что Хэдли, хотя он и шотландец, еще и истинный лондонец, который ненавидит деревню и глубоко возмущен тем обстоятельством, что дороги появились раньше автомобилей.

– Вполне вероятно, – с серьезным видом согласился Хэдли. – И тем не менее я и в самой местности искал ключ к разгадке. Что бы вы ни говорили, а в разгар зимы там просто не может быть и никогда не было весело. И мне совершенно непонятно, отчего вся компания Рипера дружно пожелала отправиться в деревню и похоронить себя там на пару недель. Логичнее было бы остаться в городе, походить по театрам.

Ну да ладно, последние лет сорок самым примечательным персонажем в тех краях был старый Ричи Беллоуз, отец нашего главного подозреваемого. Он уже умер, но вспоминают его постоянно. Старик Беллоуз был и архитектором, и строителем, любил сам как следует поработать руками. И он построил в той местности добрую половину современных домов. Кажется, он обожал резьбу по дереву и всевозможные технические новинки, однако его главным хобби были дома в стиле Тюдоров или Стюартов, и его новоделы настолько точно имитировали оригинал, с балками и половицами, принесенными из старинных домов, что даже самые маститые архитекторы ошибались, определяя возраст его построек. Своего рода деревенские шуточки, да и у самого старика, похоже, было довольное странное чувство юмора. Он обожал разные двери-обманки и тайные ходы – но стоп! Спешу уверить вас, и это совершенно точно, что в доме, о котором идет речь, нет никаких тайных коридоров или чего-то подобного.

Этот дом, который Беллоуз строил для себя, сэр Гайлс Гэй купил несколько месяцев назад. Дом довольно просторный – восемь спален – и стоит в начале обсаженной живыми изгородями дорожки, которая ведет к церкви. Это имитация дома эпохи королевы Анны, и имитация по-настоящему великолепная, если только вам нравится этот тяжеловесный и мрачноватый стиль. К тому же окна некоторых комнат выходят прямо на церковное кладбище, а лично я не так представляю себе сельский шик.

Но необходимо принять во внимание положение молодого Ричи Беллоуза, сына старика. Скажу вам откровенно: будь я проклят, если понимаю, каким боком он причастен к этому делу, и мне было бы гораздо легче, если бы я понимал. Молодой Ричи Беллоуз тот еще персонаж. Родился и вырос в этом самом доме. Мне удалось выяснить, что он получил блистательное образование, да и вообще умнейший малый. Но больше всего окружающих изумляет его феноменальная наблюдательность, будь он пьяный или трезвый: он из тех людей, перед которыми можно разложить колоду карт, а он потом безошибочно назовет, в какой последовательности они лежали. На самом деле вскоре после приезда сэра Гайлса и его гостей он устраивал для всей компании небольшое представление подобного рода, разные там тесты.

После смерти отца ему досталось приличное наследство. Но потом все пошло прахом. И не сказать чтобы у него имелись какие-то серьезные пороки, он просто бесконечно ленив, чему способствует и легкий паралич левой руки, а еще он любит приложиться к бутылке. Его скатывание по наклонной поначалу было постепенным, а затем все рухнуло в одночасье. Сперва развалился его бизнес: по нему сильно ударило падение цен и Беллоуз не справился с ситуацией, только растранжирил деньги. Потом его жена заразилась на побережье тифом и умерла, он и сам тогда заразился. И все это время он втихаря попивал. Постепенно он превратился в настоящего деревенского забулдыгу. Он не причиняет никому неприятностей, не устраивает скандалов. Каждый божий вечер он, вежливо раскланявшись, покидает заведение «Олень и перчатка», уже будучи хорошо под парами. В конце концов ему пришлось продать любимый дом, подделку под эпоху королевы Анны – «Четыре двери» он называется, – за ту сумму, какую ему дали. Сам он поселился в пансионе одной благочестивой вдовы, но здорово зачастил в свой старый дом, с тех пор как его купил сэр Гайлс Гэй. Вероятно, в этом и кроется корень всей проблемы.

Вот теперь мы подбираемся к голым фактам, касающимся ночи убийства. По свидетельству прислуги, в доме было шесть человек. Сэр Гайлс и пять его гостей спали на одном этаже. У всех были отдельные комнаты (мистер и миссис Рипер занимали две смежные), а двери всех комнат открываются в общий коридор, который тянется через весь дом. Как в гостинице, сказали бы вы. Слуги легли спать около полуночи. Насколько мне удалось установить, не было ровным счетом ничего необычного, странного или подозрительного ни в людях, ни в событиях той ночи; напротив, похоже, вечер был самый заурядный. И после полуночи только один человек – по его собственному признанию – покидал свою комнату. Примерно в пять минут третьего мистер Рипер проснулся, набросил халат, включил свет и вышел в коридор, направляясь в уборную. Вплоть до этого момента, по общему мнению, не было слышно ни шума, ни какого-либо движения.

Теперь сопоставим все это с тем, что нам известно о передвижениях Беллоуза той ночью. Беллоуз покинул паб «Олень и перчатка», расположенный на общинных землях в двухстах ярдах от дорожки между живыми изгородями, ведущей к «Четырем дверям», ровно в десять: время закрытия. В тот вечер он был не пьянее обычного: шесть пинт эля, по словам хозяина. Однако к последней пинте он потребовал виски, а уходя, купил еще полбутылки и захватил с собой. Затем он, по-видимому, коротал время как обычно. Его видели, когда он шел по дороге в сторону Портинга, это соседняя деревня; от дороги отходит ответвление, обсаженная живыми изгородями дорожка, ведущая к роще, которая называется Веселая Поросль, – еще одно его любимое место, где он частенько сидит и пьет в одиночестве. Ночью четырнадцатого января было холодно и ярко светила луна. На этом месте следы Беллоуза теряются.

Итак, в пять минут третьего ночи Рипер в доме открыл дверь своей спальни и вышел в общий коридор. У одной стены коридора – недалеко от двери комнаты, которую занимал Родни Кент, – стоит кожаный диван. В лунном свете, падавшем в окно в торце коридора, Рипер увидел на диване мужчину, тот крепко спал, развалившись и храпя. В полутьме Рипер не узнал его, однако это был Беллоуз, несомненно мертвецки пьяный.

Рипер включил свет и постучал в дверь сэра Гайлса. Сэр Гайлс, разумеется, узнал Беллоуза и, по-видимому, посочувствовал ему. Оба джентльмена заключили, что Беллоуз, напившись, просто пришел в дом по привычке, как делал это всю свою жизнь: ключ от дома был обнаружен у него в кармане. А затем они заметили, что дверь в комнату Родни Кента широко открыта…

За окнами библиотеки с молчаливым упорством валил снег, в заваленной книгами комнате царил полумрак. Кристофер Кент, в каком-то гипнотическом трансе, вызванном то ли рассказом, то ли отблесками огня в камине, пытался представить себе человека, которого он привык видеть под ярким небом, – рыжеволосого, вечно серьезного Родни – в той сумрачной атмосфере фальшивого дома эпохи королевы Анны с видом на церковное кладбище. За время рассказа доктор Фелл ни разу не шевельнулся, разве только взъерошил копну густых волос, тронутых сединой.

– Что ж, – внезапно продолжил Хэдли, – тут они и нашли мертвым вашего кузена, мистер Кент. Он лежал у изножья кровати. На нем была пижама и халат, однако он еще не успел лечь в постель, когда на него напал убийца. Он был задушен чьими-то руками, обернутыми полотенцем для лица, само полотенце, взятое рядом с умывальником, было переброшено у него через плечо. (Комната, где совершилось преступление, меблирована в громоздком стиле шестидесятых годов девятнадцатого века: бюро с мраморной столешницей и все прочее, такое же тяжелое.) Задушив его, убийца ударил свою жертву по лицу не меньше дюжины раз – разумеется, нашим старым знакомым, тупым и тяжелым предметом, – при этом сам тупой и тяжелый предмет найден не был.

И это самое гнусное, ведь удары были нанесены спустя какие-то минуты после его смерти, из неприкрытой ненависти или же в припадке безумия. Однако это никак не помешало установлению личности, поскольку не было никаких сомнений, кто стал жертвой. Убийца, должно быть, напал на Родни Кента, как только тот вошел к себе в комнату, потому что медицинская экспертиза показала, что к моменту обнаружения он был мертв около двух часов. Все ли пока ясно?

– Нет, – произнес доктор Фелл. – Но продолжайте.

– Погодите минутку, – встрял Кент. – Здесь есть кое-что более чем странное. Род был худой, но крепкий, как железный прут. Убийца должен быть очень проворным и очень могучим, чтобы вот так бесшумно покончить с ним, или же кто-то слышал звуки борьбы?

– Это не обязательно. Никаких признаков борьбы обнаружено не было. Однако у него на затылке оказался большой синяк от удара, который едва не проломил ему череп. Возможно, след остался от резного орнамента в изножье кровати – вы ведь знакомы с подобной мебелью, – о которое он ударился, когда упал. Или же это убийца оглушил его тем же предметом, которым позже разбил ему лицо.

– Так, значит, вы арестовали этого Беллоуза?

Хэдли был раздражен. Теперь он вышагивал, с маниакальной точностью следуя узору на ковре.

– Но не по обвинению в убийстве. Формально – за незаконное проникновение в дом, – отозвался он резко. – Разумеется, он подозреваемый. Прежде всего, в комнате найдены его отпечатки пальцев, рядом с выключателем, хотя он не помнит, чтобы входил в эту комнату, и готов поклясться, что не входил. Во-вторых, он единственный, кто мог бы совершить убийство. Он был пьян, возможно, его одолевала тоска из-за утраты дома, – может быть, он нечаянно забрел туда, и тут его охватило бешенство…

Стойте! – прервал самого себя Хэдли, предвидя возражения. – Я и сам вижу все пробелы, и я сам на них укажу. Если он убил свою жертву в полночь, а затем вышел и заснул на диване в коридоре, куда подевался тупой и тяжелый предмет? И еще: ни на нем самом, ни на его одежде не оказалось следов крови. Наконец, так уж случилось, что у него частично парализована левая рука (одна из причин, по которой он никогда в жизни не работал), и доктор твердо заявляет, что он не смог бы никого задушить. Опьянение – тоже неубедительное объяснение. Если у него и имелся на кого-нибудь зуб, так на сэра Гайлса Гэя. Вряд ли он вот так вошел бы (с заранее обдуманным преступным намерением, прихватив с собой оружие) и напал на совершенно незнакомого человека, не производя при этом ни малейшего шума. Я также признаю, что никто в деревне, где он пьянствует уже столько лет, никогда не замечал в нем злобы или мстительности, как бы сильно он ни надирался. Вот и все наши факты.

Впрочем, есть еще и его собственное заявление, которое состоит в основном из чепухи. Он пришел в себя только на следующий день и даже в камере, похоже, не до конца понимал, что происходит. Когда он изложил свою версию в первый раз, инспектор Таннер решил, что подозреваемый еще не протрезвел, и даже не удосужился ничего записать, однако Беллоуз повторил то же самое, когда окончательно пришел в себя, и с тех пор так и твердит одно и то же. По его словам, хотя судите сами…

Открыв свой портфель, Хэдли вынул из стопки отпечатанных на машинке листов один и пробежал пальцем по строчкам.

– «Помню, как сидел в Веселой Поросли, пришел туда, когда паб закрылся, еще помню, что выпил почти все, что с собой было. Понятия не имею, сколько времени я там провел. В какой-то момент мне показалось, что кто-то со мной заговорил, но, возможно, это мне почудилось. Последнее, что помню отчетливо: сижу среди растительности на одной из железных скамеек. А следующее, что запомнил: я снова в „Четырех дверях“, на диване в коридоре верхнего этажа.

Не могу объяснить, как туда попал, но мне вовсе не показалось странным, что я там. Я подумал: „Приветики, я дома“, и больше ничего. Поскольку я уже сидел на диване и двигаться мне вовсе не хотелось, я решил: лягу-ка спать.

Нет, заснул я вроде не сразу. Пока лежал, кое-что видел; то есть мне кажется, я огляделся по сторонам и увидел. Коридор заливал яркий лунный свет, там в торце окно на южную сторону, и луна висела высоко. Даже не знаю, как я заметил его краем глаза, но я увидел его на повороте коридора, рядом с дверью „синей комнаты“.

Я бы описал его как мужчину среднего роста и телосложения, в униформе, какую носят служащие больших отелей, вроде „Королевского багрянца“ или „Королевского пурпура“. Такая темно-синяя униформа, длинный сюртук и пуговицы, то ли серебряные, то ли медные, насчет цвета в лунном свете я не уверен. Кажется, на обшлагах была полоска, темно-красная. И у него в руках было что-то вроде подноса, и поначалу он стоял на углу коридора и не двигался».

«Вопрос: Можете описать его лицо?

Ответ: Лица я не разглядел, потому что там, где должны быть глаза, лежала густая тень или вообще зияла какая-то черная дыра.

Затем он двинулся по коридору, прошел мимо меня, и я уже не видел его. И по его походке я тоже угадал бы в нем служащего гостиницы.

В.: Куда он направлялся?

О.: Я не знаю.

В.: Разве вас не удивило, что гостиничный служащий с каким-то подносом разгуливает по коридору посреди ночи?

О.: Нет. Насколько помню, я вообще об этом не задумался. Я лег на бок и заснул, по крайней мере, больше ничего не помню. И кстати, у него был с собой не кухонный поднос, скорее такой маленький подносик для визитных карточек».

Отчего, – прокомментировал Хэдли, шлепая отпечатанным листком по столу, – все становится еще более абсурдным. Поднос для визитных карточек, видите ли! Пропади все пропадом, Фелл! Это либо белая горячка, либо пророчество, либо правда. Поднос для чего? Чтобы принести на нем орудие убийства? Я не утверждаю, что этот Беллоуз виновен, я даже уверен, но это только между нами, что как раз наоборот. Однако, если он говорит искренне и если этот гостиничный служащий не померещился ему, хотя там с тем же успехом могла проползти змея с медными пуговицами, что это нам дает?

– Что ж, я вам скажу, – скромно отозвался доктор Фелл. Он указал своей тростью с набалдашником из слоновой кости на Хэдли и поглядел вдоль нее, словно это было дуло винтовки. – Этот ваш пьянчуга, как вы помните, способен перечислить все выставленные в витрине предметы, взглянув на них лишь единожды. Стоит побеседовать с Ричи Беллоузом, который сейчас без дела прозябает в камере. Покопайтесь в этом его заявлении, выясните, что` он действительно видел или полагает, что видел, и тогда, возможно, перед нами забрезжит проблеск правды.

Хэдли обдумал его слова.

– Конечно, – произнес он, – существует теоретическая вероятность, что Беллоуз совершил первое убийство в состоянии опьянения, а кто-то другой просто сымитировал его – воспользовавшись и способом преступления, и историей Беллоуза о призрачном служителе отеля, – чтобы позже убить миссис Кент в «Королевском багрянце»…

– Вы сами-то верите в это?

– Откровенно говоря, нет.

– Слава богу, – произнес доктор Фелл. Он тяжело засопел, развернув к Хэдли красное лицо и глядя с царственным достоинством. – Два этих убийства – дело рук одного человека, все остальное, друг мой, недостоверно с художественной точки зрения. И у меня возникло неприятное ощущение, что тот, кто стоит за сценой, высокохудожественно подтасовывает факты. – Он поморгал, рассеянно глядя на собственные руки, сложенные на набалдашнике трости, отчего его глаза едва не сошлись к носу. – Гм… Что касается происшествия в «Королевском багрянце» прошлой ночью… Насколько я понимаю, вся компания Рипера по-прежнему там?

– Мне известно только то, – ответил Хэдли, – что доложил мне по телефону Беттс несколько минут назад. Да, они там. И Гэй тоже с ними, так что всего получается шесть человек, в точности как в «Четырех дверях».

– Гэй приехал с ними в отель? Чего ради?

– Наверное, интуитивно они хотят держаться вместе. Гэй с Рипером друзья не разлей вода.

Доктор Фелл поглядел на него с любопытством, словно удивляясь такому выражению. Однако повернулся он к Кенту.

– Происходящее, – пророкотал он извиняющимся тоном, – едва ли можно именовать старым добрым английским гостеприимством. Хотя я с нетерпением ждал встречи с вами, поскольку очень хотел как следует поспорить по поводу пары нашумевших изданий. Но честно сказать, сейчас я с бо`льшим интересом задал бы пару вопросов. Эти ваши друзья – я-то с ними никогда не встречался, не могли бы вы охарактеризовать их для меня? Только – боже упаси! – никаких запутанных подробностей. Всего одно слово или фраза, первое слово или фраза, какие придут вам в голову. Идет?

– Хорошо, – сказал Кент, – только я все равно считаю…

– Отлично. Дэниел Рипер?

– Слово и дело, – тут же ответил Кент.

– Мелитта Рипер?

– Только слово.

– Франсин Форбс?

– Воплощенная женственность, – отозвался Кент, помедлив.

Хэдли проговорил бесцветным голосом:

– Насколько я понял из беседы с мистером Рипером, вы проявляете к этой юной леди изрядный интерес.

– Так и есть, – честно признался Кент. – Только мы с ней не очень хорошо ладим. Она фанатично убеждена в важности современных политических течений, новых теорий со всего света – она ходячий «Путеводитель образованной женщины» по социализму, капитализму, советизму и прочим «измам». А я – нет. В политике я как Эндрю Лэнг[10]: никогда не заходил дальше того, чтобы считаться якобитом, и я убежден, что если человеку хватает мозгов сколотить себе состояние – то флаг ему в руки! Она же, со своей стороны, считает меня твердолобым тори и реакционером. Но одна из причин, по которой я согласился на это дурацкое пари, – доказать ей…

– Эй, – оборвал доктор Фелл. – Э-ге-гей! Я понял. Следующее имя из списка: Харви Рейберн.

– Акробат.

– Правда? – удивился доктор Фелл, широко открывая глаза. – Послушайте, Хэдли, а вот это интересно. Помните О’Рурка из дела о бестелесном человеке?

– Он не в буквальном смысле акробат, – возразил Хэдли. – Но я понимаю, о чем вы. – Он поглядел на Кента, прищурившись. – Весьма гибкий молодой человек, Фелл. Он, кажется, знает все обо всем и многое изучил на собственном опыте. Он задержал меня как-то, побеседовать о криминальных делах, и при этом сыпал энциклопедическими познаниями не хуже вас. Он вроде бы порядочный малый и… – прибавил Хэдли, явно опасаясь давать такую характеристику кому бы то ни было, – довольно искренний.

– Он именно такой, – подтвердил Кент.

– На этом мы остановимся. Я не хочу, – продолжал суперинтендант, – чтобы мы наговорили слишком много, пока у нас нет всех фактов. Однако – клянусь святым Георгием! – никогда еще у меня не бывало таких безукоризненно чистеньких, безобидных подозреваемых. Мы проверили прошлое всех этих людей. Я беседовал с ними до посинения. Никто не испытывает ненависти к другим или хотя бы легкой неприязни. Ни у кого нет финансовых проблем или просто денежных затруднений. Нет даже намека на какую-нибудь интрижку с чужой женой. И как будто вовсе нет причин, чтобы двух обычных людей, чья смерть не принесет никому ни выгоды, ни хотя бы удовольствия, так старательно выследили и уничтожили. И опять-таки факты. Их не просто убили – их с методичной яростью изуродовали после смерти. И если только в компанию не затесался склонный к убийствам психопат (а в это я отказываюсь верить, потому что никогда еще не было случая, чтобы признаки подобного расстройства оставались никем не замеченными, даже если такого человека не заставали в момент приступа), все это лишено смысла. Что вы вынесли из всего этого?

– Есть один момент, Хэдли. После гибели мужчины оставалась хотя бы жена, которой можно было задать вопросы. Не сообщила ли она что-нибудь, способное пролить свет на это дело?

– Нет. Точнее, сообщила, что ничем не может помочь, а я готов поклясться, она говорила правду, так с чего бы кому-то ее убивать? Как я уже упоминал, она гостила у своих тетушек в Дорсете, когда убили ее мужа. Она едва не помешалась и слегла, так что тетушки принялись пичкать ее успокоительными. К остальной компании она присоединилась в Лондоне, как только доктор разрешил ей вставать, и в свою первую же ночь здесь она тоже убита. Вот я и спрашиваю еще раз: что вы вынесли из всего этого?

– Ладно, я скажу, – пообещал доктор Фелл. Он надул щеки и как будто сделался еще больше, развалившись в кресле. – В данный момент вынужден признать с сожалением, что от меня мало толку. Могу лишь обозначить моменты, которые кажутся мне интригующими. Меня интересуют полотенца. Меня интересуют пуговицы. И меня интересуют имена.

– Имена?

– Или же их производные, – заявил доктор Фелл. – Не отправиться ли нам в отель?

Глава четвертая

Убийство с доставкой в номер

Когда их знакомили с управляющим отелем «Королевский багрянец», Кент ожидал увидеть перед собой какого-нибудь учтивого диктатора в утреннем сюртуке, некую высшую разновидность старшего официанта, иностранного, скорее всего семитского, происхождения. Но мистер Кеннет Хардвик, напротив, оказался простым, сдержанным и дружелюбным островным уроженцем, в самом заурядном сером костюме. Кеннет Хардвик был седеющим мужчиной средних лет, с волевым лицом, крючковатым носом и живыми глазами: его главной установкой, как и установкой всего отеля, похоже, была несокрушимая работоспособность – он, конечно, потрясен убийством, но готов со всем разобраться без лишней суеты.

Суперинтендант Хэдли, доктор Фелл и Кент сидели в апартаментах управляющего на седьмом этаже. Его обычный рабочий кабинет находился внизу, но на новом этаже, в крыле Д, для Хардвика было выделено две комнаты. Окна гостиной, отделанной мореным дубом, весьма удобной, но без излишеств, выходили во двор-колодец, выложенный белой плиткой. Хардвик сидел за большим письменным столом с включенной настольной лампой, разгонявшей сумрак зимнего дня, и постукивал по плану крыла А, разложенному перед ним. Он то и дело надевал и снова снимал очки – единственный признак волнения, нарушавший деловитое изложение фактов.

– …и вот, – подытожил он, – прежде чем другой мистер Кент прибыл сегодня утром, положение было таково. Мистер Рипер забронировал номера на всю компанию за полтора месяца, подчеркнув, что желает разместиться на новом этаже. Разумеется, мне сообщили о трагической смерти мистера Родни Кента две недели назад. – Хардвик, кажется, заставил себя собраться с духом, покрепче насадив очки на нос. – Хотя в прессу об этом почти ничего не просочилось и, разумеется, не было никаких намеков ни на что… гм… кроме пьяного нападения…

– Верно, – подтвердил Хэдли. – Министерство внутренних дел приказало нам не делать подробности достоянием общественности. Следствие было временно приостановлено.

– Понимаю. – Хардвик чуть подался вперед. – И вот теперь еще и это, суперинтендант. Разумеется, было бы глупо с моей стороны спрашивать, нельзя ли как-то замять случившееся. Я не собирался и не собираюсь задавать подобные вопросы. Но все же каково наше положение? Если смерть мистера Кента была в определенной степени засекречена, произойдет ли то же самое со смертью миссис Кент? До сих пор никто ничего не знает, за исключением тех людей, которые занимались этим непосредственно. Дела в отеле идут заведенным порядком, как вы сами видите. Это было несложно, поскольку гости мистера Рипера – единственные постояльцы в крыле А, они в некоторой степени отрезаны…

– Отрезаны, – повторил Хэдли. – Пока я не получу указаний, все, разумеется, должно сохраняться в секрете. А теперь перейдем к подробностям. Какие именно комнаты кто занимал?

Хардвик передвинул план по столу.

– Я все здесь отметил, – пояснил он. – Вы увидите, что в номере семьсот семь значатся «мистер и миссис Кент». И в наших книгах записано точно так же, никто ничего не менял. Именно поэтому сегодня утром официанты не заподозрили ничего странного, когда второй жилец номера спустился и потребовал завтрак.

Раздался стук в дверь. Сержант Беттс, помощник Хэдли, вошел, выразительно помахивая блокнотом.

– Сэр, доктор только что закончил, – сообщил он. – И он хочет с вами переговорить. Я проверил все, о чем вы меня просили.

– Прекрасно. И где же наши… гости?

– Все у себя в номерах. У меня возникли некоторые сложности с мистером Рипером, однако в коридоре стоит на страже Престон.

Хэдли пробурчал что-то, придвигая стул ближе, чтобы рассмотреть план. Повисло долгое молчание. Свет настольной лампы заливал лицо Хардвика, окаменевшее от напряжения, с застывшей полуулыбкой. Доктор Фелл, огромный и похожий в своей черной накидке с капюшоном на разбойника с большой дороги, смотрел на план через плечо Хэдли, положив на колени свою шляпу с широкими загнутыми полями. До них доносились слабые звуки оркестра из лобби-бара, поднимавшиеся через двор-колодец, однако они больше походили на вибрации воздуха, чем на музыку.

– Я так понимаю, – внезапно заявил суперинтендант, – во всех номерах свои ванные комнаты. И только один из них не занят.

– Да, номер семьсот шесть свободен. Рядом с лифтами. Поскольку монтажники еще работают, я побоялся, что шум будет тревожить жильцов в примыкающем к шахте номере.

– Вы лично занимаетесь расселением гостей?

– Обычно нет, не я. Но в этом случае я занимался лично: мы с мистером Рипером давно знакомы, и я когда-то сам жил в Южной Африке.

– Эти номера были выбраны заранее?

– О да. Единственная загвоздка состояла в том, что гости прибыли на день раньше, чем собирались изначально.

– Почему так получилось? Вам известно?

– Ну, мистер Рипер позвонил мне из Нортфилда вчера после обеда. Он сказал… вы ведь понимаете, что нервы у них были на пределе, – Хардвик с легким неодобрением взмахнул рукой, – ему кажется, что лучше не задерживаться в деревне еще на день, и полиция не возражает против их переезда в Лондон. Устроить всю компанию было нетрудно – сейчас ведь не разгар сезона. На самом деле занят был всего один номер – семьсот седьмой – той самой дамой, которая вчера после обеда и выехала.

Хэдли бросил взгляд на Кента.

– Это та американка, которая уверяла, будто бы забыла в бюро своего номера ценный браслет?

– Будто бы? – повторил управляющий. – Не совсем понимаю, что именно вы имеете в виду. Она действительно забыла браслет в бюро. Майерс, дневной портье, нашел его там в тот же момент, когда обнаружил и… миссис Кент.

Кристофер Кент пристально поглядел на него. Слишком свежи были его воспоминания о том кленовом бюро с мягко выдвигающимися ящиками, застеленными бумагой, чтобы он пропустил такое замечание мимо ушей.

– Погодите. Здесь кроется какая-то ошибка, – вставил он. – Во время моего короткого приключения я сегодня утром осмотрел все бюро и могу поклясться на чем угодно, что никакого браслета там не было.

Хардвик заговорил после паузы. Его лоб прорезали короткие морщинки, словно нарисованные рукой художника. Он быстро переводил взгляд с одного из своих визитеров на другого.

– Даже не знаю, что тут сказать. Мне известно только, что браслет сейчас у меня: чертовски красноречивое доказательство. Майерс принес его мне, когда пришел сообщить о другом деле. Вот, можете сами посмотреть.

Хардвик выдвинул левый ящик письменного стола. Разорвал заклеенный конверт и положил браслет под лампу. Он представлял собой цепочку из крупных звеньев белого золота, и в центре красовался единственный камень весьма любопытного вида. Квадратный, черный, отшлифованный и тускло поблескивающий, с гравировкой: две строчки на латыни мелкими, едва читающимися буквами. «Claudite jam rivos, pueri, – гласила гравировка, – sat prata biberunt». Доктор Фелл над плечом Хэдли шумно и бурно захмыкал от волнения.

– Да, необычная вещица, – заметил Хардвик. – Этот камень – обсидиан, черный опал, что вообще это может быть? – выглядит так, словно его вынули из кольца и вставили в браслет. Однако надпись еще более удивительная. Моей когда-то вполне сносной латыни не хватает, чтобы понять. Я бы перевел в общих чертах так: «Завязывайте с выпивкой, парни, луга уже напились до отвала», что кажется мне полной чепухой.

Он уставился на доктора Фелла с невеселой вопрошающей улыбкой, в которой вдруг мелькнула догадка.

– О Бахус! – проворчал доктор Фелл, оставляя своих собеседников в прежнем недоумении. – Ну и дела, неудивительно, что она желает получить браслет обратно! Сам камень не бог весть какой ценности, однако некоторые музейные хранители за такой горло бы перерезали. Если моя догадка верна, таких камней осталось в мире всего несколько штук. Что же до надписи, вы недалеки от истины. Это метафора в образном стиле Вергилия, его наставление пастухам, и в учебнике это перевели бы поделикатнее: «Время, ребята, закрыть канавы, луга утолились»[11]. Хм… Ха! Да, я бы сказал, что камень точно извлечен из кольца и вставлен в браслет. Белое золото, широкие звенья – это ерунда. Только камень здесь старинный. И конечно же, изначально идея принадлежала грекам, а римляне лишь переняли ее. Уникальная вещица! Ого! Черт побери, Хэдли, вы сейчас видите перед собой одно из самых остроумных изобретений древнего мира.

– Остроумных изобретений? – удивился Хэдли. – Остроумных изобретений для чего? Вы хотите сказать, в этом камне носили яд или в браслете?

– Профессиональный подход, – произнес доктор Фелл сурово. И внимательно поглядел на камень. – Нет, ничего подобного, и все же это для сугубо практического применения. Римляне были практичными людьми. Кому принадлежит вещица, мистер Хардвик?

Управляющий выглядел озадаченным.

– Некой миссис Джопли-Данн. У меня тут есть ее адрес.

– Но сами вы с ней не знакомы?

– Отчего же, очень хорошо знаком. Она всегда останавливается у нас, когда бывает в Англии.

Доктор Фелл, сипло дыша, уселся на место и покачал головой. Хэдли сердито ждал, пока он снова заговорит, однако, когда взгляд доктора устремился куда-то в пустоту, Хэдли не стал настаивать и перешел к более насущным делам.

– Браслет может подождать: всему свое время. В настоящее время мы занимаемся компанией мистера Рипера. В котором часу они прибыли в отель?

– Около шести вечера.

– И какие они были в тот момент? В смысле, каково было настроение в компании?

– Совершенно точно безрадостное, – ответил Хардвик с серьезностью, за которой, как почувствовал Кент, кроется легкая усмешка. Это не осталось не замеченным для Хэдли.

– Продолжайте, – потребовал суперинтендант. – Что было потом?

– Я встретил их, проводил наверх. Как вы уже знаете, с мистером Рипером я знаком лично. Так вот, учитывая обстоятельства, я посоветовал ему сводить куда-нибудь друзей, на какое-нибудь представление, желательно веселое. Вы ведь понимаете.

– И он согласился?

– Да, он заказал шесть билетов на «Стоит лишь расхотеть».

– И что, все они пошли?

– Да. Мне показалось, миссис Кент не желала идти, но ее уговорили. Так получилось, что я как раз вышел из кабинета – того, который внизу, – примерно в четверть двенадцатого ночи, и встретил всю компанию, возвращавшуюся из театра. Настроение у всех явно улучшилось. Мистер Рипер задержался, чтобы купить сигару, и сказал мне, что всем без исключения понравилась постановка.

– Что потом?

– Они отправились наверх. Во всяком случае, – добавил Хардвик, склонив голову набок и с особенным тщанием выбирая слова, – они вошли в лифт. Больше я никого из них не видел. И только на следующее утро я узнал о случившемся, когда Майерс пришел и сообщил о найденном теле. – Хардвик снял свои очки, убрал их в футляр и захлопнул со щелчком. Несколько мгновений он отрешенно глядел на бювар. – Больше мне, – продолжил он, – не хотелось бы обсуждать это безобразное происшествие. Вы всё знаете; я всё знаю; и это настолько ужасно, что говорит само за себя. – Он поднял голову. – Вы видели лицо этой женщины?

– Еще нет, – признался Хэдли. – Остался, в сущности, только один вопрос. Вы говорите, в одном из лифтов работают монтажники. Они работали там всю ночь?

– Да.

– Вам известно, когда у них начинаются и заканчиваются смены?

– Да. Именно эта смена – три человека – заступила вчера вечером в десять и проработала до восьми утра. Они еще были здесь, когда обнаружили тело.

– Предположим, кто-то другой – некий посторонний человек, никак не связанный с компанией мистера Рипера, – вошел бы в крыло А или вышел бы оттуда в какой-то момент среди ночи. Рабочие заметили бы его, как вы думаете?

– Я бы сказал, наверняка. Свет в коридоре горит всю ночь. Подняться или спуститься можно либо на лифте, либо по лестнице, а рабочие находятся как раз между тем и другим.

Хэдли вопросительно поглядел на сержанта Беттса, который согласно кивнул.

– Да, сэр, – подтвердил сержант. – Я получил показания всех троих. Они были весьма словоохотливы, и их версии сходятся. Они помнят, как компания мистера Рипера поднялась наверх примерно в четверть двенадцатого. На самом деле мистер Рипер задержался и задал им несколько вопросов о том, как устроен лифт и как продвигается их работа. Они видели, как гости распрощались на повороте коридора. И после этого, они готовы в этом поклясться, никто за всю ночь не входил и не выходил из крыла А.

– И все же… Существует ли какой-нибудь другой способ, которым посторонний мог бы проникнуть туда?

Вопрос Хэдли был адресован то ли Беттсу, то ли управляющему. Спустя несколько мгновений ответил второй.

– Вряд ли, – произнес он.

– Почему?

– Взгляните на план. Я не утверждаю, что это невозможно, но вы посудите сами. – Хардвик развернул план этажа на столе. – Теоретически есть еще два пути. Посторонний – я полагаю, вы имеете в виду злоумышленника? – мог бы забраться по пожарной лестнице и влезть в окно в конце коридора. Но так уж случилось, именно это окно не просто надежно заперто изнутри – мне как раз вчера доложили, что фрамуга намертво засела в раме и окно вообще невозможно открыть. Сегодня утром должен прийти мастер, чтобы его починить. И у вашего злоумышленника остается всего один путь: вскарабкаться по стене здания – либо по фасаду, обращенному на Пикадилли, либо пройдя во внутренний двор, – а затем пройти через чей-нибудь номер, оставшись при этом незамеченным, после чего выйти тем же путем. Поскольку я очень хорошо знаком с этим отелем, я бы сказал, это настолько маловероятно, что почти невозможно.

– Вы же понимаете, к чему ведут все эти вопросы?

– О да, еще как понимаю.

Хэдли развернулся к Беттсу:

– Итак, если исключить постороннего, входил или покидал кто-нибудь это крыло среди ночи? Что у нас со служащими отеля?

– Никто, кроме горничной, сэр. Она закончила работу в половине двенадцатого.

– Да, но… – Хэдли хмуро поглядел в свой блокнот. – Как насчет чистильщиков ботинок? Разве не было чистильщика, или как вы его там называете? На ночь обувь выставляется за дверь, и ее забирают, чтобы почистить…

Беттс кивнул:

– Да, сэр. Однако чистильщик – на самом деле это коридорный – зашел в крыло только под утро, спустя несколько часов после убийства. Судя по всему, по ночам тут не собирают обувь и не уносят чистить, на случай если кто-нибудь придет совсем поздно. Они дожидаются пяти утра и вот тогда забирают всю обувь, приводят в порядок и возвращают на место. Чистильщик прошел по коридору в пять, поболтал с рабочими у лифтов. Однако во всем крыле только один человек выставил пару туфель – миссис Кент. И чистильщик понял, что тут какая-то ошибка.

– Ошибка? – резко переспросил Хэдли.

– Прежде всего, это была пара туфель из коричневой замши, а замшу кремом не чистят. Второй момент, туфли оказались не парные, хотя и очень похожие на первый взгляд. Одна была чуточку светлее другой и с небольшой плоской пряжкой. Чистильщик понял, что туфли выставили по ошибке, поэтому он оставил их под дверью и ушел.

Доктор Фелл, на лице которого отражался болезненный интерес, вмешался:

– Всего один момент. Меня интересует устройство этой цитадели. Как именно работает отель? Кто входит и выходит из здания в это время суток?

– У нас здесь примерно три сотни работников, – ответил Хардвик, – и потребуется некоторое время, чтобы объяснить, как все устроено. Но я могу вам сказать следующее: после половины двенадцатого ночи ни у кого нет абсолютно никаких дел наверху, за исключением одного из четверых коридорных. Именно так. Горничные, которые дежурят днем, отвечают на вызовы и все прочее, уходят в половине двенадцатого. И тому имеются моральные причины, – пояснил он осторожно, – вам вряд ли захочется, чтобы вокруг сновала толпа девушек, когда вы возвращаетесь в номер. Примерно в это же время все остальные служащие, которые время от времени поднимаются наверх днем (например официанты или посыльные), тоже заканчивают работу. Наверху остаются четверо коридорных под началом ночного портье.

– Полагаю, у вас две смены? – уточнил Хэдли.

– О да. Ночная приходит в восемь вечера и остается до восьми утра следующего дня. Каждый коридорный отвечает за один или два этажа, в зависимости от заполненности отеля. Если на его этаже звонит звонок, он отвечает. Если требуется поднять багаж либо гость забыл ключ или пришел в номер навеселе – как видите, поручения самые разные. И еще они собирают обувь в пять утра, как и сказал сержант.

– Вопрос в том, – настаивал Хэдли, – поднимался ли кто-нибудь наверх вчера ночью, за исключением горничной?

– Нет, сэр, – вставил Беттс. – И это кажется несомненным.

Раздался короткий предупреждающий стук в дверь, после чего она открылась и вошел Дэн Рипер. За ним – Франсин Форбс в качестве арьергарда.

Кент машинально поднялся с места. Она увидела его, а вот Дэн ничего не заметил. И здесь, в Лондоне, Кент как-то отчетливее, чем раньше, понял, что Дэн – человек крупномасштабный, словно рельефная карта Африки, ему требуется простор, чтобы дышать. Однако, несмотря на клокотавшую в нем энергию, он выглядел больным: часть его существа вечно беспокоилась, беспокоилась и беспокоилась. Его волосы, поседевшие и поредевшие на висках, были коротко острижены на тевтонский манер, вокруг очень светлых глаз на фоне кирпично-красного загара, который никогда не становился бледнее, разбегались тонкие морщинки, отчего казалось, будто по лицу с крупными чертами провели теркой для мускатных орехов. Его рот, который одновременно выражал великодушие и подозрительность, был поджат так, как будто он прикусил нижнюю губу.

Если внешность Франсин являла полную противоположность внешности Дэна, то по некоторым душевным качествам она могла бы сойти за его дочь. Она была гораздо спокойнее Дэна и, вероятно, даже более непреклонной, чем он, – именно эта непреклонность и приводила к конфликту каждый раз, когда они встречались с Кристофером Кентом. Она была стройная, с очень светлой кожей, которая никогда не загорала и не обгорала на солнце, а словно светилась изнутри от собственной белизны, особенно подчеркнутой аккуратно подстриженными светлыми волосами и миндалевидными темно-карими глазами. Она казалась – и тут не подобрать иного слова – очень породистой, причем порода, похоже, делала ее вполне жизнеспособной, а вовсе не анемичной. И было сразу понятно, что ее простого покроя коричневое платье – последний писк моды, настолько идеально сидело оно на ее фигуре.

– Послушайте, Хардвик… – начал Дэн сдержанно.

Он уперся ладонями о письменный стол, а затем заметил Кента.

Дэн присвистнул.

– Да какого же… – прибавил он, стараясь не заорать во все горло.

– Полагаю, – произнес Хэдли, – вы знакомы с мистером Кентом?

– Господи, да, конечно. Один из лучших моих… – ответил Дэн. Он снова осекся и быстро поднял глаза. – Крис, ты сказал им, кто ты такой? Потому что если сказал…

– Знаю: я проиграл. Плюнь ты на это пари, Дэн. Забудь о нем. У нас тут дела посерьезнее. Привет, Франсин.

Дэн залился краской, потирая щеку. Он выглядел растерянным, нерешительным, потому что его врожденный такт боролся с внутренней потребностью все объяснить.

– Вот дрянь, – произнес он. – Самый дрянной кошмар, в который я когда-либо вляпывался. Мы пытались тебя разыскать, Крис, но, разумеется… Однако не переживай, не волнуйся совершенно. Я обо всем позаботился. Он похоронен в Хэмпшире, ты же знаешь, его предки оттуда родом; все по высшему разряду, обошлось мне в пять сотен с лишним, но стоило того. – Судя по этим рваным фразам, даже стальные нервы Дэна, кажется, не выдерживали. Он говорил сварливым тоном. – Вот бы сейчас оказаться дома с хорошим бокалом в руке. А теперь еще и Дженни. У тебя есть какие-нибудь соображения, что с нами вообще творится?

– Нет.

– Но ты хотя бы можешь им сказать – правда, можешь, – что никто из нас не пожелал бы смерти Роду или Дженни?

– Могу и говорю.

Хэдли дал им возможность побеседовать, наблюдая за обоими. Франсин Форбс, едва ответив на приветствие Кента, дожидалась объяснений все с тем же видом человека, только что принявшего холодную ванну: наверное, дело в этой ее светящейся коже, подумал он, а заодно и в напряженной атмосфере. Она все-таки тоже не в своей тарелке. Хотя миндалевидные глаза смотрели спокойно, ее выдавали руки, нервно разглаживавшие платье на бедрах.

– Если мы уже закончили обсуждать великодушие Криса, – проговорила она своим неприветливым голосом, и Кент в долю секунды вспыхнул и разозлился, – может быть, нам стоит объяснить вам, мистер Хэдли, чего ради мы явились. Наша делегация из двух человек хочет довести до вашего сведения, что мы совершенно точно не намерены сидеть по своим номерам, словно в одиночных камерах, если нам не объяснят, с какой целью. Мы знаем, что Дженни мертва. Но это все, что нам известно.

Хэдли был сама учтивость. Он отодвинул для Франсин стул, хотя она тут же отвергла его взмахом руки, означавшим, что она просит перейти прямо к делу.

– Боюсь, это все, что известно и нам самим, мисс Форбс, – сообщил ей суперинтендант. – Мы как раз собирались переговорить с каждым из вас, как только закончим осмотр комнаты, где совершилось убийство. Да, убийство, в точности такое же, как и первое, как это ни прискорбно. Между прочим, позвольте представить вам доктора Гидеона Фелла, о котором вы, возможно, наслышаны.

Франсин коротко кивнула, в ответ доктор, тяжело сопя, поднялся с места, прижав к груди свою шляпу с широкими загнутыми полями. Он так же внимательно оглядел ее сквозь пенсне с выражением нескрываемого и добродушного любопытства, которое, по-видимому, вызвало раздражение. Однако она не сводила взгляда с Хэдли.

– Она что… задушена?

– Да.

– Когда? – спросил Дэн. Он, кажется, хотел как-то оправдаться.

– Пока что мы не знаем; как я уже говорил, мы еще не завершили осмотр ее номера и не виделись с врачом. Понимаю, – продолжал Хэдли успокаивающим тоном, – вам трудно оставаться у себя в комнатах в данный момент. Однако поверьте мне, если вы всего-навсего последуете моему совету и вернетесь к себе, мы сумеем сохранить дело в тайне и избежать ненужного внимания к случившемуся – и к вам самим. Конечно, если вы не хотите сообщить нам что-нибудь очень важное, касающееся прошлой ночи?

– Н-нет, – ответил Дэн, прочищая горло. – Ничего такого, видит бог!

– Насколько я понимаю, ваша компания вернулась из театра около четверти двенадцатого накануне вечером?

– Да, все верно.

Хэдли не обратил внимания на его недоверчивый взгляд.

– Мистер Рипер, когда вы вернулись, вы заходили в номера друг к другу или же сразу разошлись по своим комнатам?

– Сразу разошлись. Мы все устали.

К этому моменту лицо Франсин приобрело настолько скучающее выражение, что Кенту нестерпимо захотелось отвесить ей хорошую пощечину. Никогда ему не удавалось понять, эти ее настроения действительно искренни или же они тщательно продуманная жеманная маска.

– Что ж, в таком случае не видели ли вы или не слышали что-нибудь подозрительное прошлой ночью?

– Нет, – суровым тоном отозвался Дэн.

– А вы, мисс Форбс?

– Ничего, благодарю вас, – ответила Франсин, словно отказываясь от предложенного угощения.

– Кто-нибудь из вас в какой-нибудь момент покидал свой номер?

– Нет, – ответил Дэн и засомневался. – Нет, хотя это тоже считается. Я не покидал номера. Я высунул голову и поглядел в коридор, больше ничего.

– Вы выглядывали в коридор? Зачем?

– Смотрел на часы. Там на стене в коридоре часы, рядом с номером Франсин. Просто мои остановились. Я позвал жену спросить, не знает ли она, который час, но она оказалась в ванной, там текла вода, и она меня не услышала. Поэтому я открыл дверь, – пояснил Дэн, разводя руками, – выглянул и посмотрел на часы. Вот и все.

– И сколько же было времени?

– Две минуты первого, – с готовностью ответил Дэн. – Я поставил свои часы.

Сержант Беттс потихоньку двинулся вдоль стены, заходя за спинку стула Хэдли. Он набросал несколько слов на полях своего блокнота и протянул начальнику. Кент, сидевший к Хэдли ближе остальных, успел прочесть, прежде чем тот аккуратно пододвинул блокнот доктору Феллу. Там говорилось: «По словам доктора, смерть наступила около полуночи».

– А вы видели или слышали что-нибудь в коридоре, мистер Рипер? Может, там кто-то был?

– Нет, – ответил Дэн. – Никого, – прибавил он, – кроме служащего отеля рядом с дверью Дженни, который нес большую стопку полотенец.

Глава пятая

Новая «гильотина»

Кент так и не понял, дошло ли до самого Дэна, что он сейчас сказал, насколько сознательно сообщил об этом и специально ли для этого сюда пришел. Было трудно поверить, что человек практической смекалки, вроде Дэна, мог не догадаться. Однако же он говорил со своей обычной ровной доброжелательностью, словно речь шла о чем-то совсем неважном. Атмосфера в комнате изменилась, и все они это почувствовали.

– Однако… – внезапно возмутился Хардвик, но затем выражение его лица сделалось прежним, и он оставил свои соображения при себе.

– Присядьте-ка на минутку, мистер Рипер, – попросил Хэдли. – Две минуты первого ночи вы видели, как служащий отеля нес по коридору полотенца? Мужчина?

– Да.

На этот раз атмосфера в комнате стала настолько напряженной, что Дэн ощутил это так явственно, словно его хлопнули по плечу.

– Мужчина в униформе?

– Ну да, разумеется. Естественно.

– А в какой именно униформе?

– А какая у них у всех? Темно-синяя, на обшлагах красная полоска, серебряные или медные пуговицы, что-то в этом роде. – Внезапно взгляд Дэна застыл, а потом он прищурился, словно человек, который пытается разглядеть что-то с большого расстояния. – Ого! – вырвалось у него.

– Значит, вы поняли наконец. Когда был убит мистер Кент, в доме сэра Гайлса Гэя видели мужчину в униформе служащего отеля…

Дэн сопоставил факты.

– Ах, черт побери! – произнес он. И прибавил после паузы: – Конечно, я понимаю, к чему вы клоните. Но неужели вы думаете, что я удивился, увидев служащего в униформе в отеле? Думаете, я счел это подозрительным? Какое озарение могло на меня снизойти? Я и не рассмотрел-то его особенно. Просто взглянул – заметил краем глаза – и снова захлопнул дверь. Примерно так.

Дэн всегда много жестикулировал, когда спорил. А сейчас он спорил, и даже с некоторым жаром. И в его позиции был свой резон.

– Суть не в этом, мистер Рипер. У нас есть свидетельские показания, кажется, есть свидетельские показания, что никто из служащих отеля не входил в это крыло с половины двенадцатого ночи и до пяти часов утра.

– О-о, – протянул в ответ Дэн. Он напустил на себя свой сдержанный «деловой» вид и сделал это как-то внезапно. – Об этом мне неизвестно, суперинтендант. Я могу рассказать вам только то, что видел. А что за свидетельские показания?

– Рабочие, которые монтируют лифт, утверждают, что никто не поднимался и не спускался в этот промежуток времени.

– А по лестнице?

– И по лестнице.

– Ясно, – резко произнес Дэн. – Ну и кто же я после этого?

– Вероятнее всего, важный свидетель, – ответил Хэдли без особого энтузиазма. – Тот человек в коридоре… вы не рассмотрели его лицо?

– Нет. Он же нес большую стопку банных полотенец! Вот оно! Банные полотенца. Должно быть, их была целая дюжина. Они скрывали его лицо.

– Но он был развернут лицом к вам?

– Да, он проходил мимо… Минуточку, я понял! Я стоял в двери спальни нашего люкса, повернув голову влево, к часам на стене само собой. И он двигался в мою сторону. Как я и сказал, он был как раз рядом с дверью Дженни.

– Что он делал?

– Я ведь уже объяснял, – ответил Дэн таким же лишенным выражения голосом, как и Хэдли, – что почти не рассмотрел его. Сомневаюсь, что я простоял в двери дольше пары секунд – ровно столько, чтобы взглянуть на часы. Я бы сказал, что он либо двигался в мою сторону, либо стоял неподвижно.

– Так что именно? Я хочу услышать лишь ваше впечатление, мистер Рипер.

– В таком случае скорее стоял.

Не самое страшное привидение из тех, что можно увидеть в коридорах обычного отеля, однако терпеливо выжидающее привидение, которое к тому же душит своих жертв и уродует им лицо. Самым отвратительным Кенту показалось то обстоятельство, что призрак неподвижно стоял рядом с дверью Джозефин.

– Банные полотенца, – произнес Хэдли. – Несколько таких полотенец, как мы слышали, были обнаружены в комнате, где произошло убийство. Похоже, этот ваш таинственный служащий по меньшей мере побывал в номере…

– А ее лицо?.. – внезапно воскликнула Франсин.

– Да. И задушили ее полотенцем для лица, как и в другом известном нам случае, – подтвердил Хэдли. Девушка не содрогнулась, не сделала никакого драматического жеста, но глаза ее неожиданно заблестели очень ярко, словно она была готова заплакать. Хэдли нисколько не смутился. Он обернулся к Дэну. – Так насчет того человека: вам не показалось странным, что служащий в униформе разносит полотенца? Разве это не обязанность горничной?

– Откуда мне знать, чьи это обязанности, – огрызнулся Дэн. – Уж странным мне это точно не показалось, я не удивился бы, даже если бы уловил все тонкости, на которые вы указываете. В гостиницах у меня на родине вообще нет горничных. Всю работу выполняют служащие, индийцы в основном. Теперь-то я понимаю, что это довольно странно, но с чего бы мне было удивляться в тот момент?

– Можете вы хоть как-то описать того человека? Высокий, низкий? Толстый, тонкий?

– Да обыкновенный.

Хардвик решил вмешаться. Все это время он стоял чуть поодаль, не привлекая к себе внимания, словно мысль, брезжущая на краю сознания, однако казался таким солидным и заслуживающим доверия, что Дэн развернулся к нему, будто желая пожать руку.

– Вы упомянули униформу, – медленно произнес Хардвик. – Но какую именно? У нас их несколько видов, между прочим.

Хэдли крутанулся на месте.

– Я как раз к этому подбирался. Какие виды униформы у вас имеются?

– В это время суток их не так уж много, как я и говорил несколько минут назад. Если бы это случилось днем, вот тогда выбор был бы весьма широким. Но в столь поздний час остается всего три категории служащих, которым полагается униформа, остальные, начиная со швейцара, заканчивая носильщиком, к этому времени уходят. Первым делом, остается ночной портье, Биллингс, и четверо коридорных под его началом. Во-вторых, есть еще два лифтера. В-третьих, два официанта в лобби-баре, ну, вы знаете, они подают напитки припозднившимся гостям. И это все.

– Итак?

– Портье у нас, – начал отвечать Хардвик, прикрыв глаза, – в длинном синем сюртуке, похожем на фрак: двубортный, серебристые пуговицы, открытая грудь; воротник-стойка со скошенными уголками и черный галстук-бабочка; на воротнике и обшлагах красный кант. Четверо коридорных носят двубортные сюртуки с воротником-стойкой и черные галстуки-самовязы, на сюртуках – красная эмблема отеля. Лифтеру полагается короткая однобортная куртка с открытой грудью, синяя, с серебристыми пуговицами и эполетами. Униформа официантов из лобби-бара похожа на синие вечерние костюмы, с серебристыми пуговицами и красными эмблемами отеля. Но чтобы двое последних оказались вдруг на верхнем этаже…

– Я и понятия не имел, что их столько, – проворчал Дэн. – Скверно. Если я начну об этом думать, то лишь напридумываю того, чего не было, и, вероятно, пущу вас по ложному следу. Я помню точно сюртук и пуговицы, за них я ручаюсь. Пуговицы можно разглядеть за стопкой полотенец. Он держал полотенца высоко, прямо перед лицом.

Хэдли с хмурым видом уставился в свою записную книжку.

– Но не могли бы вы описать нам, к примеру, какой это был сюртук, длинный или короткий? С отложным или стоячим воротником?

– Воротника я не видел. У меня ощущение, что сюртук был короткий, но поклясться я бы не смог.

Их прервал Хардвик, заговоривший с внезапной горячностью:

– Все гораздо хуже, чем вы думаете. Вы должны кое-что узнать, суперинтендант, хотя это вряд ли сильно поможет делу. Несколько лет назад у нас служил ночной коридорный, оказавшийся воришкой, причем настолько ловким и изобретательным, какого я в жизни не встречал. Его способ ограбления гостей был почти безупречным. Он, как у нас заведено, обслуживал два этажа. Среди ночи он поднимался наверх, якобы в ответ на вызов или просто «приглядеть», как они часто делают. Наверху у него была припрятана пижама и тапочки, иногда он использовал халат. Пижаму он надевал поверх формы. В его распоряжении, разумеется, имелся универсальный ключ ко всем номерам. И он просто потихоньку входил и уносил то, что ему приглянулось. Если постоялец просыпался или замечал вора, у того было наготове блистательное объяснение, которое ни разу не подводило: «Прошу прощения, ошибся номером, нечаянно вторгся к вам». Его в любом случае принимали за постояльца. Если его замечали выходящим из номера или идущим по коридору, он не вызывал ни малейших подозрений: гость отеля, который направляется в туалетную комнату или куда-то еще. Когда кража обнаруживалась, естественно, искали вора среди постояльцев. Так вот, он проделывал такое не единожды, пока кто-то из пострадавших отказался удовольствоваться этим «ошибся номером» и схватил его[12].

Хардвик выдержал паузу.

– Только прошу вас, – прибавил он с хмурой усмешкой, – не сочтите, что вы оказались в тайном воровском логове. Просто я подумал, лучше я сам об этом упомяну. Именно после того случая мне пришлось повесить во всех номерах объявление: «Пожалуйста, запирайте дверь на щеколду».

Франсин приняла брошенный вызов – если это был вызов.

– Мне кажется, отсюда не трудно вывести мораль, – произнесла она твердым тоном. – Если служащий может вырядиться постояльцем отеля, постоялец тоже может одеться служащим.

Повисло тяжкое молчание, и в комнате стало как-то слишком тепло.

– Прошу прощения, мисс Форбс, – произнес Хардвик неторопливо. – Честно говоря, я вовсе не это имел в виду. Я… гм… просто счел нужным упомянуть. В любом случае можно выяснить перемещения всех служащих прошлой ночью.

– И лучше сделайте это незамедлительно, – предложил Хэдли, с решительным видом поднимаясь с места. – А мы пока что взглянем на тело. Напоследок всего один вопрос. Вы упоминали об универсальном ключе. Значит, замки на дверях во всех номерах одинаковые?

– Это вряд ли. Замки установлены в определенной последовательности, весьма искусно, можно сказать. Как правило, за каждой горничной закреплено определенное число номеров, обычно двенадцать, хотя иногда меньше. У горничной при себе только один ключ, который открывает все двери ее группы. И в каждой группе комнат свой замок. Разумеется, одинаковые замки встречаются в разных частях отеля, но при этом существует около двадцати различных комбинаций. У коридорного есть универсальный ключ, отпирающий любой замок на тех двух этажах, которые он обслуживает, ну и так далее, по старшинству: мой ключ подходит к любому замку в здании. Однако это общее правило не распространяется на наш верхний этаж, новую пристройку. Мы тут затеяли эксперимент, возможно не вполне удачный, врезав во все двери автоматические американские замки, и среди них двух одинаковых нет. Это доставляет в сто раз больше хлопот и множество неудобств, зато исключает малейшую возможность, что тот, кому не положено, откроет здесь даже каморку с постельным бельем.

– Благодарю вас. Итак, отправляемся в семьсот седьмой. Вы, мистер Кент, лучше пройдите с нами. – Хэдли обернулся к Франсин и Дэну. – Подождете нас здесь или же хотите вернуться в свои номера?

Вместо ответа Франсин подошла к стулу, который он выдвинул для нее еще в начале разговора, и села с мученическим видом. Дэн с явным неодобрением сообщил, что они останутся здесь.

В коридоре было сильно натоплено, и струйки теплого воздуха, словно полосы зебры, перемежались холодными там, где было оставлено открытым окно или поднят люк в световом фонаре этого человеческого улья. Через открытые окна можно было взглянуть на жизнь отеля и услышать ее звуки, сливавшиеся в общий деловитый гул. Призрачные голоса проникали через двор-колодец. Слышалось звяканье тарелок и гудение пылесосов. Едва различимые фигуры мелькали в окнах; Кент не сомневался, что на ланч сегодня подадут жареного цыпленка. Все эти звуки и запахи наслаивались друг на друга, оставаясь под ними, пока они приближались к солидным современным интерьерам крыла А. Все трое, с сержантом Беттсом, замыкавшим шествие, оглядели широкий коридор с яркими настенными росписями и всеми его лампами, заключенными в коконы из матового стекла.

– Итак? – намекнул Хэдли.

– Я обнаружил ключевую улику, – с энтузиазмом сообщил доктор Фелл. – Хэдли, я посвящу вас в тайну. Это какой-то неправильный злодей.

– Ну-ну, – отозвался его собеседник с нескрываемой горечью. – Я все гадал, когда это начнется. Что ж, валяйте.

– Нет, я совершенно серьезно. Нарочно переодеваться служащим отеля, чтобы совершить убийство, – это неправильно, а следовательно – я говорю, следовательно, – это что-то означает.

– Полагаю, вы не рассматриваете поразительную версию, что убийца был одет как гостиничный служащий, потому что он действительно гостиничный служащий?

– Это возможно. Но вот на чем я хочу заострить внимание, – не сдавался доктор, ухватив Хэдли за рукав. – В таком случае дело принимает еще более скверный оборот. Мы тут столкнулись с угрозой, которая, без всякого сомнения, подстерегает за углом и преследует эту компанию. Так вот, угроза может нагонять страх или же нет, но обычно она вписывается в общую картину. Если же не вписывается, то в ней нет никакого смысла. В случае с первым убийством у нас в качестве декорации выступает уединенный дом в Суссексе рядом с кладбищем: в подобный антураж вписывается почти любая таинственная угроза, но только не в образе гостиничного служащего в полном облачении, который вышагивает по коридору с серебряным подносом в руках. Учитывая все, что случилось в отеле, мне кажется, нельзя считать произошедшее в Нортфилде совпадением или же просто галлюцинациями деревенского забулдыги.

– Понимаете ли, эти два убийства совершены либо настоящим служащим отеля, либо же кем-то из компании Рипера, переодевшимся в служащего. Но если верно первое, то зачем же убийце нарочно надевать униформу, чтобы в таком виде пробраться среди ночи в деревенский дом в Суссексе? А если второе, с чего вообще кто-то из приятелей Рипера вырядился в этот чертов костюм?

Хэдли разволновался.

– Нет, погодите-ка минутку! – запротестовал он. – Не кажется ли вам, что ваши выводы непоследовательны? Насколько я понимаю, вы захвачены идеей двойного убийства с переодеванием. Но если допустить, что у Беллоуза там, в Нортфилде, были галлюцинации, если допустить, что здесь, в гостинице, ни в чем не повинный служащий, которого почему-то не заметили, когда он поднимался по лестнице, просто нес полотенца… – Он умолк, потому что не смог убедить даже себя самого. Но все же упрямо продолжил из принципа: – Я хочу сказать, у нас нет даже намека на убедительное доказательство, что мистер или миссис Кент были убиты человеком в униформе. Это представляется вероятным, но где доказательства?

– Что ж, – мягко произнес доктор Фелл, – наш друг Хардвик наверняка сможет выяснить, где именно находились все его служащие вчера, около полуночи. Так?

– Надеюсь, что так.

– Хм… да. Предположим, у всех имеется алиби. В таком случае – будем смотреть правде в глаза – выяснится, что был некто переодетый. Ergo, что в таком случае станется с вашим невинным персонажем, который, во-первых, галлюцинация, во-вторых, случайное совпадение? – Доктор раскуривал трубку, и из-за мощных затяжек клубы дыма обрамляли его лицо. – Слушайте, Хэдли, почему вы так противитесь этой идее?

– Я не противлюсь идее. Просто она представляется мне какой-то чепухой. Ну с чего кому-то так наряжаться? Если только, конечно….

Доктор Фелл хмыкнул:

– Вот именно. Мы всегда можем заявить (ко всеобщему успокоению), что убийца – психопат, склонный проделывать свою работу именно в таком одеянии. Я верю в подобное с трудом, поскольку моему невзыскательному разуму представляется, что костюм гостиничного служащего вряд ли ассоциируется с ангелом мщения или же со скрытой тягой к насилию. Но взгляните на эти ваши чертовы доказательства! Преступления как будто начисто лишены мотива, они бессмысленно жестоки, и совершенно непонятно, отчего убийца упорно душит своих жертв, обернув руки полотенцем, что лично мне кажется весьма неудобным и ненадежным. Наконец-то мы на месте.

Они завернули за угол коридора, где на посту стоял сержант Престон. Доктор Фелл кивнул на табличку с просьбой не беспокоить, которая до сих пор болталась на двери, сообщая красными буквами, что внутри находится мертвая женщина. Затем он протянул свою трость и коснулся коричневых замшевых туфель, стоявших чуть левее двери.

– Непарные туфли, – произнес он мрачно. – Заметьте, я сам предостерегаю вас от излишних логических построений. И все-таки запишите себе: непарные туфли.

Хэдли развернулся к сержанту Престону:

– Что-нибудь новое есть?

– Два набора отпечатков пальцев, сэр. Фотографии сейчас проявляют, управляющий предоставил нам темную комнату прямо в отеле. А вас дожидается доктор.

– Прекрасно. Ступайте вниз и найдите ночного портье, а еще горничную, которая дежурила прошлой ночью. Приведите их сюда, но ждите за дверью, пока я не позову.

Затем Хэдли открыл дверь. Кремовые маркизы на окнах были теперь подняты, так что Кент хорошо разглядел комнату, которую утром видел в полумраке. Первые несколько мгновений он сомневался, сможет ли заставить себя войти. Он знал, что там лежит на полу, теперь он знал еще, что это Дженни, и чувствовал, как подступает нежданная тошнота. Несколько часов подряд он убеждал себя, что потерял не настолько уж близких людей, будь то Дженни или даже Род. Они носили ту же фамилию, что и он, но остальные друзья, в особенности Франсин, были гораздо ближе ему, чем эта дружелюбная молодая пара, которая промелькнула где-то на периферии его жизни. Однако больше всего его удручала бессмысленность этих преступлений, и внезапно его охватило отвращение к собственным детективным романам.

Затем Хэдли тронул его за локоть, и он вошел. Два широких окна выходили во двор-колодец, шторы из серого бархата были полностью отдернуты, демонстрируя вымощенный белой плиткой двор, похожий на ледник, и кучки снега на оконных откосах. Комната была квадратная, примерно двадцать на двадцать футов, отчего потолок казался непропорционально низким. В отделке главенствовали гладкие серые и голубые тона, только на стенной обшивке виднелся легкий узор, мебель была из полированного клена. Никакого беспорядка в глаза не бросалось. Слева от Кента стояли две кровати, голубые шелковые покрывала на них не были смяты. В стене слева виднелась еще одна дверь, ведущая в коридор, а чуть дальше – туалетный столик. Бюро, как выяснил Кент еще в свой первый визит, стояло между окнами. В стене справа он заметил теперь еще одну дверь, приоткрытую в ванную, а рядом – большой платяной шкаф. Стопка банных полотенец до сих пор лежала на небольшом столе справа от входной двери.

Очевидно, Дженни разбирала свой дорожный сундук, когда вошел убийца. Дверца платяного шкафа была приоткрыта, и Кент увидел внутри одно-единственное платье на плечиках из множества тех, что остались в сундуке; еще в шкафу стояло несколько пар обуви. Однако он заметил разительное отличие по сравнению с утром. Сундук стоял в том же положении: развернутый к двери футах в восьми от правого окна, створки были широко распахнуты. Но вот тело, которое до того лежало на правом боку с головой в сундуке, теперь распростерлось лицом вверх, фута на три-четыре ближе к двери. Кент с облегчением отметил, что лицо Дженни прикрыто полотенцем. Затем он увидел свое отражение в зеркале над бюро и невольно отпрянул.

– Я так понимаю, – проговорил он, прочищая горло, – вы переместили тело.

Мужчина средних лет, в очках, сидевший на другой стороне комнаты с медицинским чемоданчиком у ног, быстро поднялся.

– Переместили? – повторил Хэдли. – Ее точно никак не передвигали и не могли передвинуть. Именно так мы ее и нашли, верно, Беттс?

– Да, сэр, – подтвердил сержант. – Не считая констебля, я был первым, кто сюда вошел, и именно в таком положении я ее и обнаружил.

– Что ж, я застал ее совсем не так, – сказал Кент. Он описал прежнее положение тела. – Я отчетливо это помню. Кто-то, должно быть, перетащил ее сюда после того, как я ушел.

Хэдли поставил свой портфель на кровать.

– Нам необходим этот ночной портье. Где этот чертов порт… Ах да, я же за ним послал. Осмотритесь, мистер Кент, не спешите. Что-нибудь еще в комнате изменилось?

– Нет, во всяком случае, мне так не кажется. Мне не удалось подробно рассмотреть комнату утром – маркизы были опущены, но все вроде бы на прежних местах. Этого гардероба я тогда не заметил, а уж он-то точно был здесь пару часов назад. Но есть кое-что еще, помимо положения тела: тот пропавший браслет, который женщина, освободившая номер накануне, предположительно, забыла в ящике бюро. Если речь идет об этом бюро, – он указал рукой, – снова могу поклясться, что в восемь утра никакого браслета там не было. А по словам управляющего, портье нашел его после моего ухода. Интересно, сколько времени прошло с момента моего исчезновения до той минуты, когда портье открыл дверь.

– Мы это выясним, – пообещал Хэдли. – А пока что… доктор, чем порадуете?

Хэдли опустился на колени рядом с телом, приподнял полотенце на лице Дженни и что-то невнятно проворчал, Кент же был рад, что спина суперинтенданта закрывает от него тело. Судмедэксперт подошел, явно заинтересованный.

– Значит, ее передвигали, – прокомментировал он, бросив на Кента короткий взгляд и сияя от удовольствия. – Не удивлен. Это все объясняет. Если я не ошибаюсь, это новый способ совершить убийство.

– Новый способ совершить убийство? Она же была задушена, разве не так?

– Да-да, задушена, скончалась от асфиксии, как пожелаете, однако с одной оговоркой. Сначала ее, вероятно, оглушили, хотя я насчитал на голове и лице восемь ударов, и я не могу сказать, от какого именно она лишилась сознания. Я бы предположил, что она скончалась около полуночи плюс-минус минуты. – Доктор внимательно поглядел сквозь очки, а затем опустился на колени рядом с Хэдли. – Но вы посмотрите сюда! Посмотрите на шею спереди и сзади.

– Борозды, – пробормотал Хэдли. – Как будто бы вокруг затянули веревку или проволоку. Однако…

– Однако никакой веревки или проволоки нет, и борозда не охватывает шею полностью, а осталась только спереди и сзади, – указал судмедэксперт. – И это объясняет все, включая полотенце, хотя нашему убийце следовало бы взять толстое банное полотенце вместо этого. А теперь обратите внимание на дорожный сундук. Это большой сундук – полно места с той стороны, где висят платья, а наша жертва – невысокая женщина. Еще вы можете заметить, платья внутри выглядят немного помятыми и как будто сдвинутыми в сторону. Разумеется, это ваша работа, но я бы предположил, что ее шею зажали острыми краями створок сундука, когда он стоял вертикально, и шея при этом была обмотана полотенцем, чтобы края не перерезали ее совсем…

Хэдли поднялся на ноги, прищелкнув пальцами.

– Вот именно. Отвратительное дело, разумеется, – согласился полицейский врач. – Как я сказал, полотенце защитило шею, пока тело находилось в той части сундука, где висят платья. Затем убийца медленно сомкнул створки сундука, отчего жертва благополучно задохнулась. После этого телу позволили упасть на пол, а затем нанесли множество ударов по лицу. Надо сказать, идея остроумная. В наши дни смерть можно встретить от чего угодно, вам так не кажется?

Глава шестая

Пятнадцать банных полотенец

Наступила тишина, после чего Хэдли опустил полотенце обратно на лицо покойницы и тяжко вздохнул. Большой дорожный сундук, наводящий на мрачные размышления, несмотря на розовое платьице, висевшее слева, притягивал все взгляды.

– Этого убийцу, – произнес Хэдли, с усилием стискивая руки в кулаки, – я непременно хочу увидеть на виселице, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. Послушайте, доктор, вы ведь осматривали и первую жертву, ее мужа? Но его-то убили без всяких выкрутасов, верно?

– Да, там был вполне себе простой случай удушения руками, обмотанными полотенцем. И весьма могучими руками, надо заметить, или же… – Он поднес палец к виску и выразительно покрутил. – Деменция прекокс, суперинтендант. От всего этого дела тянет безумием, во всяком случае тянуло до сих пор. Проблема в том, что на этот раз все похоже на тщательно продуманную и хорошо спланированную кампанию. Впрочем, это ваша работа. Если я вам больше здесь не нужен, я бы откланялся. Тело заберут, как только вы прикажете.

– Благодарю, доктор. Можете идти, – сказал Хэдли. Он немного побродил по комнате неспешными кругами, изучая тело и дорожный сундук и старательно делая заметки. – Беттс!

– Да, сэр?

– Эта табличка с просьбой не беспокоить… можете узнать, откуда она взялась?

– Да отсюда и взялась, – ответил сержант. – В каждом номере есть такая, ее кладут в ящик бюро, на случай если гостям понадобится. Новомодные штучки, надо думать. А что до надписи красными чернилами – это здесь, сэр.

Он прошел через комнату к маленькому письменному столу, стоявшему по диагонали в дальнем правом углу рядом с окном. Темно-синий ковер был таким толстым, что полностью заглушал шаги и Хэдли, и сержанта. Кенту пришла мысль, что эти новые стены тоже звуконепроницаемые. Отодвинув стул перед столом, Беттс указал на бювар. Кроме гостиничного пера с чернильницей и разной канцелярской мелочи на подставке, здесь же лежала небольшая автоматическая перьевая ручка оттенка агата.

– Скорее всего, принадлежала убитой, – предположил сержант. – Тут на ободке ее инициалы, а ручка заправлена красными чернилами.

– Это точно ее, – подтвердил Кент, узнавший ручку даже издали. Удушливое тепло комнаты все сильнее стискивало лоб. – У нее их две, одна заправлена синими, а другая красными чернилами. И они обе вроде как талисманы.

Хэдли, нахмурившись, глядел на ручку.

– Но почему красные чернила?

– Способная деловая женщина. Она была совладелицей мастерской по пошиву женской одежды на Притчард-стрит, хотя никогда и не говорила об этом. Очевидно, считала свое занятие недостаточно благородным.

Внезапно Кент ощутил, что его разбирает смех. Множество образов роилось в голове. И определение «способная деловая женщина» казалось самым неподходящим для Дженни, поскольку совсем не передавало ее удивительной привлекательности (в самом лучшем смысле слова), заставлявшей многих оборачиваться ей вслед. Харви Рейберн однажды заметил, что она притягивает юные умы. Сквозь эти воспоминания до Кента донесся голос Хэдли:

– Отпечатки пальцев есть?

– Нет, сэр.

– Но если у нее две ручки, где же тогда вторая?

– Должно быть, в дорожном сундуке, – вставил Беттс. – В сумочке на туалетном столике ручки нет.

Хэдли, встревожившись, принялся изучать сундук. Хотя и крепкий, тот был уже старым и потертым, девичье имя владелицы, «Джозефин Паркс», написанное сбоку белыми буквами, почти выцвело, и поверх была выведена яркой белой краской ее нынешняя фамилия, «Кент». В верхнем отделении правой стороны сундука было что-то вроде полочки, забитой носовыми платками и аккуратно скатанными чулками. Примерно в середине стопки платков Хэдли обнаружил вторую ручку заодно с маленькой золотистой коробочкой для бижутерии, в замке которой торчал ключ.

Хэдли, держа на ладони обе ручки, забубнил:

– Что-то не сходится. Послушайте, Фелл, какой вывод можно из этого сделать? Она, несомненно, вынимала вещи из дорожного сундука, когда ее настиг убийца. Она начала с платьев – моя жена обязательно начинает с платьев, смотрит, не помялись ли. Однако же она успела убрать в шкаф только одно платье и какую-то обувь, туфли, чтобы надеть утром, поскольку на момент убийства она была уже в домашних тапочках. А затем она достала красную автоматическую ручку, погребенную под кучей носовых платков. Если только, конечно…

Все время, пока длился осмотр, доктор Фелл стоял, прислонившись к стене и надвинув на глаза свою шляпу. Теперь же он выпрямился, вынимая трубку изо рта.

– Если только убийца не достал ее сам. И в этом случае он знал, где искать. Хм… да, – произнес доктор Фелл, делая сиплые медленные вдохи. – Вот что, Хэдли, я был бы очень вам признателен, если бы вы подвели итог всему, что здесь произошло. Это весьма важно. Причем снова мы получили благословенный дар небес. Все постояльцы, похоже, тихонько сидели у себя в номерах – за исключением убийцы. И мы не обязаны принимать в расчет сложные перемещения всех, кто наступает друг другу на пятки в коридорах, и обращать внимание на то, кто с кем встретился, собираясь отправить письмо без четырнадцати минут десять. Все, что нам нужно сделать, – просто верно истолковать значение вещественных доказательств. Но, Бахус меня разрази, сдается мне, что это будет ой как непросто! Не хотите ли начать?

– Откуда?

– С того момента, когда убийца вошел в номер.

– Подразумевая, что убийца – это тот «служащий», которого Рипер видел под дверью номера около полуночи?

– Подразумевайте кого вам угодно.

Хэдли изучил свои записи.

– Мне знаком этот ваш тон, – произнес он с подозрением. – И вот что я вам скажу: я не собираюсь стоять тут и распинаться перед вами только для того, чтобы вы потом просто махнули рукой и заявили, что знали это с самого начала и все это не имеет значения. Черт меня побери, давайте хотя бы в этом деле вы будете играть честно. Соглашайтесь или не соглашайтесь со мной – мне плевать, но только не морочьте мне голову. Договорились?

– Вы мне льстите, – с достоинством ответствовал доктор Фелл. – Хорошо, валяйте!

– Итак, по-моему, остается одна основная загвоздка. Восемь ударов, нанесенных по лицу и по передней части черепа, и ни одного синяка или следа от удара на затылке. Но она наверняка не могла находиться в сознании, когда ее голову сунули в эту импровизированную «гильотину», ее ведь затолкали туда и пристроили в нужном положении, и будь она в сознании, то кричала бы и ее бы услышали. Я понимаю, что стены кажутся толстыми, однако эти звуконепроницаемые стены, они как бесшумные пишущие машинки: сквозь них все равно слышно. И, судя по всему, это означает, что убийца должен был бить ее этим своим тяжелым тупым орудием, стоя лицом к лицу, и от какого-то из ударов она лишилась сознания.

– Никаких сомнений. Тогда как, вы же помните, – вставил доктор Фелл, поморщившись, – Родни Кент был оглушен ударом сзади.

– В таком случае получается, убийца использовал достаточно большое орудие, чтобы сотворить потом такое с ее лицом, но почему же она не закричала, не убежала, не оказала сопротивления, когда увидела, как он наступает на нее? И еще – отель ведь ярко освещен; как он умудрился пронести это самое орудие, чтобы никто ничего не заметил?

Доктор Фелл оттолкнулся от стены. Неуклюже протопав к высокой стопке банных полотенец, сложенных на столе, он принялся быстро хватать их одно за другим и, встряхнув, бросать на пол. Когда он взялся за шестое полотенце, что-то с глухим стуком выпало и перекатилось к ногам Хэдли. Оказалось, это черная железная кочерга два фута длиной, ее загнутый конец был покрыт ворсинками ткани от полотенца, налипшими на пятна крови.

– Послушайте, мальчик мой, – произнес доктор Фелл, с извиняющимся видом оборачиваясь к Кенту, – почему бы вам не отправиться вниз и не пропустить глоточек чего-нибудь горячительного? Подозреваю, вам очень неприятно видеть ее такой и…

– Я в порядке, – заверил Кент. – Просто кочерга выпала неожиданно, только и всего. Значит, вот так все произошло?

Натянув перчатки, Хэдли поднял кочергу и осмотрел со всех сторон.

– Да, несомненно, именно то, что мы ищем, – признал он. – Понятно. Это не только хороший способ спрятать орудие преступления, но и держать его под рукой, и поскольку полотенца скрывают кочергу, вы можете выхватить ее и ударить раньше, чем жертва вообще поймет, что происходит.

– Именно. Однако не только это надо учитывать. Остается еще один резонный вопрос: зачем же так много полотенец? Их тут целых пятнадцать штук, я сосчитал. Если ваша цель – просто спрятать кочергу, зачем складывать их такой высокой стопкой и затруднять себе движения, когда вы должны нанести удар? Однако пятнадцать полотенец не просто скрывают кочергу, они также скрывают…

– Лицо, – вставил Хэдли.

И снова доктор Фелл вынул трубку из кармана и невидящим взглядом уставился на нее.

– Лицо. Именно. Что приводит нас к следующему вопросу: если убийца – настоящий служащий отеля, зачем ему скрывать лицо и в коридоре, и перед миссис Кент? В коридоре он в своей стихии, вне подозрений, пока кто-нибудь не заметит, как он входит в номер; наоборот, неся такую кучу полотенец, он невольно привлекает к себе внимание. А для миссис Кент, когда он стучит в дверь, он просто служащий отеля, выполняющий обычные обязанности. А вот если он из ее компании – кто-то, кого она хорошо знает, – тогда он вынужден прятать лицо. Он не может рисковать тем, что его увидят в этой фальшивой униформе, если кому-то знакомо его лицо. Миссис Кент наверняка изумилась бы и, вероятнее всего, встревожилась, если бы, открыв дверь, увидела приятеля в маскарадном костюме, особенно в том самом маскарадном костюме, который уже мелькал в доме, когда погиб ее муж. Убийца же должен был войти в номер раньше, чем у нее возникнут подозрения. Прибавьте ко всему этому клятвенные заверения монтажников, что никто из служащих не поднимался на этаж вчера ночью между половиной двенадцатого и пятью утра, и тогда, друг мой, вы начнете догадываться, что в «Королевском багрянце» поселился весьма опасный гость со странными предпочтениями в одежде.

Повисла пауза. Хэдли постучал по своей записной книжке.

– Я никогда и не утверждал, – начал он, – что ее убил совершенно посторонний человек. Однако в таком случае – если только он не позаимствовал форму настоящего гостиничного служащего – его костюм до сих пор должен находиться в одном из номеров?

– Похоже на то.

– Но зачем? Зачем столько суеты вокруг костюма, к чему надевать его единственно ради убийства?

Доктор Фелл поцокал языком.

– Ай-яй-яй! Не стоит зацикливаться на чем-то одном. Есть и другие моменты, требующие нашего внимания. Если уж вы не довели анализ до конца, я сам.

Помимо убийства, в этой комнате происходили иные события. Первое: кто-то достал непарные туфли и выставил их за дверь. Кажется весьма маловероятным, если не сказать больше, чтобы такое сделала миссис Кент. Туфли не просто были из разных пар, они еще и замшевые, не подлежащие чистке кремом. Значит, это сделал убийца. Зачем?

– На первый взгляд, – осторожно отозвался Хэдли, – кажется, убийца не хотел, чтобы ему как-нибудь помешали, а такое вполне могло случиться. Перед ним куча обуви. Вот он и взял туфли, в спешке показавшиеся мужчине одинаковыми, и выставил их за дверь, давая понять, что миссис Кент уже в постели. По этой же причине он… погодите-ка!

– Вот именно, – согласился доктор Фелл. – По этой же причине, как вы собирались сказать, он также повесил на дверь табличку с просьбой не беспокоить. Но вот здесь нас ждет неприятный момент. Убийца вынимает табличку из ящика бюро (спрятанную), затем достает авторучку из дорожного сундука миссис Кент (спрятанную), а на табличке пишет большими буквами слово «покойница» и вывешивает ее за дверь. Кажется, весьма странный способ оградить себя от возможных помех. Зачем же он потратил столько времени и предпринял столько предосторожностей?

– Есть предположения?

– Только чтобы подвести итог под всем, что произошло этим утром. Мы исходим… – он указал своей тростью на Кента, которого отнесло в сторону на волне их спора, – мы исходим из предположения, что наш друг говорит правду. Хм… Около восьми утра он поднимается сюда вместе с портье. В это время в бюро нет браслета, забытого американкой, съехавшей накануне, и тело лежит между створками сундука. Пока портье ждет за дверью, наш друг скрывается. Спустя какое-то время портье приходится самому открыть дверь. Пропавший браслет после этого обнаруживается в бюро, а тело оказывается отодвинутым от сундука на несколько футов. Магическое представление окончено, леди и джентльмены, благодарю за внимание.

Кенту показалось, Хэдли сверлит его весьма внимательным, если не сказать зловещим, взглядом.

– Если бы я судил со стороны, – признал Кент, – то назвал бы себя лжецом. Однако же я не лгал. Кроме того, как насчет браслета? Я уж точно не прокрался сюда прошлой ночью, желая украсть у женщины браслет, о котором никогда в жизни не слышал, чтобы затем вернуться утром и положить его на место. Как в эту версию вписывается браслет?

– Как вариант, – сказал Хэдли, пропуская его слова мимо ушей, – лгать может портье.

– Не обязательно, – возразил доктор Фелл. – Если вы посмотрите…

Раздался стук в дверь. Престон привел портье и горничную.

Девушка, натуральная блондинка в накрахмаленном сине-белом форменном платье, которое ее полнило, едва ли не звенела от волнения, как и связка ключей (сплошь от автоматических замков) у нее на поясе. Однако она была именно взволнована, а не испугана, и на виске у нее даже пульсировала жилка. Майерс, портье, напротив, возвышался, словно неподвижная гора. Хотя Кент снова отметил его закрученные на концах усы и слегка рябое лицо, самой подозрительной деталью в глазах всех остальных был его костюм: тот самый двубортный сюртук, похожий на фрак, с серебряными пуговицами. Майерс, бросив на Кента всего один взгляд, сделал вид, что не замечает его. Во взгляде не было враждебности, а лишь чувство собственного достоинства и нескрываемая укоризна.

Хэдли повернулся сначала к горничной.

– Итак, беспокоиться совершенно не о чем, – заверил он ее. – Просто посмотрите на меня и ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов. Как вас зовут?

– Элеонора Петерс, – ответила девушка, не отрывая взгляда от лежащего на полу тела. С ее приходом в комнате словно повеяло сильным запахом мыла.

– Вчера ночью вы дежурили на этом этаже до половины двенадцатого, верно?

– Да.

– Посмотрите, пожалуйста, на меня – не надо смотреть туда! Итак. Видите вы эти полотенца? Знаете, откуда они взялись?

Последовала пауза.

– Из бельевой кладовки дальше по коридору, – ответила она, с неохотой выполняя его указания. – По крайней мере, я так думаю. Сегодня утром я недосчиталась там пятнадцати полотенец, и все на полках вверх дном перевернуто, сэр.

– Ответственность за бельевую кладовку лежит на вас?

– Да. И я запирала ее вчера вечером, однако кто-то пробрался туда и вытащил полотенца.

– Еще что-нибудь пропало?

– Ничего, кроме одного полотенца для лица. Могу поспорить, это оно. – Она кивнула словно завороженная на тело Дженни Кент, и Хэдли передвинулся, заслоняя его собой.

– У кого еще есть ключ от бельевой?

– Ни у кого, насколько я знаю.

– В котором часу вы сегодня приступили к работе?

– В четверть восьмого.

Хэдли подошел к двери, открыл и снял с ручки табличку «Не беспокоить». Стоя в глубине комнаты, Кент теперь смотрел по диагонали через коридор и видел ту дверь, которая на плане была обозначена как номер сэра Гайлса Гэя. Дверь была слегка приоткрыта, и оттуда выглядывало чье-то лицо, выражавшее тревогу и живой интерес. Кент никогда не подумал бы, что это и есть сэр Гайлс Гэй. Он помнил, как доктор Фелл упоминал о своем интересе к именам и заключенном в них значении. От этого имени так и веяло чем-то бесшабашно-кавалерийским, а его обладатель должен был бы бесцеремонно стучать об стол кружкой в компании таких же бесшабашных гуляк. Однако же там стоял высохший, смахивающий на философа человек, в невозмутимом взгляде которого читался интерес ко всему на свете. Одарив Хэдли дружелюбной улыбкой и сверкнув мраморными зубами, вызывающими в памяти портреты Вудро Вильсона, он втянул голову в номер и закрыл дверь. На той стене, где находился его номер, была изображена коктейльная вечеринка. Хэдли прикрыл дверь семьсот седьмого.

– Вы заступили на дежурство в четверть восьмого, – обратился он к горничной. – Полагаю, вы проходили мимо этой двери?

– О да, сэр. Разумеется.

– А вы заметили на двери эту табличку?

– Я заметила табличку, но не заметила надписи на ней. Нет, не заметила, – произнесла взволнованная Элеонора, явно сожалея о своем промахе.

– Между тем моментом, когда вы приступили к работе, и тем, когда этот джентльмен поднялся наверх вместе с портье, – он кивнул в сторону Кента, – видели ли вы кого-нибудь в этом крыле?

– Нет. Никого не было, кроме посыльного. Он пришел примерно в половине восьмого, посмотрел на дверь этого номера, развернулся и снова ушел.

Майерс уже рвался в бой. Портье все это время ждал, несколько раз прочищая горло, словно боязливый оратор, перед которым выступают другие. И теперь он, со всей своей тяжеловесной почтительностью, принялся что-то объяснять, однако Хэдли тут же прервал его:

– Минуточку… Насчет прошлой ночи. Вы были в этой части крыла, когда компания мистера Рипера вернулась из театра?

– Этого красавчика из семьсот первого, – выпалила горничная и замерла, залившись смущенным румянцем. Она тут же быстро прибавила: – Да, была.

– А вы не видели… – Хэдли отступил в сторону и указал на Дженни.

– Да, видела. Я видела всех, кроме одного, с усами, из семьсот пятого.

– Как тогда была одета миссис Кент? Вы помните?

– Так же, как и сейчас, только еще норковая шубка сверху. Ну и вместо тапочек были туфли, – прибавила Элеонора после еще одного внимательного осмотра. – Та, другая, дородная дама, несомненно Мелитта Рипер, была в вечернем платье из золотистого линона и в белой меховой накидке. Но вот эта леди и та задавака из семьсот восьмого обе были в обычных платьях.

Майерс, явно разгневанный, уже собирался прекратить эти неуместные излияния, прибегнув к своему авторитету, непоколебимому, как ледяная глыба; однако взгляд Хэдли, устремленный на него, был еще холоднее.

– Вы слышали, они говорили о чем-нибудь?

– Только желали друг другу спокойной ночи, насколько я помню.

– Они сразу разошлись по номерам?

– Да, сэр. Они все остановились, уже взявшись за дверные ручки, переглянулись, словно дожидаясь какого-то сигнала или приказа, а потом вдруг все развернулись и вошли, каждый в свой номер.

Хэдли сверился со своими записями, а потом обратился к Майерсу:

– Прежде всего насчет этого браслета: когда вы узнали, что он был оставлен в этой комнате?

– Сегодня, в восемь утра, когда заступил на смену, – мгновенно отозвался тот. Он давал показания в вышколенной армейской манере со всем возможным рвением. Его ответы звучали почти сердито, как будто его каждый раз встряхивали за плечи. – Я дневной портье, как вы понимаете, и я заступаю на службу в восемь утра. Однако Биллингс, ночной портье, рассказал мне о случившемся, перед тем как уйти. Миссис Джопли-Данн, занимавшая этот номер последней, позвонила накануне вечером насчет браслета. Миссис Джопли-Данн находилась в этот момент у своих друзей в Винчестере, а на следующий день собиралась в Саутгемптон, чтобы сесть там на «Директорию». Однако позвонила она слишком поздно, и Биллингс не стал беспокоить миссис Кент в такой час.

– Какой именно? Вы знаете, когда поступил звонок?

– Да, сэр, мы всегда делаем записи. Это было без десяти двенадцать.

– Без десяти двенадцать? – быстро переспросил суперинтендант. – И никого не послали наверх спросить?

– Нет, сэр, даже не стали звонить. Как я сказал, Биллингс не захотел беспокоить миссис Кент в столь поздний час.

– Кстати, а где были вы в это время?

– Я, сэр? Я был у себя дома, в постели. – В голосе Майерса появились новые, какие-то хрипловатые нотки: он давал понять, что не верит своим ушам.

– Продолжайте. Насчет сегодняшнего утра.

Майерс пересказал знакомую историю.

– …как вы видите сэр, Биллингс уже в половине восьмого отправил сюда посыльного, и посыльный сообщил, что на двери висит табличка: «Не беспокоить». Когда я заступил на смену и Биллингс доложил обо всем мне, Хаббард (это один из коридорных) сказал, что джентльмен из семьсот седьмого, насколько он понимает, только что закончил завтракать в ресторане. И я взял на себя смелость обратиться с просьбой к этому джентльмену, что вполне естественно – вы же понимаете.

Мы отправились наверх. Я велел горничной открыть дверь, и он вошел. Он попросил меня подождать в коридоре, разумеется. Его не было минуты две-три, и из номера не доносилось ни звука, и тогда я постучал. Хотел сказать ему, сэр, что дело пока еще терпит, если он не может найти браслет. На мой стук он не ответил. Спустя минуту примерно я постучал еще раз: все это уже начинало казаться мне странным. А потом я нечаянно, то ли полой сюртука, то ли как-то еще, задел табличку на двери. Она до этого момента была развернута другой стороной, поэтому слова «покойница» я не замечал. – Майер резко, с присвистом вдохнул. – Так вот, сэр, я понимал, что беру на себя большую ответственность, но я попросил горничную отпереть дверь. И вошел. Этого джентльмена в номере не оказалось.

– Где в тот момент лежало тело?

– В точности там, где сейчас.

– Что вы сделали сразу, когда вошли?

– Стал искать браслет.

– Браслет?

– Сэр, – отозвался Майерс с неожиданным пылом, – мне было велено войти и найти этот браслет. Я это сделал, и я не понимаю, почему всем это кажется таким странным. Я прошел через комнату, вот так… – он показал, – открыл правый ящик бюро, вот так… и он лежал там, прикрытый листом бумаги. Я положил браслет в карман. Затем я вышел, доложил управляющему, что браслет у меня и что леди в номере мертва. Я понимаю, случаются ошибки, и я не утверждаю, что ее убил этот самый джентльмен, но все, что я хочу сказать: из-за двери, пока он был в номере, я не услышал ни звука.

Хэдли развернулся к Кенту:

– Сколько времени вы провели в номере, прежде чем ускользнули через боковую дверь за поворотом коридора?

– Трудно сказать. Минуты три, как мне кажется.

– А вы? – обратился суперинтендант к Майерсу. – Сколько времени прошло между моментом, когда мистер Кент вошел в номер, и моментом, когда вы вошли вслед за ним?

– Ну, скажем, пять минут, сэр.

– Пока вы ждали перед… назовем эту дверь с табличкой главным входом, полагаю, никто не появлялся в коридоре и не проходил мимо вас?

– Только не мимо этой двери! Ни в коем случае, сэр!

– Значит, последовательность событий, если признать, что оба вы говорите правду, такова. Мистер Кент входит в комнату. Спустя три минуты он выходит через боковую дверь. Через пять минут входите вы. Следовательно, за эти две минуты в промежутке кто-то явился через боковую дверь – поскольку вы стояли на страже перед главным входом, – положил в ящик браслет, передвинул тело и вышел тем же путем: все это, повторяю я, произошло за те две минуты между уходом из комнаты мистера Кента и вашим появлением. Все верно?

Майерс был удручен.

– Не могу говорить за него, сэр. Но за себя я отвечаю, и все, что я сообщил, правда.

– И один последний момент. Пока вы стояли перед главным входом, вам были видны двери всех номеров в этой части коридора?

– Да, сэр, – ответствовал портье и тут же осекся, явно ошеломленный нахлынувшими мыслями.

– За это время кто-нибудь из постояльцев выходил из своих номеров? Вы бы это заметили?

– Конечно заметил бы. И, сэр, – произнес Майерс с безграничным простодушием, – никто не выходил. В этом могу поклясться.

– А как насчет вас? – спросил Хэдли, разворачиваясь к горничной.

– Погодите минутку! – воскликнула эта юная леди, стараясь вспомнить. – Да, я тоже соглашусь. Я заметила бы, не сомневаюсь. Только с моего места мне не видна одна дверь, я хочу сказать, она за поворотом коридора. Это боковая дверь номера семьсот пять, напротив боковой двери этого самого номера, через коридор.

Хэдли захлопнул свой блокнот:

– На этом все, спасибо. Можете идти, но только никому ни слова оба. – Когда они вышли, он поглядел на доктора Фелла с некоторым удовлетворением. – Все это опасно походит на везение. Вы бы, несомненно, назвали это логической достоверностью. Либо он нам лжет, – полицейский опустил руку на плечо Кента, – во что я не верю. Либо оба, и портье, и горничная, лгут, во что я не верю тоже. Либо же – и к этому мы как раз подошли – человек, побывавший в этой комнате, может быть только Харви Рейберном из семьсот пятого.

Глава седьмая

Квадратный черный камень

Доктор Фелл в очередной раз исполнил свой приводящий в замешательство трюк: вечно оказываться не там, где его ожидают застать, причем и телесно, и мысленно. Когда Хэдли окинул комнату взглядом, выяснилось, что доктор как раз склонился над туалетным столиком на другом конце, поэтому была видна только его необъятная спина и черный капюшон. Красная физиономия развернулась и всплыла на поверхность, подобно Левиафану, глаза заморгали поверх пенсне.

– О, это возможно, – признал доктор, нетерпеливо сопя. – И даже еще более вероятно, поскольку… – Он потряс сумочкой из змеиной кожи.

– Поскольку что?

– Поскольку я не могу найти ее ключа. Ключа от этого номера. Я все тут обыскал. Помните, мы выслушали весьма интересный отчет об автоматических замках, которыми снабжены все двери на этом этаже, и среди них нет двух одинаковых. За одним исключением, осмелюсь предположить, если в номере две двери, как в этом, в таком случае один ключ должен отпирать обе. Вот только где этот ключ? Если кто-то воспользовался боковой дверью, чтобы проскользнуть в номер и за две минуты вернуть браслет, – что ж, он должен был все рассчитать. С другой стороны, у меня тут появились некоторые любопытные предположения, в особенности после внимательного осмотра дорожного сундука, и в них ваш приятель Рейберн никак не вписывается.

В коридоре за приоткрытой главной дверью послышались голоса, спорившие друг с другом, спор оборвался негромким: «Тьфу!» И в номер, уже являя собой воплощение спокойствия, вошел морщинистый старичок с умиротворенным лицом, которого Кент видел, когда тот выглядывал из номера напротив. Хотя он был среднего роста, казался гораздо ниже по причине своей тонкокостной сухопарости; одет он был с иголочки, почти франтовато, в синий двубортный костюм с крахмальным (до окаменелости) воротничком. Этот воротничок, словно идущий в комплекте с приятной улыбкой, наводящей на мысль о вставных зубах, похоже, придавал ему окончательный лоск, сравнимый со шлифовкой на надгробии. Сохраняя в высшей степени благопристойный вид, он тем не менее ухитрялся выказывать живейший интерес к происходящему. Его редкие волосы, старательно разделенные пробором, были совершенно белыми на макушке и тускло-серыми на висках, и их гладкость контрастировала с морщинистостью лица. Он остановился рядом с мертвым телом, словно отдавая последний долг, покачал головой, опустив глаза, а затем взглянул на Хэдли:

– Доброе утро, суперинтендант.

– Доброе, сэр Гайлс.

– А это, как мне кажется, – продолжал тот степенно, – будет у нас прославленный доктор Фелл. А это… – Знакомство состоялось, и Гэй обвел всех присутствующих проницательным взглядом. – Джентльмены, я пришел за вами, и я не приму отказа. Вы должны пройти в мой номер и…

– …и выпить по чашечке китайского чаю, – продолжил он, когда вывел всех из номера гипнотической силой своего взгляда. – Я не могу говорить об этом здесь. Сам не знаю почему.

Несмотря на свою выправку, он слегка побледнел. Доктор Фелл сиял улыбкой, глядя на него сверху вниз, словно на некий прелюбопытный феномен.

– Хе, – хмыкнул доктор. – Хе-хе-хе. Да. Я особенно хотел побеседовать с вами. Мне необходимо свежее мнение о, скажем так, характере; остальные тоже могут высказать свое суждение, в этом я не сомневаюсь, однако они слишком долго прожили бок о бок, чтобы не иметь предубеждений.

– Вы мне льстите, – отозвался Гэй, демонстрируя краешек своей мраморной улыбки. – Но я полностью в вашем распоряжении.

Пока Хэдли немного задержался, отдавая краткие приказания Беттсу и Престону, Гэй провел остальных в гостиную своего люкса. Эта приятная комната была обставлена (вот неожиданность) по моде восемнадцатого столетия, хотя Пикадилли за окнами шумела автомобилями. С такой высоты открывался обширный вид на скаты серых, словно казарменных, крыш позади строгой и компактной церкви Святого Иакова и на голые деревья в парке Сент-Джеймс. И этот франтоватый старичок вписывался сюда как нельзя лучше. На столе у окна было приготовлено все для чаепития, и когда гости отказались, их хозяин твердой рукой налил себе дымящуюся чашку.

– Сигары в коробке рядом с вами, – сообщил он доктору Феллу. – Итак, джентльмены, к делу, хотя дело и будет в основном в высказывании суждений. Впрочем, одно я могу сказать точно для начала, – проговорил он с жаром. – Об этом кровавом деле я знаю не больше, чем об убийстве в моем доме того молодого человека. Со вчерашнего вечера я не покидал своего номера и понятия не имею, покидал ли кто-то другой. Все, что я знаю: похоже, нас преследует методичный и деловитый убийца.

– Гм… – произнес доктор Фелл, подвергая смертельной опасности хрупкое с виду кресло. – Но послушайте, что вы думаете о компании мистера Рипера в целом?

Гэй сделал глубокий вдох. По его худосочному лицу растеклось выражение довольства, которое растаяло, когда он начал обдумывать вопрос.

– Вплоть до убийства молодого Кента, – начал он сдержанно, – я никогда в жизни так не веселился.

Он помолчал, позволяя им проникнуться идеей.

– Я должен объясниться. В деловых кругах я был известен как воплощенный ужас, грабитель египтян и вообще всех подряд и вынужден признать, что мое поведение в Сити, если говорить словами Вудхауса, могло бы изумить даже бывалых пиратов. Я также весьма успешно работал на правительство, отсюда мое удивляющее многих рыцарское звание. И еще: с зеркалом не поспоришь, а зеркало отражает угрюмого и морщинистого типа. Таким меня и ожидают увидеть. Так что люди, попадая в окружающую меня унылую атмосферу, говорят только о погоде. Кажется, уже много лет никто не предлагал мне пропустить еще по стаканчику после первого знакомства… А вот компания Рипера не обращала на все это ни малейшего внимания, они даже не задумывались об этом. Они приехали ко мне в гости и, выдержав приличествующую случаю паузу, разошлись вовсю. Они бренчали на фортепьяно. Устраивали игры, в которых я с завязанными глазами пришпиливал бумажный ослиный хвост к афедрону миссис Рипер, не подозревая того. Молодой Рейберн и даже сам Мрачный Жнец[13], когда забывал, что он магистр и деловой человек, разыгрывали сцены из американского вестерна «Седлай их, ковбой!». Короче говоря, они вдохнули жизнь в мой несчастный дом, и я был в восторге!

Он завершил рассказ на удивление низким горловым смешком, для чего даже запрокинул голову, а в его глазах сверкало невероятное оживление.

– А потом случилось убийство, – произнес доктор Фелл.

Сэр Гэй помрачнел:

– Да. Я сознавал, что слишком много веселюсь, а такое длиться вечно не может.

– Вы разумный человек, – продолжал доктор Фелл все таким же сонным и отстраненным тоном. – Как по-вашему, что произошло?

– О, я понятия не имею. Если бы это случилось не со мной, я бы сказал: «Почитайте в вашей психологии», однако подобные книги неприменимы в конкретных случаях. Никогда не помогают.

– А Родни Кент подогревал общее веселье?

Гэй замялся:

– Нет, вот он этого не делал, хотя и пытался. Просто это не в его природе, как мне кажется. Он был слишком ответственный. Подозреваю, вам встречался такой тип людей. Он из тех, кто стоит и неуверенно улыбается где-то в стороне от веселящейся компании, и ты все время думаешь и думаешь: «Да какого же черта, что еще мне сделать, чтобы развеселить такого и такого-то?» – пока не приходишь в полное отчаяние. И тебе никогда не удается его развеселить.

Получилось, подумал Кристофер Кент, исчерпывающее описание Рода, который действительно был в своей стихии, только когда приходилось копаться в цифрах и фактах.

– Но он был убит, – произнес Гэй.

– А что насчет мисс Форбс?

– Ах, мисс Форбс, – сухо проговорил Гэй и снова продемонстрировал край мраморных зубов. – Мне кажется, вы неверно о ней судите, доктор Фелл. Вот видели бы вы ее, когда она забывается, стоя рядом с фортепьяно и исполняя балладу, мотив которой мне не повторить. – Он обернулся к Кенту и прибавил: – Знаете, она в вас влюблена.

Вздрогнув так, словно получил пару хороших ударов под дых, Кент выпрямился на стуле.

– Она… С чего вы это взяли?

– Секреты, – задумчиво протянул Гэй. – Вы изумились бы, узнав, сколько секретов было доверено мне за последние две недели. Боюсь, ничего дискредитирующего, ничего способного помочь в расследовании, однако я был удивлен, рад и слегка тронут. Это льстит самолюбию. В прежние времена никому и в голову не пришло бы делиться со мной секретами. Любой побоялся бы, что я использую эти сведения, чтобы вырвать у него зубы или алмазную запонку. И его опасения были бы ненапрасны. Однако о тайне мисс Форбс я упомянул в надежде, что это поможет. – Он призадумался. – А теперь слушайте, я подведу итог. В Южной Африке сегодня образовалась незначительная политическая организация под названием «Партия доминиона». Отличные ребята, хотя шансов у них – кот наплакал, ведь в правительстве восемьдесят процентов африканеров. Причем представители доминиона стараются следовать английским традициям, в которые входит и миф о сдержанности англичан. Почти все члены компании Рипера поддерживают с ними связи. И сам Рипер, хотя и заявляет, что южноафриканец до мозга костей. – Гэй поглядел на Кента. – Подозреваю, что и вы тоже. Однако, мне кажется, мисс Форбс не сознаёт, что в наши дни нет особенной необходимости так демонстрировать собственное достоинство. Я сам, лакающий херес из блюдца в качестве штрафа за неумение сделать нечто столь же возвышенное – забыл, что именно, – явно это доказал. Вы меня понимаете, доктор Фелл?

Доктор хмыкнул, не сводя с гостеприимного хозяина пытливого взгляда.

– Не вполне, – проворчал он. – Вы пытаетесь сказать нам что-то определенное? Должен ли я заподозрить, что все эти игры имели зловещий подтекст, и предположить, что некто страдал от депрессии или невроза и нашел выход в убийстве?

Лицо Гэя не переменилось, хотя секунду-другую он ничего не отвечал.

– Я буду совершенно откровенен, – проговорил он, делая широкий жест. – Понятия не имею, какого черта я пытаюсь сказать.

– Гм… Однако же остается одна личность, характера которой вы, между прочим, не обрисовали. Я имею в виду миссис Джозефин Кент.

Гэй с живостью поднялся и пустил по кругу хьюмидор с хорошими сигарами. Все взяли по одной, и Кент в растерянных чувствах уставился на серые крыши в заплатках снега. Он немного пришел в себя от чирканья спички и всего ритуала раскуривания сигары. Их хозяин снова спокойно восседал на краешке своего стула, однако лицо его окаменело.

– Вы забываете, – продолжил он, – что я познакомился с этой леди лишь накануне вечером и общался с ней всего несколько часов, прежде чем это случилось. Когда произошло первое убийство, она гостила у своих теток, а к нам присоединилась только в Лондоне. Тем не менее я скажу вам, какой она была. Она была опасной штучкой.

– Чепуха! – взорвался Кент. – Жена Рода?

Лицо сэра Гайлса Гэя засветилось от величайшего удовольствия, словно он нашел любимую игрушку.

– Так вы, значит, этого так и не поняли?

– Поняли, – заверил доктор Фелл. – Но продолжайте.

– Я не хочу сказать… – произнес Гэй, бросив на доктора быстрый проницательный взгляд, – не хочу сказать, что она была испорченной или порочной. (Между прочим, она, должно быть, значительно старше, чем выглядит.) Мысли нет допустить, чтобы она вынашивала какие-нибудь бессовестные замыслы, более того, даже если бы ее посетила какая-нибудь безнравственная мысль, вряд ли миссис Кент признала бы ее таковой. Поскольку вы возражаете против определения «опасная», я опишу ее по-другому. Из нее получилась бы идеальная жена для меня. И она мгновенно это поняла.

Кент невольно улыбнулся:

– Так именно этим она была опасна?

– Вы все еще не понимаете. Характер, которым она обладала, достаточно заурядный, однако трудноуловимый и плохо поддающийся описанию. Поэтому я просто кое-что вам расскажу. Мы с нею познакомились только вчера вечером. И через пятнадцать минут она уже любезничала со мной. Я объект, подходящий для матримониальных планов. Из-за моих денег.

Последовала пауза.

– Сэр Гайлс, – нарушил молчание Кент, – вы очень умный человек, как и заметил доктор Фелл, но не кажется ли вам, что это какое-то бредовое утверждение?

Гэй вовсе не выглядел оскорбленным, хотя его глаза и заблестели. Напротив, он как будто был доволен, словно это лишний раз подтверждало его теорию. Немного попыхтев сигарой и насладившись ароматом, он подался вперед.

– И я бы, – упорствовал он, – поддался ей. О, еще как! Привлекала ли она меня? Черт возьми, да! Хотя я все прекрасно видел… да, вот теперь я знаю, какой фразой ее описать. Она была идеальная Услада Старика. Неужели вы не понимаете всего этого? – (Спокойная убежденность Гайлса внезапно вызвала у Кента чувство неловкости, потому что он поверил ему.) – Скажите мне, правильно ли я разгадал ее характер и в других аспектах. Сдается мне, она была блистательной деловой леди, возможно, владела собственным бизнесом, скорее всего как-нибудь связанным с одеждой или шляпами. Еще, как мне кажется, никто и никогда не видел ее встревоженной или потерявшей самообладание, и никто и никогда не знал ее по-настоящему. Она скользила по поверхности. Эту крошку… э-э-э… полпинты (вот какое словечко я подцепил), на самом деле не трогало ничего. А это качество, джентльмены, способно свести наш пол с ума, и оттого она обладала особенной притягательностью, «Благословенная Дамозель»[14], зефирный поцелуй, и многие головы оборачивались ей вслед. Конечно же, она вышла за имеющего самые добрые намерения парня, такого как Родни Кент. Конечно же, она мило ожидала от этого всяческие выгоды и получила их. Однако, увидев возможность лучшей партии или же просто соскучившись, она сказала бы, что он простоват для нее или что-нибудь в этом роде; что она ощущает себя как в ловушке или же в рабстве брака; что ее душа порабощена, – и она ушла бы туда, куда ее влекло, причем под сочувственные возгласы окружающих. У нее имелось достоинство, я не сомневаюсь, а по каким-то непонятным причинам наши соотечественники твердо убеждены, что если у тебя имеется достоинство, то ты и прав.

Выпад был такой прямолинейный и точный, что Кент снова встревоженно шевельнулся. Дженни как будто вошла сейчас в комнату собственной персоной, а вовсе не лежала в соседнем номере с полотенцем на лице. Доктор Фелл, кажется, слегка задремал, однако в его глазах упорно светился внимательный огонек.

– Простите мне долгие речи, – внезапно заключил Гэй.

Доктор Фелл изучил кончик своей сигары.

– Ну что вы, – отозвался он с неожиданной учтивостью. – Вам не кажется, что это ее качество каким-то образом связано с убийством?

– Я ни слова не говорил про убийство. Вы же спрашивали о ее характере.

– Да бросьте! Неужели вы хотите сказать, что характер личности никак не связан с ее или его гибелью?

– Несомненно связан. Только у меня не было возможности узнать что-либо об убийстве. Я не слышал даже обо всех обстоятельствах. Поэтому вынужден придерживаться тех фактов, какие мне известны.

От этого намека доктор Фелл чуть приоткрыл один глаз.

– Да, но… – протянул он с упрямым видом. – Скажите мне, может, вы знаете – или хотя бы предполагаете что-то такое, – что могло навести на подозрение, что миссис Кент была не той, кем казалась?

– Не той, кем казалась? Не понимаю.

– В таком случае не стану настаивать. Это очередная из тех тонкостей, которые вгоняют в тоску Хэдли. «Ведь в государственном совете принято nutu signisque loquuntur»[15]. Да и стоит ли вообще подмигивать слепой лошади, какой я вполне могу оказаться. Насколько я понимаю, вы видели в миссис Кент некое подобие раскрашенной римской статуи, пустой внутри?

– Вот именно. Если по ней постучать, то услышите такой же звук. Тук-тук… – Гэй умолк, и на его лице снова отразился интерес, когда его живой ум, по-видимому, уцепился за новую ниточку. – Ага! Кстати, доктор, в моем преклонном возрасте меня познакомили с игрой, открывающей интересные возможности. Суть игры в том, чтобы брать самые разные обычные английские слова и превращать их в перевертыши. Вот, например, я вам говорю: «Тук-тук». И вы теперь должны ответить: «Кто там?»

– Ладно. Кто там? – с любопытством вопросил доктор Фелл.

– Вельзевул. А вы теперь спрашиваете: «Какой Вельзевул?»

– Какой Вельзевул? – послушно повторил доктор Фелл.

Кент так никогда и не узнал, какой особенный смысл должен был получиться из этого звукоряда, хотя его заинтриговал спектакль, разыгранный двумя серьезными философами. Но в этот самый момент в самом деле раздался стук в дверь и вошел Хэдли. Все теории развеялись сами собой. Кент подумал, уж не подслушивал ли суперинтендант под дверью, потому что на его лице читалось какое-то непонятное раздражение.

– Рейберн, – сообщил он доктору Феллу, – примет нас через минуту. Он только что встал, по-видимому. – Затем Хэдли перевел взгляд на Гэя. – Между тем, сэр Гайлс, не соблаговолите ли вы ответить на несколько вопросов? И еще: не станете ли возражать, если мы подвергнем ваш номер обыску?

– Обыску? Ни в коем случае не возражаю, делайте все, что необходимо. Но могу я узнать, что именно вы ищете?

– Униформу служащего отеля.

Хэдли выждал, пока Гэй положит сигару на край блюдечка. Тот попытался блеснуть своей мраморной сардонической улыбкой, однако же выказал первые признаки волнения, заметные остальным.

– Ах, я так и подумал. Я знал. Призрак снова являлся. Я старался, прибегая к недомолвкам, выудить какую-нибудь информацию у доктора Фелла. Но это, по-видимому, не проходит так гладко с учителями, как с бизнесменами или другой мелкой сошкой, не знающей законов.

Хэдли сделал знак сержанту Беттсу, который двинулся в сторону спальни.

– …и еще, если получится, мы надеемся отыскать ключ.

– Ключ? Какого рода?

На полированном круглом столе как раз лежал ключ от автоматического замка, через отверстие в головке была продета веревочка с небольшой хромированной биркой, на которой значился номер 703. Хэдли взял его.

– Вот такой ключ. Но это-то ваш, разумеется?

– Да, это ключ от моего люкса. А что?

Хэдли вел себя совершенно бесцеремонно.

– Некто, предположительно убийца, похитил ключ от номера миссис Кент. Он должен теперь находиться где-то в этом крыле, если только… не вылетел в окно, например. – Последние слова он произнес с какой-то странной интонацией, хотя выглядел при этом довольным. – Но вы-то его не видели, верно?

Сэр Гайлс призадумался.

– Присаживайтесь, суперинтендант, устраивайтесь поудобнее. Нет, я его не видел. Во всяком случае, с прошлого вечера.

– С прошлого вечера?

– Да, я заметил, как миссис Кент открывала им дверь своего номера.

– Как именно?

– Да как обычно, – пояснил Гэй брюзгливо, – как отпирают дверь. – Он держался гораздо настороженнее с Хэдли, чем до того – с доктором Феллом. – Дело было так. Не знаю, слышали ли вы об этом, полагаю, что слышали, но все мы вчера вечером были в театре, а когда вернулись, то сразу разошлись по номерам. И мы как-то по-военному распрощались: желая друг другу спокойной ночи, каждый стоял у своей двери. Так вот, номер миссис Кент напротив моего. Она отперла дверь ключом. Потом сразу включила в номере свет. А затем, когда она уже шагнула за порог, помню, она положила ключ от номера в сумочку.

Доктор Фелл очнулся.

– Вы в этом уверены? – с некоторым волнением уточнил он. – Вы точно видели, как она положила ключ в сумочку?

– Да, я совершенно в этом уверен. – В Гэе снова проснулось любопытство. – Но почему вы спрашиваете? Она стояла спиной ко мне (вполне естественно), однако чуть обернулась через левое плечо, так что я хорошо видел ее левую руку. Мне кажется, она придерживала дверь правым коленом. На ней было меховое манто, в руке – сумочка из змеиной кожи. Она обернулась через левое плечо, желая спокойной ночи, и вошла – я проводил ее взглядом, – сумочка была у нее при этом в левой руке. Она опустила туда ключ и закрыла сумочку. Ее левую руку я запомнил, потому что на запястье у нее красовался браслет из белого золота с квадратным черным камнем, и я обратил на него внимание, когда рукав ее манто соскользнул.

Он внезапно умолк, заметив выражение на лицах своих собеседников.

Глава восьмая

Карточка из окна

– По-видимому, я чем-то встревожил вас, – заметил сэр Гэй, берясь за сигару. – Что-то не так?

Хотя внешне Хэдли остался невозмутимым, взгляд его сделался тяжелым.

– Браслет из белого золота… Вы хотите сказать нам, что миссис Кент надела браслет миссис Джопли-Данн?

– Да ничего подобного, суперинтендант. Я никогда не слышал о миссис Джопли-Данн, и, кажется, мне не очень нравится такая фамилия. Я просто сказал, что у миссис Кент на руке был браслет. На камне сделана какая-то надпись на латыни, как мне показалось, хотя я стоял недостаточно близко, чтобы ее рассмотреть. И я совершенно уверен, что браслет был на миссис Кент в театре. Кто-нибудь из ее друзей должен его опознать.

Доктор Фелл, стряхнув сигарный пепел со складок своего жилета, севшим голосом произнес:

– Это рушит все теории, Хэдли. Это, несомненно, рушит их до основания. Клянусь своей шляпой! Мы ощупью пробираемся через духовную пропасть, и все потому, что миссис Джопли-Данн, по привычке, свойственной постояльцам отелей, дала маху. Прелюбопытный факт, достойный внимания психологов: стоит кому-нибудь, оказавшись вне дома, положить вещь не туда, как он неизменно приходит к твердому убеждению, что она «забыта в отеле». Что, разве вы до сих пор не улавливаете в этом зловещего смысла? Эта иллюзорная миссис Джопли-Данн не оставляла браслета в номере. Это вообще был не ее браслет. Он принадлежал миссис Кент… Где-то здесь должен быть внутренний телефон. Я настоятельно советую вам связаться с Хардвиком и вызвать его сюда вместе с браслетом, а еще позвать Рипера с мисс Форбс, прихватив по дороге и миссис Рипер. И если никто из них не сумеет опознать в этом браслете вещицу миссис Кент, то я сын Боэция.

– Однако, судя по многочисленным свидетельствам, миссис Джопли-Данн все же действительно забыла здесь браслет, – пробубнил Хэдли. – И с чего это вы так разволновались? Даже если это правда, как это нам поможет?

– Поможет? – взревел доктор Фелл, пыхая сигарой и осыпая все вокруг пеплом, словно дух Вулкана. – Поможет нам? Да это самый содержательный факт, который удалось установить за целое утро: он указывает нам, куда двигаться. Разрешает множество загадок. Докажите мне, что этот браслет принадлежал миссис Кент, – настаивал он, – и я проведу вас сквозь туман.

– Каким же образом?

– Просто ответьте мне, Хэдли: что произошло в этом номере прошлой ночью?

– Да откуда же мне знать? Именно поэтому…

– Нет-нет-нет, – раздраженно перебил доктор Фелл. – Мне уже доводилось пенять вам на это в прошлом. Вы сосредоточиваетесь исключительно на убийстве, но это не значит, что нужно перестать задавать себе вопросы, что еще там случилось. Между прочим, некоторое время назад разве мы не спрашивали, действительно ли убийце потребовалось провести в номере столько времени? И почему он хотел, чтобы его не прерывали как можно дольше? Чем он там занимался?

– Ладно. Чем он там занимался?

– Он очень осторожно и весьма тщательно обыскивал номер, – ответил доктор Фелл, корча страшную рожу в подтверждение своих слов. – И очевидно, не нашел того, чего хотел, но и не стал брать что попало. Обратите внимание на следующие моменты. Он отыскал автоматическую ручку, спрятанную под стопкой носовых платков на дополнительной полочке в сундуке, следовательно он обшарил по меньшей мере половину сундука. Он нашел в ящике бюро табличку «Не беспокоить», следовательно, он покопался в бюро. Он заполучил ключ от номера, вынув из сумочки миссис Кент, следовательно, он вытряхнул сумочку. Чтобы установить все это, не требуется особенно сильно напрягать мозги, и мы с большой долей вероятности можем предположить, что он устроил обыск. Беда в том, что, насколько мне известно, ничего вроде бы не пропало. Если мы докажем, что браслет принадлежал миссис Кент и убийца по каким-то причинам стащил его прошлой ночью…

Хэдли сверлил его взглядом.

– После чего этим утром убийца вернулся и положил браслет обратно? И вы уверяете, что от этого все проясняется? Да и, кроме того, какой смысл в этом браслете? Вы устроили вокруг него шумиху, уверяя, что это одно из самых остроумных изобретений древнего мира или еще какая-то чепуха в этом роде, однако до сих пор не сказали о нем ничего определенного.

– О, я понимаю, – уныло отозвался доктор Фелл. – И все же… все же… в общем, мне все равно кажется, что вам стоит поискать телефон.

– Да вот же он, на столе, – вставил Гэй.

Хэдли встрепенулся, осознав, что так неосмотрительно разболтался при свидетелях. Попросив соединить его с управляющим отелем, он прибегнул к приему газетчиков, заговорив в трубку так, что слов было не разобрать уже с четырех шагов. Остальные неловко ерзали на своих местах, пока он не положил трубку на рычаг.

– Хардвик позвонит миссис Джопли-Данн, – сообщил он. – А потом придет сюда с Рипером и мисс Форбс. Мы вполне можем собрать всех их здесь. Мистер Кент, вы ведь хорошо знаете миссис Рипер. Не могли бы сходить к ним в номер и пригласить ее сюда? – (Кент вдруг догадался, что суперинтенданту трудно общаться с Мелиттой.) – А вас, сэр Гайлс, я между тем хотел бы спросить…

– Полностью к вашим услугам, – отозвался Гэй с некой старомодной живостью. – Хотя, как я уже говорил доктору Феллу, боюсь, я не смогу вам помочь. Ничего подозрительного прошлой ночью не происходило, насколько мне известно. Я сразу вернулся к себе и читал в постели до половины первого, но ничто меня не потревожило…

Этот ровный, уверенный голос был последним, что Кент услышал, выходя в коридор. Однако же он не сразу направился в номер Дэна. Он немного постоял в тишине коридора, едва не обжегши руку окурком тлеющей сигары, и попытался собраться с мыслями.

Два момента вырисовывались вполне отчетливо. Несмотря на внутреннее сопротивление, он начал отдавать должное убийственно точному описанию Дженни, сделанному Гэем. Сам Кристофер Кент всегда считался человеком, невнимательным к окружающим, но теперь некоторые не до конца понятные сцены, жесты, интонации вспомнились ему, вселяя беспокойство. Похоже на то, как вспоминаешь отрывок или цитату из книги: ты прекрасно представляешь себе обложку, страницу, содержавшую тот отрывок, и даже место, где он был, а вот саму цитату никак не можешь ухватить. Однако, даже если согласиться со всеми словами Гэя, это никак не объясняет убийства Дженни и, разумеется, не дает никакому призраку повода для убийства Рода.

Следующий момент: Харви Рейберн в затруднительном положении. Достаточно лишь взглянуть на этот коридор, чтобы убедиться. Горничная и портье стояли снаружи под одной и той же дверью, они могли убедительно свидетельствовать, что никто не выходил из номеров, а боковая дверь Рейберна – единственная, которой им не было видно. Но почему? Почему? Почему? Он подумал о Рейберне, полном кипучей энергии, с его ухоженными усами и неистощимым запасом сведений обо всех самых бесполезных предметах на свете: внешне слегка похож на того «Смеющегося кавалера»[16], который (только припомните) на самом деле не смеется. Опять же странный момент, что в одиннадцать утра Рейберн еще не встал, – насколько помнил Кент, раньше за ним подобного не водилось.

Начиная с призрачного служащего отеля и браслета и заканчивая дорожным сундуком, превращенным в «гильотину», все это дело было сплошным топким болотом разных «почему». Кент медленно двинулся по коридору и уже собирался постучать в дверь люкса Дэна, но остановился, чтобы изучить кладовую для постельного белья. Ее дверь была чуть приоткрыта, и сквозь матовое стекло немного приподнятого окна проникал неяркий свет, в котором было видно, что помещение не только содержит аккуратные полки с простынями и полотенцами, но и служит некоторым другим целям. Там были еще полки со всем необходимым для чая – по-видимому, для тех постояльцев, которые желали выпить чашечку еще до завтрака. Кент с угрюмым видом изучил все, так и не почувствовав озарения. После чего он постучал в дверь гостиной в номере Дэна, и голос Мелитты пригласил его войти.

Да, Мелитту ничто не могло бы вывести из себя, даже совершившееся убийство, потому что Мелитта и так жила в перманентном состоянии легкого и стоически переносимого расстройства. Она как будто принимала специальную микстуру, которая поддерживала постоянный уровень тревоги, придававшей ее голосу монотонность. Двадцать лет назад она была очень красива. И она была бы красива до сих пор, если бы не рыхлая полнота и неизменное выражение лица, все черты которого как будто опустились от неизбывной тоски, – создавалось ощущение, что на эту женщину что-то давит сверху, пригибая к земле.

Но этим утром веки у нее покраснели. Она сидела в глубоком кресле у стола, на котором оставалась не убранная после обильного завтрака посуда и стояла коробка шоколадных конфет. Между прочим, она редко прикасалась к шоколаду и сейчас сидела, выпрямившись, словно Сфинкс, и плотно прижав руки к подлокотникам кресла. Она была такая же, как всегда, если не считать легкой небрежности в одежде. Голос Мелитты тронул Кента, словно знакомый мотив; она не выказала при виде него ни малейшего удивления, а просто как ни в чем не бывало завела разговор, будто их прервали минут пять назад, и ее прекрасные голубые глаза внимательно всматривались в его лицо.

– …все это просто ужасно, я понимаю, и я, разумеется, знаю, насколько это должно быть ужасно для тебя, и я тебе сочувствую, но вот что я скажу: подобное просто неуместно, когда все мы так надеялись приятно провести время. Ну а теперь такое впечатление, что это будет длиться вечно, куда бы я ни отправилась. Ты благополучно добрался сюда?

– Мелитта, – начал Кент, – ты знаешь, что произошло? Тебя хочет видеть суперинтендант.

От смены темы беседа не становилась менее монотонной: она перескакивала на другой предмет так легко, словно именно это и обсуждалось с самого начала. Однако, даже глядя на него как будто рассеянным взглядом, она продемонстрировала свою столь часто приводящую в замешательство проницательность.

– Мой дорогой Кристофер, я все узнала недавно от горничной и даже дала ей за это шиллинг. Не то чтобы мне было жаль шиллинга, боже упаси, но мне действительно кажется, что все в Англии слишком дорого, а при виде цен в здешних магазинах я просто ахаю и совершенно не понимаю, как это они могут платить столько, когда дома я запросто куплю такую же шляпку за двадцать семь фунтов и шесть шиллингов. Бедняжка Дженни, ее магазин был намного лучше, и ее парижские модели – тоже. Бедняжка Дженни, у меня сердце кровью обливается, как подумаю… (и, несомненно, так оно и было), но я бы предпочла, чтобы Дэн не позволял им болтать теперь всякую чушь. Только ты ведь знаешь, какие они, мужчины, и Дэн в особенности, только и думает, как бы поладить со всеми на свете…

Кент давно уже обнаружил, что в разговоре с Мелиттой наилучшая тактика – ухватиться за цепочку мыслей, которые ты в состоянии понять, и отследить ее извилистый путь до самого истока: в таком случае обычно находится что-нибудь стоящее.

– Чушь? Какую это чушь и о чем?

– Кристофер, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. С чего бы кому-то из нас сотворить подобное с Родом или Дженни? Мы же не сделали ничего такого дома, верно? Я уже говорила раньше и скажу снова, хотя тебе и не обязательно это повторять, что я не доверяю этому сэру Гайлсу, пусть даже у него имеется титул. Я была наслышана о нем еще дома, хотя, разумеется, Дэн отмахнулся от меня, а ведь среди деловых людей у этого Гайлса репутация абсолютно ненадежного человека. Но Дэн у нас, как всегда, становится сговорчивым и глуповатым – сам Кент вряд ли описал бы Дэна такими словами, – стоит ему подружиться с кем-то, кого он считает добрым малым. Да, я знаю, что` ты хочешь мне возразить, но все вы, мужчины, одинаковы. Признаю, сэр Гайлс меня смешил, однако же, как говаривал мой дедушка, опасайтесь тех, кто умеет вас рассмешить, потому что обычно они затевают что-нибудь нехорошее.

– Это, – проговорил Кент, слегка ошеломленный, – наверное, самое циничное замечание, которое мне доводилось слышать. Но только какое отношение все это имеет к Роду или Дженни?

– Вот этого я точно не знаю, – призналась она совершенно безмятежно. – Однако все, что знал Род, было известно и Дженни, тут уж можно не сомневаться.

– И что дальше? Все равно в этом, кажется, нет никакого здравого смысла.

– Какая чепуха! – воскликнула Мелитта, чье обиженное выражение уступило место искрометной живости, которая до сих пор заставляла Дэна Рипера светиться от гордости. – Да кому нужен какой-то там смысл! Я вот, слава богу, даже не претендую на здравомыслие, хотя и всегда была благоразумнее многих, и уж куда благоразумнее любого из вас. Если хочешь понять, что случилось, просто перечисли все, что могло бы случиться, одна из версий окажется верной – и дело в шляпе.

Кент воззрился на нее едва ли не с благоговением. Если бы Мелитте прямо сейчас выпить пару бокалов шампанского, остатки уныния сошли бы с ее лица, а заодно и с души и она стала бы настоящей красавицей.

– Мне кажется, это основополагающий принцип детективной работы, – признал Кент. – Однако, поскольку ты весьма проницательна, а тайны здесь так и лезут из всех щелей, какой же представлялась тебе Дженни?

– Представлялась мне? – переспросила она быстро.

– Я имею в виду, твоя версия ее характера?

– И снова чепуха. В семье никто не рассуждает о характерах, там бери что дают, и благодари небеса, если тебе досталось не самое худшее, как говаривал мой дядя Лайонел. Мне в самом деле думается, что тебе, Кристофер, не к лицу изрекать такие глупости, хотя, вынуждена признать, в романах это кажется вполне уместно. Дженни была милой девочкой, во всяком случае настолько, насколько можно было ожидать.

– Что ж, сейчас тебе лучше настроиться на предстоящий разговор с суперинтендантом Хэдли и доктором Феллом. – Как раз подобного рода рассуждения Мелитты и задевали его за живое. – Похоже, в этой бочке меда куда больше ложек дегтя, чем кажется. Мелитта, скажу на правах старого друга: тебе всего пятьдесят, не пытайся раньше времени рассуждать словно древняя старуха.

Уже в следующий миг он пожалел о своих словах. Он явно наступил на какую-то больную мозоль. Впрочем, исправлять что-либо было уже поздно. Сопровождая ее к номеру Гэя, он задал всего лишь один вопрос:

– Ты никогда не замечала среди вещей Дженни браслета из белого золота с черным камнем, похожим на обсидиан?

– Нет, – ответила Мелитта односложно.

Впрочем, в номере Гэя, где Хэдли завершал свой опрос, она держалась спокойно, дружелюбно, даже бодро. Гэй обращался с ней с величайшей галантностью, а когда он представил Мелитту доктору Феллу, она едва не выказала бурный восторг. Хэдли же, пристроив блокнот на колене, двигался дальше с целеустремленностью армейского грузовика.

– …и вы, сэр Гайлс, не просыпались до половины десятого утра?

– Именно так, – согласился тот с величайшей серьезностью.

– Как вы узнали об убийстве?

– От одного из ваших людей. Сержант… как бишь его там? Я позвонил горничной, чтобы она принесла мне чай. – Он кивнул на накрытый стол. – Горничная пришла, но в сопровождении сержанта. Он сообщил мне, что миссис Кент была убита, и попросил меня не покидать номер. Я исполнил приказание.

– И последний вопрос. Мне кажется, это вполне обычное дело: когда заселяешься в этот отель, то получаешь небольшую, сложенную пополам карточку с номером комнаты, ценой и так далее?

Гэй нахмурился:

– Понятия не имею. Но это правило верно для многих отелей. Просто здесь я впервые.

– Но разве вы не получили такую карточку?

– Нет.

Карандаш Хэдли замер.

– Я поясню, откуда такой вопрос. Мистер Кент, присутствующий здесь, стоял перед входом в отель между двадцатью минутами и половиной восьмого утра. И одна из таких карточек – позвольте, я возьму, можно? – выпорхнула из окна, во всяком случае прилетела откуда-то сверху. – Он взял протянутую ему Кентом карточку. – Эта, как видите, от номера семьсот семь, номера миссис Кент. Вот только ее окна выходят во двор-колодец. И эта карточка могла, таким образом, прилететь только из вашего номера или же номера мистера Рипера. И мы хотим выяснить, как карточка от номера семьсот семь могла оказаться здесь и почему она вылетела из окна сегодня утром в половине восьмого.

Наступила тишина. Гэй выдержал взгляд полицейского, даже не моргнув.

– Я не знаю, суперинтендант. Но насколько мне известно, отсюда ничего не вылетало.

– А вы можете дать какие-нибудь пояснения, миссис Рипер?

– Всем этим занимается мой муж, – несколько туманно ответила Мелитта. Недовольство снова избороздило ее лицо морщинами, сделав заодно непроницаемым. Кент догадался, что они с Хэдли недолюбливают друг друга. – Я помню, что таких маленьких карточек было несколько. И само собой, их всей стопкой отдали моему мужу, потому что гости его и он оплачивает все номера. Я совершенно уверена, он положил все карточки на бюро в нашей спальне. И хотя моего мнения никто не спрашивает, я бы сказала, что разгадка проста. Карточку сдуло.

– Сдуло?

– Карточку сдуло, – терпеливо повторила она. – Она улетела в окно. И меня это нисколько не удивляет, потому что мой муж упорно распахивает на ночь оба окна, а бюро вечно ставят в простенке между ними. Наверное, этим утром поднялся ветер, – (и правда, вспомнил Кент, он же стоял на ветру, когда карточка спланировала на него), – потому что мой муж в какой-то момент вскочил и принялся закрывать окна и бумаги летали по всему бюро.

У Хэдли был такой вид, словно он мысленно проклинает себя. Если столь многообещающую улику просто-напросто принесло ветром, все окончательно запутывается.

– Вы твердо уверены, что карточка с номером семьсот семь была среди них?

– Я не уверена, мне ничего об этом не известно. Знаю только одно: я просто взглянула на карточки, чтобы убедиться, что муж сказал мне правду насчет стоимости. На номера карточек я вовсе не обратила внимания. Боюсь, что вам, как обычно, лучше спросить у моего мужа.

И у них появилась такая возможность. Как раз в этот момент Дэн ввалился в номер и тут же остановился, встревожившись при виде жены. У него за спиной стояли Франсин и озабоченный Хардвик с исписанным листком бумаги в руке.

– Этот браслет… – взорвался Дэн. – Нет, вы им сами расскажите, Хардвик. Валяйте.

Управляющий ровно и вежливо приветствовал всех собравшихся, прежде чем перейти к делу, которое явно было ему неприятно. Он стал похож на раздраженного клерка, который изучает конторскую книгу, и он так же нацеливал на лист карандаш.

– Как сказал мистер Рипер, насчет браслета. Он принадлежал миссис Кент – мисс Форбс только что это подтвердила. Однако мы так и не разобрались с другим браслетом. Я переговорил с миссис Джопли-Данн по телефону. Ее браслет из серебряных звеньев с мелкими бриллиантами стоит три тысячи долларов, и она уверяет, что он, вне всяких сомнений, остался в бюро. – Он поднял глаза. – Мне кажется, она это серьезно, мистер Хэдли. Она… э-э-э… не сможет привлечь нас к ответственности, но все равно мы хотели бы сгладить эту неловкость, и я обязан каким-то образом отыскать браслет.

Доктор Фелл сел прямо.

– Стойте! – пророкотал доктор. – Дайте-ка мне осознать. Вы утверждаете, что в бюро было два браслета?

– Похоже на то, – признал Хардвик.

– Два браслета. Оба были украдены, а затем один из них вернули. Причем вернули браслет миссис Кент, который, весьма вероятно, имеет некоторое отношение к этому делу. А тот, что забрали и не вернули, принадлежит миссис Джопли-Данн, женщине, чьи безделушки не имеют к делу решительно никакого отношения. Если бы случилось наоборот, мы уловили бы в этом смысл. Но наоборот не случилось, и смысла мы не понимаем. Нет, ну надо же, Хэдли! Так не пойдет.

Хэдли обвел всех внимательным взглядом.

– Не так быстро, – отрезал он. – У вас что-нибудь еще, мистер Хардвик?

– Да. Я проверил всю ночную смену. Насколько я понимаю, мистер Рипер видел так называемого служащего отеля в коридоре в две минуты первого ночи? – спросил Хардвик.

– Верно. И что же?

Управляющий взглянул поверх очков:

– В таком случае все до единого работники ночной смены обладают, как вы это называете, твердым алиби. Это долгая история, но все записано тут, чтобы вы лично могли убедиться. Я сам поднял их с постели, как только смог. Мне зачитать вам?

– Отлично, – без всякого энтузиазма отозвался Дэн. – Надеюсь, это все проясняет. Однако поскольку я куда больше заинтересован в благополучии нашей тесной компании… У вас ведь наверняка нет способа доказать алиби каждого из нас?

– На самом деле в одном случае есть. – Хардвик забылся и сунул карандаш за ухо. – Вместе с алиби Биллингса, ночного портье, который находился на своем посту внизу. Ровно в полночь отсюда, сверху, поступил телефонный звонок. Биллингс ответил. Гость хотел кое-что узнать, и они проговорили до трех минут первого. Биллингс готов клятвенно подтвердить, чей голос он слышал в трубке, а коридорный, в свою очередь, слышал все реплики Биллингса. Итак… э-э-э… дело за вами, но, похоже, этих двоих можно исключить из списка подозреваемых.

– И кто же был тот гость? – потребовал ответа Хэдли.

– Мистер Рейберн из номера семьсот пять.

Глава девятая

Мужчины под подозрением

Хэдли молчал, несколько мгновений он вел себя так, словно вообще ничего не услышал. Однако он избегал взгляда доктора Фелла, всматриваясь по очереди в лица, ничего не выражающие или заинтересованные, теперь здесь собрались все dramatis personae[17], кроме одного. Этот весьма сообразительный персонаж (о чем суперинтенданту было известно) находился в пределах слышимости его голоса.

– Им мы займемся позже, – заметил Хэдли. – Хотя благодарю за сведения. А в данный момент браслет у вас? Прекрасно! Мисс Форбс, узнаёте ли вы вещь, принадлежавшую миссис Кент?

Кент не сводил с Франсин глаз с того момента, как она вошла в комнату, размышляя обо всем, что наговорил Гэй, и о природе той катавасии, в которую все они угодили. Выражение лица Франсин, когда она взглянула на браслет, озадачило его: такого выражения он никогда раньше не видел.

– Да. Она надевала браслет вчера вечером.

– Кто-нибудь еще может его опознать? Миссис Рипер? Мистер Рипер?

– Я уверена, что никогда раньше его не видела, – заявила Мелитта.

– И я тоже, – подхватил Дэн, разворачиваясь по кругу, словно демонстрируя всем удивление. – Как странно. Я бы обратил внимание на подобную вещицу, с надписью и всем прочим. Вы не допускаете, что она купила его после нашего приезда сюда?

Хэдли коротко глянул на доктора Фелла, который никак не отозвался.

– Но эта вещь не из тех, что можно купить в Дорсете и даже в Лондоне, если верить словам доктора. И все же! Она надевала браслет в театр накануне вечером?

– Да, надевала, – холодно подтвердила Франсин, уязвленная тем, что ее правдивость может оказаться под сомнением. – Возможно, другие не заметили, потому что она вчера весь вечер была в мехах. Но я видела браслет до театра. Я…

– Мы не сомневаемся в ваших словах, мисс Форбс, – произнес Хэдли весьма заинтересованным тоном, словно подталкивая ее к дальнейшим признаниям. – Когда именно вы видели браслет?

– До того, как мы отправились в театр, перед тем как все пошли на ужин. Я вчера вечером зашла к ней в номер спросить, собирается ли она переодеваться к театру.

– В котором часу?

– Около семи.

– Прошу вас, продолжайте.

– Она сказала, что слишком устала и у нее слишком скверно на душе, чтобы наряжаться. Она сказала, что вообще не поехала бы в театр, но ведь нужно держаться вместе: она сказала, что отказаться было бы неприлично. – Франсин умолкла. Удлиненные темно-карие глаза, придававшие живости иначе слишком бледному лицу, сверкнули на Хэдли, словно отвечая какой-то тайной мысли.

– Она сказала…

– Минутку! Она говорила «нужно держаться вместе». Вы хотите сказать, она была встревожена или напугана?

– Нет, я так не думаю. Чтобы ее напугать, надо было очень постараться. – (Снова повисла пауза. Атмосфера в комнате была настолько прохладная, что Кент призадумался.) – Когда я вошла, ее дорожный сундук был раскрыт, но не разобран – она сказала, что разложит вещи уже после театра. Она стояла перед туалетным столиком, выставив запястье, и любовалась браслетом. Я выразила свое восхищение и спросила, новый ли он. Она ответила, да. И еще она сказала: «Если со мной случится что-нибудь непредсказуемое, возьми его себе».

Хэдли быстро поднял глаза:

– Она была вашей близкой подругой?

– Нет. Я даже не уверена, что нравилась ей. Но, как мне кажется, она мне доверяла.

От Франсин было странно слышать такое: и Дэн, и Мелитта Рипер, похоже, подумали именно так, потому что в комнате послышалось какое-то шевеление и бормотание.

– Что-нибудь еще, мисс Форбс?

– Ну, она очень пристально на меня поглядела, как мне показалось, и спросила, видела ли я когда-нибудь что-нибудь похожее на этот браслет. Я сказала, что никогда, и посмотрела на него внимательнее. Я спросила, имеет ли смысл надпись, то есть некий особый смысл для нее. Она ответила: «Только если сумеешь прочесть – в этом весь секрет».

И Хэдли снова бросил взгляд на доктора Фелла, который казался заинтригованным и насмешливым.

– «Только если сумеешь прочесть – в этом весь секрет». Погодите-ка! – пробормотал суперинтендант. – Вы хотите сказать, латинская надпись является или же содержит в себе некую криптограмму, какую-то разновидность шифра? О боже, мало нам было…

– Осторожнее, Хэдли, – предостерег доктор Фелл. – Я сильно в этом сомневаюсь. Что-нибудь еще, мисс Форбс?

– Нет, это все. Я не знаю, что она имела в виду. Я уж точно никогда не считала ее способной на какие-то уловки. Так что я вернулась к себе в номер, а потом она уже не затрагивала эту тему. Могу я забрать его сразу?

– Забрать что?

– Браслет. Она обещала…

Это было настолько на нее не похоже, что даже голос прозвучал как-то фальшиво. Франсин тут же исправилась, сипловато кашлянув, и попыталась вернуть себе прежний бесстрастный вид. Хэдли с дежурной улыбкой закрыл свой блокнот и откинулся на стуле, демонстрируя, что запас его терпения неистощим.

– Давайте сразу проясним этот момент, мисс Форбс. Что именно вы скрываете?

– Кажется, я вас не понимаю.

– Зато мне кажется, вы все понимаете, – терпеливо продолжал Хэдли. – И вы не можете не сознавать последствия. Я не собираюсь вас увещевать, а просто предупреждаю: я буду действовать, исходя из предположения, что вы что-то скрываете. В этом отеле совершилось до крайности гнусное злодеяние, и я намерен выяснить правду. Сейчас я задам несколько вопросов вашим друзьям, а затем снова спрошу вас. Посмотрим, будет ли вам что рассказать мне.

– В самом деле? – Голос Франсин взлетел. – Вы не представляете себе, как вы меня напугали. И все же мне больше нечего сказать.

Хэдли пропустил все это мимо ушей.

– Пожалуйста, несколько вопросов для всех. Я потому и собрал вас всех вместе, чтобы установить, сможет ли кто-нибудь добавить какие-то детали к общей картине. Две недели назад вы дружно клялись мне, что не было ни малейшей причины для убийства мистера Кента – мистера Родни Кента. Теперь же убита его жена. И все должны прекрасно понимать, что причина все же имеется. Мистер Рипер?

Дэн успел устроиться в кресле напротив Мелитты, а между ними, словно спортивный судья, восседал сэр Гайлс Гэй. Когда Дэн достал свою трубку, раскрыл непромокаемый кисет и принялся большим пальцем энергично утрамбовывать табак, все выглядело так, словно он заряжает ружье, к примеру дробовик.

– Спрашивайте, – предложил он, встряхнувшись.

– Мне кажется, вы говорили, что мистер и миссис Родни Кент жили в вашем доме в Йоханнесбурге?

– Верно. Они занимали верхний этаж.

– Значит, вы с миссис Рипер должны знать миссис Кент не хуже других?

– Ну да, конечно.

– Вы разделяете общее мнение, что никто не знал ее достаточно хорошо?

– Трудно сказать, – ответил Дэн и умолк. – Я как-то никогда не задумывался об этом. Между прочим, что вы имеете в виду под «знал ее»? Эти слова лишены смысла. Я не наблюдал, как она по вечерам ложится в постель и как встает по утрам.

Сэр Гайлс Гэй проявился, словно Чеширский кот.

– Мне кажется, суперинтендант скорее хочет выяснить, наблюдал ли это кто-то еще. Семена прорастают.

– И это вы их посеяли, – заявил Хэдли. – А вот что я имею в виду, мистер Рипер. Не известно ли вам о какой-нибудь любовной интрижке, которая могла быть у миссис Кент до замужества… или после?

– Боже упаси, нет! – воскликнул Дэн, который, по-видимому, был по-настоящему потрясен, хотя и покопался в памяти. – Дженни последний человек, о котором я бы подумал такое. После замужества то есть. Я помню, вы намекали на что-то подобное после гибели Рода, но я так понял, вы это не серьезно. Она была совсем не такая. Она была… она как сестра. Правда же, Мел?

Мелитта закивала так старательно, что стала похожа на китайского болванчика.

– Как она относилась к разводу, мистер Рипер?

– Разводу? – повторил Дэн с озадаченным видом.

– Она была совершенно точно категорически против разводов, – неожиданно вмешалась Мелитта. – Она много раз поднимала эту тему, она говорила, отвратительно и скандально, как эти «звезды» в Голливуде то и дело разводятся из-за какой-то ерунды, потому что кто-то там кинул ботинок не туда.

– Но к чему вы клоните? – спросил Дэн.

– К дьявольской благопристойности многих убийц, – вставил сэр Гайлс Гэй совершенно внезапно. – Теперь, когда в моем распоряжении полицейский, мне хотелось бы услышать его личное мнение по этому вопросу. Это единственное, что озадачивает меня в убийцах. Мне не важно, что именно делает человека предрасположенным к преступлению, будь то увеличенная железа, или уменьшенная доля мозга, или что-то еще, о чем там толкуют врачи. Мне, как человеку прямолинейному, причина большинства преступлений представляется весьма простой: кто-то хочет заполучить что-то, поэтому он просто идет и берет это…

Дэн одобрительно хмыкнул. Хэдли не стал прерывать эту речь, он наблюдал за собравшимися, пока Гэй, с довольной физиономией морщинистого маленького мальчика, продолжал:

– …однако один вид преступления совершенно бессмысленный. И вот какой: некто А влюбляется в миссис Б. Но вместо того, чтобы расстаться с мистером Б, вместо того, чтобы сделать что-нибудь разумное, миссис Б сговаривается с А, и они убивают мистера Б. Мне представляется, что благопристойность здесь переходит все границы. Я понимаю, это не оригинальная идея. Но я кое-что добавлю к ней: это единственный вид убийства, который наверняка вызывает громкий переполох в прессе, за ним охотно следят, об этом читают все и каждый, и память надолго сохраняется в обществе. Миллионеров стреляют, танцовщиц травят газом, матерей семейства расчленяют и выбрасывают в сундуках – и подобного рода преступление может привлечь всеобщее внимание, а может и не привлечь. Однако же случай А и миссис Б привлекает внимание всегда. Подумайте, какие преступления первыми придут вам на ум, и вы поймете, что семь из десяти окажутся именно такого свойства. А значит, именно это задевает нас за живое. Это близко каждой семье Британии. Это касается нас – какая нехорошая мысль. Может, этот А и миссис Б бродят гораздо ближе к нашим дверям, чем нам кажется. Миссис Б не расстается, не разводится, не уходит жить к А – она просто делает так, чтобы ее мужа убили. Почему?

Франсин не смогла удержаться.

– Потому что, – ответила она отрывисто, – большинство людей не особенно зажиточны и им не по карману эмоциональная роскошь. Когда общество разовьется до достойного уровня, изменится все. А в нашем нынешнем состоянии единственная роскошь, которую могут позволить себе бедные, – это убийство.

– Но они на самом деле изначально не собираются совершать ничего такого ужасного, – добавила Мелитта неожиданно для всех, – хотя, я полагаю, большинство женщин время от времени подумывают об этом, как та жуткая особа, написавшая столько скандальных писем; однако же лучше читать о таком в книжках. Ну а потом они неожиданно напиваются, или теряют голову, или что-то еще и не успевают сообразить, как уже готово, – это как адюльтер, понимаете?

– Да что ты-то знаешь об адюльтере? – сдержанно поинтересовался Дэн. Он захлопал глазами, глядя на нее, а потом его физиономия расплылась в широкой усмешке. – Ладно! Если этот парад остроумия завершен, мне хотелось бы узнать, какое отношение все сказанное имеет к Дженни. Она-то не стала бы… э-э-э… терять голову.

Франсин, скрестив руки на груди, поглядела прямо на Хэдли, хотя и отвечала при этом Дэну:

– Неужели не понятно, к чему все они клонят? Подтекст этой идеи в том, что кто-то влюбился в Дженни, однако она знает: Род никогда и ни при каких обстоятельствах не даст ей развода, а главное, она не может допустить, чтобы ее имя было замешано в скандале. От этой мысли она приходит в ужас. Потому она подговаривает этого мужчину убить Рода. По этой причине она и не поехала в Суссекс и не жила в том доме, где совершилось убийство, потому и гостила у тетушек. Или из чувствительности, или из предосторожности. Затем она обнаруживает, что не в силах продолжать роман с этим мужчиной: может, говорит, что ее душа в смятении, а может, она вообще хотела убить Рода по каким-то иным соображениям и теперь, когда дело сделано, ей больше нет нужды поощрять убийцу. Поэтому она пытается сплавить его куда подальше. Только он в ответ убивает ее.

– И ты действительно веришь, что все это о Дженни? – спросил Дэн. – Разве она не была Роду прекрасной женой?

– Ну, дядя, дорогой мой, – сказала Франсин, – я же не утверждаю, будто это моя теория. Но вот насчет последнего – да. Я сама наблюдала, как она разыгрывает из себя идеальную жену, и, честно говоря, меня от этого мутило. Потому что Род был ей дорог не больше, чем мне – этот абажур.

– Я рад, что мои впечатления, – заметил Гэй, сияя от удовольствия, – подтверждают другие свидетели. Я предупреждал доктора Фелла и мистера Хэдли, что она была очень опасная и обманчивая штучка и прелестная женщина, преисполненная чувства собственного достоинства.

– Хорошо, я буду… – начал Дэн. – А какая еще женщина вам нужна в таком случае? Отвратительная и начисто лишенная чувства собственного достоинства?

– Эй! – взревел доктор Фелл.

После его громогласного восклицания резко наступила тишина. Доктор Фелл стукнул об пол своей тростью, однако подмигнул одним глазом поверх сползшего на кончик носа пенсне. Затем он прочистил горло для архиерейского заключения.

– Я очень не люблю вмешиваться, – заявил он, – но данная дискуссия, кажется, превратилась в спор о матримониальных делах. Я всегда готов поспорить о матримониальных делах, да хоть о чем угодно, и в любое другое время я был бы счастлив соответствовать. И убийство, и супружеские отношения одинаково вдохновляющие и волнующие предметы, на самом деле между ними можно поставить знак равенства, если иметь в виду интерес, ими вызываемый. Хм! Ха! Однако мисс Форбс высказала по меньшей мере одну идею – самую ее суть, – настолько великолепную, что мы не можем ее упустить. Верно, Хэдли?

– Благодарю, – отозвалась Франсин. Ее холодность составляла контраст с той запальчивостью, с которой она высказывалась только что, однако она улыбнулась, согретая теплотой, исходившей от доктора Фелла. – Но я подчеркнула, что это не моя теория.

– Хм… нет. Эту одиозную тему отложим пока куда-нибудь в сторонку. Вопрос, как во всю эту теорию вписывается браслет? – Он указал тростью на стол, где лежало украшение. – Это некий сувенир, подношение, которое этот Икс, этот неведомый мужчина, сделал миссис Кент?

– Ну… да.

– И вам кажется, что он действительно важен для дела?

– Да. Я… нет, не знаю. На самом деле я ничего не знаю! И я уже заявляла об этом, причем раз в десять чаще, чем собиралась…

– Да-да, – примирительным тоном согласился Хэдли. – Я помню, вы заявляли. – Он, кажется, снова потерял к ней интерес. – Мистер Рипер, давайте вернемся к тому моменту, с которого мы начали, прежде чем продолжить отсюда. Что вам известно о миссис Кент? Я лично видел ее всего раз, и тогда она была больна, во всяком случае, так она сказала, поэтому я почти ничего от нее не добился. К примеру, откуда она родом? Из Йоханнесбурга?

– Нет, она родилась в сельской местности, в Родезии. Я хорошо знал ее родителей, когда она была еще маленькой девочкой в кудряшках. Прекрасные старомодные люди, сельское дворянство, без предпринимательской жилки.

– Ее родители еще живы?

– Нет. Но я потерял связь с ними несколько лет назад. Они оставили ей неплохое наследство, хотя я даже не подозревал, что у них были средства. В Йоханнесбург она приехала года три назад, а с Родом они были женаты два года.

Доктор Фелл сонно вставил вопрос:

– А что, путешествовать она любила? Много она ездила?

– Нет, – ответил Дэн, поглядев на него из-за своей трубки. – Занятно, что вы спросили об этом. Она терпеть не могла путешествий и никогда никуда не ездила. От поездов и кораблей ей делалось дурно или что-то там еще, даже простой переезд из Солсбери в Йоханнесбург давался ей с трудом. Она и в Англию ехать не хотела. И после того, что случилось, – прибавил он, рассматривая набитую трубку в тяжком и мрачном смущении, – лучше бы и не ездила. И никто из нас лучше бы не ездил. С другой стороны… – Он понизил голос. – Если придерживаться фактов: вы это серьезно насчет А и миссис Б?

– Это было предположение сэра Гайлса. – Хэдли все еще пытался прощупать их и заметил, как Дэн покосился на него, охваченный внезапным подозрением. – Я просто пытаюсь докопаться до истины. Но как вы думаете, есть среди вашей компании сумасшедший убийца?

– Боже упаси!

– В таком случае надо искать мотив, с вашей помощью. Думайте. Есть хоть какая-нибудь причина, почему некто убил мистера и миссис Кент? К этому моменту все вы уже должны признать: это был не посторонний и не работник отеля. Так, значит, имелись какие-то причины? Деньги? Месть? Вы качаете головой, все вы. Значит, если миссис Кент была именно такой, какой некоторые из вас ее считают, единственное, что у нас есть, – намек на вероятную любовную связь, в результате которой Родни Кент был убит Иксом по сговору с миссис Кент, а позже Икс убил и саму миссис Кент. И если, – тон Хэдли сделался резче, – мисс Форбс расскажет нам сейчас, что ей известно…

– А это по-прежнему ничего, – вставила Франсин. – В том-то и суть. На самом деле она мне ни словечка не сказала. Я сама заключила, по манере ее разговора, что браслет подарил ей некий мужчина, который был очень ей интересен, мужчина, которого она любила или же…

– Или?

– Боялась, я хотела сказать. Вот вы добились своего. Я не могла вам ответить, чтобы не выставить себя дурочкой… – она шумно вздохнула, – как в какой-нибудь из мелодрам Криса. Может, я сама все выдумала, потому что выглядит это слишком мелодраматично, чтобы быть правдой. Однако же я поняла, что необходимо внимательно осмотреть браслет, и тогда я, возможно, что-то узнаю.

– О чем именно? О человеке, который его подарил?

– Да.

– И по этой причине вы некоторое время назад хотели, чтобы я отдал браслет вам?

– Ну да.

Хэдли поднял браслет и повертел в руке.

– Вы ведь и сами видите, что здесь нет никакого отделения для записок, никаких знаков, никаких секретов – только эта надпись на латыни. Вы имеете в виду, тут скрывается какая-то тайна, например акростих или что-нибудь в этом роде? Claudite jam rivos, pueri, sat prata biberunt. Это скорее по вашей части, Фелл.

– Мне все же кажется, – настаивал Гэй, – что вы придаете мелочи слишком большое значение. Если позволите высказать предложение, расследование должно быть шире. Если в этом деле замешан некий мужчина, должны остаться какие-то его следы. Найдите этого мужчину, и вы на шаг приблизитесь к тому, чтобы обнаружить убийцу.

– Нет, не приблизитесь, – прозвучал новый голос.

Открылась дверь в коридор, и вошел Харви Рейберн. В его движениях не чувствовалось обычной бесцеремонности и энергичности. Толстоватый, рыжий и ничем не примечательный внешне, он совершенно менялся, когда его захватывала какая-нибудь интересная мысль, а такое случалось частенько. И тогда его настороженные глаза под крутым лбом загорались и мало кто мог устоять перед его самоуверенностью. У него имелась слабость к видавшим виды костюмам из серой шерсти и привычка совать сжатые кулаки в карманы пиджака, отчего пиджаки вечно пузырились и вытягивались. В данный момент Рейберн выглядел вполне уверенным, подводили только глаза. Он вроде бы готовился произнести речь, как будто его только что поставили к микрофону и сказали, что через полсекунды загорится красный сигнал.

– Последние пять минут, – пояснил он, – я подслушивал под дверью. Да и кто удержался бы? – прибавил он, чуть вскинув голову. – Вопрос заключался лишь в том, увлечь ли нашего друга Хэдли в сторонку и все ему объяснить или же снять камень с души перед всей честной компанией – покончить со всем одним махом. Я решил снять камень с души. Ладно, я тот мужчина, который вам нужен.

Хэдли вскочил с места:

– Мистер Рейберн, вы можете сделать заявление, если желаете, но я обязан предупредить вас…

– Ну что вы, я не убивал ее, – прервал тот с некоторым раздражением, словно полицейский обесценил его речь. – Я собирался жениться на ней, или же это она собиралась за меня замуж. В ваше грандиозное умозаключение закралась одна ошибка: этот браслет. Я не дарил ей браслет. Это она подарила его мне.

Глава десятая

Морская идиллия

Следующее заявление Рейберна было в несколько ином ключе.

– Мне уже лучше, – сообщил он удивленно. – Никакой пузырь или сосуд в теле, похоже, не лопнул. Да и вы выглядите в точности как раньше. О черт возьми!

Шумно выдохнув, он уселся на край стола, словно собирался обратиться к классу, и продолжил:

– Мне известно об ответственности за сокрытие улик. И это еще не все. У меня всегда вызывал негодование тот тупица, который сует себе в карман важную улику и доставляет всем кучу неприятностей, потому что он (или чаще это она) не желает говорить. А позже, когда его разоблачают, оказывается, овчинка не стоила выделки. В общем, вот он я. А вот ваша улика.

Он вынул из кармана жилета ключ от автоматического замка с хромированным брелоком с номером 707 и придвинул его к Хэдли.

– Ты хочешь сказать, – начал Дэн, – что вы с Дженни были…

– Были чем? Шесть поцелуев, – угрюмо сообщил Рейберн. – Я считал их. Она сказала, последний на удачу.

Хэдли был краток.

– Мне кажется, нам лучше услышать обо всем с самого начала, – произнес он не столько довольным тоном, сколько рассерженным. – Вы не рассказывали ничего подобного, когда был убит мистер Родни Кент.

– Разумеется, не рассказывал. С чего бы? Я ведь его не убивал.

– И все же, если вы собирались жениться на ней, его смерть должна была упростить дело, разве не так?

– Все оказалось не так легко, как я надеялся, – ответил Рейберн, быстро покосившись на Хэдли и сосредоточивая мрачный взгляд на дверной ручке. – Постарайтесь это понять. Мне даже в голову не пришло рассматривать гибель Рода как возможность упростить дело. Я думал об этом как об ужасном несчастье и акте бессмысленной жестокости, который учинил этот умник Беллоуз, напившись. Вот и все, о чем я думал. Это… меня пробудило.

– Как долго это продлилось? Я имею в виду, отношения с миссис Кент?

– Ну… на самом деле началось все только на борту корабля. О боже, ох уж эти корабли! Погода портилась все сильнее, и только мы с Дженни и по временам еще Дэн оставались на ногах. Вы ведь понимаете, как такое случается.

– Миссис Кент не страдала от морской болезни?

– Нисколько.

– Всего минуту назад мы узнали, что она не выносила корабли в любую погоду.

Рейберн бросил взгляд через плечо. Кент знал, что обычно он обожает купаться во всеобщем внимании, однако сейчас он, похоже, пожалел, что уселся на край стола.

– В таком случае все, что могу ответить, – возразил он с досадой, – сказавший это ошибается. Видели бы вы ее! Та старая посудина подскакивала, как шарик в колесе рулетки, а Дженни была спокойна, словно просто вошла в гостиную. Никогда раньше я не видел, чтобы она вела себя настолько… настолько по-человечески. Как же ей нравилось, когда вещи разбиваются вдребезги! Однажды, когда корабль отчаянно болтало, плетеная мебель, граммофон и прочие предметы разгулялись по всему салону. Все это швыряло от стенки к стенке, и в итоге остались одни обломки. То был один из считаных случаев, когда я видел, как Дженни по-настоящему смеется.

Тишина придавила всех тяжким камнем, и некоторые из присутствующих заерзали в своих креслах. Первым заговорил доктор Фелл.

– Вам стоит иметь в виду, мистер Рейберн, – произнес он, – что вы производите сейчас весьма скверное впечатление. Стоит лишь взглянуть на лицо Хэдли – уж я-то знаю это выражение. Иными словами, вы нисколько не похожи на влюбленного, чье сердце разбито.

– А я таковым и не являюсь, – заявил Рейберн, сползая со стола. – Вот теперь мы начали подбираться к сути.

Он оглядел собравшихся по кругу.

– Должно быть, вы доктор Фелл. Может быть, вы объясните, что случилось, раз уж я не могу? Я не вполне понимаю, как все так сложилось на корабле. Беда с сиренами вроде Дженни в том, что половину побед они одерживают благодаря своей репутации. Они привлекательны; вы понимаете, что они привлекательны, однако у вас нет намерения поддаваться их чарам. Потом они дают вам понять – ненароком, – как сильно вы их интересуете, и вам это льстит настолько, что вы как последний олух недоумеваете: неужели я не поддамся? После чего поддаетесь. Финиш. Вы под наркозом, на какое-то время.

– Не обязательно так сокрушаться по этому поводу, – пророкотал ободряюще доктор Фелл. – Такое, как вы понимаете, случается. Когда вы начали просыпаться от наркоза?

Он говорил настолько будничным тоном, что Рейберн перестал метаться по комнате.

– Начал. Начал. Да, это самое подходящее слово, – признал он. Он по привычке сунул руки в карманы, и тут же его воодушевление испарилось, он снова превратился в ничем не примечательного человека. – Надо подумать. Это случилось, наверное, сразу, как корабль причалил. Возможно, тогда, когда она сказала мне, что не поедет в Суссекс, поскольку не доверяет себе и не хочет жить со мной под одной крышей. И неожиданно это прозвучало фальшиво. Дзинь! Я поглядел на нее и понял, что она лжет. А окончательно я очнулся, наверное, когда погиб Род.

Дэн замахал рукой, прося тишины.

– Кто-нибудь объяснит этот момент насчет «репутации» Дженни? – настаивал он. – Что за репутация? Все, что я могу сказать: для меня это совершенная новость.

– Ну еще бы, – отозвалась Мелитта.

– Ты хочешь сказать, что знала?

Тонкий голос Мелитты звучал, как всегда, монотонно.

– Разумеется, дорогой мой, ты ведь никого не слушаешь, ты говоришь, что все это сплетни – а зачастую это действительно сплетни, – и ты настолько поглощен собственными идеями – и Крис точно такой же, – что, естественно, никто и никогда ничего тебе не рассказывает. – Мелитту так и распирало от негодования. – Все равно я придерживаюсь своего прежнего мнения, я его не меняю. Дженни была милая девочка. Конечно, я знаю, кое-какие сплетни ходили, а мой дедушка часто говаривал, что большинство сплетен правдивы, поскольку болтают всегда о том, что люди хотели бы сделать, даже если не делают. Однако против Дженни не было абсолютно ничего, и я совершенно уверена: она точно не наделала бы глупостей. И было бы действительно интересно понять, что случилось.

– Убийство, – произнес Хэдли.

Разгневанный суперинтендант пытался прорваться через эту завесу болтовни.

– Не обязательно описывать ваше душевное состояние, мистер Рейберн. Просто скажите мне, что вы делали. Вы были вчера вечером в номере миссис Кент?

– Да.

– Очень хорошо, давайте проясним этот момент. В котором часу вы приходили?

– Примерно без двадцати пяти двенадцать. В общем, вскоре после того, как ушла горничная.

– А когда вы покинули номер миссис Кент?

– В полночь… и снова вернулся в семь утра, а потом еще раз, в восемь.

– И вы утверждаете, что не совершали этого убийства?

– Не совершал.

Напряженная пауза длилась секунд десять, пока Рейберн выдерживал взгляд Хэдли. Затем Хэдли стремительно отвернулся, кивнув доктору Феллу и Кенту.

– Прекрасно. В таком случае перейдем через коридор в номер семьсот семь, и вы объясните, как было дело. Нет! Все остальные, за исключением еще этих двоих, останутся здесь.

Хэдли очень быстро подавил все протесты. Открыв дверь для избранной тройки, он пропустил ее вперед и со звучным щелчком закрыл дверь. Рейберн, тяжело дыша, вышел на негнущихся ногах, отчего казалось, что он, вероятно, преодолевает не только этот дверной проем, но и нечто куда более трудное. В коридоре Хэдли жестом поманил сержанта Престона, который только что вышел из номера Рипера. Мертвое тело из семьсот седьмого уже успели убрать, осталось только несколько пятен на полу.

– Мы почти завершили обыск, сэр, – отрапортовал Престон. – И до сих пор никаких признаков этой уни…

– Будете стенографировать, – велел Хэдли. – Мистер Рейберн, ваши показания будут записаны, а затем я попрошу вас подписать бумаги. Ну а теперь давайте послушаем, что здесь происходило.

Быстро оглядевшись по сторонам, Рейберн прислонился к изножью ближайшей двуспальной кровати и, кажется, собрался с силами. Усы у него поникли и буквально, и метафорически, он казался каким-то вялым и слегка потрепанным.

– Что ж, все было так. Нельзя утверждать, что действие эфира выветрилось совершенно. Это в некотором роде камуфляж ради… – Он мотнул головой в сторону номера через коридор. – Но я начал задаваться вопросом, не свалял ли дурака на борту того корабля. Опять же мы чертовски весело провели время в доме у Гэя.

– Погодите. Вы с миссис Кент вели какие-нибудь разговоры о браке?

– Нет, не в этот раз. Сама она не стала бы касаться этой темы, ну и я не стал. Вы же понимаете, был ведь Род. – Он взглянул на Кента. – Крис, клянусь, я никогда не желал ему зла.

– Продолжайте.

– Итак, вы понимаете, что я снова увидел Дженни только вчера вечером. После всего, что случилось, я, само собой, не ожидал, что она припадет к моему плечу или что-нибудь в этом роде. И я уже начал задумываться, хотел ли я этого, – я ей не доверял. Однако же у меня не было возможности поговорить с ней наедине. Она казалась какой-то странной. В театре устроила так, чтобы мы сидели на противоположных концах ряда, а между действиями она общалась исключительно с Гэем. Никогда еще не видел ее такой… оживленной.

И вы же понимаете, что единственный момент, когда я мог застать ее одну, наступил после того, как остальные улеглись спать. Я выждал минут пятнадцать-двадцать с момента, когда все двери закрылись. Затем перебежал через коридор сюда, – он указал на боковую дверь, – и постучал.

– И?.. – подтолкнул его Хэдли, потому что он замялся.

– Вот что я могу сказать. Она чего-то боялась. После того как я постучал, пару секунд стояла тишина. Затем я услышал ее голос, прямо из-за двери, она спрашивала, кто это. Мне пришлось дважды назвать себя, чтобы она открыла.

– А вечером в театре она тоже казалась напуганной?

– Нет. По крайней мере, это не бросалось в глаза. Вокруг нее была какая-то атмосфера таинственности, не знаю, как еще это описать. И дверь была на засове – я помню его бряканье, когда она отодвинула его.

Она успела поменять туфли на тапочки и только что начала разбирать дорожный сундук. Сундук, да и все остальное выглядело в точности так, как сейчас. Не хочу, чтобы вы сочли меня бо`льшим ослом, чем я есть. Однако, увидев Дженни снова, я не знал, что сказать. Я просто стоял и таращился на нее, и в груди у меня щемило. Это чертовски трудное признание, но так было. Она опустилась в кресло и ждала, чтобы я заговорил первым. Она сидела вот в этом кресле, рядом с бюро.

Он кивнул в ту сторону. В комнате было теперь серо от предвечерних теней, и мебель из клена слабо поблескивала.

– И потому я начал говорить – в основном о Роде, о том, как все это ужасно. И ни слова о нас с ней. Хотя и знал, что она ждет именно этого. И она слушала с таким невозмутимым видом, словно позировала для фотографии. Знаете, лицо такое холодное, уголки рта чуть опущены… На руке у нее был этот браслет с черным камнем и надписью. Тогда я в первый раз его заметил. Как я вам уже сказал, это не я ей его подарил – это она мне его подарила спустя минуту.

Есть кое-что еще, о чем я должен рассказать, потому что это имеет отношение к нашему делу. Я продолжал болтать, совершенно бездумно, недоумевая, зачем я вообще говорю. За это время она поднималась с места раз или два, в том числе подошла к этому вот туалетному столику и взяла свою сумочку, чтобы достать из нее носовой платок. Я заметил, когда она перебирала содержимое сумочки, что ключ от номера – ключ с хромированным брелоком – лежит внутри.

К тому моменту, когда я подумал, что пора бы уже как-то разрядить обстановку, она приняла решение. Это было заметно: раз – и решено. Ее лицо чуточку смягчилось. И она спросила меня прямо, в этой своей доверительной манере, люблю ли я ее. Это сломало все барьеры. Я сказал: да. Я наговорил много чего. Она тут же сказала, что хочет подарить мне сувенир как залог, что-то в этом роде. Она расстегнула браслет и протянула мне, и я в точности помню, что она при этом произнесла. Она попросила: «Сохрани навсегда. Тогда никто не попытается разбудить мертвеца». Не спрашивайте меня, что это значит. Мне ее слова показались чересчур высокопарными. Потому что, заметьте, какая-то часть моего разума все же бодрствовала. И в те романтические мгновения – подумать только! – я был не ближе ей, чем часы, которые тикают рядом с вами. Кроме того, сразу после она очень оживилась. Сказала, уже поздно и что подумают люди, если меня застанут здесь в такой час?

Я все еще был одурманен: мне хотелось длить мгновение дальше. И вот меня осенила романтическая идея. Я сказал, почему бы нам не встать утром пораньше, позавтракать вместе, а потом отправиться осматривать город только вдвоем, прежде чем кто-то успеет к нам присоединиться? Это надо было сделать рано, потому что Дэн Рипер вечно вскакивает и принимается орать на всю гостиницу в тот час, когда мне лично снятся самые сладкие сны. Я безрассудно предложил семь утра. Видит бог, мне вовсе не хотелось вставать в семь утра, чтобы пройтись по этому Раю Земному с не прикрытой вуалью гурией. Но я стоял там и нес чушь. Она согласилась на мое предложение, но на ее лице было написано: «Шел бы ты уже». Наконец она спросила, не хочу ли я поцеловать ее на ночь. Я сказал: конечно. Вместо того чтобы сграбастать красотку в объятия, как я сделал бы с любой другой на ее месте, я всего лишь целомудренно и нежно расцеловал ее в обе щеки… Ну хватит уже смотреть с таким смущением, господа: вы хотели правду – так получайте. Затем она вытянула свою лебединую шею и сказала: «И еще один, на удачу». Вот тогда я увидел, как ее взгляд скользнул куда-то мне за плечо. И читалось в нем не много: с таким же выражением дама в фойе дожидается, когда придет лифт, – ее взгляд был пустым и прохладным, как у мраморной статуи. И в одно мгновение ниточка была перерезана. Моя ниточка. Короче говоря, я увидел…

Раздался щелчок, и зажглись лампы над кроватью – это сержант Престон перестал видеть, что записывает в своем блокноте. Никому, кроме Рейберна, подумал Кент, не хватило бы духу сделать подобное признание, понимая, что все это записывается. А он теперь смотрел на них с легким раздражением и дерзостью, глубоко засунув руки в карманы пиджака. Лампы на стене под абажурами из матового стекла залили глянцевым, театральным светом эту глянцевую, театральную комнату.

– Вот и все, – ровным тоном проговорил Рейберн, кивая им. – Ловкая бестия! Я еще тогда понял, я почувствовал, хотя даже не подозревал, что это за игра. Я мог бы прямо там потребовать от нее ответа, потому что внезапно мне стало больно. Но мне не удалось – именно в тот момент мы услышали стук в дверь.

Хэдли резко вскинул голову:

– Стук в дверь? Которую?

– В ту, которую, как я понимаю, вы называете главной, в ту, на которой позже появилась табличка: «Не беспокоить».

– Когда это было? Вы запомнили?

– Да. Оставалось всего несколько секунд до полуночи. Я точно знаю, потому что взглянул на часы после того, как Дженни пожелала мне спокойной ночи.

– Так вы действительно были в номере, когда услышали стук?

– Разумеется, я был в номере… – начал Рейберн несколько грубовато, но тут умолк, и первый раз его взгляд ожил. Он прибавил, изменив тон: – Ого! Ничего себе! Вы же не хотите сказать… Никто мне даже не намекнул…

– Продолжайте. Что случилось, когда вы услышали стук?

– Дженни шепотом велела мне уходить, чтобы меня никто не застал в номере. Поэтому я выскочил в боковую дверь с «сувениром» в кармане. Кажется, Дженни заперла за мной дверь на засов. Я сразу же направился к своей боковой двери и вошел.

– А времени было…

– О, ровно полночь. Все действо заняло не больше десяти секунд. Признаю, я пребывал в некотором смятении и в весьма скверном расположении духа, но все же решил довести дело до конца. Чтобы не забыть, я сразу позвонил портье по телефону (по крайней мере, меня соединили с вестибюлем) и попросил разбудить меня утром без четверти семь. И еще я задался вопросом, поскольку романтика почти выветрилась у меня из головы, где с утра пораньше можно позавтракать и что, во имя здравого смысла, мы сможем увидеть в такое время. Большинство переживает романтическую влюбленность лет в двадцать. Я же ждал ее краткого, болезненного приступа до тридцати. Вроде бы мне представилось, как мы едем с Дженни на автобусе сквозь снегопад. В любом случае я задал портье множество вопросов, проговорил с ним, должно быть, минуты три-четыре по телефону.

Кент поймал себя на том, что сопоставляет обрывки свидетельских показаний. Рассказ Рейберна в точности совпадал с доказанными и доказуемыми фактами. Он говорил по телефону (согласно сведениям Хардвика) с полуночи до примерно трех минут первого. Если у кого-нибудь мог возникнуть вопрос, что послужило причиной для такого сравнительно долгого разговора в столь поздний час, то теперь они услышали вполне убедительный ответ. Кроме того, Рейберн рассказывал все это с таким утомленно искренним видом, что не поверить ему было сложно. Неясно было лишь, насколько его показания совпадают с показаниями Дэна. Дэн видел в коридоре того злодея, человека с банными полотенцами, ровно в две минуты первого – тот стоял под дверью Дженни. Если принять на веру слова Дэна (а никто в них не усомнился), Рейберн явно не мог быть той таинственной фигурой в униформе.

Однако оставался еще один вопрос. Некто, без сомнения человек в униформе, постучал в главную дверь за несколько секунд до полуночи. Мог ли он простоять там целых две минуты после первого стука, дожидаясь, пока его впустят в номер? Почему же нет? По меньшей мере так все представлялось Кенту, наблюдавшему теперь за Хэдли и доктором Феллом.

Хэдли начертил какую-то схему в своем блокноте.

– А вам удалось увидеть того, кто стучался в дверь?

– Нет, – коротко ответил Рейберн. – Больше никаких догадок. Я отвечу на любые ваши вопросы, однако впредь не стану рваться вперед с версиями. Спасибо.

– Вы уверены, что ваши часы идут правильно?

– Да. Это отличный хронометр, и я поставил их вечером по большим часам на стене в коридоре.

(По тем же самым, на которые смотрел Дэн. И что?)

– Просто продолжайте ваш рассказ, – предложил Хэдли. – Вы вышли из этого номера в полночь с браслетом миссис Кент…

– И я не заснул. Не смог. Не было необходимости меня будить: я бодрствовал уже задолго до семи. Я оделся, истерзанный сомнениями. В семь часов я подошел и постучал в дверь Дженни. Никто не ответил, даже когда я постучал сильнее. Это привело меня в ярость. Потом меня осенило, что, поскольку она спит на одной из двуспальных кроватей, она должна лежать ближе к главной двери и там я скорее до нее достучусь. Я обогнул угол коридора, чтобы постучать в главную дверь. Перед ней были выставлены туфли, а на ручке болталась табличка: «Не беспокоить». И вот тут начинается история моих оплошностей. Я посмотрел на табличку и увидел слово «покойница». Я снял табличку, чтобы рассмотреть получше, и тогда заметил под ней ключ, который так и торчал в замке главной двери.

Доктор Фелл надул и сдул щеки. До сих пор он заслонял собой одно из окон, но тут выдвинулся вперед.

– Этот ключ, – произнес он, – был в замке двери. Хэдли, прошу вас, любезно отметьте этот факт. А ночью накануне он лежал у нее в сумочке. Что потом?

– Я отпер им дверь, – послушно продолжил Рейберн, – и вынул ключ из замка. Полагаю, машинально. Я просунул голову в комнату и увидел ее.

– Значит, дверь изнутри не была заперта на засов?

– Разумеется, нет, иначе как бы я вошел. В комнате было очень душно, и я подумал: «Неужели такая-сякая не открыла на ночь окна?» Затем я увидел ее: она лежала на полу, а ее голова была между створками сундука. Я подошел и дотронулся до нее. Она была холодная. Дальше я ничего исследовать не стал – не захотел. И вот теперь мы подбираемся к самой трудной части истории. Я вышел из номера обратно тем же путем, каким вошел, с ключом в руке и остановился в коридоре. Моим первым поползновением, естественно, было поднять тревогу – пойти и разбудить Дэна, разбудить кого-то еще. Но признаюсь вам: я сдрейфил. Моя беда в том, что я вечно хочу знать, что именно происходит, и не могу действовать, пока не выясню этого. Не сказав никому ни слова, я отправился обратно в свой номер и постарался пораскинуть мозгами. На часах было пять минут восьмого.

В четверть восьмого я услышал, как заступила на дежурство горничная, услышал, как гремят ее ключи. А я все еще размышлял. Кто-то убил Дженни. Я знал, что накануне ночью происходило нечто странное, однако же я не был готов обнаружить мертвое тело. Я был последним, кто видел ее живой… вы же понимаете. Что беспокоило меня больше всего и продолжает беспокоить до сих пор, как именно она была убита. Я не понимал, какого черта не задержался и не выяснил это. Что-то было не так с ее лицом, только это я и мог утверждать наверняка, поскольку было еще почти темно. Я чувствовал, что обязан узнать, но никак не мог взять себя в руки настолько, чтобы вернуться в тот номер.

Уже подходило к восьми утра, когда я вспомнил то, что стало для меня последней каплей. У меня ведь браслет Дженни. Вещица весьма приметная, несомненно, стоит приличную сумму, ее явно сочтут украденной и если обнаружат в моих пожитках…

Так вот, без обиняков. Примерно такие чувства меня охватили. В довершение всего я услышал, как по коридору идут двое мужчин, говоря что-то о номере семьсот семь. Я на волосок приоткрыл свою дверь и увидел, как они огибают угол коридора, потом услышал, как они рассуждают об универсальном ключе, стоя перед главной дверью номера семьсот семь. Откуда же мне было знать, что один из них – ты? – вопросил он, развернувшись к Кенту. – Я услышал, как открылась дверь номера семьсот семь, потом закрылась, а затем наступила мертвая тишина. Второй мужчина, портье, остался стоять в коридоре, болтая с горничной. Мало того, боковая дверь номера семьсот семь открылась, и первый мужчина (ты) выскользнул, вжимая голову в плечи и поднимая воротник пальто. Тревоги он не поднял – он поспешил дальше по коридору и смылся.

Доктор Фелл снова вмешался, на этот раз оборачиваясь к Кенту:

– Погодите-ка! Когда вы вышли из боковой двери, мистер Кент, вы не запомнили, она была на засове?

– Была, – сказал Кент. – Это я запомнил очень хорошо – мне пришлось отодвигать его.

– Гм… да. Продолжайте, мистер Рейберн.

– Я расскажу вам, как все это представлялось мне, – пообещал Рейберн, без конца возвращавшийся мыслями к этой ситуации, а теперь явно не способный обуздать собственный язык. – Все равно как стоять на улице перед потоком приближающихся машин и надеяться перейти на другую сторону. Ты думаешь, что дистанция достаточная, чтобы перебежать раньше, чем на тебя наедут, однако все равно сомневаешься. А потом, когда уже почти поздно, ты внезапно решаешься и бежишь на другую сторону. И тебя в итоге едва не сбивают, к твоей вящей славе. Именно так я и поступил. В одной руке у меня был браслет Дженни, в другой – ключ. И как только тот человек – ты – ушел, я решился сделать то, что надо было сделать с самого начала. Если ключ отпирает главную дверь номера Дженни, я был уверен, что он отопрет и боковую: обе мои двери открываются одним ключом. Я пересек коридор и проник внутрь, пока портье все еще топтался снаружи. Заметьте, остатки здравого смысла я все-таки сохранил. Я дотрагивался до предметов только через носовой платок. Все, что я хотел сделать, – вернуть браслет, и потому я просто сунул его в ящик бюро. На это ушли какие-то секунды, а там на полу лежала Дженни. Я должен был увидеть и понять, что не так, и потому я собрал в кулак всю свою храбрость. Было уже совсем светло, хотя маркизы оставались опущенными. Я хотел рассмотреть ее лицо, но не мог, потому что ее голова по-прежнему находилась между створками этого сундука. Я вытащил ее оттуда. Мне хватило одного взгляда, и я сбежал. Я снова оказался у себя в номере, закрывал дверь, когда портье вошел в номер семьсот семь. И разумеется, в итоге я выскочил оттуда с чертовым ключом в руке. Вот он.

Это все, что я сделал. Называйте как хотите, я утверждаю, что это было по-человечески и вполне естественно. Беда в том, что преступник из меня никудышный. Однажды я нашел на полу в фойе театра фунт и забрал его себе, а потом решил, что все видели меня и уже готовы разоблачить. Именно так я чувствовал себя сегодня. Я не смог утаить этого. И потому отважился, выражаясь словами любимого киногероя, выложить все начистоту. И вот теперь я чист настолько, словно меня вынули из стиральной машинки. Так говорил Заратустра.

Он завершил речь глубоким вздохом и плюхнулся на кровать с такой силой, что она крякнула. Он только что набросал весьма точный свой портрет, подумал Кент.

Доктор Фелл и Хэдли переглянулись.

– Наверное, еще слишком рано спрашивать, – снова начал Рейберн, – верите ли вы мне? Или пора уже в кандалы и на хлеб и воду? Черт!

Хэдли смерил его тяжелым взглядом.

– Ваши слова в точности соответствуют фактам, – признал он. – И уверяю вас, выложить все начистоту было мудрым решением. Итак, мистер Рейберн, если ваш рассказ о полуночном звонке подтвердится, то не вижу для вас причин беспокоиться о чем бы то ни было. Только еще один вопрос. Пока вы находились в этом номере в какой-нибудь из приходов, вам не попадался на глаза серебряный браслет с бриллиантами, который принадлежит миссис Джопли-Данн?

– А? Нет. Никогда не слышал ни о нем, ни о ней.

– В таком случае пока на этом все. Вы можете подождать в номере напротив.

Когда Рейберн вышел, Хэдли негромко присвистнул.

– Значит, так браслет вернулся обратно. Да, мне кажется, можно не сомневаться, что убийца искал именно его и устроил тщательный обыск, чтобы найти. Только браслета там вообще не было. И тогда, предположительно…

– Убийца прихватил вещицу миссис Джопли-Данн, подумав, вдруг это старый друг в новом обличье, – завершил доктор Фелл. – Почему бы и нет? Скажем так, у этих вещиц есть кое-что общее. Оба браслета состоят из звеньев, а серебро очень похоже внешне на белое золото. Гм… да. Впрочем, убийца искал браслет с черным камнем. Однако это, как мне кажется, на самом деле не такой уж важный момент. О, Бахус меня разрази! Хэдли, по-настоящему важно другое! Я о ключе, оставленном в замке.

– И вы считаете, это что-то проясняет?

– Я знаю, что проясняет. Вот послушайте! А? Да? В чем дело?

Раздался стук в дверь, и вошел сержант Беттс.

– Только что закончили, сэр, – доложил он Хэдли. – И ровным счетом ничего. Я обшарил все комнаты, все шкафы, все щели и крысиные норы в этом крыле – нигде нет никакой униформы.

Глава одиннадцатая

По законам беллетристики

Зимний вечер, когда ты сидишь за сервированным столом, в кармане у тебя есть деньги, а на розовые отсветы огня на снегу любуешься из окна, можно считать самым лучшим временем для споров. Кристофер Кент, входя в семь часов в ресторан «Эпикурейцы» на Лайл-стрит, предвкушал все вышеперечисленное. День выдался длинный, хотя лично для него он начался, только когда Хэдли с доктором Феллом закончили задавать вопросы в отеле «Королевский багрянец».

Самым важным делом было подтвердить собственное алиби на прошедшую ночь и обналичить чек, чтобы снова всплыть на поверхность. Первое оказалось нетрудно, второе позволило ему проявить неслыханную щедрость по отношению к завсегдатаям кофейного ларька, клятвенно это алиби подтвердившим, и выкупить чемодан у домовладелицы с Коммершл-стрит в Ист-Энде. Когда к алиби не осталось никаких вопросов, суперинтендант Хэдли подобрел и сделался почти разговорчивым. Кент впитывал в себя факты, факты и факты. И сам испытывал удивление по этому поводу: раньше факты никогда его особенно не заботили. Однако, расслабившись под руками парикмахера и проведя изумительный час в парных турецких бань на Империал-стрит, он начал упорядочивать свои открытия, мысленно составляя список.

1. Слово, написанное красными чернилами на табличке «Не беспокоить», которое выглядело настолько многообещающей уликой, обернулось ничем. Оно было написано печатными буквами вперемежку с прописными, и считать его образцом почерка было невозможно – как и установить того, кто писал.

2. Два набора отпечатков пальцев, обнаруженные в номере, принадлежали ему и Дженни. Поскольку номер был вымыт и вычищен горничной прямо перед приездом Дженни, старых отпечатков, поддающихся идентификации, не осталось. Рейберн, очевидно случайно в первый раз и намеренно – во второй, вовсе не оставил отпечатков.

3. Было доказано, что Рейберн разговаривал по телефону с полуночи до трех минут первого. Хэдли, дотошный до крайности, усадил полдюжины человек беседовать с Биллингсом, ночным портье, по телефону, и Биллингс сразу же узнал по голосу Рейберна.

4. С часами в коридоре все было в полном порядке: ни малейшей возможности как-то исказить их показания. Все часы были электрическими, и защитное стекло с них не снималось, все они были поставлены по гринвичскому времени с одного общего пульта. Если Дэн видел человека в униформе под дверью Дженни в две минуты первого, значит было ровно две минуты первого, и никаких вариантов.

5. Насколько было возможно установить, из вещей Дженни ничего не пропало. Мелитта Рипер все осмотрела и заявила, что совершенно в этом уверена. В дорожном сундуке Дженни лежало несколько недурных украшений, а в ее сумочке – тридцать фунтов банкнотами и дорожные чеки еще на четыреста фунтов, выписанные в банке «Капитал каунтиз». Однако в сумочке не оказалось ни единой мелкой монеты.

6. Стопка маленьких, согнутых пополам карточек с номерами комнат каждого постояльца действительно нашлась у Дэна. Он не смог вспомнить, была ли среди них карточка с номером 707, потому что он на них даже не посмотрел. Но он подтвердил слова Мелитты, что положил карточки на бюро в их спальне.

7. Подробный опрос всех, кто представлял интерес, с особым упором на то, где они находились в две минуты первого, принес следующие результаты: сэр Гайлс Гэй читал в постели; Мелитта Рипер принимала ванну в ванной комнате их общего с мужем номера; Франсин Форбс «занималась прической» у себя. Рейберн и Дэн обо всем отчитались ранее. Алиби Кеннета Хардвика, управляющего отелем, которого допросили вместе с остальными, тоже подтвердилось: от полуночи до десяти минут первого он был в своих апартаментах, согласовывал меню на завтра со старшим официантом обеденного зала «Королевского багрянца».

Вот такими были факты, и Кристофер Кент перетасовывал их, словно собираясь сочинять роман. Чтобы быть поближе к остальной компании, он занял последний свободный номер в крыле А, продолжая задаваться некоторыми вопросами. На вечер он пригласил Франсин, доктора Фелла и Хэдли поужинать вместе. Хэдли (как и всегда) задерживался в Скотленд-Ярде, зато доктор Фелл с радостью принял приглашение, Франсин тоже, хотя и после некоторых раздумий.

Когда Кент в семь вечера вошел в «Эпикурейцев», оказалось, что Франсин уже дожидается его. Она выглядела совсем одинокой в этой толпе, и он внезапно ощутил желание ее защитить. Они уселись у задернутого шторами окна, разделенные лампой под желтым абажуром, и он заказал коктейли, однако, вместо того чтобы воспользоваться этой романтической атмосферой, он произнес:

– Итак? – что было явной ошибкой.

– Что «итак»? – тут же завелась она и отставила свой бокал.

Он ничего не имел в виду, просто неуклюже начал разговор, а это всегда давалось ему нелегко. И он признался в этом.

– Послушай, что у нас с тобой не так? – произнес он с некоторым отчаянием. – Я же не злейший твой враг, честное слово. Я не пытаюсь тебя как-то обмануть или подставить. Однако…

Выдержав паузу, она проговорила задумчиво:

– Ах, Крис, если бы только ты не был таким чертовски нетерпимым!

Он тоже отставил бокал, едва не опрокинув его.

– Нетерпимым? Я?

– Слышал бы ты себя, когда это произносишь, – отозвалась Франсин и вдруг развеселилась. – Да брось, давай посмотрим фактам в лицо. Ты считаешь, что быть нетерпимым означает преследовать кого-то по моральным или религиозным причинам или же недолюбливать малообразованных и небогатых и все в таком духе. Но это не так. Не так! – повторила она с нажимом. – Это означает, что ты просто двигаешься по накатанной колее и вообще не обращаешь внимания ни на что за пределами своего круга. Ты терпим к чужой морали, потому что находишь оправдание большинству аморальных поступков; ты терпим к религиям, потому что сам не исповедуешь никакой религии; ты терпим к малообразованным людям, потому что сам любишь истории о Диком Западе, джазовую музыку и карусели. Однако если что-то не входит в круг твоих интересов, например нести в мир настоящее добро… ладно, не буду об этом, возьму для примера что-нибудь близкое тебе. Например, труды некоторых великих писателей, чьи убеждения ты не разделяешь, – тогда ты просто обходишь их молчанием, словно они недостойны твоего внимания. Тьфу! А твое представление о щедрости сводится к тому, чтобы просто сорить деньгами налево и направо, и ничего больше.

– Прости, – произнес он. – Неужели так и есть? Ну ладно. Честное слово, если тебе этого так хочется, я даже признаю, что Эн или Эм великий писатель, но в глубине души…

– Вот оно. Видишь?

– И если в последней части своего обвинения ты имела в виду некоторые подарки, которые буквально швырнула мне в лицо…

– Доверь мужчине, – ледяным тоном заявила Франсин, – вести разговор, и он сразу перейдет на личности. Вы вечно так делаете, а затем обвиняете в этом нас. – Она умолкла. – Нет, на самом деле мне все равно! – воскликнула она другим тоном. – Но ты же не замечаешь ничего, Крис, ты двигаешься по накатанной колее и ничего вокруг не замечаешь! Взять хотя бы… Дженни.

Зловещая тема всплыла вновь, они никак не могли от нее отделаться. Франсин заговорила фамильярным тоном:

– Сомневаюсь, что ты вообще заметил, как она подбивала к тебе клинья, я права?

– Чепуха.

– Да еще как подбивала! – выкрикнула Франсин, распаляясь.

Он откинулся на спинку стула и уставился на нее. У него в голове, пусть медленно, забрезжил какой-то свет, а вместе с ним накатила бурная волна счастья. Они поглядели друг на друга, и каждый знал, что другой знает.

– Вот если бы мне удалось убедить тебя, – произнес он, – что я именно тот мужчина мечты, какого видят во мне, по твоему мнению, все остальные женщины. Дженни? Это просто невозможно! Я никогда…

– Не думал об этом? Так и бедный старина Харви Рейберн не думал, весь такой добропорядочный, пока она не взяла его в оборот во время долгого морского вояжа. Крис, она действительно была ходячим ужасом. И она делала все это в основном для собственного развлечения. Больше всего меня выводит из себя то, что я не понимаю, как она это делала и откуда у нее такое мастерство. Но она совершенно точно подбивала к тебе клинья.

– Надеюсь, ты же не думаешь, что я… Начнем с того, что она была женой Рода…

– Женой твоего кузена. Да. И тебе бы в голову не пришло крутить любовь с женой кого-то из друзей, не так ли? На самом деле от подобной идеи тебя коробит, правда?

– Честно говоря, да, – признался он, сохраняя, как он надеялся, достоинство. – Жены друзей… они… черт, я хочу сказать…

– «Не предмет вожделения», – подытожила Франсин. – О Крис, какой же ты старомодный!

– Очень любопытно, – холодно проговорил он. – Подозреваю, что в России…

– Вот только не надо ничего говорить о России!

– Я просто хотел заметить, что…

– Разве ты не понимаешь, Крис, – настаивала она с совершенной искренностью, – что заключенная здесь моральная проблема не меняется, будь женщина женой твоего друга или женой какого-то незнакомца? Ты не стал бы крутить любовь с женой Рода, но тебя не терзала бы совесть – нет, только не тебя! – если бы ты закрутил роман с женой какого-нибудь несчастного, который зарабатывает, может, пару фунтов в неделю и вынужден весь день проводить на фабрике, тогда как у тебя полно свободного времени…

– Минутку! – озадаченно произнес он. – Насколько я помню, я никогда ни полслова не говорил о том, что мотаюсь по стране в поисках чужих жен. Угроза семейному благополучию от меня нулевая. Но ты не объяснишь мне, как так получается, что, какого бы предмета ни касался наш разговор, ты неизменно сводишь все к его политическим и экономическим аспектам? Могу поклясться, что и ты, и весь мир, и даже сам дьявол, похоже, свихнулись на политике…

– В самом деле, – заметила Франсин с милой запальчивостью. – Должно быть, так приятно, должно быть, так радостно сидеть на вершине своего олимпа и наблюдать, как внизу копошатся все эти мелкие идиоты. Я пыталась объяснить, и как можно проще, что именно твои затасканные, глупые моральные принципы и предрассудки превратили эту страну в черт знает что…

– Ладно, по-твоему, будет лучше, если я закручу роман и с женой моего друга, и с женой работника с фабрики? Как думаешь, мы тогда станем счастливее?

– Господи, Крис Кент, бывают моменты, когда мне хочется тебя прибить! Иди и крути любовь с кем пожелаешь! Ты…

– Именно это я и пытаюсь сделать. Только…

– Кхе-кхе, – произнес доктор Фелл.

Они умолкли. Великанский силуэт нависал над столом: доктор Фелл, лучась благодушием, следил за их перепалкой с опасливым любопытством и каждый раз поворачивал голову, словно провожая глазами мяч на теннисном турнире. И вот теперь он кашлянул, прочищая горло. Франсин, охваченная холодной яростью, приложила к губам платочек, но затем просто расхохоталась.

– Вот так-то лучше, – обрадовался доктор Фелл. – Хе-хе-хе. Не люблю перебивать людей, однако же официант последние пять минут курсирует рядом с вашим столиком с тележкой закусок, но никак не может улучить момент, чтобы спросить: «Сардинки?» – из опасения, что кто-нибудь примет это на свой счет.

– Этот упрямый осел… – начала Франсин.

– Тут у меня ни малейших сомнений, мисс, – бодро заверил доктор Фелл. – На самом деле это очень хороший знак. Женщина, не считающая своего мужа упрямым ослом, уже начинает брать над ним верх, а вот это как раз плохо. Но я прошу прощения, у меня нет желания затевать спор о равноправии или неравноправии в браке. Как сказал бы о занятиях любовью француз: «Никогда раньше рыбы!» Однако, если я могу внести свое предложение, вам бы лучше пожениться: тогда у вас отпадет необходимость все время быть настороже и вы начнете наслаждаться обществом друг друга.

– Дженни вот вышла замуж, – заметила Франсин.

– Только не сейчас, – вставил доктор Фелл неожиданно властным тоном. – Не будем об этом… в данный момент.

На время ужина они словно сняли с себя доспехи или хотя бы ослабили их, а лицо доктора становилось все краснее и краснее, и его смешки – все громче по мере опустошения бутылок. Но какими бы уморительными ни были его анекдоты, какими бы головокружительными – парадоксы, оставлявшие у слушателей впечатление, будто они только что прокатились на особенно быстрых американских горках, приняв предварительно порошки Зейдлица[18], все они сводились к одному – раскрепостить этих двоих. Кент только гораздо позже оценил изумительные дипломатические способности доктора Фелла. И лишь когда они вдоволь наговорились обо всем, уже за бренди, мрачная тема всплыла снова.

– Харви должен был слышать ту историю… – начала Франсин.

Доктор Фелл стряхнул пепел со своей сигары и заморгал, покосившись на нее.

– Да. Вот теперь пора, – подтвердил он. – Мисс Форбс, что вы думаете об этом деле в целом?

– Что ж, могу сказать. Идея в том, что все это натворил кто-то из своих, – спокойно ответила она. – Тот, с кем вы давным-давно знакомы, но кто, однако же, слетел с катушек. Впрочем, не могу сказать, что это меня пугает. Мне кажется, все уже закончилось.

– Почему?

– Потому что на этот раз кочергу не забрали. – Она глубоко затянулась сигаретой и продолжила таким же размеренным тоном: – Кочерга не осталась бы в стопке полотенец, если бы кто-то собирался и дальше ее использовать. Конечно, если только… ну, если только кто-то не вошел в раж и жаждет еще крови. Однако я не стану утверждать наверняка. Я некоторое время назад пыталась сказать Крису, что` думаю по этому поводу.

Она погрузилась в свои мысли.

– Некоторые люди, вероятно, относились к Дженни и к тому, как она себя ведет, довольно легко. Я, например. Да и большинство тоже. Но кто-то один из многих не смог так просто с этим смириться. Я часто задавалась вопросом, что думает о ней Род. О, она-то вертела им как хотела, а эта ее показная преданность ему – просто прекрасно. Знаете, все было проделано настолько мастерски, что ходили слухи – и многие тогда верили, – что Род женился на Дженни из-за ее денег.

У доктора Фелла едва не съехало с носа пенсне, и он с присвистом выдохнул. А затем попросил:

– Повторите, пожалуйста.

– Это правда! Об этом все говорили в наших кругах в Южной Африке, и сэр Гайлс Гэй тотчас же начал подтрунивать из-за этого над Родом (разумеется, беззлобно), когда мы приехали к нему в гости, так что эта версия распространилась весьма широко и в весьма искаженном виде. Рода это сильно задевало, хотя он просто никогда не говорил об этом и даже не трудился опровергать. Однако, мне кажется, некоторые, и даже в нашем узком кругу, в это верили.

– А она была богата?

– Во всяком случае, отнюдь не бедна. Так мне кажется.

– Откуда средства?

– От ее родителей, мы считали, хотя обычно фермы в каменистом вельде не приносят дохода… но потом был еще ее портновский бизнес, должно быть весьма прибыльный. У нее был потрясающий вкус в одежде, не стоит сбрасывать это со счетов.

– Но почему вас так интересуют именно эти сплетни? – спросил Кент.

– Да потому, что это самый что ни на есть мотив для убийства вашего кузена Рода, – простонал доктор Фелл. – О господи, какой же я был простофиля! Какой непостижимый идиот! И ведь не было ни малейшего намека… – Он прижал к вискам стиснутые кулаки. – Понимаете, первое убийство из числа тех, которые никак не вписываются ни в одну логическую схему. В нем не было понятного смысла, в нем не было даже понятного безумия. Но Родни, женившийся на женщине из-за денег, – вот это убийственно рациональное объяснение.

– Как это? Если вам что-то известно… – поторапливала Франсин, ее бледная кожа порозовела от вина, она стала более раскованной, и Кенту показалось, что он еще никогда не видел ее такой красивой, – если вам что-то известно или вы о чем-то догадываетесь, может быть, скажете нам? Это не простое любопытство. Это чтобы изгнать бесов.

– Да, требование справедливое, – подхватил Кент.

Прошло немного времени, прежде чем доктор Фелл ответил.

– Нет! – проревел он. – Нет, клянусь храмом Элевсина! И есть одна важная причина, почему я не сделаю этого. Мне кажется (заметьте, я сказал «кажется»), я знаю всего лишь половину дела; если повезет, я, возможно, сумею выяснить вторую половину. Но сохраняется немалая вероятность, на которой я балансирую в данный момент, что объяснение будет диаметрально противоположным – именно по этой причине я не решился выложить все даже Хэдли. А у него имеется кое-какая свежая информация. Не хочу возбуждать в вас надежду и усыплять вашу бдительность на случай…

– Элевсин, – повторил Кент, когда доктор Фелл умолк на середине предложения. – Если бы здесь был Рейберн, с его кладезем никчемных историй, он бы сейчас все нам разъяснил. Разве элевсинские мистерии не посвящались схождению Персефоны в подземный мир и ее возвращению обратно на белый свет? Система вознаграждений и наказаний? – И он прибавил: – Чтобы «не будить мертвеца».

Доктор Фелл хмыкнул.

– «Богиня ждет бесстрастно, под блеклою листвой…» Любопытная штука с Суинберном: чем унылее поэт, тем с бо`льшим наслаждением его цитируешь: «И смертных манит властно, бессмертною рукой…»[19]

– Кто манит? – удивилась Франсин, обладавшая практическим складом ума. – О чем вы вообще, черт побери, толкуете?

– Да, лучше на этом закончить. Однако же характер миссис Кент завораживает меня тем сильнее, чем больше я узнаю. Если бы мы только увиделись с ней, если бы только узнали после гибели Родни Кента то, что знаем сейчас, мы могли бы предотвратить смерть миссис Кент. – Доктор Фелл мрачно задумался. – Или не могли бы? Не знаю. Сомневаюсь.

– Вы полагаете, что все еще… существует опасность?

– Опасности нет, – заверил доктор Фелл, – если вы будете запирать на ночь двери. Простите, наверное, вам кажется, что утешитель из меня так себе, однако же мы обязаны предусмотреть все вероятности. Не может ли кто-то из вас мне помочь? Наверняка у вас имеются какие-то соображения. Где бы вы стали искать?

Кент вспомнил о своей стопке заметок.

– Моя беда в том, – отозвался он печально, – что даже теперь я не могу взглянуть на это дело с точки зрения нормального человека. Все, о чем я думаю, как бы я подал эту историю, если бы писал книгу. Наверное, это навязчивая идея всех сочинителей. И я скажу, что с точки зрения законов беллетристики существует только одно вероятное решение и только один вероятный убийца! Однако сейчас речь не о художественном произведении – тут все по-настоящему. И все же…

Доктор Фелл поглядел на него с интересом.

– Знаю, – виновато произнес он. – Я тоже думал об этом.

– Думали о чем?

Доктор Фелл принялся вынимать из нагрудного кармана пиджака бесконечные кипы старых бумажек и конвертов (их хватило бы, чтобы заполнить мусорную корзину), пока не обнаружил среди них огрызок карандаша. На одной сравнительно чистой бумажке он написал пару слов. Затем перевернул листок и толкнул его по столу к Кенту.

– Напишите, – предложил он, – имя той личности, которая приходит вам на ум в качестве убийцы. Ага, вот так, благодарю вас. А теперь, мисс Форбс, возьмите листок и прочтите то, что написано на обеих сторонах.

Франсин во все глаза уставилась на бумажку.

– Но вы оба написали одно и то же имя!

– Естественно, – мрачно согласился доктор Фелл. – Кеннет Хардвик, управляющий отелем «Королевский багрянец».

Глава двенадцатая

Вне подозрений?

Франсин, похоже, не могла понять, шутят они или же хмурое лицо доктора Фелла действительно отражает всю серьезность положения.

– Но вы ведь на самом деле так не считаете? Или это просто очередная нелепая шуточка Криса… Тот приятный спокойный мужчина?

– А вы действительно бросите на него тень, если будете так о нем отзываться, – проворчал доктор Фелл. – Давайте послушаем, что имеется против управляющего.

– Начнем с ключей, – предложил Кент. – Кто-то ведь вошел в ту кладовку с бельем и забрал пятнадцать банных полотенец и одно для лица. Следовательно, кому-то пришлось для этого отпереть кладовку – если только горничная не забыла запереть ее накануне. Следов взлома нет, значит, получается, дверь открыли ключом. Однако с учетом этой новой системы замков – и здесь я цитирую самого Хардвика – человеку со стороны невозможно открыть даже каморку с бельем. Теперь я вспомнил, он так и сказал: «каморку с постельным бельем». С другой стороны, снова цитируя его, только он один может отпереть любую дверь во всем здании. Это самый короткий и простой довод, с которого можно начать.

– Отлично, – похвалил доктор Фелл. – Продолжайте.

– Далее следует вопрос маскарадного костюма. Для Хардвика не существует лучшего способа замаскироваться, чем надеть униформу кого-нибудь из собственных служащих. Примерно как в истории о коридорном, которую он нам рассказал: тот облачался в пижаму и прикидывался постояльцем. Если бы Хардвика встретил кто-нибудь из настоящих постояльцев, то не узнал бы его, даже мельком взглянув на его лицо, – униформа имеет свойство обезличивать. Более того, Хардвик должен был понимать, что его вряд ли заметит и кто-то из служащих: после половины двенадцатого наверх поднимаются только коридорные, а при таких огромных расстояниях он без труда спрятался бы, заметив приближение одного из них. И в качестве двух дополнений могу обратить ваше внимание, что его апартаменты расположены на седьмом этаже, а еще у него имеется доступ к любой приглянувшейся ему униформе. Вы знаете, что таинственный костюм не был обнаружен. Однако, если это настоящая форма, принадлежавшая отелю, с чего бы она вдруг обнаружилась?

– Крис, звучит чертовски убедительно, – признала Франсин. – И ты считаешь, это правда?

Он задумался.

– Не знаю. Я лишь рассказываю, как это должно было развиваться в детективе. Но загвоздка тут в следующем: наличие алиби.

– Часы! – воскликнул доктор Фелл, присвистнув от нескрываемого удовольствия.

– Да. Вы имеете в виду дюжину настенных часов в отеле, которые регулируются одним пультом, и это наша первая ласточка. Помню, у нас в школе была подобная система настройки часов. И в один прекрасный день все в классе заходились от восторга, когда часы на стене вдруг спятили: стрелки начали бегать по кругу, указывая на все цифры по очереди, словно в пантомиме. А случилось так – о чем нам с кислой миной сообщил учитель, – что все часы в здании остановились и их устанавливали заново с пульта, расположенного в кабинете директора.

– Теперь вы видите, насколько это прекрасное устройство. Предположим, убийце необходимы пятнадцать минут, чтобы обеспечить собственное алиби, и эта личность имеет доступ к пульту управления. Так вот, он подходит к какому-нибудь простачку, который позже клятвенно подтвердит его присутствие; он разговаривает с этим простачком, скажем, между 23:55 и 00:10, а потом отпускает свидетеля. Затем он отправляется к пульту управления, переводит стрелки главных часов обратно на 23:55 и таким образом переставляет все часы в здании. Потом отправляется на место преступления. Он даже может позволить себе, чтобы его заметили. После чего возвращается в свой кабинет и переставляет все часы обратно. Убийца создал для себя запас времени от десяти до пятнадцати минут, а тот простодушный свидетель потом клятвенно подтвердит его алиби на момент совершения убийства. Самое великолепное здесь то, что он вовсе не рискует быть пойманным и никто не заметит неполадок с часами: не важно кто и не важно, на какие часы посмотрит – они будут показывать одно и то же время. А в чьем ведении находятся главные часы в отеле «Королевский багрянец»? Ставлю пятерку на то, что это управляющий. У Хардвика, как вы заметили, имеется алиби как раз на нужные минуты.

Он умолк, несколько растерянный, и с вызывающим видом допил бренди.

– Вот это в самом деле здорово, – одобрила Франсин. – И настолько чудовищно изощренно, что я не в силах поверить ни слову.

– Боюсь, именно таким и будет общее впечатление, – просиял доктор Фелл. – Хотя мне самому идея очень нравится. И некоторые вопросы могли бы возникнуть, только если бы кто-то из постояльцев отеля случайно бросил взгляд на часы в тот момент, когда их стрелки внезапно перепрыгнули на пятнадцать минут в одну или в другую сторону.

– Это в полночь-то? Сколько народу в это время бродит по коридорам? Но я признаю, – сказал Кент, ссутулившись, – что тут необходимо прояснить еще много моментов. – (Седой дружелюбный Хардвик возник перед его мысленным взором.) – Где же мотив? Если только управляющий не выходец из темного прошлого Дженни, – похоже, вы считаете, что оно у нее именно такое. Какая причина стоит за всеми этими фокусами с туфлями и надписью «покойница» на табличке? Зачем уже проникнувшему в номер убийце понадобилось забирать ключ Дженни и совать его в замок снаружи…

– Гм… да. Я же говорил, что это самый загадочный момент.

– …и последнее, хотя по хронологии это первое: зачем было надевать ту же самую униформу в доме Гэя в Суссексе? Любое объяснение этого дела, как вы заметили сегодня утром, здорово спотыкается об это первое появление униформы в сельском доме в два часа ночи. Если только…

– Задержитесь на этом моменте! – потребовал доктор Фелл. – У вас отлично получается. Именно здесь я отчаянно нуждаюсь в помощи. Так зачем же?

– Униформа имеет символическое значение?

– Хм… ну ладно. Допустим.

– Мне кажется, я поняла! – воскликнула Франсин, опуская сигарету и переводя тревожный взгляд на лампу. – А Хардвик знал, что Дэн заказал номера для всех нас в «Королевском багрянце»?

– Да, естественно. Дэн заказал номера заранее, еще до того, как кто-то из нас выехал из Южной Африки.

– Убийцу, – сообщила она им, – видели в Нортфилде в униформе, потому что он хотел, чтобы его увидели. В этом вся причина! Он хотел привлечь внимание к этой униформе. Если бы его не заметил пьянчуга, спавший на диване, он показался бы кому-нибудь еще. Представьте себе, как он вышагивает по коридору, словно… словно в свете огней рампы, понимаете? Все было просто. Он тряхнул пьяницу за плечо, а затем позволил ему подметить все самое очевидное. Однако это должно означать – нет, Крис, не смей ничего говорить! – это должно означать, что он готовил все умы к своему следующему выходу, когда заявился убивать Дженни; готовил наши умы, чтобы мы увидели… но что там можно разглядеть, кроме сюртука и пары брюк? – Она умолкла. – Боюсь, это все, на что я способна.

Доктор Фелл глядел на нее, как-то странно хмурясь.

– Я бы не удивился, – прокомментировал он, – если бы последнее замечание оказалось ближе к истине, чем все, что мы слышали до сих пор.

– И это значит? – уточнил Кент.

– Это значит, что мы с Хэдли пытаемся разработать план кампании. Завтра мы отправляемся обратно в Нортфилд, и мы… гм… ладно, и мы собираемся просить всех вас поехать туда вместе с нами. Прежде всего, меня интересует дом сэра Гайлса Гэя. Второе, я хочу навестить в тюрьме мистера Ричи Беллоуза, главным образом, чтобы выяснить, что же именно он должен был увидеть.

– Должен был увидеть?

– Да. Разве это не очевидно? – спросил доктор Фелл, широко открывая глаза. – Мне кажется, мисс Форбс, в одном утверждении вы совершенно правы. Нужен был свидетель, который увидит, как наша фигура в униформе движется по коридору. Как вам предположение, что выбор пал на Ричи Беллоуза не случайно?

– Погодите, – запротестовал Кент, – я что-то не поспеваю за вами. Что значит «не случайно»? Убийца же не мог знать, что деревенский выпивоха так кстати забредет в дом именно в ночь убийства.

– О, еще как мог, – возразил доктор Фелл, – если деревенского выпивоху позвали намеренно.

Несколько секунд он усиленно сопел, прикрыв глаза, а затем продолжил несколько отстраненным тоном:

– Очень хорошо, я вам дам подсказку, посмотрим, что вы сможете из нее вывести. По моему мнению, недостаточно внимания было уделено первому убийству. Прежде всего ответьте на вопрос: кто-нибудь из вашей компании был знаком с Беллоузом до того, как он оказался в доме той ночью?

– Нет, на самом деле нельзя сказать, что мы были с ним знакомы, – ответила Франсин. – Наш гостеприимный хозяин однажды вечером пригласил его в первую неделю нашего пребывания в качестве фокусника, чтобы он продемонстрировал нам свои способности. Перед ним раскладывали колоду карт, а он потом называл по очереди все карты в том порядке, в каком увидел их. На столе перемешивали несколько дюжин предметов, и он после секундного взгляда на них восстанавливал прежний порядок – все в таком роде. Высокий такой, с глубоко посаженными глазами, очень приятная речь. Но с нами он разговаривал постольку-поскольку. А потом наш хозяин увел его в кухню и отправил домой, накачав виски. Мне кажется, со стороны сэра Гайлса это было довольно гнусно, ведь когда-то его дом принадлежал Беллоузам, как вы знаете. Именно поэтому, когда Род погиб, мы первым делом подумали…

Доктор Фелл покачал головой: его так и распирало от желания выложить свои доводы.

– А теперь обратите внимание на следующие подсказки! Я сегодня утром указывал Хэдли на важную роль Беллоуза в этом деле. Понимаете, его появление именно в ту ночь, когда совершилось жесточайшее убийство, оказалось слишком уж случайным. Сам он, несомненно, был мертвецки пьян и не способен ни на какие злодеяния. Его присутствие там могло быть простым совпадением, некой болезненной потугой на совпадение, вот только определенные факты опровергают это.

Первое (вы же помните), когда его обнаружили на диване в два часа ночи, у него в кармане оказался ключ от дома. Значит, либо кто-то дал ему ключ, либо же это его собственный старый ключ, но в любом случае из этого следует, что, покидая свое нынешнее жилище в самом начале того вечера, он намеревался отправиться в свой старый дом – и намеревался еще до того, как напился! Он же не голубь, которого влечет в родное гнездо неодолимый инстинкт.

Второе, он завершил свой вечер в пабе, наперекор сложившейся традиции выпив виски и прихватив с собой еще пинту. Не знаю, знакомы ли вы с обычаями деревенских пабов. Я, к моей радости, знаком. Пьют там пиво, потому что крепкие напитки слишком дороги. Виски же – просто роскошь, и держат его для каких-нибудь редких и неожиданных случаев. Беллоуз, как нам известно, почти всегда на мели, и обычно он пьет пиво, однако же в тот раз, когда у него в кармане лежал ключ от старого дома, он заказал виски. Похоже, что кто-то подкинул ему деньжат. Но с чего бы?

Третье, как вы помните, отпечатки пальцев Беллоуза действительно были найдены в комнате, где убили Родни Кента, – и это явно свидетельствует против него, – хотя Беллоуз решительно отрицает, что когда-либо заходил в эту комнату. Он по меньшей мере должен был заглянуть туда, поскольку отпечатки обнаружены вокруг выключателя. Вот только он этого не помнит.

Предположим, Беллоуза позвали или пригласили прийти в дом к определенному часу. Но для чего? Точно не для того, чтобы сделать из него козла отпущения. Если бы это было так, все обставили бы более правдоподобно. Кочерга, вместо того чтобы таинственным образом исчезнуть из дома, обнаружилась бы у него в руке. На нем были бы следы крови, а отпечатки пальцев оказались бы в куда более значимых местах, чем просто выключатель. Более того, настоящий убийца должен был знать – стоп, а задумался ли он об этом? – что у Беллоуза почти парализована левая рука и потому он не в состоянии задушить Родни Кента двумя руками, как это произошло.

Однако чем дальше я обдумывал все это, тем больше убеждался, что Беллоуза туда заманили. Если вкратце, он должен был стать свидетелем, и он им стал. Далеко не трезвым свидетелем – и он им стал. Нелюбопытным свидетелем – и он им стал. Свидетелем с фотографической памятью – и он им стал. Идеальным свидетелем умелого и жуткого удушения, заподозрить в котором должны были другого человека – а вот таким свидетелем он, увы, не стал. Он был слишком пьян. Что он мог бы увидеть, заглянув в комнату, где погиб Родни Кент? Иными словами, что лежит прямо на поверхности этого первого преступления, куда более зловещего, чем второе? Беллоуз увидел часть того, что должен был увидеть. Но было ли там что-то еще? Архонты Афин! Хотел бы я знать! И мы поедем в Суссекс, чтобы выяснить это.

Завершив речь этими несколько диковатыми восклицаниями, доктор Фелл вынул большой пестрый платок в красных тонах и утер им лоб, поглядывая на своих собеседников из-под складок ткани. Затем прибавил:

– Надеюсь, вы уловили суть моих рассуждений?

– Но если кто-то пригласил или заманил Беллоуза в старый дом, – пробормотал Кент, – то он и должен быть убийцей. Следовательно, Беллоуз должен знать, кто преступник?

Доктор Фелл убрал платок.

– Если бы все было вот так просто. Но боюсь, это не так. Беллоуз, понимаете ли, вряд ли принял бы плату за молчание, когда сам он оказался в опасности. Думаю, он об этом даже не подозревает, а если подозревает, то и хорошо, что он сидит в тюрьме, где ему ничто не угрожает. И как вы понимаете, я собираюсь выяснить, что именно он должен был увидеть в ночь на четырнадцатое января. Я намерен покопаться в подсознании, а копаясь в подсознании, как уверяет нас новейшая наука, неизбежно оживляешь кошмары. Не пропустить ли нам еще по глоточку бренди напоследок?

Их такси неспешно катило по Пикадилли, и цепи на колесах слабо позвякивали. Доктор Фелл, сделавшийся необычайно молчаливым, уже распрощался и ушел, и Кент велел водителю свернуть там, где он сочтет нужным. В салоне автомобиля было вполне тепло и оттого уютно. Внутрь заглядывали бледные фонари, улицу развезло от слякоти, но машина вскоре свернула под высокие сумрачные своды Гайд-парка, и за окном потянулись запорошенные лужайки и голые деревья под снежными шапками. Франсин, меховой кокон, увенчанный пушистым облачком светлых волос, прислонилась к плечу Криса, глядя прямо перед собой. Только он опустил руку на ее прохладные пальцы, как она заговорила:

– Крис, знаешь, кого он подозревает?

– Кого… – На мгновение Кент был сбит с толку – настолько неуместно это прозвучало в такой момент. Хотя она сжала его руку, но лица к нему не повернула. – Не знаю, – честно ответил он. – Харви Рейберн, похоже, сошел с дистанции, а мое многоступенчатое обвинение против Хардвика, вынужден признать, было чистой фантазией. Больше мне никто на ум не приходит.

– Он подозревает Мелитту Рипер.

Это было настолько неожиданно и оглушительно, что он выпустил ее руку. До сих пор он видел только кончик ее носа, но теперь она зашевелилась, разворачиваясь к нему лицом.

– Мели… чепуха!

– Нет, Крис. Я знаю. Я чувствую такие вещи. – Она говорила с горячечным напором. – Вот подумай минутку, и сам поймешь. Помнишь? Я там болтала, рассуждая вслух о причинах, по которым кому-то понадобилась униформа. Я сама едва понимала, что несу, однако я видела его глаза. Я сказала: «Но что там можно разглядеть, кроме сюртука и пары брюк?» Пара брюк, Крис, это же было похоже на какую-то случайную оговорку. И он не стал заострять на этом внимание. Он просто сказал, что это ближе к истине, чем все остальное. У меня прямо мурашки побежали, потому что я поняла. Почему убийца каждый раз прилагал столько стараний, чтобы у всех в голове запечатлелся образ мужчины – мужчины в исключительно мужской униформе? Ты понимаешь? Потому что это женщина!

Он поглядел на бледное личико над мехами с большими карими глазами под чуть подрагивавшими веками удлиненных глаз. В свете фар тени деревьев так же подрагивали от движения, и колеса, кажется, громко стучали.

– Но это предположение даже безумнее любых моих! Ты же не веришь в это, правда?

– Нет, скорее всего, не верю, однако же…

– Однако – что?

– Крис, я вела себя как фурия. Наверное, отныне и впредь я буду делиться с тобой всеми мыслями, какие приходят мне в голову, потому что мне самой хочется, – просто этих мыслей у меня столько! – Ее речь казалась довольно бессвязной из-за напряжения последних недель, но говорила она спокойным голосом, время от времени поднимая на Криса глаза. – Допустим, это сам Дэн спутался с Дженни? Такое вполне вероятно, ты же понимаешь, они жили под одной крышей, и Дженни такая, какая была. Не говоря уже о том, что Дэн без пяти минут миллионер. Ты же заметил, как странно вел себя Дэн днем, когда мы заговорили об истинной сущности Дженни, а? И разве тебя не удивило, как Мелитта кинулась защищать Дженни и говорила «что за чушь, мои дорогие, ничего за этим такого нет» и вообще была на себя не похожа? Если Дэн тот мужчина, который замешан в дело, тот самый, от которого Дженни получала все свои чеки…

Кент ощутил холодок, хотя и совершенно не проникся ее идеей.

– Нет, старушка, по моему мнению, это все равно какие-то бредни. Мелитта – точно нет. С чего бы вдруг она?

– Вот ты говоришь, я помешана на экономике. Но ты же знаешь, как Мелитта относится к деньгам.

– Вопрос, как во все это замешан Род?

– Дженни сидела на шее у Дэна, а Род, предположительно, сидел на шее у Дженни…

– Иди сюда, – произнес он, привлекая ее к себе. – И забудь обо всей этой ерунде. Если будем продолжать в таком духе, не останется никого, кому бы мы могли по-настоящему доверять. Нельзя жить с ощущением, что вокруг тебя одни чудовища. Почему тогда убийца не сам Дэн? Почему не я? Почему не ты?

– Почему? – переспросила она, теребя пуговицу его пальто. Меховой кокон зашевелился, такси слегка встряхнуло, когда оно свернуло в самую темную аллею парка. – Интересно, – добавила она едва слышно, – что именно расскажет этот тип Беллоуз?

Глава тринадцатая

Добро пожаловать в «Четыре двери»

– Могу повторить только то, – отвечал Ричи Беллоуз, – что уже говорил. Сожалею, что я пошел туда, однако не вижу, какой такой вред я причинил.

Он поудобнее устроился на тюремной койке и поглядел на своих гостей с выражением сдержанного скептицизма на лице, которое не портила даже щетина. Он был редкий человек в своем роде, джентльмен, и тем удивительнее было видеть его в тюрьме Суссекса. Рослый, с темными волосами с широким пробором, с заметно ввалившимися после двух недель вынужденной трезвости глазами. Серая рубашка была расстегнута у ворота, на коричневых подтяжках не хватало одной пуговицы, отчего он то и дело подергивал плечом.

В Суссекс они выехали рано утром первого февраля, Кристофер Кент сопровождал доктора Фелла с Хэдли, тогда как остальная компания собиралась последовать за ними на скоростном поезде. А они втроем неспешно тронулись от платформы Чаринг-Кросс в четверть десятого утра и покатили по цепочке тоннелей, из-за чего казалось, что холмы Кента отгораживают Лондон словно стеной. Равнины, остававшиеся позади, были покрыты снегами. Доктор Фелл с головой ушел в огромную стопку записей, методично переходя от одного маленького листка к другому, так что Хэдли оставил все попытки разговорить его и с печальным видом принялся разгадывать кроссворд. В Тонбридже они сделали пересадку, а на ближайшей к Нортфилду станции, Иглмор, их уже ждала полицейская машина.

Нортфилд, весьма живописная в летнюю пору деревушка, и теперь в полной мере подтверждал свою репутацию, словно сойдя с рождественской открытки. Громадные стены живой изгороди из тиса перед церковью и тисовые арки над кладбищенскими воротами были припорошены снегом. Общинные земли, прихваченные морозом, спускались вниз, к пабу «Олень и перчатка», словно заманивая туда всех обитателей деревни; перед пабом выстроились невысокие домики, обшитые выбеленными досками или же с торчавшими наружу линялыми фахверковыми каркасами, которые кажутся занозистыми на ощупь. Гости, побывав внутри нескольких таких домов, поняли, что никогда в жизни им не приходилось видеть столько дубовых балок: они нависали и толпились, к вящей радости хозяев, однако Кент решил, что жить в окружении такого количества темных балок все равно что жить внутри зебры.

Они не поехали в «Четыре двери», дом сэра Гайлса, потому что сам Гэй еще не прибыл. Продегустировав (по настоянию доктора Фелла) местное пиво в «Олене и перчатке» и сочтя его недурным, они пешком прогулялись до местного полицейского участка по дороге, ведущей в Портинг. Полицейский участок располагался в двух перестроенных, прилегающих друг к другу домах, а в качестве домовладельца здесь выступал инспектор Таннер. Доктор Фелл – пара стопок его заметок успела искупаться в пиве – твердо вознамерился допросить Беллоуза. После долгой процедуры отпирания подвальных дверей они застали Беллоуза благоразумно учтивым, пусть апатичным и скептически настроенным.

– Слушайте, я буду откровенен, – произнес доктор Фелл, приступая к делу с прямотой, болезненно уязвившей Хэдли. – Мы приехали сюда, поскольку не считаем, что вы выложили всю правду о событиях ночи на четырнадцатое января.

– Прошу прощения, – проговорил Беллоуз. – Но я уже сообщал это сотню раз. Я – не – уби…

– На этом стоп! – потребовал доктор Фелл, и его лицо раскраснелось сильнее. – Вопрос не в том, что вы делали, вопрос в том, почему вы это делали. Отвечайте быстро! Кто-нибудь предлагал вам в тот вечер отправиться в «Четыре двери»?

До того Беллоуз читал замусоленный журнал «Дикий Запад». Теперь он положил его на пол рядом с койкой и, позабыв о своей апатии, уставился на доктора (Кент мог бы в этом поклясться) с неподдельным изумлением.

– Нет, – ответил он.

– И вы сейчас в этом твердо уверены?

– Я в этом уверен. К чему все это? С чего бы… нет, с чего бы кому-то приглашать меня туда? С чего бы кому-то вообще приглашать меня куда-либо? – прибавил он с горечью, опасно смахивавшей на жалость к себе.

– Вы по-прежнему утверждаете, что отправились туда по собственному почину, будучи пьяным, хотя до того вовсе не собирались делать ничего подобного?

– Я не знаю, почему я туда пошел. Впрочем, наверное, все же знаю, только поймите меня правильно. В начале вечера я не имел ни малейшего намерения туда идти. Честное слово, у меня нет привычки врываться в чужие дома, и я не могу понять, как такое случилось.

– Но как вы объясните тот факт, что у вас в кармане лежал ключ от дома?

– Ключ? Но я всегда ношу с собой этот ключ, я много лет с ним хожу, – ответил Беллоуз, с негодованием топнув ногой. – Спросите мою хозяйку. Спросите кого угодно. Конечно, я вряд ли имею на это право, но сэр Гайлс знает, что ключ у меня есть…

– Простите, что касаюсь такого момента, но в ту ночь на четырнадцатое число у вас были деньги?

Физиономия его собеседника вытянулась.

– Были.

– Достаточно?

– Вероятно, до вас доходили слухи, – отвечал Беллоуз угрюмо, – что я давал небольшое домашнее представление для развлечения гостей в «Четырех дверях». Когда я уходил, сэр Гайлс сунул мне в карман конвертик. В конверте оказалось больше, чем я заслужил, и – но это только между нами – больше, чем я смел надеяться. Все мы неоднократно слышали разную чепуху о людях слишком гордых, чтобы принимать милостыню. Я не из их числа.

– Тысяча чертей! – выпалил доктор Фелл. Всплеснув руками и хлопнув в ладоши, он принялся было метать словесные громы и молнии, насколько позволяли ему размеры помещения. Однако после короткого протеста Хэдли перешел на тихое бормотание и снова вернулся к изначальной теме с каким-то зловещим оптимизмом.

– Вы готовы подтвердить в суде, что никто не подначивал вас отправиться в тот дом?

– Готов.

– Хм… Ха. Если не возражаете, я бы хотел еще раз пройтись с вами по вашим показаниям. Но для начала общий вопрос: вы достаточно хорошо знаете сэра Гайлса Гэя?

– Я с ним знаком. И за прошедший год бывал в доме раза два или три.

– Когда вы приходили туда развлекать гостей, полагаю, вы увидели всех их?

Беллоуз нахмурился.

– Да, меня представили всем гостям, как мне кажется. Я не особенно много разговаривал с ними, старался избегать их вопросов, за исключением мистера Рипера. Вот он мне понравился, – проговорил Беллоуз, мысленно всматриваясь в прошлое. – Такой тип людей мне симпатичен. Он меня спросил, не хочу ли я начать все с нуля в Южной Африке, и, как мне показалось, говорил вполне серьезно.

– Вы и с мистером Родни Кентом познакомились, который позже…

– Это как раз странный момент. Полагаю, он должен был там быть, ведь он входил в число гостей, и, видит бог, у меня имеются все причины помнить. Однако я не помню, чтобы вообще видел его.

– После того вам доводилось встречать кого-нибудь из них?

– Встречать – да, но не говорить. После того представления как-то вечером мистер Рипер заглянул в паб, однако он сидел в отдельном кабинете, а я – в общем зале. И мне не хватило… не хватило духу подойти и пожелать ему доброго вечера. Потом еще один из их компании заходил в паб вечером накануне происшествия, но это было в самом начале вечера.

– И кто же это был?

– Кажется, его фамилия Рейберн. Однако он зашел лишь заказать полдюжины бутылок шерри и задержался всего на пару минут.

Доктор Фелл сделал очередную запись. Хэдли уже трудно было усидеть на месте, а Беллоуз, которому долгое воздержание явно не пошло на пользу, начал подергиваться.

– Теперь коснемся означенной ночи на четырнадцатое января, – пророкотал доктор. – Начнем с момента, когда вы находились в пабе «Олень и перчатка». Отчего вы перешли вдруг на виски да еще и взяли с собой бутылку?

– О, понятия не имею. Да отчего вдруг делаешь подобные вещи? Мне пришла такая мысль, и я ее воплотил.

– Да, понимаю, – признал доктор Фелл. – Идея была в том, чтобы отправиться на ту прогалину, которая называется Веселой Порослью, и распить бутылку там?

– Именно так. Если бы я принес бутылку домой, миссис Уизерсон начала бы читать мне мораль, по своему обыкновению. Вечно она меня дожидается. Надеюсь, это вам чем-то поможет, – проговорил Беллоуз сквозь стиснутые зубы.

– Насколько сильно вы были пьяны? – вкрадчиво поинтересовался доктор Фелл.

– Я был… в хлам. Здорово набрался.

– А у вас вообще крепкая голова?

– Нет.

– Насколько я понимаю, в Веселую Поросль вы направились после закрытия паба, в десять вечера? Хм… да. Вы присели на железную скамью в этой самой роще и принялись за виски. Да-да, я знаю, вы давали показания, но вы просто расскажите мне обо всем, что приходит на память в этой связи.

– Мне больше ничего не приходит, – буркнул Беллоуз, и лицо его совсем потускнело. – К тому времени все в голове уже смешалось и подернулось туманом, но именно этого я и добивался. У меня было смутное чувство, что в какой-то момент со мной кто-то заговорил, но не принимайте это слишком всерьез, – вероятнее всего, это я сам разговаривал вслух. Читал стихи или что-нибудь в этом роде. Простите, но это все. Следующее, что помню: я сижу на совершенно иной поверхности, которая оказалась кожаным диваном, и в совершенно ином месте, которое оказалось коридором верхнего этажа в «Четырех дверях». Дальнейшее вам известно. Я подумал, что это место ничем не хуже других, поэтому я просто прилег на диван.

– Можете сказать, в котором часу это было, хотя бы приблизительно?

– Нет.

– В заявлении, сделанном для полиции – где же оно? – вы утверждаете: «Подозреваю, что заснул я не сразу. Пока я лежал там…» и так далее, вплоть до появления фигуры в униформе. Вы уверены, что заснули не сразу?

– Нет, не уверен.

– Я всего лишь пытаюсь установить следующее, – настаивал доктор Фелл, не желая отступаться, и это было настолько на него не похоже, что Хэдли встревожился. Из-за сиплого дыхания казалось, что доктор Фелл говорит с особенным нажимом. – Находились ли вы в сознании в промежуток времени между двумя моментами: когда легли на диван и когда увидели фигуру?

– Да не знаю я, – простонал Беллоуз, массируя тыльную сторону ладони. – Неужели вы думаете, я сам не прокручивал этот момент в голове сотни раз? Мне кажется, промежуток какой-то был, да. Это как-то связано со светом, лунным светом. Но я не уверен, как именно. – Он умолк. – А вы, случаем, не адвокат?

В рассуждениях доктора Фелла совершенно точно проскакивали соответствующие интонации, хотя в любое другое время он с жаром открестился бы от подобного предположения.

– Значит, вы бы назвали свое состояние полузабытьем?

– Да, это если вежливо.

– Пока вы там лежали, не помните никаких звуков, никакого движения, чего-нибудь в этом роде?

– Нет.

– Но что именно вас разбудило? Вы ведь понимаете, к чему я клоню. Ведь что-то же заставило вас открыть глаза, каким-то образом вас расшевелило?

– Полагаю, так и есть, – с сомнением признал его собеседник. – У меня сохранилось смутное ощущение, что это, возможно, был какой-то разговор, может, шепот. Но это и все, что могу припомнить.

– Послушайте меня. Я хочу еще раз зачитать отрывок из ваших показаний: «Я бы описал его как мужчину среднего роста и телосложения, в униформе, какую носят служащие больших отелей, вроде „Королевского багрянца“ или „Королевского пурпура“. Такая темно-синяя униформа, длинный сюртук и пуговицы, то ли серебряные, то ли медные, насчет цвета в лунном свете я не уверен. Кажется, на обшлагах была полоска, темно-красная. И у него в руках было что-то вроде подноса, и поначалу он стоял на углу коридора и не двигался.

Вопрос: Можете описать его лицо?

Ответ: Лица я не разглядел, потому что там, где должны быть глаза, лежала густая тень или вообще зияла какая-то черная дыра».

Доктор Фелл отложил листок. В освещенном фонарями неспящем городе, в отеле, устланном мягким ковром, подобная фигура казалась просто фантастической. Но здесь, в уединенной сельской местности, она начала обретать какой-то совершенно иной оттенок. Кента, который до сих пор не слишком сосредоточивался на этом описании лица, охватило чувство, весьма похожее на то, что он испытал, впервые увидев тело Дженни.

– Вам есть что добавить к этому, мистер Беллоуз?

– Нет. Извините меня.

– Вы бы узнали это лицо, если бы увидели его снова?

– Нет, не уверен. Лицо вроде было какое-то распухшее или казалось таким из-за тени или чего-то еще. Боже, – воскликнул Беллоуз, и, ко всеобщему сильному смущению, ему на глаза навернулись слезы обиды или же жалости к себе, – да за кого вы меня принимаете? Я был попросту не в состоянии рассмотреть его. Если бы не моя так называемая фотографическая память, я, скорее всего, вообще ничего бы не увидел, и не исключено, что мой объектив давно уже не в фокусе.

– На этом стоп! – потребовал доктор Фелл, встревожившись. Он неистово засопел. – Вы здесь упоминаете «синюю комнату». Это там был убит мистер Кент?

– Так мне сказали.

– И вы туда не входили?

Беллоуз совсем поник:

– Я знаю о тех отпечатках пальцев или мнимых отпечатках пальцев. Однако, несмотря на них, я все равно сомневаюсь, что заходил туда, даже будучи в стельку пьяным. Я с самого детства недолюбливаю эту комнату. В ней, видите ли, жил мой дед, именно по этой причине там такая старомодная мебель, которую я продал вместе с домом; так вот, когда я был маленьким, мой отец, если я баловался, пугал меня дедом, превратив его в какого-то сказочного людоеда.

– И один последний момент, мистер Беллоуз. Вы запомнили тот поднос или блюдо?

– Помню, что видел его.

Доктор Фелл подался вперед:

– На нем что-нибудь было?

– На нем?

– На нем что-нибудь несли? Думайте! Перед вами раскладывают огромное количество мелких предметов, и вы запоминаете все. Это же ваш дар. Используйте его. На том подносе лежало что-нибудь?

Ричи Беллоуз поднял руку и потер лоб, перевел взгляд вниз, на журнал «Дикий Запад», пошаркал ногами, но ничего не произошло.

– Простите, – извинился он в двадцатый раз. – Нет. Там могло что-то быть. Но я не помню.

– Большое вам спасибо, – произнес доктор Фелл обескураженно. – На этом все.

Но даже теперь он не закончил. Когда они уже уходили, он вернулся, чтобы задать узнику еще один вопрос, но о чем бы он ни был, Беллоуз, похоже, ответил отрицательно, и это отчего-то развеселило доктора. Все время, пока длился их разговор, Хэдли хранил молчание и с видимым усилием удерживался от вопросов. Зато когда они поехали обратно в Нортфилд, его прорвало.

– Ладно, – произнес суперинтендант угрюмо. – Давайте-ка послушаем. Я ведь сам раньше задавал вам в точности такой же вопрос. Что лежало на этом блюде? Чья-то голова?

– Да, – отозвался доктор Фелл со всей серьезностью. – Моя. Баранья башка, глупее которой не сыскать. Знаете, до прошлого вечера я вообще не понимал смысла или назначения этого подноса. Он являл собой настоящую проблему, и ведь это так просто. Должно быть, я впадаю в старческий маразм.

– Отлично, – произнес Хэдли. – В смысле, я рад, что вы считаете это простым. Признаюсь, до меня как-то до сих пор не доходит. Однако это не самое главное. Не отвлекайте меня от важной информации, которую я получил из Южной Африки. Вчера вечером вы забрасывали меня нескончаемыми «предположениями», среди которых мелькнула и ваша новая идея, что вечером накануне убийства кто-то пригласил Беллоуза в дом. Что с этой идеей теперь?

Доктор Фелл любезно признался:

– Я отказываюсь от нее в том виде, в каком она была сформулирована. И еще я обращаю ваше внимание…

– Есть и новые предположения?

– А вы разве сами не заметили?

– Как только я услышал всю эту тарабарщину, – резко отозвался Хэдли, – я начал подозревать (да, признаю), что вы, скорее всего, на верном пути. Но мне это по-прежнему не нравится. В один прекрасный день, дружище, вас ждет провал, и это будет всем провалам провал. Зачем вам понадобилось, чтобы наша компания снова похоронила себя в деревне? Если вам хотелось взглянуть на дом, разве обязательно было тащить сюда и их? Когда они в Лондоне, мне хотя бы кажется, что они у меня под присмотром. А вот в Нортфилде такого утешительного ощущения нет.

Несколько мгновений доктор Фелл молчал. Их машина обогнула общинные луга Нортфилда и покатила по гравийной дороге мимо церкви: дорога была припорошена снегом так тонко, словно по ней распылили порошок для снятия отпечатков пальцев. В конце пологого спуска живые изгороди расступались, открывая вид на «Четыре двери» и прилегающие земли. Дом был выстроен в том архитектурном стиле королевы Анны, который производит впечатление массивного и в то же время тесного, как будто архитектор попытался затолкнуть в толстые стены слишком много арочных окон. Кирпичи были какого-то мрачного оттенка; парадная дверь, выкрашенная в белый, как и рамы фасадных окон, была квадратной, повторяя очертания самого тяжеловесного дома, по стенам которого вилась облетевшая глициния. К фасаду прилепился неожиданный здесь маленький садик, с цветочным бордюром и солнечными часами в центре выложенной кирпичом дорожки. Компания из Лондона, очевидно, уже приехала со станции: перед домом разворачивался большой черный седан с багажником на крыше, с которого свисали крепежные веревки. За домом виднелся склон холма, и огромный одинокий вяз вырисовывался на фоне неба. Восточный ветер донес со стороны церкви перезвон часов, отчетливо пробивших полдень.

Они немного полюбовались пейзажем, пока тот самый ветер шуршал кустами и взметал снежную пыль, заставляя танцевать вокруг солнечных часов.

– Вы понимаете, что я имею в виду? – поинтересовался Хэдли.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – ответил доктор Фелл. – Вы поверите мне на слово, если я скажу, что тут нет совершенно никакой опасности?

Дверь открыл сам сэр Гайлс Гэй, не успела их машина остановиться. Он стоял на пороге, слегка ссутулившись, словно на краю бассейна – с таким видом многие хозяева либо встречают гостей, либо прощаются с ними. Он по-прежнему был полон живого интереса, даже улыбался, убрав руки за спину словно в задумчивости. Однако его в высшей степени приличный галстук был помят, и он приветствовал их с некоторой церемонностью.

– Входите, господа. Я все думал, скоро ли вы появитесь. Мы здесь всего час, но даже за столь короткий отрезок времени успели произойти некоторые события. Похоже, такое любопытное действие производит сам деревенский воздух.

Хэдли так и замер на крыльце.

– Нет-нет, – заверил их хозяин, насмешливо сморщившись. – Не то, что вы могли подумать, ничего серьезного. Я имел в виду, деревенский воздух возбуждает чувство юмора. Впрочем, это несколько необычное и искаженное чувство юмора, – он обернулся через плечо на теплую, уютную прихожую, – и не могу сказать, что мне это нравится.

– Что случилось?

Гэй снова поглядел через плечо, однако даже не попытался войти.

– Помните, вчера я рассказывал вам, как мы играли здесь в разного рода комнатные игры, в том числе пришпиливали бумажный хвост к бумажному ослу?

– Да, и что? – поинтересовался доктор Фелл.

– Когда вы спросили, не сможем ли мы все снова сюда приехать, я не знал, хотите ли вы, чтобы мы задержались здесь всего на день или же на несколько. В любом случае я приготовил комнаты для джентльменов, на случай если вы захотите почтить меня своим присутствием. – Он поглядел на доктора Фелла. – Это касается той комнаты, которую я предназначил для вас, доктор. За последние полчаса кто-то решил повеселиться и сделал ослиный хвост, пришпилив его на дверь вашей спальни.

Они переглянулись. Но только никто, похоже, не развеселился.

– Однако это еще не все, – продолжал Гэй, вытягивая шею и осматривая по очереди все углы двери. – Наш юморист пошел дальше. Оставил в весьма неожиданном месте – где кто-нибудь обязательно обнаружил бы в самом скором времени – вот это.

Он вынул руки из-за спины и протянул карточку. Это оказалась групповая фотография восемь на десять дюймов, сделанная одним из тех профессионалов, которые поджидают в засаде в парках аттракционов, а уже потом уговаривают вас выкупить фото. Кент с легкостью узнал это место: луна-парк на окраине Дурбана. Он вспомнил наклонный спуск и лимонадный ларек у окна. Фотография была сделана на верхней широкой площадке одной из высоких горок или желобов, по которым скатываешься в неизведанную темноту. Вся честная компания стояла наверху перед желобом, почти все повернули смеющиеся лица к объективу камеры, хотя Мелитта смотрела с чувством собственного достоинства, а Франсин – с раздражением. Еще кто-то, заслоненный фигурой Дэна, по-видимому, уже сидел на краю спуска и почему-то протестующе махал руками, не желая скатываться.

– А теперь взгляните на обратную сторону, – предложил Гэй, переворачивая фотографию.

Там была нацарапана надпись теми самыми буквами, печатными вперемешку с прописными, которые они уже видели раньше. Небрежная надпись, сделанная красными чернилами. Она гласила:

ЕЩЕ ОДИН УЙДЕТ.

Глава четырнадцатая

Красные чернила

– Очень смешно, правда? – спросил Гэй. – Я чуть со смеху не лопнул, когда увидел. Однако вам лучше войти в дом.

В «Четырех дверях», оснащенных центральным отоплением, было тепло, как и в отеле. Гэй провел их через уютную прихожую в гостиную, где, кроме прочего, еще и горел камин. Хотя дом был с виду массивный, с веерообразными окнами над обрамленными пилястрами дверями, с белыми деревянными карнизами под высокими потолками, Гэю удалось обставить его с истинным комфортом. Других гостей в доме не было видно и слышно. Но Гэй все равно закрыл двустворчатые двери.

– Где вы обнаружили фотографию? – негромко спросил Хэдли.

– А, это еще одна сомнительная шутка, – ответил их хозяин. – Я отправился в ванную умыться. Затем потянулся за полотенцем на сушилке, и фотография выпала из полотенец.

– Когда вы ее нашли?

– Да минут десять назад. Между прочим, один факт я установил. Когда мы приехали сюда в одиннадцать, этого уморительного сюрприза среди полотенец не было. Я, видите ли, держу кухарку и двух горничных. Когда мы приехали, Летти только что закончила с уборкой ванной комнаты и развешивала чистые полотенца. Следовательно…

– Кто об этом знает, кроме вас?

– Только тот юморист, который это устроил. Надеюсь, вы не думаете, что я настолько неосмотрителен, чтобы разболтать о таком Летти. Я и ослиный хвост снял с двери, пока кто-нибудь (как я надеюсь) не заметил. Не знаю, когда его повесили. Я увидел его, выходя из ванной, – похоже, наш шутник одной проделкой не удовлетворился.

– Да. И что это означает, как вы думаете?

– Друг мой, – отвечал Гэй, овладевая собой и глядя Хэдли прямо в глаза, – вы и сами прекрасно понимаете, что`, по моему мнению, это означает. Я люблю хорошее преступление как отвлеченную идею, но мне совершенно не нравятся похороны. Это необходимо прекратить. – Он помялся, затем лицо его переменилось, и он с величайшей серьезностью обратился к Кенту: – Сэр, прошу у вас прощения.

– С готовностью прощаю вас, – отозвался Кент, которому нравился Гэй. – Но за что?

– Я был склонен подозревать именно вас. Э-э-э… вы ведь были с доктором Феллом и суперинтендантом? Между одиннадцатью и двенадцатью часами, я имею в виду?

– Да. Мы провели этот час в полицейском участке. Но почему ваши подозрения пали на меня?

– Ну, если честно, – ответил Гэй с совершенно искренним видом, – потому что ваше появление в отеле вчера показалось мне слишком уж удачным совпадением, чтобы быть случайностью. И еще потому, что ходят упорные слухи, будто вы проявляли немалый интерес к миссис Джозефин Кент…

– Это может подождать, – отрезал Хэдли. Он обернулся к доктору Феллу и протянул ему фотографию. – Значит, вы меня уверяете, что никакой опасности нет? И как ваше утверждение согласуется с этим?

Доктор сунул под мышку свою шляпу с загнутыми полями и прислонил к бедру трость. С озабоченным видом насадив на нос пенсне, он всмотрелся в фотографию.

– Ничего не имею против ослиного хвоста, – сообщил он. – На самом деле мне кажется, что это еще довольно мягко. В некоторых случаях я вполне заслуживаю участи ткача Основы[20]. Впрочем, надо признать, что не на этот раз. С другой стороны, мне совершенно точно не нравится это осложнение. Кто-то боится все сильнее. – Он поглядел на Гэя. – Кому принадлежит эта фотография? Вы когда-нибудь видели ее раньше?

– Да, это моя фотография. Между прочим, я не знаю, известно ли вам о страсти Рипера к фотографированию. Он наприсылал мне целую кучу: его друзья отдыхают у воды, его друзья поднимают бокалы с пивом и так далее.

– Хм… так, значит. Когда вы видели эту фотографию в последний раз?

– Наверное, когда она со всеми остальными лежала у меня в ящике бюро.

– Что важнее, это не простые чернила для письма, – заметил доктор Фелл и поскреб ногтем мизинца толстую и слоистую надпись на обороте фотографии. – Слишком густые. Больше похоже на…

– Чертежная тушь! Вот что это такое, – выпалил Гэй. – Пойдемте-ка со мной.

Он сделался как будто гораздо жестче, чем был накануне; словно заново покрылся слоем твердой глазури, похожей на полировку на надгробии, – весь, даже его улыбка. Сейчас, по-видимому приняв какое-то решение, Гэй провел их через другие двустворчатые двери в конце гостиной, а оттуда – в комнату в глубине дома, приспособленную под кабинет. Окна здесь выходили на садик, выметенный ветром, на ворота в кирпичной стене и на вязы на церковном кладбище. Зато в самом кабинете в камине жизнерадостно пылал огонь. Кабинет был выдержан в традиционном стиле: книжные шкафы и бюсты над ними, – за исключением внутренней лестницы у дальней стены; в целом комната была скорее старомодная, чем старинная. Их хозяин бросил взгляд на внутреннюю лестницу, прежде чем указать на бюро с откинутой крышкой.

– Вот здесь, как вы видите, четыре-пять пузырьков с чертежной тушью. Цвета разные, – указал он. – Я ими редко пользуюсь, почти никогда, однако зимы тянутся медленно, и так случилось, что в одну из зим я увлекся архитектурой. Судя по виду этой надписи, я бы предположил, что перо было это.

Он вынул пробку из пузырька с черной тушью. К пробке с внутренней стороны был приделан кончик широкого пера – обычное дело для пузырьков с чертежной тушью, – чтобы попробовать, прежде чем приступать к работе. Гэй потряс перед ними пробкой. Теперь Кенту совершенно не нравилось выражение его лица.

– Полагаю, вы догадываетесь, куда ведет эта лестница? Верхняя дверь находится рядом с дверью ванной комнаты. И шутнику, этому проныре, достаточно было пробраться сюда, намарать на фотографии надпись, словно ребенку на стене, а потом уйти с нею наверх.

Первый раз Хэдли проявил нерешительность. Очевидно, ему тоже все это не нравилось, и напряжение ощущалось с того момента, как они вошли в дом, однако же он как-то очень странно посматривал на Гэя.

– Вы держите бюро запертым?

– Нет, а с чего бы? В нем нет ничего ценного. Половину времени оно вообще стоит открытым, вот как сейчас.

– Но где хранятся фотографии? – спросил доктор Фелл. – Я, видите ли, проделал долгий путь, чтобы увидеть эти фотографии.

Гэй проворно развернулся к нему:

– Прошу прощения? Вы что проделали?..

– Долгий путь, чтобы увидеть фотографии. Где же они?

Их хозяин потянулся к карману брюк, затем пожал плечами и выдвинул ящик в тумбе с правой стороны бюро.

– Боюсь, награда вас ожидает посредственная, – произнес он насмешливо. – Там не так уж много… Господи Исусе!

Он быстро отдернул руку. То, что сочилось между пальцами, то, что он отодвинул от себя, чтобы не забрызгать одежду, было не кровью. Оно только выглядело как кровь. Однако это была красная тушь. Обступив Гэя, они увидели внутри ящика то, что доктор Фелл описал как багровое месиво. В ящике когда-то хранились фотографии, некоторые, разных форматов, лежали отдельно, другие, очевидно отобранные Гэем, были вклеены в альбомы. Все они были содраны со страниц и разорваны на мелкие клочки, превратившись в подобие пудинга, на который сверху вылили с полпузырька красной чертежной туши.

Доктор Фелл застонал. Сэр Гайлс Гэй – нет. Выставив перед собой руку, чтобы вытереть пальцы носовым платком, он начал браниться. Он произносил ругательства так взвешенно, холодно и властно, что раскрылся для них с совершенно новой стороны и по-новому продемонстрировал свои мраморные зубы. Он сыпал проклятиями на английском, африкаансе и по-кафрски, проклятиями, способными вытрясти душу и из провинившегося мальчишки-посыльного, и из государственного департамента, однако Кент не мог отделаться от ощущения, что слышал в точности такие же интонации на поле для гольфа, когда кто-нибудь запорол шестой подряд легкий удар. Кент видел, как на шее у Гэя вздуваются вены.

– Мне кажется, – продолжил Гэй прежним ровным тоном, – меня можно назвать хорошим хозяином. Я люблю своих гостей. Я получал громадное удовольствие от их общества. Но это… Боже! Это уже чересчур. Тушь до сих пор плещется в ящике. Ее разлили не больше получаса назад. Но где же сейчас мои гости? А я вам скажу! Несомненно, каждый сидит или стоит у себя в комнате. Несомненно, никто никуда не выходил, как и в предыдущих случаях. Кругом тишь да гладь, как-то так.

Доктор Фелл поскреб подбородок.

– Ничего, если я скажу, – заметил он, – что вы большой чудак?

– Покорно благодарю.

– Нет, я серьезно. Когда происходит убийство, причем в вашем собственном доме, вы помогаете, философствуете, делаете много полезного. Это же интеллектуальная загадка. Это вас стимулирует. Но вы тут же слетели с катушек одним плавным движением, стоило кому-то сыграть с вами бессмысленную шутку, из-за которой вам пришлось запачкать руки. Вы запросто выдерживаете вид перерезанного горла, но вам невыносима подножка.

– Убийство я понимаю, – пояснил Гэй, широко раскрывая глаза. – Я не могу понять вот этого.

– Вы не видите тут никакого смысла?

– Ну, об этом не мне судить. Но я желаю знать, что здесь творится. До этого момента «некто» ограничивал свои выходки ночным временем. А теперь этот шутник разгуливает при свете дня и пишет… чековая книжка! – перебил самого себя Гэй.

И он, уже не обращая внимания на бумажное месиво, принялся рыться в ящике. С некоторым облегчением он выудил чековую книжку в кожаной обложке банка «Капитал каунтиз», она по какой-то счастливой случайности нисколько не испачкалась, и он благоговейно положил ее на край бюро. Затем он вытащил небольшой кожаный кошелек, в каких сельские жители носят мелочь, и раскрыл его.

– Здесь что-то не то, – прибавил он уже иным тоном – естественным. – Денег нет.

– Денег? – переспросил Хэдли. – Мне казалось, вы говорили, что не держите в этом бюро ничего ценного.

– Истинная правда, суперинтендант, не держу. В этом кошельке всего только и бывает что немного монет, на случай если придется заплатить за посылку, или дать на чай, или что-то еще. В нем никогда не бывает больше фунта.

– Сколько пропало?

– Двенадцать шиллингов, по-моему, – отвечал Гэй с достоинством. – Как думаете, это еще одна утонченная шутка?

Хэдли глубоко вдохнул и обвел комнату мстительным взглядом, не уступавшим взгляду Гэя. Рукой, обернутой носовым платком, он взял с бюро пузырек туши. Без сомнения, именно из него залили внутренности ящика – он был почти пуст.

– Ага, – проворчал он, – да, я принимаю меры предосторожности в надежде на отпечатки пальцев. Фелл, помнится, однажды в деле Безумного Шляпника ключ к глупой шутке оказался и ключом к убийству. А знаете… – Хэдли умолк и остыл. – Мы все устроим прямо сейчас. Кто-нибудь… вы не могли бы, – он взглянул на Кента, – пройтись по дому и собрать всех? Нет, не трудитесь посылать прислугу, сэр Гайлс, мне нужно, чтобы все слуги сейчас же пришли сюда, так что вызовите их. Мы с них и начнем. Если у вас две горничные, не понимаю, как кто-то мог учинить подобное, оставшись совершенно незамеченным. – И он мрачно прибавил, обращаясь к Кенту: – Да, можете сказать им что пожелаете. Вреда от этого не будет.

Кент поднялся по внутренней лестнице в коридор верхнего этажа. Он шел быстро, потому что не хотел оставлять себе времени на размышления. Дом «Четыре двери», соответствуя плану своей (как бы своей) эпохи, был сильно вытянут, и центральный коридор проходил через все строение. И Кент без труда отыскал троих из четырех искомых объектов: Франсин, Дэн и Мелитта сидели все вместе в некоем подобии кабинета наверху, большие эркерные окна которого нависали над парадным входом. Они собрались у газового камина, и настроение у всех было какое-то раздраженное.

Дэн поздоровался с Кентом брюзгливо.

– Ну и что ты за друг! Вчера вечером улизнул прогуляться с этой девицей, что я очень даже понимаю. Но сегодня утром ты же встал и отправился куда-то с полицией…

И снова все стало как дома.

– Я отправился с полицией, – пояснил Кент, – с разрешения доктора Фелла, потому что мне хотелось узнать, вдруг выяснится что-то, способное помочь всем нам выбраться из этой заварухи. И теперь можно сказать гораздо больше. – Он огляделся по сторонам: отсутствие Рейберна сразу бросалось в глаза. – А где Харви?

Дэн обладал пугающе острой интуицией – вероятно, даже более острой, чем у Мелитты. Он только что сидел, разведя локти в стороны и упираясь ладонями в колени, а теперь встал с таким видом, словно собирался поднять каменную глыбу. По одну сторону от него сидела преисполненная недовольства Мелитта в платье от Шанель. По другую сторону Франсин курила сигарету, глядя на все с величайшим вниманием. Кент навсегда запомнил их в тот момент, потому что домашняя атмосфера словно возвращала к ярко окрашенным виллам Парктауна. И все случившееся утром тоже походило на домашнюю перебранку, принявшую скверный оборот: нашла коса на камень, дурная шутка, – словно кто-то влез в чужой бар или же сделал кому-то подножку. Хуже всего то, что это произошло на самом деле. Это могло случиться, и случилось – приведя в итоге к убийству. И Дэн догадался. Он остановился так близко к газовому камину, что по комнате потянулся запах паленой шерсти от его твидового костюма.

Дэн переспросил:

– Харви? Пошел в паб за сигаретами. А что стряслось?

– Кто-то решил подурачиться. – Кент умолк. На самом деле то, что случилось утром, никак нельзя было назвать дурачеством, несмотря на нелепые попытки выдать все за издевательскую шутку. – А давно вы сидите тут все вместе?

– Мы с Мел только что пришли. Франсин была здесь все время. Что происходит?

Кент рассказал им.

Их реакцию на его рассказ можно было бы счесть странной, а может, и нет. Они вели себя очень тихо. Всем передалось унылое настроение Мелитты, как будто они сняли домик на побережье, где уже две недели непрерывно льет дождь. И только под конец Дэн возмутился.

– Никогда в жизни не слышал о подобных розыгрышах! – воскликнул он, высматривая злоумышленника во всех углах комнаты. – Правильно ли я понял: кто-то берет эту фотографию, делает на обороте надпись и заталкивает ее в полотенца. Кто-то разрывает остальные фотографии в клочки и заливает красной тушью. А потом кто-то крадет двенадцать шилл… ой, бросьте! Зачем же похищать деньги?

– Вот именно, – произнес Кент, догадываясь. Он наконец-то понял, что его смущало в общей картине. – У меня было ощущение, что здесь есть какая-то неправильность, и ты на нее указал. Это деньги. Все остальное можно списать на извращенное чувство юмора, можно придумать еще какое-то общее объяснение; кажется, я уже нашел одно. Однако кража денег никак сюда не вписывается.

– Может, так и есть, – заметил Дэн. – Допустим, деньги взяла одна из горничных или что-то вроде того?

– И у Дженни денег не было, помните? – вмешалась Мелитта.

– Чего у Дженни не было?

– Не было разменных денег, мелочи, никаких монет, – с готовностью пояснила она. – В ее сумочке в отеле. Я знаю, потому что меня попросили проверить ее вещи.

Чистая правда. Кент вспомнил, что сам записал это. Мелитта, чей аккуратный носик этим утром подозрительно порозовел, разгорячилась:

– Вот только не говорите мне, что я сама не знаю, о чем болтаю. Я еще тогда подумала, что это ужасно странно, и я сказала об этом мистеру Хэдли; вы же знаете, в любой поездке люди всегда держат при себе мелочь, и я уверена, Дженни тут не исключение. Когда я увидела, что у нее в номере нет ни одной монетки, я подумала, не забрал ли их кто-то, хотя, конечно, не стоило говорить об этом вслух.

– Но у нее же было тридцать фунтов банкнотами, и их-то не тронули.

– Да, дорогой, только откуда это известно тебе?

– Потому что я сам об этом позаботился, – угрюмо пояснил Дэн. Он явно не заметил никакого подтекста. – Кто-то ведь должен брать на себя ответственность. И я именно тот, кто вечно за всеми подчищает. Да, все верно, я человек действия, но я хочу, чтобы эта чепуха прекратилась. Неужели ты всерьез считаешь, что некто ошивается рядом, охотясь за мелкими монетами и не обращая внимания на крупные банкноты?

– Я совершенно точно не знаю, дорогой, – ответила Мелитта со своим доводящим до исступления спокойствием и разгладила юбку. – Как часто говорил мой дедушка…

Дэн на миг пригнул голову.

– Мел, – начал он, – теперь кое-что хочу сказать я. И не пойми меня неправильно. Я твой муж. Я обожаю тебя, как никто в мире, но только завязывай с этой привычкой. Говорю сейчас как на духу. К черту твоего дедушку, и твоего дядюшку Лайонела, и твою тетю Эстер, и твою тетю Гарриет, и твоего кузена Как-бишь-его-там, и всю их доморощенную мудрость. Хватит с меня этих родственников, которые давно уже переселились в мир иной.

– Полегче! – не выдержал Кент, и Дэн с угрюмым видом отодвинулся к окну. – Из-за всех этих событий мы так взвинчены…

– Вероятно, да, – признал Дэн. – Прости, Мел. Просто я бы отдал что угодно, лишь бы снова услышать твой смех. Ладно, что нам предстоит дальше?

– Порадуйте Хэдли, сообщив ему, где вы находились с момента прибытия сюда в одиннадцать часов до, скажем, четверти двенадцатого…

– В библиотеке, – тут же отозвался Дэн. – Листал книги, гадая, где же все остальные и зачем мы вообще сюда притащились.

– Ты сейчас не имеешь в виду кабинет Гэя?

– Нет-нет, библиотека находится в другом конце здания.

– А Харви, ты говоришь, отправился в паб за сигаретами? Когда он ушел?

– Почти сразу же, как мы приехали. Он вышел вместе с шофером, который привез нас. Значит, он ни при чем – снова.

Они оба взглянули на Франсин, которая была какой-то непривычно молчаливой.

– Надеюсь, Крис, – сказала она и улыбнулась, задумчиво глядя в камин, – ты не дошел до того, чтобы подозревать меня. Я рассказала им о твоем грандиозном обвинении против Хардвика, так что, полагаю, все теперь в опасности.

– Я не это имел в виду. – А имел он в виду то, что уже никак не исправить прошлый вечер, когда каждый из них был почти искренен, пока между ними не возникла глухая стена ее настроения. Однако он не стал говорить о том, что имел в виду. – Полиция с минуты на минуту будет допрашивать вас…

– Ах да. Я была здесь, наверху, между своей прежней комнатой и этой. Вниз я вообще не сходила.

– Мелитта?

– Я принимала ванну.

Повисло молчание.

– Ты принимала ванну? – повторил Дэн. – Похоже, ты всегда принимаешь ванну, когда происходит нечто подобное. Когда? В смысле, где?

На этот раз она рассмеялась, чистосердечно и совсем по-домашнему.

– На самом деле, дорогой, для этого обычно существует только одно место. Хотя, припоминаю, когда мы только поженились, ты это делал в бочке для дождевой воды и каждый раз едва не топил там попугая. Я, разумеется, принимала ванну в ванной комнате. Ты потащил нас сюда в такую рань, что в отеле у меня не осталось на это времени. Я позвонила горничной, Летти или Элис – кажется, это была Летти, – и она наполнила для меня ванну. Сразу после нашего приезда. Я знаю, потому что она как раз закончила уборку в ванной и уже развешивала чистые полотенца, когда я попросила ее набрать воды.

– Значит… – протянул Кент. – И много времени ты провела в ванной?

– Боюсь, больше сорока пяти минут на самом деле. – Она наморщила лоб. – Я дважды подливала горячую воду. А потом начали бить эти чудесные церковные часы, и я подумала, как прекрасно, что их слышно прямо из ванной. Они пробили половину двенадцатого, затем три четверти, и только тогда я вылезла из воды…

– Ты пользовалась полотенцами?

– Опять двадцать пять! Естественно, я пользовалась полотенцами. Двумя. И никакой фотографии из них не выпадало.

Кент заговорил медленно:

– Мы приехали сюда ровно в полдень по церковным часам, мы слышали, как они бьют. Гэй встретил нас в дверях с фотографией. Он сказал, что нашел ее в ванной комнате…

– Да, вы точно приехали в полдень, – вмешалась Франсин. – Я сидела здесь у окна и видела и вас, и его, пока он стоял там внизу с фотографией за спиной. Но я не пошла вниз и ничего не спрашивала. Не люблю, когда мне советуют не совать нос не в свое дело.

– Стой! – выпалил он, чувствуя себя словно под гипнозом. – Гэй сказал, он нашел карточку в ванной за десять минут до того, или, дословно, «минут десять назад».

Мелитта снова разгладила юбку.

– Ну, я точно не хочу никого обвинять, но вспомни, Крис, и ты тоже, Дэн: я вас предупреждала. Разумеется, он мог бы найти фотографию в ванной, вот только я не понимаю, как именно ему это удалось. Потому что я не вылезала из ванны, пока не услышала, как отбивает без четверти двенадцать, – именно это заставило меня поторопиться, если подумать. А потом я еще вытиралась, приводила все в порядок, открыла форточку, чтобы проветрить, после чего, как вы сами видите, я даже оделась.

Лицо Дэна поменяло цвет.

– Думаешь, чертов старикашка сам это написал?

– Мне кажется, – решительно произнес Кент, – нам стоит пойти вниз, а Мелитте лучше рассказать обо всем, пока у них там не возникла мысль, что мы здесь фабрикуем собственную версию. Есть что-то чертовски нелепое во всех событиях этого утра. Поведение Гэя какое-то странное. Но и поведение Хэдли тоже. У него явно что-то на уме. Он не возражал, чтобы я пошел сюда и рассказал вам все. На самом деле он сам меня сюда и отправил, хотя надо было догадаться, что он хотел посмотреть, как вы себя поведете, узнав новость. Говорю вам, что-то там замышляется, и я хочу выяснить, что именно.

И всего через несколько минут они узнали.

Глава пятнадцатая

Правила дуэли

Кент уже взялся за ручку двери, когда замер, услышав голос Хэдли. Голос суперинтендант не повышал, говорил бесстрастным тоном человека, обсуждающего деловое предложение, однако Кент никогда прежде не слышал у него таких интонаций.

Дверь наверху, за которой начиналась лестница, ведущая прямо в кабинет, была приоткрыта дюйма на два-три. Кент смотрел на беседующих сверху и чуть сбоку, словно в театре, но все же с достаточно близкого расстояния, чтобы замечать любое изменение в выражении лица и движение глаз. Он видел внизу старинный коричневый ковер с поблекшим узором из роз. За люстрой вырисовывалась голова суперинтенданта. Хэдли устроился у камина, развернувшись лицом к нижней двери, а спиной – к наблюдателю наверху. Напротив него сидел сэр Гайлс Гэй – руки перед собой, пальцы переплетены, словно он внимательно изучает их, – бизнесмен, выслушивающий деловое предложение. Лицо Гэя было залито светом камина, и тревога во взгляде явственно читалась. Доктора Фелла нигде не было видно. Вокруг дома гулял зимний ветер, усилившийся после полудня, внутри пахло горячими кушаньями, которые готовились к ланчу.

А Хэдли произносил следующее:

– …и раз уж мы одни, я готов сообщить вам ту малость, какую знаю сам.

Всем троим, шедшим за Кентом, даже не понадобилось его яростного взмаха, чтобы замереть и умолкнуть. Все они ждали, все прислушивались.

Гэй изъявил свое согласие легким кивком.

– Вы ведь только что выслушали показания горничной, Элис Уэймисс?

Гэй снова кивнул.

– Вы слышали, как она сказала, что этот ящик бюро, где хранились фотографии, всегда запирается на ключ, причем вами лично?

– Я слышал.

– Это соответствует действительности?

– Видите ли, суперинтендант, Элис нет нужды знать, запираются ящики или нет. Если подобные вещи ей известны, это ставит под вопрос мое доверие к ней. Вы же и сами видите, что сейчас ящик открыт.

Хэдли подался вперед:

– А у вас имеется ключ от этого ящика, сэр Гайлс?

– Да, где-то наверняка есть.

– А не лежит ли он прямо сейчас у вас в правом кармане брюк?

Гэй не ответил ни да ни нет, он ждал продолжения, чуть покачивая головой, словно подобный вопрос не предполагал никаких последствий.

– Вы ведь также слышали, что сказала вторая горничная, Летти Кинг, верно? Она сказала, что готовила ванну для миссис Рипер сразу после одиннадцати часов утра, что миссис Рипер оставалась в ванной комнате до без пяти двенадцать, что она точно это знает, поскольку ждала, когда та выйдет, полагая, что в ванной придется прибраться.

Их хозяин выглядел озадаченным.

– Разумеется. Я вовсе не отрицаю ничего из этого. Когда я сказал вам, что обнаружил там фотографию «десять минут назад», мне стоило, наверное, поглядеть на часы. Вероятно, мне следовало сказать «пять минут». Однако же я не посмотрел на часы. Я сошел вниз и спросил Летти, не было ли в ванной фотографии, когда она развешивала полотенца.

– Значит, вы склоняетесь к мысли, что фотографию туда подложила миссис Рипер?

– Ну же, ну вы что! – возмутился Гэй, как будто слегка разочарованный. – Ничего подобного я не думаю. Я не знаю, кто ее туда положил, – хотел бы знать. Чтобы подложить в ванную фотографию, потребовалось бы не больше десяти секунд – после ухода миссис Рипер, если угодно. Или когда угодно.

После паузы в голосе Хэдли зазвучали какие-то радостные нотки, и слышать их было не особенно приятно.

– Сэр Гайлс, неужели вам кажется, что все, кто вам противостоит, слепы? Неужели вы считаете, что мы с самого начала ведем это дело вслепую? Впрочем, у меня указания сверху не беспокоить вас больше необходимого. У вас, видите ли, имеются высокие покровители. Поэтому я сомневался, пока у меня не скопилось достаточно сведений, чтобы уже побеспокоить вас по-настоящему. А после всего, что вы наговорили за это утро, у меня не осталось выбора. Простой факт заключается в том, что вы нагромоздили мне кучу лжи.

– С какого это момента? – поинтересовался его собеседник.

– Со вчерашнего дня. Однако мы начнем со дня сегодняшнего. Ваша история об этом «ослином хвосте» на двери доктора Фелла – чушь собачья. Не пытайтесь играть в подобные игры. Разве вы говорили кому-нибудь из остальных ваших гостей, что мы с доктором Феллом собираемся остановиться у вас на ночь? Подумайте, прежде чем отвечать. Они ведь, как вы понимаете, вспомнят.

– Нет, подозреваю, ничего подобного я не говорил.

– Разумеется, нет, сэр. В таком случае как же кто-то из них мог узнать, что доктор Фелл вообще будет здесь, не говоря уже о том, какую комнату вы выделили для него?

От этого упрямого факта на лбу Гэя проступило красное пятно, хотя ему удалось сохранить атмосферу деловой беседы.

– Мне кажется, всем было прекрасно известно, – ответил он без малейших колебаний, – что вы оба сегодня едете сюда. Дом, как вы знаете, может похвастаться восемью спальнями. Остальным предназначались их прежние комнаты, и я, разумеется, не стал бы никого селить в ту комнату, где был убит мистер Кент. Значит, оставались всего две спальни. Ошибиться довольно сложно. Между прочим, вполне вероятно, что этот ослиный хвост предназначался вам.

– Только между нами, вы до сих пор настаиваете на этой белиберде?

– Нет никаких «между нами». Вы и сами убедитесь. В данном случае я настаиваю на правде.

В камине горел сланцевый уголь: он трещал и вспыхивал, отчего тени метались по спокойному, заинтересованному лицу Гэя. Хэдли снова откинулся на спинку кресла, взяв в руку фотографию.

– Давайте перевернем эту картинку. Даже не привлекая специалиста по графологии, мне кажется, можно признать, что надпись сделана той же рукой, которая написала на другой карточке слово «покойница». Вы согласны? Да, вот и я тоже. Была ли эта надпись сделана сегодня утром между одиннадцатью и двенадцатью часами?

– Очевидно.

– Ничего подобного. Это установлено, сэр Гайлс, – ответил Хэдли. – На это обратил внимание Фелл, вероятно, вы видели, как он поскреб надпись мизинцем. Густая тушь очень долго высыхает. А эта надпись не просто успела просохнуть – она пересохла и покрылась чешуйками, которые осыпались, когда он потрогал буквы. Вы видели собственными глазами. Эта надпись была сделана на карточке больше недели назад, а то и еще раньше.

И снова Гэй не поддался. Вскипающий гнев сверкнул в его глазах, как уже было до того (Кент вспомнил), и он снова стал странным образом похож на игрока в гольф, который не сумел провести простейший удар и сознает это. Однако же он только рассмотрел свои сцепленные пальцы с разных сторон.

– Я высказал свое мнение, друг мой.

– Я сообщил факт… сэр. Если только эта надпись не была сделана сегодня утром, то вовсе нет никакого смысла рвать фотографии и проливать на них тушь. А надпись была сделана не сегодня утром. Насколько я понимаю, до сих пор мы с Феллом расходились во взглядах на это дело. Тем не менее по данному вопросу мы согласились единодушно, как мне кажется… Но перейдем сейчас к другому моменту. Ваша горничная клятвенно заявляет, что вы всегда держите этот самый ящик на замке. Вы же настаиваете на том, что он всегда отперт. Что ж, пусть так. Однако, когда мы попросили вас открыть ящик и достать фотографии, вы по привычке потянулись за ключом – к правому карману брюк – и только потом вспомнили, что ящику полагается быть незапертым. Затем вы слишком уж нарочитым жестом сунули руку в ящик, чтобы испачкать ее красной тушью и продемонстрировать, насколько вы изумлены. Любой заглянул бы в ящик, прежде чем совать туда руку. Вы не стали. Я помню двух взломщиков и одного мошенника, совершивших ту же ошибку.

После некоторых раздумий Гэй закинул ногу на ногу, поерзав в кресле, и вроде бы устроился поудобнее.

– Вы уже достаточно сказали, – произнес он вполголоса. – Теперь дайте сказать мне. Должен ли я понимать так, что вы обвиняете меня в подтасовке? В том, что я сам подложил фотографию с надписью в полотенца, что я изодрал в клочья снимки в своем ящике и полил их красной тушью?

– Да, та тушь была свежей.

– Именно. В таком случае вы записываете меня в сумасшедшие? Поскольку в вашем обвинении имеются две стороны и они противоречат друг другу. Прежде всего, вы сообщаете мне, что я проделал все это примерно в течение последнего часа. Затем вы разворачиваетесь на сто восемьдесят градусов и уверяете, что надпись на фотографии была сделана минимум за неделю до того. Что же из этого соответствует действительности? Я постараюсь ответить на ваши обвинения, мистер Хэдли, если только смогу их понять.

– Прекрасно. Начнем с…

– Погодите. Между прочим, вы обвиняете меня и в том, что я украл собственные двенадцать шиллингов?

– Нет. Вы были искренне удивлены, когда обнаружили пропажу, – ваше поведение в тот момент изменилось.

– Ага, значит, вы признаете, что в ящик мог залезть кто-то, кроме меня? Но до сих пор вы выстраивали основную часть своего обвинения на том, что я единственный человек, у которого имеется ключ от него. Прошу прощения, что так настойчиво цепляюсь к мелочам, – произнес Гэй, начиная показывать в улыбке зубы, – однако, поскольку иного основания для ваших обвинений нет, я хочу, чтобы вы, по крайней мере, были последовательны.

Тон Хэдли снова переменился; не хотелось бы Кенту сейчас смотреть ему прямо в глаза.

– Я назову вам серьезное основание, сэр Гайлс. Вы были знакомы с миссис Джозефин Кент, тогда еще мисс Джозефин Паркс, когда она приезжала в Англию четыре года назад.

В камине снова затрещало и вспыхнуло ярче, крошка сланцевого угля взорвалась, выпрыгнув к ногам Гэя, но он не обратил внимания. Глаза его были широко открыты.

– Да, признаю, это действительно основание, если вы верите в его правдивость. Но с чего вы решили, что она вообще когда-либо бывала в Англии? Вы же слышали слова ее друзей, ее родственников, вообще всех: они в один голос утверждают, что она ни разу в жизни не покидала Южной Африки.

– Да, – угрюмо подтвердил суперинтендант. – Я слышал. И еще я слышал, как они уверяют, что она вообще никогда не путешествовала, что она ненавидела путешествовать, что ей были невыносимы даже короткие поездки в пределах Южной Африки. Но затем вчера я увидел ее дорожный сундук – Фелл обратил на него мое внимание. Вы не видели ее сундука?

– Нет.

– Мне кажется, вы говорите неправду. Он старый, потертый, видавший виды – он долгие годы служил верой и правдой в поездах и на кораблях. И этот сундук, несомненно, собственность миссис Кент, она не унаследовала его, к примеру, от кого-то другого, кто много путешествовал. Ее девичье имя, Джозефин Паркс, было написано на нем осыпающимися, выцветшими буквами, такими же старыми, как сам сундук, и явно поскиталось по свету вместе с ним. Вы понимаете, к чему я клоню. Этим дорожным сундуком пользовалась она сама.

Кент на верху лестницы развернулся на месте и посмотрел на Дэна, который выглядел каким-то виноватым в полумраке коридора. Он услышал, как Дэн часто задышал. Никто из их компании не колебался ни секунды, стоит ли прибегать к старинной практике подслушивания – все замерли, навострив уши. И Кент сейчас отчетливо вспомнил потертые буквы на старом дорожном сундуке.

– Мы также слышали, что миссис Кент болезненно реагировала на поезда и морскую качку, хотя она оказалась одной из немногих, кто оставался на ногах в течение всего вояжа, когда бушевали штормы. Но забудем пока об этом. Нам известно, что она весьма неожиданно «появилась» в Йоханнесбурге три года назад, приехала, по ее собственным словам, из своего старого дома в Родезии. И всех до единого удивило, что у нее имеется состояние, которое она «унаследовала» от покойных родителей.

– Но как же…

– Погодите минутку, сэр Гайлс. На этот момент стоило обратить внимание. И я обратил. У меня в бумагах ее паспорт, точнее, общий паспорт мужа и жены, выданный мистеру и миссис Родни Кент. Вчера вечером я отправил по этому поводу каблограмму в Преторию, и мне пришел ответ. Чтобы получить этот общий паспорт, ей пришлось сдать предыдущий паспорт за номером 45695, выданный Южно-Африканским союзом на имя мисс Джозефин Паркс. – Хэдли снова неторопливо открыл свой портфель и сверился с записями. – Вот тут у меня отметки о прохождении таможни.

Она высадилась в Саутгемптоне восемнадцатого сентября тысяча девятьсот тридцать второго года. Затем она в разные периоды неоднократно посещала Францию, здесь указаны все даты, но поселилась она в Англии. Из Англии она выехала двадцатого декабря, а шестого января тысяча девятьсот тридцать четвертого года прибыла в Кейптаун. Вы удовлетворены?

Гэй чуть качнул головой словно завороженный.

– Я, разумеется, не собираюсь оспаривать ваши факты. Однако же какое отношение они имеют ко мне?

– Она приезжала в Англию к вам.

– Э-э-э… вы можете это доказать?

– Я уже доказал. Вот документы. Вы на тот момент, если помните, были заместителем генерального секретаря Союза и должны узнать эту бумагу. Миссис Кент сказала, что намеревается поступить на работу. И ей выдали бланк для заполнения. Она же весьма размашисто написала на нем – вот сам бланк – такие слова: «Чтобы повидаться с моим другом сэром Гайлсом Гэем, который все для меня устроит». Не желаете взглянуть? Я вчера вечером получил через представительство Южной Африки.

– Вот интересно, друг мой, вы хотя бы в общих чертах представляете себе, сколько народу проходило через мой офис за сезон, пока я еще не отошел от дел?

– Значит, она не входила в число ваших друзей?

– Нет, не входила. Я никогда в жизни не видел этой женщины.

– В таком случае взгляните на это. Меня заверили, что это весьма необычно, почти неслыханно и доказывает прямое персональное вмешательство. Поперек листа здесь написано: «Личное собеседование, результат удовлетворительный», написано и подписано вашей рукой. Вы узнаёте собственный почерк?

Гэй не взял бумагу, которую протягивал ему Хэдли. Вместо того он резким движением поднялся из кресла и принялся расхаживать по комнате под мраморными бюстами покойников на книжных полках. Огонь в камине уже догорал, и его свет был не так ярок. Остановившись у хьюмидора на приставном столике, Гэй побарабанил пальцами по крышке, откинул ее и вынул сигару. Он выглядел не столько встревоженным, сколько весьма задумчивым. И заговорил, не оборачиваясь к полицейскому:

– Поясните мне один момент. Неужели вы считаете, я знал – до того, как компания Рипера приехала сюда, – что некая миссис Джозефин Кент на самом деле некая мисс Джозефин Паркс?

– Могли знать, а могли и не знать. Фамилия-то другая.

– И все же я обязан был знать, кто она такая? У меня здесь были фотографии, которые присылал недавно Рипер.

Хэдли выдержал паузу, прежде чем ответить.

– Да, у вас были фотографии, сэр Гайлс. Именно по этой причине все они изорваны и залиты красной тушью.

– Честно признаюсь, я не поспеваю за вашей мыслью.

– Я хочу сказать, – продолжил Хэдли, чуть повышая голос, – что в ящике хранились не только те фотографии, которые присылал мистер Рипер. Там было и много ваших собственных, в альбоме. И я предполагаю, что на некоторых из них вы с миссис Кент были запечатлены вместе. Именно поэтому от них следовало избавиться.

Гэй со щелчком захлопнул хьюмидор и обернулся:

– Да к черту ваше остроумие! Все так логично, все так красиво, и в самой своей основе все неверно. Кем бы я ни был, но я не до такой степени сумасшедший, как следует из всего сказанного. Это не выдерживает никакой критики, друг мой. Если все изложенное вами правда, у меня было много недель на то, чтобы уничтожить фотографии заранее. И все же вы утверждаете, что я дождался ради такого дела сегодняшнего утра, после чего обставил все так, чтобы привлечь к происходящему как можно больше внимания? Как вы это объясните?

– Я жду, чтобы это объяснили мне вы.

– Вы хотите сказать, что сами не можете? Кроме того, остается еще эта фотография, с написанной на обороте явной угрозой. По вашему утверждению, тушь высохла больше недели назад. И тем не менее я намеревался использовать ее именно сегодня утром для какой-то цели, которая ускользает от меня. У вас осталось что-то еще?

Очевидно, Гэй уже восстанавливал душевное равновесие: после жестокого нападения он сам перешел в наступление. Однако, обрезая кончик сигары, он едва не отрезал кончик собственного пальца. На Хэдли это не произвело впечатления.

– Осталось. Мы неплохо поработали прошлой ночью. Сержант Беттс, выполняя указания, отправился в Дорсет, чтобы навестить двух тетушек миссис Кент. Мы можем снять с них всякие подозрения. Они действительно никогда не видели свою племянницу до того раза. Она не сочла необходимым навестить их в свой предыдущий приезд в Англию, – похоже, у нее были другие дела. Однако тетушки оказались весьма кстати. Когда она захотела избежать встречи с вами и притвориться, будто никогда не бывала в Англии, то решила остановиться у них…

– Да какого черта! – воскликнул Гэй с таким надрывом, словно был искренне потрясен. – Зачем ей вообще притворяться, что она никогда прежде не бывала в Англии? Ответьте на этот вопрос, если сможете. Она что, совершила преступление? Кроме того, мне кажется, вы забыли, что я все-таки встречался с ней – позавчера вечером.

– В тот вечер, когда она была убита, – согласился Хэдли, словно бы просто подтверждая факт. – Да. Я сказал вам, что у нас имеется кое-что еще. Пока миссис Кент гостила у тетушек, она получила два письма, отправленные отсюда. Одно от мужа – тетушки раньше видели этот почерк. И второе, написанное почерком, которого они не узнали.

– Письма, разумеется, у вас?

– У нас только письмо от Родни Кента. Второе она уничтожила. Почему? Впрочем, ответила она на оба. – Хэдли подался вперед. – Я предполагаю, сэр Гайлс, что вы узнали миссис Кент на фотографиях, которые присылал вам мистер Рипер. (Неудивительно, что она отнекивалась от поездки в Англию.) И тогда вы написали ей, заверяя, что будете готовы при встрече ее не узнать. И позавчера вечером так и случилось.

Гэй раскурил сигару. И сказал:

– Вы начали с обвинений в бессмысленных розыгрышах. Но где-то на середине пути скорость переключилась. И до меня начинает доходить, что вы подводите меня прямо к обвинению в убийстве. – Он развел руками, хрустнул пальцами и заговорил, не вынимая сигары изо рта: – Господи боже мой, неужели вы в самом деле думаете, что я… – он разжал и снова стиснул пальцы, – взял и вот так убил двух ни в чем не повинных… – Его голос почти сорвался на визг. – Какая чушь!

– Я попросил вас разъяснить отдельные моменты, сэр Гайлс. Вы же до сих пор не ответили ни на один прямой вопрос. Если вы не дадите мне объяснений, я буду вынужден просить вас вернуться со мной в Лондон для дальнейшей беседы. И вы понимаете, что подобное означает.

Кент видел на другом конце комнаты белую дверь, ведущую в гостиную в передней части дома. Внезапно раздался стук. Кент понял, почему это так встревожило его: эти трескучие удары, эхом разнесшиеся по всему дому, были первым признаком жизни. На самом деле стук был не такой уж и громкий, но дробная россыпь показалась тяжелой и настойчивой в тишине зимнего дня. С другой стороны двери донесся благодушный голос Харви Рейберна. И он не переставал говорить: сам задавал вопросы и сам себе напевал ответы.

– Тук-тук, – говорил Рейберн. – Кто там? – Джек. – Какой Джек? – Джек Кат. – На этих словах Рейберн внезапно распахнул дверь и широко улыбнулся. – Простите, я понимаю, что шутка глупая, и я даже не соблюдал все правила, просто я только что из паба, и мне показалось, она в тему.

Лицо Гэя побелело и пошло пятнами. Было видно, как дергается кадык.

Остальные не стали дожидаться, что скажет Рейберн, явно пребывавший в развеселом настроении, когда увидит Хэдли.

Дэн прошептал за спиной у Кента:

– Давай убираться отсюда.

И никого больше не прельщал аромат вареной баранины, который витал в коридоре верхнего этажа, поднимаясь через пролет задней лестницы. Мелитта с Франсин развернулись первыми. Все они уходили на цыпочках, словно воришки, – именно так и ощущал себя Кент.

И первым же препятствием на их пути к отступлению, перегородившим коридор, оказалась необъятная фигура доктора Фелла.

Глава шестнадцатая

Женщина на горке

– Я только что осматривал знаменитую «синюю комнату», – дружелюбно сообщил всем доктор Фелл. – И мне кажется, вы поступили мудро: вам бы точно не захотелось сейчас оказаться внизу, как и мне. Почему бы нам не присесть на минутку?

Он указал на открытую дверь кабинета, выходящего окнами на парадный вход, и направил их туда своей тростью, словно жезлом церемониймейстера. Кент, смутно понимая, что его каким-то образом обвели вокруг пальца, пошел следом, слегка озадаченный. Несколько секунд все молчали. Затем Мелитта Рипер, которая интуитивно направилась к газовому камину, развернулась и выразила общие ощущения, выпалив, пусть и не совсем уместно:

– Ну и ну!

– А-а, так вы никогда раньше не наблюдали, как Хэдли бросает в бой засадные полки? – поинтересовался доктор Фелл, устраивая свои подбородки на воротнике. – Да, и делает это все лучше. А всякий, кто сумеет прорвать оборону сэра Гайлса Гэя, заслуживает моего искреннего восхищения. Интересно, Хэдли действительно это сделал? Интересно, он это сделает?

Дэн глядел на доктора устало.

– Вы ведь слышали всё, верно?

– Да, действительно. И мне было так же любопытно, как и вам. Разумеется, я знал, какие козыри у Хэдли в рукаве, на самом деле я сам помогал их туда прятать, только я не знал, когда и каким образом он их предъявит. Хм-хм…

Он довольно улыбнулся.

– Так, значит, Гэй все-таки виновен? – спросил Дэн, который как будто был готов взорваться, но все же удержался в последний момент. – Никогда бы не подумал. Господи, я и не подозревал, даже в глубине души. И Дженни, с этим ее прошлым, по-видимому, выставила всех нас круглыми дураками. Но даже если он это сделал, с чего вдруг?

Доктор Фелл хранил молчание. Он присел на край банкетки у окна.

– Вам было бы легче, если бы вы знали, что он виновен? Так?

– Атмосфера бы разрядилась, – заявил Дэн, кинув на него быстрый взгляд. – Каждый раз, заворачивая за угол или открывая дверь, я ловлю себя на том, что мне хочется оглянуться. Вот только ответного удара ты нанести не можешь.

– Но виновен ли он? – негромко спросила Франсин. – Вы ведь так не считаете, верно?

Доктор обдумал ее слова.

– Понимаете ли, я просто хочу узнать больше. Поскольку я до крайности рассеянный человек, меня страшно привлекают самые незначительные мелочи, а между тем я упускаю из виду общую картину. Ха! – Он обхватил ладонями набалдашник своей трости. – Я поделюсь с вами впечатлением, какое вынес из недавнего маленького эпизода, – прибавил он выразительно. – Если допустить, что дела обстоят именно так, как кажется, Гэй отправляется в нокаут с каждым серьезным вопросом. Зато с каждым пустяковым вопросом он посылает в нокаут Хэдли. Против него можно выдвинуть обвинение в убийстве. Однако его никак нельзя обвинять в том, что он записной шутник. Это, видите ли, я как раз из тех людей, кто будет искренне смеяться при виде статуи, выкрашенной красной краской, и я в состоянии уловить в этом смысл.

– При чем здесь все это?

– Ну давайте объясню! Если в ящике, полном фотографий, действительно имелось изображение Гэя с миссис Кент или что-то иное, способное его выдать, зачем же дожидаться сегодняшнего утра, чтобы уничтожить улику? Почему бы не уничтожить ее потихоньку, вместо того чтобы радостно окроплять все красными чернилами, привлекая столько внимания? Сжечь все – дело одной минуты, и концы в воду. Гэй и сам указал на все эти моменты. И доводы были настолько весомыми, что Хэдли пришлось изворачиваться.

Затем остается вопрос по поводу той фотографии из парка развлечений. Хэдли был совершенно прав: тушь на обратной стороне высохла по меньшей мере неделю назад, а то и раньше. Если подойти с точки зрения психологии, то это зловещее предупреждение: «Еще один уйдет» – по своей природе сродни розыгрышу. Однако же вся суть подобных шуточек в незамедлительном воплощении, в возможности сполна насладиться их полновесным, отменным вкусом, пока у вас подходящее настроение. Я приведу вам пример. Предположим, я член палаты лордов. И вот в один прекрасный день я подремываю на заседании где-то на задней скамье, и меня осеняет, как здорово было бы нацарапать на клочке бумаги: «Зовите меня Лапочкой» или «Готовое платье 13 фунтов, 3 шиллинга, 6 пенсов» – и пришпилить эту бумажку к спине ничего не подозревающего пэра, который сидит впереди, чтобы затем наблюдать любопытный эффект, когда он выйдет с заседания.

Так вот, я решаю либо отказаться от своей идеи, либо (если я не робкого десятка) воплотить ее. И только одного я не делаю точно. Я не пишу свою записку и не кладу аккуратно в карман, приговаривая про себя: «Я пришпилю эту бумажку к спине чопорного старикана ровно через неделю, считая со следующего четверга, тогда будет самое время, а пока что я поношу ее с собой наготове, оберегая от всяческих невзгод». Да какого черта мне так поступать? Набросать несколько слов – секундное дело; может, потом я буду в другом настроении или придумаю фразу посмешнее, а таскать подобное в кармане совершенно бессмысленно, и может случиться конфуз, если бумажка выпадет, скажем, за обеденным столом.

Не думайте, что я несерьезен, поскольку выбрал подобный пример. В нашем случае задействован точно такой же принцип. Просто воплощение гораздо более жесткое. Если меня поймают, то в случае с чопорным старикашкой я рискую нарваться на неодобрительный взгляд или на удар в нос. Тот же, кто надписал фотографию и носит ее при себе, рискует оказаться на виселице. Так зачем бы Гэю идти на такую бессмысленную глупость, надписывая фотографию за неделю до и держа ее при себе на случай, если представится возможность сыграть подобную шутку?

Стояла тишина.

– А вот интересно, – с притворной скромностью проговорила Франсин, – когда же в этом деле вы поддержите свою репутацию и выступите с настоящей лекцией. Впрочем, должна заметить, мне кажется, сделать надпись на фото мог не только сэр Гайлс. Это мог быть кто угодно, или я не права?

– Именно. И по этой самой причине мне непонятно, отчего Хэдли упустил возможность задать единственный действительно важный вопрос касательно этой фотографии.

– Какой вопрос?

– Ну как же, вопрос о том, кто запечатлен на снимке, разумеется! – пророкотал доктор Фелл, опуская руку на набалдашник своей трости. – Или же, что вернее, кого на нем не видно. Не так уж это и сложно, правда? Если надпись действительно означает угрозу, она должна касаться кого-то из группы. И если это извращенная шутка со зловещим подтекстом, а ничем другим это и быть не может, то в качестве жертвы указана та персона, которую на фотографии сталкивают с горки вниз, та, которая, похоже, протестует по этому поводу. Однако же это единственный человек в группе, которого мы не видим. Его полностью скрывает спина мистера Рипера. – Он умолк, сипло дыша, а затем прибавил мягко: – Так вот, именно это я пришел выяснить. Вы помните, как была сделана эта фотография? И если да, то кого сталкивают вниз по желобу?

Он поглядел на Дэна, который в ответ кивнул.

– Ловко, – задумчиво проговорил Дэн. – Да, конечно же, я помню. Там Дженни. Она не хотела скатываться с горки, боялась, что будут видны бедра или что-то еще в этом роде, но я ее подтолкнул.

– Так это же значит… – с воодушевлением начала Франсин.

Доктор Фелл кивнул:

– Это была миссис Кент. Так я и думал. Какая в целом печальная, нехорошая история. Вы уже начинаете понимать, отчего надпись «Еще один уйдет» была сделана две недели назад? А? Когда был убит Родни Кент, убийца сделал эту надпись на обратной стороне фотографии, намереваясь оставить ее на месте преступления, точно так как позже он сардонически приписал «покойница», когда угроза была приведена в исполнение. «Еще один уйдет» относилось к миссис Кент. Однако убийца передумал оставлять фотографию – этот убийца, как видите, всю дорогу не может ни на что решиться, что его и выдало. Впрочем, не оставив фото, он поступил мудро. Это было бы неосмотрительно. И фотография, она же угроза, благополучно покоилась в этом доме, вероятнее всего в бюро Гэя, с того самого дня, пока сегодня утром ее не извлекли на свет божий ради каких-то прелюбопытных розыгрышей. Что ж, в результате напряженной мыслительной работы вы пришли к каким-нибудь еще заключениям?

Он наблюдал за ними с напряженной учтивостью. Вынув трубку, он раскрутил ее и подул в мундштук, словно насвистывая какую-то мелодию, с помощью которой надеялся выманить у них ответ.

– В столе у Гэя, – пробормотал Кристофер Кент. – Напряженная мыслительная работа подводит нас к заключению, что Гэй точно не может быть убийцей.

– Отчего же?

– Все предельно просто. Если это угроза в адрес Дженни, убийца знал, что с горки сталкивают именно ее. Однако, глядя на фото, определить это невозможно. Ее не видно. Непонятно даже, что там женщина. Значит, убийца тот, кто либо запечатлен на фотографии, либо тот, кто сделал снимок, а это исключает Гэя.

– Ничего подобного, – возразил Дэн, решительно мотая головой. – Я помню, как рассказывал Гэю, кто это, или писал об этом, или… ага! Сдается мне, я совсем недавно видел эту фотографию где-то… видел ее… видел…

– Да, – неожиданно присоединилась к нему Франсин. – И я тоже. Мы ее видели…

Оба они умолкли: эта обоюдная попытка ухватить мысль окончилась неудачей, когда они столкнулись, словно два человека, пытающиеся открыть дверь с разных сторон. Доктор Фелл посвистел в свою трубку, выманивая ответ, посвистел еще раз. Ничего не произошло.

– Скверно, – произнес Дэн. – Я забыл.

– Гм… ха! Ничего, не обращайте внимания. И все же нет ли тут чего-то еще, что наталкивает вас на мысли? – намекал доктор.

– Но все-таки насчет невиновности Гэя, – настаивал Кент. – Мне хотелось бы… э-э-э… да, хотелось бы думать, что он виновен. И тем не менее это возвращает нас к только что высказанному доводу: надо быть последним болваном, чтобы хранить у себя улику целых две недели. По вашим словам, вы думаете, она лежала в бюро у Гэя. Но если бы он был убийцей, разве он не уничтожил бы снимок?

– Тепло, – согласился доктор Фелл. – Несомненно, тепло. И что из этого следует?

– Единственное, что приходит в голову: улику ему подбросили. – Кент вздрогнул, как будто его зрение переключилось и он увидел перед собой нечто иное. – Кажется, я уловил! Вот смотрите. Кто-то подбросил фото в ящик бюро две недели назад. Однако Гэй этого не знал, потому что все это время не заглядывал туда. Но, вернувшись сегодня домой, он все же открыл ящик и обнаружил это среди других фотографий. Нет, послушайте…

– Крис, – холодно одернула его Франсин.

– Наверняка у него душа ушла в пятки, потому что он подумал, вдруг фотографию найдут или вдруг кто-то уже видел ее среди его вещей. Хуже всего то, что он в самом деле был как-то связан с Дженни в прошлом, но по какой-то неведомой причине упорно это отрицал. Итак, он прикинулся, что «нашел» фотографию с угрозой в каком-то ином месте. Чтобы отвлечь внимание и обставить все так, словно убийца снова принялся за свои шуточки, он разорвал остальные фотографии и залил их красной тушью. Придумал всю эту историю с ослиными хвостами и стянул мелочь из собственного ящика. Вот оно! Это объясняет и его желание ввести нас в заблуждение, и вполне невинные действия, а также сегодняшнее поведение и его чертовски странную манеру, когда…

– Что ж, все теплее и теплее, как мне кажется. – доктор Фелл так и сиял улыбкой. – Но боюсь, все-таки не точно в цель. Весьма важно то, что на той фотографии, которая полностью уцелела, миссис Кент не узнать. Правда, мне удалось выкопать из общей кучи еще одну фотографию, единственную, не разорванную и не залитую тушью, однако же…

Он умолк. Снаружи послышались тяжелые шаги. В дверь заглянул Хэдли, и с ним пришел подавленный Рейберн, которого больше уже не тянуло веселиться. Он машинально пожелал всем остальным доброго утра.

– Фелл, можно вас на минутку? – позвал Хэдли.

Когда доктор Фелл вышел вразвалку, Хэдли позаботился о том, чтобы прикрыть дверь. Повисло неловкое молчание, пока все они переглядывались. Рейберн, снова сунувший руки в карманы пиджака, попытался заговорить непринужденным тоном. Лицо его при этом лоснилось.

– Может, вам будет интересно узнать, – заметил он, – как я только что свалял самого ужасного в мире дурака. Главная беда, что я даже в общих чертах не подозревал, в чем дело. Когда-то мне доводилось изучать психологию, но я до сих пор ни черта в ней не понимаю. Я вернулся из паба, воодушевленный парой пинт, ринулся обратно в кабинет и сморозил несусветную глупость: на самом деле даже не представляю, как такая глупость могла получиться. Хэдли, наверное, пожелал мне провалиться сквозь землю. Наш хозяин после беседы с Хэдли сидит там внизу, уронив голову на руки, бледный как смерть. Несчастный старый упрямец, мне стало его жалко. Я был когда-то знаком с одним парнем, парнем по имени…

– Заткнись! – коротко бросил Дэн.

– Ну ладно. Давайте начистоту, кто-то должен поговорить со мной. Если я все еще в немилости из-за того, что выставил себя идиотом из-за Джен…

– Заткнись! – проговорил Дэн.

Снова повисла тишина.

– Да, но все же, – возразил Рейберн, – разве не из-за этого все стали такими враждебными? Мне пришлось влить в себя две пинты, чтобы задать этот вопрос, однако же что я сделал такого, чего не сделали остальные? Знаете, я тут подумал кое о чем, что никогда не приходило мне в голову раньше. Просто почему мы все звали ее Дженни? Разве это нормально? Обычное уменьшительное от Джозефин – это Джо или даже, прошу прощения, Джози. Однако она, как вам известно, всегда называла себя Дженни. Неужели Дженни Рен?[21] Нет, у меня есть идея получше…

– Да какого лешего ты все время бубнишь? – вознегодовал Дэн, очнувшийся от глубоких раздумий.

Но оба умолкли, когда дверь отворилась, и тут Кент вспомнил, что еще в самом начале дела доктор Фелл высказывал замечание по поводу любопытных имен. И дверь сейчас тоже открыл доктор Фелл. Он вернулся один.

– Боюсь, – произнес он серьезно, – что некоторые из нас не останутся на ланч. Однако же… гм… прежде чем мы уйдем, не окажете мне одну любезность? Поверьте, это необходимо. Не могли бы вы все пройти со мной на минутку в «синюю комнату»?

Все громко зашаркали, выходя вслед за ним. В торцах длинного, делившего дом пополам коридора с грубо оштукатуренными стенами и балками под потолком имелось по окну, большому, но с мелким переплетом. Стекло в окнах было слегка искривленное, и в нем отражался снег. Кент понял, какая дверь ведет в «синюю комнату», потому что рядом с ней стоял тот самый кожаный диван. Всем им стало неловко.

Комната, в которой погиб Родни Кент, находилась в глубине дома, окна смотрели на садовую ограду и вязы церковного кладбища. Как и все остальные комнаты, эта была большая, но узкая, оклеенная бархатистыми темно-синими обоями, которые теперь создавали еще более гнетущую атмосферу. Мебель, старомодная, но не старинная, была популярна лет семьдесят назад: огромная двуспальная кровать из дуба, с заостренными наверху спинками, которые плавным изгибом спускались к небольшим столбикам, была сплошь покрыта орнаментом из завитков и главенствовала в комнате. Бюро и туалетный столик с высоченным зеркалом были покрыты мраморными столешницами, как и круглый стол в центре. Имелось еще два стула, так тянувших прямые спинки, что больно смотреть, и умывальник (с мраморной же столешницей), на котором стояли сосуды из белого с синим фарфора. Полотенца для лица аккуратно свисали с перекладины рядом. На ковре с темными цветами виднелась широкая серая отметина в том месте, где его терли щеткой. Тяжелые занавеси с кисточками не были задернуты до конца, открывая вид на несколько надгробий и церковную колокольню, часы на которой как раз отбивали час пополудни, заставляя вибрировать стекла. Доктор Фелл остановился у стола.

– Эта комната, – начал доктор Фелл, – за исключением одной детали, выглядит сейчас так же, как это было после убийства мистера Кента?

Дэн подтвердил это за всех сразу.

– Тут не было признаков борьбы?

– Нет.

– Я видел полицейские фотографии, – пророкотал доктор Фелл, – однако они не передают то, что мне нужно. Вы не могли бы опуститься на пол и как можно точнее изобразить, в какой позе лежало тело? Гм… спасибо, теперь совершенно ясно. Правый бок, голова почти касается левого колесика на ножке кровати, ноги у стола. А синяк у него на затылке, я полагаю, располагался довольно высоко?

– Да.

– Где было полотенце?

– Переброшено через плечо.

– Как и в случае с миссис Кент?

– Да.

В последнем вопросе угадывалась какая-то тяжкая неотвратимость, а ответ был похож на удар часов.

– Хорошо, ладно, – пробурчал Дэн. – Только что это доказывает теперь, когда вы увидели?

– Лично я считаю, это много чего доказывает, – заявил доктор Фелл. – Понимаете ли, вплоть до этого утра я опасался, что могу ошибаться. Теперь же знаю, что должен быть прав. По меньшей мере один момент, до сих пор казавшийся темным, прояснился. Мы знаем, как на самом деле погиб Родни Кент.

Это не пролило свет ни на обстановку в комнате, ни на сумятицу у них в головах. Все таращились на доктора Фелла.

– На самом деле это какая-то совершенно ненужная чепуха, – вставила Мелитта, которая все это время шмыгала носом, словно была готова расплакаться. – Вам и без того прекрасно известно, что все мы знаем, как погиб несчастный Родни.

– Убийца разговаривал с ним вполне дружелюбно, – продолжал доктор Фелл. – Затем привлек его внимание к чему-то, чтобы тот повернул голову. Ударил его по затылку орудием меньшего размера, чем кочерга. Когда Родни Кент упал без сознания, убийца сначала задушил его, а потом изуродовал ему лицо кочергой. Да. Однако то, что я сказал ранее, все равно правда: до сих пор мы не знали, как он был убит на самом деле. Это не загадка. Понимаете ли, убийца по-настоящему ненавидел Родни Кента. И следовательно, убийство Джозефин Кент…

– Дженни, – вставил Рейберн.

– Да умолкнешь ты наконец? – вспылил Дэн, с негодованием разворачиваясь к нему.

– Нет, я серьезно, – ответил Рейберн. – Все мы знаем, какой привлекательной… привлекательной женщиной была Дженни. Прошу меня простить, я собирался сказать «бабенкой», только это не подходит. При всей глупейшей извращенности в сердце и душе этой маленькой бабенки все равно не подходит. Бывают такие женщины. Они в некотором роде… цепляют.

– Ты пьян, – сообщил Дэн.

– Не с двух же пинт. Нет, я отдаю себе отчет в своих словах. Я им рассказывал, доктор (то есть пытался им рассказать), что меня недавно осенило, как это она сделалась Дженни. Разумеется, ей нравилось это имя. Однако она придумала его себе не сама. Нет. Это сделал какой-то мужчина. Одному богу известно, кто он и где он, а я, даже если б знал, вам бы не сказал. Но он явно средних лет, Дженни нравились такие. Она ведь была идеальная женщина для старика – или об этом уже кто-то говорил? А он, наверное, сейчас где-то неподалеку, сам недоумевает, зачем он ее убил и как жить дальше, когда ему больше некого ненавидеть.

– Ну возьми себя в руки, – проворчал Дэн. – Мы так все умом тронемся. Почему бы тебе не начать сочинять стишки?

– И начну, – пообещал Рейберн. Он сурово кивнул, сжимая в карманах кулаки и устремив взгляд в окно:

Поцелуй дала мне Дженни

На удачу, не за пенни,

Провожая после в ночь.

Время – вор мгновений сладких,

Забирай и это прочь!

Пусть я старый, скучный, гадкий,

Пусть и жить уже невмочь…

Глава семнадцатая

Вопросы доктора Фелла

– Убийство… – благодушно начал доктор Фелл.

– Погодите, – прервал Хэдли, отставляя свою кружку и бросая на доктора подозрительный взгляд. – Что-то в вашем выражении лица – на самом деле нескрываемое злодейское удовольствие – подсказывает мне: вы готовы разразиться лекцией. Нет! В данный момент мы не хотим выслушивать лекции. Нам предстоит слишком много работы. Кроме того, когда сюда придет Гэй…

Доктор Фелл принял страдальческий вид.

– Проношу свои извинения, – пророкотал он с достоинством. – Вместо того чтобы опускаться до чтения вам лекций, я был уже готов добровольно стерпеть нестерпимое и выслушать лекцию от вас. Я делаю вывод, что впервые в жизни вы склонны частично согласиться со мной по поводу дела. По меньшей мере вы готовы рискнуть и поверить. Прекрасно. У меня к вам несколько вопросов.

– Каких вопросов?

Было почти десять часов, и в дверь бара ломились последние припозднившиеся посетители. Доктор Фелл, Хэдли и Кент сидели в «Олене и перчатке» своей компанией в уютном отдельном зале с балками под потолком. В трактире оказалось полным-полно свободных номеров, и они сняли себе комнаты на ночь. Это Кент знал, но больше он не знал ничего. Целый день прошел в спорах и таинственных совещаниях, о важности которых ему никто не докладывал (а сам он и не спрашивал). После обеда доктор Фелл надолго куда-то исчез. Когда вернулся доктор, исчез Хэдли. Потом они еще совещались с угрюмым и замкнутым инспектором Таннером. Что пришлось предпринять по отношению к сэру Гайлсу Гэю и было ли что-то предпринято, об этом Кент не слышал. И не видел сэра Гайлса с того момента, как они все подслушивали под дверью. Чтобы вырваться из гнетущей атмосферы «Четырех дверей», они с Франсин отправились на долгую прогулку по заснеженной сельской местности, однако напряжение никуда не делось, и зимний закат, отливавший серебром, показался им зловещим. Единственное воспоминание, которое осталось у Кента после той прогулки: Франсин в шубке и каракулевой шапке в русском стиле сидит на перекладине перехода через живую изгородь на фоне невысоких сереющих холмов.

И это же напряжение не отпускало даже в зале деревенского паба. Они ждали чего-то. Впрочем, доктор Фелл почти не подавал виду, в отличие от Хэдли. Вечер был морозный, зато безветренный. В камине отдельного зала развели большой огонь, настолько большой, что его отсветы бешено метались по стенам, играя на лице доктора, который восседал на фоне окна со свинцовым переплетом с пивной кружкой в руке и лучился от удовольствия.

Он сделал из кружки изрядный глоток, явно собираясь поспорить.

– Убийство, хотел я сказать, – гнул свое доктор Фелл, – есть предмет, мои взгляды на который истолковывают как-то неверно, в большой степени – и я это признаю – потому, что я сам все запутал, рассуждая на эту тему или же увлеченно споря. Я ощущаю желание исправить сложившееся впечатление, и по весьма веской причине.

Я признавался в своей слабости ко всему вычурному и слегка фантастическому. Более того, я даже бравировал этим. И случай с Полым человеком, убийство Дрисколла в лондонском Тауэре, и та дикая история на борту «Королевы Виктории» навсегда останутся моими любимыми. Однако же это не означает, что мне, да и любому мыслящему человеку, доставляет удовольствие жить в безумном мире. На самом деле совершенно наоборот, я хотел сказать, и это единственная причина, по которой я вообще затронул эту тему.

Так вот, даже тишайшему человечку, сидящему в своем тишайшем доме, иногда хочется поразмышлять об очевидном и невероятном. Человек задается вопросом: а что, если из чайника польется мед или морская вода; часы покажут все время сразу; свеча начнет гореть зеленым или малиновым пламенем; за открытой дверью окажется озеро или картофельное поле вместо лондонской улицы? Гм… ха. Чем дальше, тем больше. В качестве фантазии или сюжета для пантомимы все это прекрасно. Однако стоит представить себе такой повседневную жизнь, и человека бросит в дрожь.

Мне и без того довольно сложно отыскать свое пенсне, даже когда оно лежит на том же месте, где я его оставил. А если пенсне вдруг отправится путешествовать по каминной трубе, когда я потянусь за ним, мне будет трудно удержаться от соответствующих комментариев. Той книге, которую я ищу у себя на полке, не нужна магия, чтобы ускользнуть от меня. Злонамеренный дух уже и так поселился в моей шляпе. Когда кто-то движется от Чаринг-Кросс к Бернард-стрит на метро, он может почитать себя счастливцем, если действительно доберется до Бернард-стрит. Но если он предпримет подобное путешествие, скажем, ради важной встречи у Британского музея и, выходя на Бернард-стрит, внезапно обнаружит себя не на Бернард-стрит, а на Бродвее или рю де ла Пэ, он вполне справедливо решит, что подобное мироустройство попросту невыносимо.

Так вот, этот принцип вдвойне справедлив, когда дело касается криминальных случаев. В высшей степени глупо надеяться, что в безумном мире обитает спокойный, здравомыслящий преступник. Такой преступник будет совершенно неинтересен. Куда занимательнее тогда пойти и понаблюдать, как ближайший уличный фонарь танцует румбу. Внешние факторы не должны воздействовать на преступника, это он должен воздействовать на них. Именно по этой причине непередаваемое удовольствие наблюдать за слегка неуравновешенным преступником – как правило, убийцей – в совершенно нормальном мире.

Разумеется, это не означает, что все убийцы безумны. Однако их восприятие искажено, иначе они не стали бы убийцами. И они в самом деле вытворяют странные вещи. И этот тезис, как мне кажется, легко доказать.

Всем нам известно, что в деле об убийстве необходимо задать вопросы: кто, как и почему. Из этих трех самый знаменательный, но и обычно самый трудный – почему. Я имею в виду не просто насущный мотив для данного преступления. Я имею в виду, почему определенные поступки, странности поведения сосредоточились вокруг совершенного преступления. Они мучат нас постоянно: шляпа, надетая на статую, кочерга, унесенная с места преступления, когда, по всем понятиям, ее не следовало убирать. Чаще обычного эти «почему» терзают нас, даже когда мы знаем или думаем, что знаем, правду. Почему миссис Томпсон написала те письма Байуотерсу?[22] Почему миссис Мейбрик[23] замочила липкую ленту для мух в миске с водой? Почему Томас Барлетт выпил хлороформ? Почему у Джулии Уоллес[24] вообще были враги? Почему Герберт Беннет[25] решил изнасиловать собственную жену? Временами это совсем незначительные моменты: три оставшихся кольца, разбитый медицинский пузырек, совершенное отсутствие следов крови на одежде. Но они же из разряда фантастических, таких же фантастических, как спятившие часы или реальные преступления Ландрю[26], и, если бы мы получили ответы на эти вопросы, мы наверняка узнали бы правду.

– Что за вопросы? – уточнил Хэдли.

Доктор Фелл заморгал:

– Ну как же, вопросы, которые я только что обозначил. Любые из них.

– Нет, – возразил Хэдли. – Я имею в виду вопросы, которые вы собирались задать мне.

– А?

– Я терпеливо ждал, пока услышу их. Вы сказали, что не собираетесь читать лекцию, сказали, что предоставляете эту честь мне и что у вас ко мне будет несколько вопросов. Очень хорошо, давайте выслушаем их.

Доктор Фелл откинулся на спинку кресла с подчеркнутым достоинством.

– То, что я говорил, – резко произнес он, – было предисловием к документу, который собираюсь выложить перед вами. Вот тут я набросал на множестве маленьких листочков ряд вопросов. В основном они «почему», и все «что» по сути своей тоже о причинах. На все эти вопросы необходимо ответить, и ответить подробно, прежде чем мы сможем заявить, что в полной мере раскрыли это дело. Слушайте, а мы обратимся с этим к третейскому судье. – Он развернулся к Кенту и продолжил в том же тоне: – В промежуток времени со вчерашнего вечера и до сегодняшнего утра Хэдли пришел к убеждению, что Гэй и есть тот, кого мы ищем. Я не был настолько уверен. Я усомнился тогда, а теперь уверен в обратном, однако же я был вынужден рассмотреть подобную возможность. Гэю было предоставлено несколько часов отсрочки, чтобы ответить на определенные вопросы, и теперь он будет здесь с минуты на минуту. И вот тогда мы… гм… попробуем проверить одну мою теорию, которую Хэдли воспринимает хотя бы без предубеждения. Сейчас у нас десять вечера. К полуночи мы, возможно, поймаем настоящего убийцу. Ну а теперь я спрошу вас обоих: как отвечать на следующие вопросы? Как они соотносятся с виной Гэя или с виной кого-то еще? Это ваш последний шанс испытать свои силы, пока не прозвучал гонг.

Он разложил вокруг свои многочисленные заметки.

Почему в обоих случаях убийца был в форме гостиничного служащего? Старый вопрос, однако по-прежнему будоражащий ум.

Что случилось с этим костюмом после?

Почему в обоих случаях для удушения жертвы использовалось полотенце?

Почему убийца счел необходимым прятать лицо от Джозефин Кент, но не от Родни Кента?

Почему Джозефин Кент впервые надела прелюбопытный браслет с квадратным черным камнем, на котором имеется гравировка на латыни, только за несколько часов до своей смерти?

Почему она притворялась, будто никогда раньше не бывала в Англии?

Как можно объяснить ее слова, сказанные мисс Форбс, в ответ на вопрос последней: значит ли что-нибудь надпись на браслете? Ее ответ, как вы помните, был следующим: «Только если сумеешь прочесть – в этом весь секрет».

Как убийца проник в запертую кладовку для постельного белья в отеле «Королевский багрянец»?

Равным образом как именно убийца – предположим, это не Гэй, а кто-то еще – проник в запертый ящик бюро в кабинете в «Четырех дверях», ящик, ключ от которого имеется только у Гэя? Вы поймете, что убийца, судя по всему, способен без труда проникнуть куда угодно.

Почему некоторое количество мелочи было похищено из сумочки миссис Кент, а также из ящика бюро в кабинете Гэя?

Приходится принять как данность, что в случае с миссис Кент убийца выставил за дверь номера 707 непарные туфли, а также вывесил табличку: «Не беспокоить». Если бы он хотел оградить себя от беспокойства, это было бы понятно. Однако же он написал на табличке «покойница» красными чернилами, словно желая привлечь к себе внимание, пока сам еще был внутри. Зачем?

И наверное, самое интригующее «почему» во всем деле. Мы считаем (как мне думается, справедливо), что убийцу, облаченного в гостиничную униформу и со стопкой полотенец, впустила в номер сама миссис Кент. Очень хорошо. В тот момент, насколько нам известно от других свидетелей (Рейберна), ключ миссис Кент от этого номера лежал у нее в сумочке. Однако на следующее утро этот же ключ Рейберн обнаружил в замке снаружи. Вы проследили за умопомрачительным двойным поворотом? Убийца входит. По каким-то причинам вытаскивает ключ из сумочки, на которую наткнулся, обыскивая номер, и вставляет в замочную скважину снаружи. Зачем?

Доктор Фелл сгреб свои заметки в кучу и сделал над ними магнетический пасс.

– Eh bien[27], – произнес доктор. – Который из вопросов показался вам самым интересным?

– Как третейский судья, – отозвался Кент, – я бы сказал, что второй. Иными словами, что случилось с тем проклятым костюмом? Его мог использовать любой, не только Гэй. Однако же униформа, похоже, растаяла словно дым. Убийца не сумел бы избавиться от нее ни одним способом, который я в состоянии осмыслить. Он не мог выбросить ее из окна, или сжечь, или спрятать – насколько я понимаю, это вы установили. И по-видимому, нам приходится довольствоваться логическим выводом, что она находится где-то в отеле. И это превращает ее в настоящую униформу, которую некто позаимствовал или же украл. Вряд ли убийца бродил по отелю, полагаясь на случай, – это больше похоже на сговор. И следовательно, мы снова возвращаемся к отелю, как в случае с моим обвинением против управляющего.

– А больше ничего из списка вас не прельщает? – спросил доктор Фелл, глядя на него с любопытством. – Неужели никто из вашей компании не решился на предположение? Ну же! Наверняка должна была у кого-то зародиться остроумная теория. Например, теория Рейберна?

– Нет, я с ним почти не виделся. И не было никаких предположений, за исключением…

Он умолк, поняв, что допустил оплошность.

– За исключением чего? – с интересом спросил доктор Фелл.

– Да ничего. Просто…

– Выкладывайте, если проговорились. Раз уж мы объединяем усилия, мне кажется, нам лучше услышать об этом.

– Была некая притянутая за уши вероятность, что убийство совершила женщина. Полагаю, об этом вы не задумывались?

Доктор Фелл и Хэдли переглянулись. Доктор хмыкнул.

– Вы меня недооцениваете, – с грубоватым благодушием отозвался он. – Подобная догадка посетила меня одной из первых. Вы хотите сказать, что эта униформа непременно должна была натолкнуть нас на мысль о мужчине?

– Ну да. Но вы же понимаете, почему этого не может быть? Я имею в виду, – продолжал Кент, – те замшевые туфли. Прежде всего, едва ли женщина взяла бы разные туфли, она подобрала бы пару. Второе, и самое важное, она ни за что не выставила бы за дверь замшевые туфли, которые нельзя чистить кремом. Это все же указывает на мужчину. Я лично в состоянии осознать, что замшевые туфли не начищают, но для этого надо задуматься. А если бы я был на месте убийцы и просто стремился выставить за дверь какую-нибудь обувь, сомневаюсь, задумался бы я об этом в тот момент. Я схватил бы первые попавшиеся туфли, как, очевидно, и поступил убийца.

– Если только, – вставил доктор Фелл с удовольствием, – это не продуманный двойной кульбит. Убийца – женщина. Она хочет, чтобы мы считали, что убийца – мужчина; в этом, надеюсь вы понимаете, и кроется причина обмана. Она окончательно вводит нас в заблуждение, намеренно выбирая такие туфли, какие женщина никогда не выбрала бы.

Кент угрюмо поглядел на свою кружку.

– Понимаю, – признался он. – В художественной литературе это очень полезный прием, потому что с его помощью можно доказать почти все, что угодно. Однако в глубине души я так до конца им и не проникся. Помните тот знаменитый отрывок, в котором Дюпен доказывает, как возможно предсказать ход мысли человека, и в качестве примера приводит детскую игру в чет и нечет?[28] У вас есть мраморный шарик, зажатый либо в левой, либо в правой руке, и ваш приятель заберет шарик себе, если угадает руку, – и так до тех пор, пока у вас остаются шарики. Оценив умственный уровень противника, вы мысленно ставите себя на его место, прикидывая, как он себя поведет, и выигрываете все шарики. Так вот, ничего не получается, я пробовал. Не работает, потому что, даже если ваши умственные способности в точности на одном уровне, единственное, чем вы будете отличаться, – выбором стратегии. И если вы попробуете поиграть в какую-нибудь из подобных игр, когда ваш противник полагается исключительно на случай, вы выстроите такую замысловатую конструкцию, что забудете вообще, с чего начали… Вы же не думаете, в самом деле, что большинство убийц всегда поступают шиворот-навыворот? У них нет для этого времени, и я склоняюсь к мысли, что они очень не хотят, чтобы их поняли превратно.

На другой стороне комнаты распахнулась дверь, ведущая к конюшням, и вошел сэр Гайлс Гэй.

Судя по выражению его лица, он явно успел услышать последние слова и сейчас прокручивал их в голове. Вместе с ним ворвался холодный воздух, от которого заплясал огонь в камине. Церковные часы звучно отбили десять ударов. Подчиняясь им, последние посетители выходили из паба: было слышно, как хлопают двери и звучат пожелания доброй ночи. На Гэе была мягкая шляпа, сдвинутая на лоб, и тяжелое пальто «в елочку». Под мышкой он нес трость.

– Я немного опоздал, джентльмены, – произнес он официальным тоном. – Но вы должны меня извинить.

– Выпьете чего-нибудь? – спросил доктор Фелл, потянувшись к колокольчику. – Мы, как вам известно, сняли здесь номера и имеем право заказывать после закрытия.

– Да. Знаю, – отозвался Гэй, стягивая перчатки. Затем внимательно поглядел на них. – Вы предпочли отправиться сюда, лишь бы не пользоваться моим гостеприимством. Означает ли это, что вы не в силах сидеть за одним столом с человеком, которого собираетесь арестовать? В любом случае я не могу принять ваше предложение.

– Вопрос о вашем аресте не стоит, сэр Гайлс, – резким тоном сообщил ему Хэдли. – Вас попросили сообщить нам определенные сведения. По какой-то причине вам потребовалось несколько часов, чтобы «все обдумать». По настоянию Фелла мне пришлось согласиться. Теперь вам есть что сказать нам?

Гэй положил на стол свою шляпу и трость, неопределенно улыбаясь шляпе. Выдвинув стул, он с некоторой опаской присел и, как показалось, прислушался к завываниям в каминной трубе под холодным небом.

– Да, я готов рассказать вам всю правду. – Он развернулся. – Предупреждаю, вас она разочарует. После того как я закончу, вы, разумеется, вольны предпринимать любые шаги по вашему усмотрению. Все, чего я хотел, – времени на размышления. Мне нужно было вспомнить, действительно ли я когда-либо в жизни встречался с миссис Кент. Погодите! – Он вскинул руку. – Я понимаю, о чем говорят ваши улики, суперинтендант. Я понимаю, что, должно быть, встречался с ней, в том смысле, что где-то с ней пересекался. Сегодня днем вы не поверили мне, когда я объяснял вам, что, приехав в Англию, она могла просто сослаться на знакомство со мной, потому что так поступали многие, однако за год через офис заместителя генерального секретаря проходит такое ошеломляющее количество народу, что нужен не мозг, а целый каталог, чтобы упомнить хотя бы четверть из них. А голая правда по-прежнему такова: я не помню этой женщины. Я с особым тщанием прокрутил в уме все воспоминания, связанные с тем самым годом. Я тогда жил в Норфолке. С помощью своего дневника я сумел восстановить почти целый год. Миссис Кент никоим образом не вписывается туда. Никогда не имел я с ней никаких «дел» в том смысле, какой вкладываете вы, и у меня не было с ней никаких общих секретов, вынудивших меня ее убить. Вот вам мое последнее слово.

Повисло молчание. Хэдли в нерешительности, медленно барабанил пальцами по столу. Гэй говорил настолько искренне, что это подействовало даже на Хэдли.

– И это все, что вы можете сообщить?

– Нет, ничего подобного. Вот теперь последует мое признание. Это действительно я подложил фотографию в полотенца в ванной, точнее, я ее туда не подкладывал, потому что вовсе не заходил в ванную, а лишь притворился, будто нашел ее там. И это я уничтожил содержимое своего ящика, залив его красной тушью. Но это и все, что я сделал.

По каким-то неведомым причинам доктор Фелл довольно потирал руки. Хэдли изучал Гэя, который отвечал на его взгляд сардонической усмешкой.

– О да, получилось на редкость глупо. Вы именно это хотели сказать?

– Нет, – встрял доктор Фелл. – Есть кое-что поважнее. Это вы порвали остальные фотографии?

– Нет, не я.

– Хорошо. В таком случае, – произнес доктор Фелл, – мне кажется, вам стоит об этом рассказать.

– Надо признать, что мой первый и единственный опыт на стезе криминала успехом не увенчался, – заметил Гэй. Казалось, это больше всего его и уязвляло. Он был готов к нападкам, но, по-видимому, не ожидал столь будничной реакции своих слушателей. – Я поддался обманчивому ощущению, что, если доведу ситуацию до абсурда, в нее будет проще поверить. Только моя слабость, которая…

– Это можно опустить, – произнес Хэдли. – Почему вы это сделали?

– Потому что я не хотел навлечь на себя ложные обвинения, – резко отозвался Гэй, и кровь бросилась в его сморщенное лицо, а сухие пальцы яростно сжались. Он подался вперед. – Если вы когда-нибудь снова сможете мне поверить, то слушайте неприкрытую правду. У меня нет вашего наметанного глаза или способности к дедукции, и я не понял, что тушь на обратной стороне фотографии высохла давным-давно, эта мысль осенила меня уже после, заставив проклинать себя. Я ведь думал, что ее сделали этим утром.

Мы вернулись в «Четыре двери» в одиннадцать утра. Отлично. По крайней мере, это вы не ставите под сомнение. Но есть один момент, который, как я опасаюсь, вы упустили при всех своих дедуктивных способностях. Я не держу в штате постоянного шофера. Когда возникает необходимость, я нанимаю одного и того же человека. Этот человек, Бернс, привез нас со станции сегодня утром. Соответственно, я должен был ему заплатить. Я собирался заплатить, взяв монеты из кошелька в ящике своего бюро. Сразу после нашего приезда, когда все остальные поднялись наверх, а Бернс выгружал багаж, я отправился к себе в кабинет…

– Погодите. Этот ящик, как и показали горничные, заперт всегда?

– Да, всегда. Однако я понятия не имел, что мои пытливые служащие об этом осведомлены. Я учту подобную вероятность, когда запланирую следующее преступление. Ладно. Итак, я отправился к себе в кабинет. Проходя через гостиную, я услышал, что там кто-то есть. И когда я открыл дверь кабинета, то как раз успел увидеть, как он – она – выходит, выскальзывает в дверь на верхней площадке внутренней лестницы.

– Кто?

– В том-то и дело. Честное слово, не знаю. Я хочу, чтобы вы в это поверили. Я пришел как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается дверь наверху.

– Но как же шум, шаги?

– Да, полагаю, шаги были. Только описать их я не могу. Я крикнул, но ответа не получил. Если я скажу, что это меня не смутило, я солгу; я был смущен, в особенности потому, что понятия не имел, что вообще происходит. Размышляя об этом, я отпер ящик бюро. И обнаружил, что все фотографии разорваны в клочья, а поверх кучи лежит единственная целая, обещающая еще одно… убийство. Во всяком случае, так я это истолковал.

– Сколько времени прошло с того момента, когда вы в последний раз заглядывали в ящик?

– Вероятно, недели три.

– Продолжайте, – негромко попросил Хэдли.

В голосе Гэя послышались холодные нотки.

– Вы не глупы, друг мой. Вы знаете, что я подумал и что думаю до сих пор. То была незатейливая, бесстыдная попытка повесить на меня эти преступления. Вы хотите знать, почему сегодня днем я так ополчился на своих гостей? Вот вам причина. Кто-то подложил туда фотографию. И спустя совсем короткое время кто-нибудь должен был ее «найти». Вот так какой-то сердечный друг платит мне за гостеприимство. – Пальцы у него дернулись, и он опустил ладони на колени. – Разве это не очевидно? Я единственный человек, у которого имеется ключ от этого ящика. Однако кто-то раздобыл еще один. Каким образом, я не знаю. Зато хорошо знаю для чего. Если вы в состоянии придумать более очевидное подтверждение преднамеренной попытки подставить другого, я бы с интересом послушал.

– И значит…

– Что ж, это же древняя прописная истина: бьют мальчика для битья. Вероятно, я повел себя как дурак. Должно быть. Знаю, что я был разъярен в тот момент сильнее, чем даже в те времена, когда то и дело сталкивался с официальной дуростью в правительстве. Несколько лет ярости спрессовались во мне, и я до сих пор еще не вернул себе свое обычное, по-детски радостное мироощущение.

Вряд ли сэру Гайлсу Гэю когда-то было свойственно по-детски радостное мироощущение. Однако, очевидно, он искренне верил, что оно ему присуще. Все воздержались от комментариев, и Гэй, сипло выдохнув, продолжил:

– Если б я знал, кто подкинул в ящик фотографию…

– Фотографию, – прервал сонным голосом доктор Фелл, – надпись на которой была сделана две недели назад.

– Факт, – отозвался Гэй, – о котором я понятия не имел. Сразу после одиннадцати в моем кабинете побывал некий подозрительный тип, весьма сомнительный. Я повторю: знал бы я, кто это сделал, с превеликим удовольствием изловил бы его. Наверное, надо было попытаться его догнать. Но я не знал, кто это, и мне не хотелось строить догадки, которые могли оказаться неверными. Понимаете, я во многих смыслах снисходительнее настоящего убийцы. Но интереснее всего было бы посмотреть на реакцию, если бы я нанес этому «неизвестному» ответный удар. Возможно, для него было бы чувствительнее, если бы я избавился от фотографии и всех обрывков. Однако я вовсе не собирался прятать концы в воду. Поскольку я невиновен, я хотел, чтобы полиция обнаружила такие улики. Но боже мой, джентльмены, я вовсе не хотел, чтобы полиция обнаружила их в моем бюро!

– Вам не пришло в голову прийти к нам и рассказать правду?

– Не пришло, – совершенно просто ответил Гэй. – Единственная возможность, о которой я не подумал.

– Продолжайте.

Гэй склонил голову набок. На его морщинистом лице отразилась веселость, та веселость, которая не озаряла его уже много часов.

– Я признаю, что чуточку перестарался с театральными эффектами. Ослиный хвост тоже стал ошибкой; и еще я не уверен, что многого добился, залив содержимое ящика красной тушью. Но мне хотелось привлечь к нему внимание. Поверьте мне, джентльмены, у меня даже мысли не мелькнуло, что от этого обрывки в ящике станут совершенно неузнаваемыми. Я восхитился – пусть даже и почувствовал при этом, как волосы зашевелились у меня на голове, – с каким мастерством вы сегодня соединили друг с другом все эти разрозненные фрагменты в единое доказательство. Не знаю, поймете ли вы меня? Я был ошеломлен настолько, что созерцал себя как будто со стороны, – ошеломлен тем способом, каким вы раскрутили это дело из ничего. Я был Пиквик, который слушает королевского юрисконсульта Базфаза и слышит, как мои собственные отбивные и томатный соус свидетельствуют против меня.

Он умолк.

– Кажется, это и все, что я могу сказать. Как вы понимаете, мне не пришлось изобретать злоумышленника. В моем кабинете действительно побывал кто-то. Вы заполучили ценную улику, даже если заполучили ее тем способом, о каком я от души сожалею. У меня нет никаких темных и ужасных тайн, связанных с прошлым миссис Кент. Вот вам моя история, хотите верьте, хотите нет, лично мне (но это только между нами) плевать.

Хэдли и доктор Фелл переглянулись. Гэй, втянув шею в поднятый воротник пальто, моргал, глядя на огонь.

– Теперь атмосфера не кажется вам такой уж враждебной, правда? – дружелюбно поинтересовался доктор Фелл.

– Э-э-э… нет. Сказать по правде, нет.

– Еще только пара вопросов, – предложил доктор, когда Хэдли хмуро уставился в свою записную книжку. – Можете ли вы придумать какую-нибудь причину, почему этот злоумышленник разорвал все фотографии в ящике?

– Нет. Не могу. Уж это точно никак не помогает бросить на меня тень. Или же я не понимаю, каким образом.

– Гм… да. Насколько легко было бы заполучить дубликат ключа от ящика?

– Я бы сказал, не очень легко. Замок там сложный и замысловатый, для ящика то есть. Впрочем, это вполне возможно, раз уж было сделано. Я не вполне понимаю, как именно это делается. Благодаря знакомству с популярной литературой я знаю, что обычно для этого используется воск или мыло, но если бы мне дали кусок воска или мыла, сказав: «Действуй», сомневаюсь, что я справился бы.

– Вы говорите, что слышали шаги, когда кто-то пробрался в ваш кабинет. Шаги легкие или тяжелые?

– Самое большее, что я способен выдать, – ответил Гэй после размышления, – устоявшееся и бесполезное «нечто среднее».

– Это не могла быть одна из горничных?

– Да с чего бы? Они бы сказали мне.

– Вы давно знакомы с вашими нынешними работниками?

– О да. Они приехали вместе со мной из Норфолка. Я… э-э-э… да, я доверяю им абсолютно, в той мере, в какой доверяю вообще кому-либо в мире.

– Кажется, вы говорили нам, что проживали в Норфолке в то время, когда миссис Кент побывала в стране?

– Да, если я правильно разобрался в датах.

– Гм… Ладно, только в качестве догадки, сэр Гайлс: нет ли у вас каких-либо предположений, кто несет ответственность за все это?

Гэй покачал головой, не отводя взгляда от огня. Странная улыбка искривила его рот.

– Это ваше дело. Мое тоже, я признаю, но в совершенно ином смысле. Вы сможете ответить мне честно и откровенно на один вопрос?

Хэдли насторожился и встрял раньше, чем доктор Фелл успел заговорить:

– Все зависит от вопроса, сэр Гайлс. Что за вопрос?

– Зачем… – спросил Гэй, по-прежнему не отводя взгляда от камина, – зачем вы двое приставили полицейского следить за мисс Форбс?

Глава восемнадцатая

Схватка на кладбище

Кент запомнил звучный грохот опустившейся на стол кружки с пивом. Окинув быстрым взглядом всю их небольшую компанию, он понял по установившейся тишине, с какой неизмеримой серьезностью восприняли эти слова Хэдли и доктор Фелл.

– С чего вы так решили? – спросил Хэдли.

– Вижу, – насмешливо ответил Гэй. – Вы что, вообще ни с кем и никогда не делитесь информацией? Когда мисс Форбс с сидящим здесь мистером Кентом отправились сегодня днем на прогулку, вы послали следом за ними человека. Я не уверен, кто именно это был, но точно один из сержантов, которых я видел в отеле «Королевский багрянец». Когда они вернулись обратно в «Четыре двери», сержант последовал за мисс Форбс. Я склонен подозревать, что причина, по которой вы… хм… заманили меня этим вечером в паб, вместо того чтобы прийти ко мне, – позволить еще кому-то из ваших проникнуть в дом. Я не возражаю. Однако, если мой дом используют с какой-то определенной целью, кажется, я имею право знать, что именно происходит. Такое впечатление, что местность просто кишит полицией. Еще один из ваших весь вечер просидел в баре. Вы же понимаете, в деревне такое скрыть невозможно, и меня заинтересовало, что у нас затевается.

– Лучше объясните сэру Гайлсу, Хэдли, – посоветовал доктор Фелл. – Я вам всю дорогу это твержу. Он мог бы ощутимо нам помочь, а если что-то вдруг пойдет не так, то хотя бы не помешает нашему плану.

– Для чего, – вмешался Кент, – вы установили наблюдение за мисс Форбс?

Хэдли улыбнулся без всякого энтузиазма:

– Не по тем причинам, какие приходят вам на ум. Просто убедиться, что она не угодит ни в какую неприятность. А она может. – Он обернулся к Гэю. – Отлично. Вкратце суть такова: если нам повезет, уже сегодня ночью мы схватим убийцу.

Гэй изумленно присвистнул и выпрямился на стуле.

– Интересно… и как заманчиво! Где и каким образом?

– Ваш дом необычный, – сообщил Хэдли. – Он в полной мере оправдывает свое название. В отличие от разных там «Морских видов» и «Полян», у него действительно имеется четыре двери, по одной на каждой стороне. За всеми этими дверями необходимо наблюдать. Если Фелл прав, мы надеемся увидеть, как кое-кто выходит из дома через одну из этих дверей посреди ночи.

– Выходит из дома? Как это?

– Дальше этого, – отвечал Хэдли, – пока что распространяться не будем.

Гэй выглядел озадаченным.

– Однако я все равно не понимаю до конца. Если вы просто застукаете кого-то выходящим из дома среди ночи, станет ли это само по себе доказательством того, что он и есть убийца? Мне всегда представлялось, – он задумчиво нахмурился, – что когда все мышеловки расставлены и кто-то подозрительный попался, этот самый попавшийся уже практически готов сломаться и признать свою вину. Предположим, он скрестит руки на груди и заявит: «Все это подтасовка, так что отправляйтесь к моим адвокатам». Где тогда будут ваши доказательства?

– Мы не без причины надеемся, – пояснил Хэдли, – что они будут при нас. – Его тон изменился. – А вас, сэр Гайлс, я хочу попросить о следующем. Если вы случайно заметите в доме полицейского – на самом деле не важно, что именно вы увидите и насколько подозрительным это покажется, – ничего не предпринимайте и ничего никому не рассказывайте. Пусть все ваши домочадцы отправляются спать как обычно, в точности как всегда. Вероятно, рано утром вас разбудят, к тому времени, если нам хоть немного повезет, все уже закончится. Можете дать мне обещание?

– С удовольствием. Я так понимаю… э-э-э… вы приняли на веру мою историю?

– Если бы я не принял, стал бы я посвящать вас в наши планы?

– Не знаю, – чистосердечно признал Гэй. – Однако же вы можете на меня положиться. Думаю, тут имеет место какая-то сложная махинация, и мне это нравится. Доброй ночи, господа. Надеюсь уже скоро увидеть вас вновь.

Он сдвинул мягкую шляпу на лоб, поднялся и сунул трость себе под мышку. Остановившись у двери – той же двери, через которую пришел, – он еще раз обвел их взглядом, прежде чем коротко отсалютовать и выскользнуть наружу. Ночь, по-прежнему морозная и почти застывшая, успела просочиться внутрь, оставив после его ухода легкий холодок.

Хэдли взглянул на часы.

– Надо бы мне переговорить с хозяином, – заметил суперинтендант. – Нам помехи точно не нужны.

Он протянул руку и выключил электрические лампы.

Пока неуверенно разгорался огонь в камине, они услышали, как Хэдли едва ли не ощупью нашел выход в бар. Кент взглянул на доктора Фелла. Доктор Фелл молча осушил свою кружку – он, похоже, дожидался боя церковных часов, поскольку время шло к половине одиннадцатого.

– А мне позволено узнать, что происходит? – спросил Кент, голос которого, впрочем, прозвучал не громче шепота. – Что это за дела с Франсин? Я имею право знать…

Он не очень ясно видел доктора, хотя и слышал его сиплое дыхание.

– Мисс Форбс, – объявил доктор Фелл, – ничего не угрожает. На этот счет можете быть спокойны.

– Но если с ней хоть что-то не так, я хочу…

– Хм… да. В этом, я полагаю, и заключается часть замысла.

– Я имею в виду, я хочу участвовать в событиях, чтобы…

– Нет, – прервал доктор Фелл. – Никогда больше. Я допустил подобное в деле о восьмерке мечей, и я поклялся самой страшной клятвой, что ни за что не допущу повторения. Иначе не избежать трагедии. Эта работа для профессионалов, мальчик мой, и занимается ею профессионал. Впрочем, вы можете принести пользу, если пожелаете. Нам необходимо приставить к каждой из четырех дверей по два человека, а людей у нас не хватает. Если хотите, покараульте. Чтобы не ходить вокруг да около, скажу сразу: мы можем столкнуться с человеком, который способен превратиться в сущего дьявола, если что-то пойдет не по плану.

Церковные часы пробили половину. Хэдли вернулся с полными кружками. Они перебросились парой слов. Усевшись поближе к камину, Хэдли подался к огню, чтобы видеть циферблат наручных часов. Стояла тишина, если не считать постукивания кружек по дереву, тиканья часов и потрескивания огня, который сменился ало рдеющими углями. Пробило три четверти одиннадцатого, затем одиннадцать. Нортфилд спал.

В самом начале двенадцатого Хэдли, который перемещался теперь от одного окна к другому, отдергивая шторы, двинулся к двери, выходившей на конюшни. Он широко распахнул дверь и остановился, всматриваясь в темноту. Холод прокатился по полу, словно ковер, развернувшийся от стены до стены, и пар от дыхания Хэдли потянулся в комнату поверх его плеча. Из конюшни донесся какой-то скрип, а затем шепот.

– Таннер!

– Суперинтендант?

– Люди на позициях?

– Все в полной готовности, сэр.

– Так держать.

Хэдли шагнул вперед, на скрипящие доски крыльца, и они с Таннером посовещались вполголоса. Вернувшись, он взял со стула свое пальто. Посмотрел Кенту в глаза.

– Ваш пост, – сказал он, – будет вместе с инспектором у задней двери дома. Он уже получил все инструкции, так что вам остается только следовать за ним. В сад за домом не удаляться. Комната мисс Форбс выходит окнами на ту сторону, и она может заметить вас, если вдруг выйдет луна. Встаньте сразу за железными воротами перед входом в сад, на границе с церковным кладбищем. Оттуда вам будет отлично видно заднюю дверь. Не испугались еще, а?

– Да не особенно.

– В любом случае… – Хэдли наклонился, взял кочергу и вручил Кенту. – В любом случае прихватите это с собой. Вы же частное лицо, следовательно, можете вооружиться. Прекрасно.

Хэдли проводил его до двери. Инспектор Таннер стоял наготове, его фуражка была воинственно заломлена, однако он почти ничего не говорил, только указывал направление. Они тихо прошли через ворота, за которыми начинались деревенские луга.

Во всяком случае, Кент предположил, что там должны быть луга. Он впервые наблюдал этот сбивающий с толку, вселяющий тревогу феномен: непроницаемо черная, хоть глаз коли, и тихая ночь посреди английской деревни. Мы не всегда точно выбираем слова. Городские улицы, самые отдаленные городские окраины редко остаются совершенно без всякого света и без всяких признаков жизни даже в самый глухой час ночи. Там обязательно отыщется кто-нибудь бодрствующий. В африканском вельде светлее и оживленнее, чем в деревне, в этом сердце густонаселенного клочка земли. Рискните отправиться в английскую деревню после наступления ночи, и вы ни за что не поймете, что уже на месте, пока не забредете в самый центр, и какой-нибудь дом напугает вас не хуже привидения. А люди, как вам покажется, с наступлением темноты, должно быть, провалились в медикаментозный сон. Даже если паб открыт до десяти вечера, ставни на окнах такие плотные и огни так пригашены, что он выглядит таким же мертвым, как и все вокруг, – с тем же успехом это может быть паб в Помпеях.

Хотя Кент медленно шел рядом с инспектором, он слышал топот своих ног по промерзшей земле настолько отчетливо, что ему казалось, он оставляет отпечатки для возможных преследователей. Ночной холод висел в воздухе легкой дымкой, в которой угадывался запах тумана, хотя самого тумана не наблюдалось. Позже, вероятно, выйдет луна. Звук их тяжелых шагов бежал впереди них через луга. Впечатление такое, как будто в Нортфилде вообще нет собак, подумал Кент.

Вместо того чтобы двинуться вниз мимо церкви по смутно видневшейся дороге, инспектор Таннер осторожно открыл покойничьи ворота[29]. Кент последовал за ним между рядами тисов, высившихся словно колонны. Кочерга в руке обжигала холодом – он слишком сильно ее сжимал, поэтому Кент опустил один конец кочерги в глубокий карман пальто, а другой обхватил согнутым локтем. Они прошли по вымощенной камнем дорожке, по-прежнему скользкой от снега, и обогнули церковь. Позади нее оказалось так темно, что оба вытянули перед собой руки. Затем они вышли на церковное кладбище, которое спускалось вниз по довольно крутому склону и являло собой целый лабиринт из плоских надгробий, затруднявших движение.

– Куда теперь?

– Вниз. Смотрите в оба!

Впереди на фоне неба материализовались громадные вязы. Позади них тянулась стена с железными воротами, и Кент различил слабый свет. Очевидно, в «Четырех дверях» кто-то до сих пор не спал.

Кент, еще мальчишкой усвоивший, что ни в коем случае нельзя наступать на могилы, двигался весьма странным маршрутом, стараясь избегать надгробий. Несколько раз он ободрал костяшки озябших пальцев о камни. Затем, как только они остановились на краю кладбища, свет в доме погас. Впрочем, глаза Кента теперь уже привыкли к темноте, и его покинуло ощущение, словно он пробирается по темному театру, а капельдинер с фонариком потерялся где-то на середине похода. Кент различал легкий блеск на железных воротах. За ними довольно отчетливо проступали белые рамы окон и белый контур задней двери. Он даже сумел разглядеть очертания дымоходов. Если бы еще не этот адский холод…

Церковные часы пробили четверть двенадцатого.

Он как-то незаметно привалился к надгробию одной из могил в нескольких шагах от ворот. Предметы вокруг теперь обретали ночную четкость линий: он рассмотрел ступеньки заднего крыльца, бачок для мусора, а все, что было покрашено белой краской, едва ли не сияло. Кент жалел только, что не захватил перчатки. Руки щипало, и из-за этого по телу пробегала дрожь. «Словно наступил на чью-то могилу», – пришло ему в голову, и ощущения были под стать.

А, не важно…

Что сейчас происходит в доме? Кого или что они ожидают увидеть выскользнувшим из-за двери среди ночи, когда только церковным часам и позволено подавать голос? Кент положил кочергу, которая уже начала ему надоедать, на заиндевевшую траву рядом с могильным камнем. Подавшись вперед, он убедился, что задние ворота остались незапертыми. Они негромко скрипнули, и он откинулся назад. Похоже, все пришли к единодушному мнению (старое доброе выражение, такое рассудительное), что опасности там нет. Однако опасность должна находиться внутри, иначе это место не стали бы окружать кольцом охраны. Если бы ему позволили отправиться к Франсин, он чувствовал бы себя лучше. Роли (размышлял он) поменялись. Те, кто остался внутри, те, кто спрятался за бесстрастными теплыми стенами, как раз подвергаются опасности, а люди снаружи, неприкаянные, которым негде укрыться, ничем не рискуют.

Ощупав висячий замок на воротах, он снова скорчился у надгробия. У него спину скрутит, если он еще простоит в такой позе. Не присесть ли? Так будет проще всего. Отсыревшее надгробие, истончившееся от времени, было остроконечным, словно изголовье кровати в комнате, где погиб Родни. Пальцы Кента прошлись по нему, когда он наклонился, чтобы поднять кочергу. Но кочерги на месте не оказалось.

Кочерги на месте не оказалось. Его пальцы нашарили колючий снег. Он присел на корточки, хлопая ладонью по бокам от себя. Он точно помнил, где именно лежал конец кочерги, и ее там не было.

– Что за чертовщина… – шепотом обратился он к своему соседу.

– Это я забрал, – прошептал тот в ответ.

Кент с облегчением развернулся. Его спутник стоял там, где остановился, когда они заняли позиции, такой же неподвижный и большой. Глаза Кента привыкли ко мраку, но не различали деталей. Он видел синий мундир, не прикрытый пальто, он видел серебристые пуговицы, тускло поблескивавшие; и тут он увидел кое-что еще.

Все это время вместе с ним через церковное кладбище шагал вовсе не инспектор полиции.

Что-то промелькнуло. Свист кочерги в воздухе был похож на отрывистое «на!»; она пропела в морозном воздухе и ударила по надгробию, хотя была нацелена ему в голову. Кент не уклонился, он оступился, – во всяком случае, так он всегда вспоминал после. Он услышал, как его коленка ударилась о землю. Он перекатился и с кошачьей ловкостью вскочил на ноги, когда кочерга взметнулась и ударила снова. А потом они с противником замерли, тяжело дыша, разделенные надгробным камнем.

Показалось, прошло очень много времени – несколько минут по церковным часам, – прежде чем кто-то из них снова шевельнулся. Но дольше всего приходит в себя человек, огорошенный новой идеей. Прямо перед Кентом, всего лишь на расстоянии вытянутой руки, стоял тот, кого они искали. Вопроса о том, как этот человек пробрался сюда, не возникало. Возник вопрос, что делать. Кенту и в голову не пришло закричать или позвать на помощь. И дело было не в браваде, – по правде сказать, он был напуган до чертиков и слышал, как тяжело пульсирует в ушах кровь. Вполне вероятно, ему просто не хватило времени подумать. Он стоял, глядя на противника сквозь дымку собственного дыхания.

– Положите… – прошептал он. – Вы кто такой? Положите кочергу.

Человек не отвечал. Вместо того он начал огибать надгробный камень.

– Положите…

Если бы в руках его противника было оружие подлиннее, Кент, возможно, рискнул бы его перехватить. Однако кочерга уж очень подходила для убийства с близкого расстояния: тот последний удар, если бы попал в цель, раскроил бы ему череп как орех. Когда плохо различимая фигура зашаркала вокруг надгробия, Кент отпрянул назад. Его противник слегка дернул рукой, в которой была зажата кочерга, словно боксер, готовый сделать ложный выпад. Затем он ударил снова – и промахнулся.

В следующий миг оба начали разворачиваться. Кент ощутил всего лишь слабое жжение, словно мурашки пробежали, в большом пальце, который уже через секунду сделался теплым, мягким и совсем онемел. Оказалось, могильный холм, промерзший и скользкий, сбил его противника с ног, когда тот ринулся вперед. Грудью он ударился о надгробие. Ноги разъехались, засучили в поисках опоры. Едва не уткнувшись макушкой в Кента, он лег шеей на надгробие, и кочерга загромыхала по камню, когда он попытался выдернуть ее. Кент с перепугу нанес самый страшный удар, какой знал. Сжав кулак, он ударил по-боксерски, целясь при этом в шею противника сзади, удар оказался точным, припечатав шею злоумышленника к могильному камню, словно железо к наковальне.

Когда Кент услышал, как кочерга упала и покатилась по заиндевелой траве, раздался шорох. Три человека шагнули во мрак под голыми вязами, и у двоих из них были фонарики. Он услышал их дыхание. И узнал низкий, однако слегка срывающийся голос суперинтенданта Хэдли.

– Нет, только не вините меня, – произнес Хэдли. – Я его на вас не натравливал. Я и не подозревал, что он настолько близко. Эта скотина незаметно нас опередила…

Он умолк, стараясь отдышаться. Кент закашлялся и с минуту не мог остановиться.

– Как бы то ни было, – проговорил он наконец, – на этот раз, похоже, убийца я. Но у меня не оставалось выбора. Вы бы лучше посмотрели, я ему шею там не свернул?

Тощую фигуру сдернули вниз и перевернули, словно кочергу. Хэдли наклонился, когда послышались куда более грузные шаги, и доктор Фелл, сопя, присоединился к остальным.

– Да нет, все с ним в порядке, – объявил Хэдли. – Будет как огурчик, когда придет время свернуть ему шею другим образом. Однако он едва не испытал на себе, каково пришлось его жертвам. Ладно, ребята. Тащите его отсюда. Только проверьте, чтобы ничего не вывалилось у него из карманов.

Кент внимательно поглядел на своего недавнего противника, когда на него упал свет фонарика, а затем поднял голову.

– Это же… – начал он.

Доктор Фелл, утиравший лоб цветастым платком, кое-как отдышался. Перебирая платок в пальцах, он поморгал и с безутешным видом уставился в землю.

– Да, – подтвердил он. – Это и есть настоящий убийца, разумеется: Ричи Беллоуз.

Глава девятнадцатая

Джентльменское преступление

– И одет он был?.. – уточнил Кент.

Доктор Фелл, сидевший во главе накрытого к ланчу стола, энергично откинулся в кресле.

– Одет он был, – ответил доктор Фелл, – по причинам, на которые я укажу позже, в запасной мундир инспектора полиции, который до такой степени похож на униформу лифтеров из отеля «Королевский багрянец», что меня часто подмывало обратиться к ним «офицер». Вы ведь не забыли описание униформы лифтера, данное нам Хардвиком? «Короткая однобортная куртка с открытой грудью, синяя, с серебристыми пуговицами и эполетами». Заметьте, только у этих служащих униформа с коротким сюртуком, как у полицейских, у всех остальных длинные сюртуки или даже фраки. Единственный подлинный и правдивый свидетель, видевший нашего призрака в синем (мистер Рипер), сказал, что уверен: на призраке был короткий сюртук. Таким образом, поле поисков было заметно сужено. Однако все, чего желал Ричи Беллоуз, чтобы все заметили (и он рассчитывал, что все заметят), – синий сюртук и серебристые пуговицы. Вы сейчас поймете.

– Только как же он выбрался из кутузки? – взревел Дэн. – И зачем…

Сказать, что напряжение спало, сказать, что злобный демон улетел прочь и зловоние рассеялось, означало бы недооценить душевное состояние всех, кто собрался за столом в «Четырех дверях» в то морозное утро второго февраля. Поговаривали, что Мелитта Рипер проплакала всю ночь – и это, по всеобщему убеждению, делало ей честь. Колючее зимнее солнце сияло в окнах столовой, где Гэй приказал накрыть ланч, чем-то напоминавший праздничный обед. Большой палец Кента, надо признать, устроил ему веселую ночку, приняв на себя вес кочерги Ричи Беллоуза, но теперь он так расслабился от вина и наступившего облегчения, что нисколько из-за него не переживал. Доктор Фелл восседал во главе стола, словно Дух Нынешнего Рождества. Лениво взмахнув сигарой, он произнес:

– Кхм… Да, я склонен прочесть лекцию, хотя бы потому, что до сих пор мне не выпадало возможности должным образом потешить свое красноречие. Впрочем, имеется и еще одна, причем (если в подобное можно поверить) более веская причина. В строго научном смысле мне нравится это дело. Оно предоставляет блистательные возможности для соединения разрозненных доказательств в единое целое, и тем из вас, кто обожает сам дедуктивный процесс, должно показаться весьма любопытным. Мы с суперинтендантом, – он снова взмахнул сигарой, указывая на Хэдли, – шли по следу вместе. И если рассказываю об этом я, то вовсе не потому, что наделен какой-то особенной дальновидностью, – нет, просто меня гораздо труднее угомонить, когда я готов излить свои восторги.

Чтобы наиболее полно обрисовать для вас это дело, стоит начать с самого начала, когда мы только приступили. Приехав в отель «Королевский багрянец» в первый раз, я среди общей сумятицы твердо сознавал одно: эта миссис Джозефин Кент не та, кем кажется. Хэдли в ходе жесткого разговора с нашим хозяином вчера днем обозначил причины для расследования этого момента: началось все с полустертого имени на видавшем виды дорожном сундуке и не закончилось даже с получением нами некоторой наводящей на размышления информации из Южной Африки. Зародились определенные сомнения, которые лишь добавились к другим.

Итак, обратно к началу. Я почти не усомнился в рассказе Ричи Беллоуза. Полиция была совершенно уверена в его невиновности, поскольку имелось слишком много физических препятствий – чего стоит одна частично парализованная левая рука, которая не давала ему возможности задушить Родни Кента. Кроме того, он совершенно точно был слишком пьян в два ночи, когда его обнаружили. Если бы он совершил убийство в полночь, то зачем ему ложиться спать на диван под дверью своей жертвы, дожидаясь, пока в два его застукают на месте преступления. Опять же орудия убийства при нем не оказалось. Да плюс еще полное отсутствие мотива. В итоге я был склонен поверить его рассказу о «человеке в униформе служащего отеля» просто потому, что в своей абсурдности это могло быть правдой. И дело не только в моей врожденной тяге к абсурдному. Я хочу сказать, что этот рассказ был не из тех, которые могут принести какую-то пользу злонамеренному лжецу. Если Беллоуз был убийцей, он постарался бы защитить себя ложью, но вряд ли ложью настолько откровенно бессмысленной и не имеющей отношения к делу в целом. На первый взгляд история о служащем отеля ничего ему не давала, если только не была правдой. Если бы он лгал, то скорее сказал бы, что видел в коридоре злоумышленника, но не стал бы говорить, что видел там исследователя Арктики, балерину или почтальона.

И потому, когда мы впервые прибыли в отель, я был готов поверить, что убийца действительно находится там. Если точнее, это один из постояльцев с седьмого этажа. Но затем обозначились два момента, которые очень сильно меня обеспокоили.

Первый: бесследное исчезновение той униформы. Куда же, черт побери, она подевалась? Ее не спрятали, не сожгли, не вышвырнули из окна – мы бы обнаружили ее или же ее следы. Если ее надевал постоялец, как же тогда она после канула в бездну? А она, видите ли, именно туда и канула. Вы можете предположить, что постоялец был в сговоре с кем-то из служащих отеля, он позаимствовал настоящую униформу, чтобы устроить маскарад, а потом вернул ее. Даже если бы такое случилось на самом деле, как же одежда испарилась из крыла А? Единственный вход туда всю ночь, вплоть до того момента, когда прибыла полиция, находился под наблюдением, поскольку у лифта работали три человека. Может, постоялец выбросил униформу из окна, а затем его сообщник из числа служащих отеля подобрал ее на Пикадилли или во дворе-колодце? Это представлялось маловероятным, и все же униформа исчезла.

Второй: некое обстоятельство, пролившее свет. Как следует подумав, я понял, что одна дверь открылась каким-то непостижимым образом. Та самая дверь в кладовую для постельного белья, снабженная пружинным замком. К тому времени мы уже довольно наслушались об этих новых замках, которые невозможно отпереть снаружи, если у тебя нет на это права. Кладовка была заперта горничной накануне вечером. Утром ее двери оказались открытыми. По этой причине (что вполне объяснимо) некоторые начали косо поглядывать на мистера Хардвика, управляющего отелем.

Но лично мне все представлялось куда проще. Никто не мог отпереть ту дверь снаружи. Но кто угодно смог бы открыть пружинный замок изнутри. Вы поворачиваете небольшую круглую ручку, и дело в шляпе. По этой причине мне было очень интересно заглянуть в кладовую. Гм… ха. Между прочим, кто-нибудь из вас догадался это сделать?

Кент кивнул.

– Да. Я заглянул туда, когда суперинтендант отправил меня вниз за Мелиттой, – ответил он, живо припомнив то место. – А что?

– Прекрасно, – отозвался доктор Фелл. – Так вот, начиная разбирать это дело, мы придумали несколько способов, которыми чужак мог бы проникнуть в отель и выйти из него так, чтобы рабочие у лифта его не заметили. Первый: подняться и спуститься прямо по фасаду здания, выходящему на Пикадилли; второй: подняться и спуститься по стене, обращенной во двор-колодец; третий: с помощью пожарной лестницы рядом с окном в конце коридора. Все эти версии были отвергнуты как «настолько невероятные, что почти невозможные». Имелись очевидные возражения против первого и второго вариантов. Что касается третьего, вот тут мог бы открыться прямо-таки проспект для входа и выхода – совершенно прямая дорога, манящий легкий путь, – если бы не один явно непреодолимый факт. Запертое окно, оберегающее пожарную лестницу от вторжений, заклинило, и его вовсе было невозможно открыть – так что провожаем печальным взглядом и третью версию. Однако же мы заглянули в бельевую кладовку и испытали потрясение. Вот вы, – он обернулся к Кенту, – заглядывали туда на следующее утро. Что вы там увидели?

– Окно, – сказал Кент.

– Открытое или закрытое?

– Открытое.

– Гм… вот именно. Поскольку было бы слишком хлопотно везти вас обратно в отель, чтобы это продемонстрировать, – продолжал доктор Фелл, – мы можем просто взглянуть на план крыла А. Здесь видно окно в кладовке для белья. Вы также видите, что удобная пожарная лестница снаружи располагается всего в футе – одном футе – от этого самого окна. Не обязательно быть верхолазом, чтобы забраться на пожарную лестницу и перешагнуть с нее в окно.

Я внимательно посмотрел. Я увидел. Я пришел в смятение.

Поскольку значение увиденного возвращало нас назад. Если только Хардвик или горничная не отперли дверь кладовки, открыть ее из коридора не представляется возможным, то есть ее не сможет открыть постоялец. А чтобы Хардвик или горничная отперли дверь, им для начала надо подняться наверх, пройдя мимо трех рабочих у лифта, чего они не делали. Таким образом, дверь кладовки для белья была открыта изнутри самой кладовки самым простым способом – поворотом ручки. Таким образом, убийца проник в кладовку снаружи. Таким образом, убийца (не сочтите мои повторы слишком скучными) не постоялец.

Доктор Фелл опустил огромные локти на стол, едва не чиркнув себя по голове зажженным кончиком сигары, и хмуро поглядел на кофейную чашку.

– Должен признаться, я колебался, к какому умозаключению прийти. Меня это вовсе не развлекало. Дела не раскрываются одним прыжком с разбега. Тот, кто заявляет: «Только это может быть правдой, никаких иных объяснений не существует», вызывает во мне восхищение, а также внушает жалость. Однако же из двенадцати главных вопросов, требовавших ответа, – вопросы я изложил вчера вечером Хэдли и Кристоферу Кенту – для подтверждения этой теории достаточно было двух. Это восьмой: «Как убийца проник в запертую кладовку для постельного белья в отеле „Королевский багрянец“?» – и второй: «Что случилось с этим костюмом после?» Ответы были: «Он забрался снаружи» и «Он вышел прямо в униформе, когда покидал отель».

Однако если это был кто-то посторонний – заметьте, если, – то кто же он? Вся наша тесная компания находилась под этой крышей в полном составе. Все, кто гостил в «Четырех дверях» в ночь первой трагедии, в ту ночь, когда впервые был замечен человек в униформе, находились и в отеле «Королевский багрянец» в другую ночь – вот тут у нас расхождение. Все хм… да не все. Ричи Беллоуза не хватало, например. И по весомой причине, поскольку он был заперт в полицейском участке. В любом случае он никогда не встречался с миссис Джозефин Кент, ведь она так и не побывала в Нортфилде.

И это с самого начала стало занимательнейшим вопросом: почему она сбежала от веселого времяпрепровождения у Гэя к своим теткам? Почему наотрез отказалась ехать в Нортфилд, даже после того, как был убит ее муж? Тогда у нас появились основания подозревать, чуть позже переросшие в твердую уверенность, что она не та, кем кажется. Она прожила в Англии больше года, она вернулась в Южную Африку с кучей денег, но при этом она старательно скрывала свою поездку и клялась, что никогда в жизни раньше здесь не бывала. Почему? Теперь заметьте: она на самом деле вовсе не имеет ничего против путешествий, она не возражает против поездки в Лондон, не возражает против знакомства с новыми людьми (например, с сэром Гайлсом Гэем), но она не едет в Нортфилд. Для женщины, чей истинный характер мы уже начинаем понимать, подобное проявление «сильнейшего нервного истощения» после смерти мужа кажется слишком уж нарочитым.

Это первое, что мы в своем простодушии отметили. Но оставался еще один вопрос.

Не меньше недоумения, чем эта униформа, вызывала и непреходящая слабость убийцы к полотенцам. Почему в обоих случаях для удушения жертвы использовалось полотенце? Как я указал Хэдли, это, несомненно, неудобный и неуклюжий способ нападения, неестественный способ. Но самое главное, в нем не было необходимости. Убийца уж точно не стал бы прибегать к нему из опасения оставить отпечатки пальцев – он наверняка знает, как знают все вокруг, что на человеческой плоти не остается следов и что отпечатки пальцев на горле жертвы невозможно идентифицировать. Кроме того, отсутствие отпечатков на мебели и прочих поверхностях свидетельствует о том, что убийца должен был надевать перчатки. И таким образом, мы столкнулись с неслыханным явлением: с убийцей, который использует и перчатки, и полотенце, чтобы не оставить следов. И что-то здесь не сходится. Мы обязаны отыскать другую причину.

Для начала будьте добры отметить для себя, что миссис Кент не была задушена. Нет. Ее затолкнули в сундук, превращенный в подобие «гильотины», и сомкнули его створки у нее на шее, обернутой полотенцем для того, чтобы края не отрезали ей голову, – так на ее шее должны были остаться следы, похожие на следы удушения. И снова вопрос: зачем такое неудобное приспособление? Было бы куда проще задушить ее обычным способом, каким (предположительно) был задушен Родни Кент. Эта противоестественность плюс противоестественность того полотенца нагромоздили такую башню несообразностей, что в них должна была скрываться какая-то система. Что первое приходит вам в голову при виде этой импровизированной «гильотины»?

Естественно, она заставляет предположить, что убийца был слишком слаб и не мог задушить человека обычным способом – или же это был человек, способный пользоваться только одной рукой.

Способный пользоваться только одной, правой рукой.

Что еще? Тело помещено внутрь сундука. Сундук стоит вертикально и удерживается левой ногой, правая рука с силой сжимает створки, упирая сундук в левую ногу убийцы, и вот дело сделано.

Однако же это идет вразрез с убийством Родни Кента, который был задушен двумя руками. Это показалось мне фантастическим предположением, какого не изложишь в суде, пока я не задумался о способе убийства Родни Кента. Хэдли ведь уже описывал мебель из «синей комнаты» здесь, в «Четырех дверях». Определенность возникла только тогда, когда я сам приехал сюда и увидел все своими глазами, но мысленно я и так смог воссоздать картину. Мне представилась мебель весьма похожего типа. Только вспомните изножье кровати. Тяжелое резное дерево, остроконечная спинка, спускающаяся к завиткам или к закругленным лепесткам у четырех столбиков. Вот так.

Он вынул карандаш и сделал быстрый набросок на обратной стороне конверта.

– Словно, могли бы заметить вы, подставка гильотины, на которую ложится шея приговоренного. Родни Кент лежал, почти касаясь головой ножки кровати. Предположим, голову потерявшего сознание человека повернули набок, уложив шеей на эту доморощенную гильотину. Предположим, что предварительно шею обмотали полотенцем для лица – не банным полотенцем, которое могло оказаться слишком толстым и ворсистым, чтобы остались нужные отпечатки. Предположим, убийца стоит над жертвой, положив одну руку на шею сверху, тогда как снизу ее охватывает широкий деревянный завиток, затем он надавливает на дыхательное горло жертвы, вжимая его в спинку кровати. Когда убийца покончит с делом – а отпечатки получаются слегка расплывшиеся и нечеткие, словно следы пальцев через полотенце, – то позже вы увидите синяки, доказывающие, что шею сжимали обеими руками с двух сторон.

Один раз это могла быть и случайность. Но два раза – это уже никакая не случайность. Именно этим объясняется применение полотенец. И это указывает на то, что убийца – человек, у которого полноценно действует только одна рука.

Гм… ха! Так вот! Я начал замечать подсказки, которые становились все более развернутыми, словно в истории про дом, который построил Джек. Первое: убийца явился в отель «Королевский багрянец» снаружи; второе: он был в униформе и в ней ушел, и третье: он, со всеми своими умыслами и намерениями, однорукий. Единственная личность, подходившая под описание, Ричи Беллоуз. И тот самый факт, который поначалу служил его оправданию – а именно частично парализованная левая рука, – оказался тем самым фактом, который теперь свидетельствовал против него. И все начало свидетельствовать против него, стоило лишь задуматься. Ибо если даже вам до сих пор кажется, что его стоит исключить из числа подозреваемых, потому что он был заперт в полицейском участке, то следующая связующая ниточка очевидна для любого самого простодушного человека; я имею в виду связь между полицейским участком и синей униформой.

На этот момент я намекнул вам некоторое время назад. «Короткая однобортная куртка с открытой грудью, синяя, с серебристыми пуговицами и эполетами». Дамы и господа, вы видите такой костюм на улицах ежедневно, и если связь вам до сих пор неочевидна, то только потому, что наш злоумышленник все это время был без головного убора. Если бы мне захотелось (а мне не хочется) сочинить плохую загадку, я бы задал таинственный вопрос: когда полицейский не полицейский? И я ответил бы под всеобщие стенания, но совершенно искренне: когда он без полицейского шлема. И эту ошеломительную разницу каждый может заметить, если когда-нибудь побывает в суде и увидит там полицейских без головных уборов. Когда на голове у них только собственные волосы, они превращаются в иную расу. Они похожи на служащих, впрочем по сути своей они и являются служащими.

Однако вернемся обратно. Ричи Беллоуз сидел под замком в полицейском участке. Было бы странно предположить, что он сказал своим охранникам: «Эй! Выпустите-ка меня отсюда и дайте на время запасной мундир, идет? Я смотаюсь в Лондон, чтобы совершить убийство, но ближе к ночи вернусь».

Тем не менее мы призадумались над одной национальной особенностью – деревенский участок полиции. Как и в случае с деревенским банком, иногда он изумляет сторонних наблюдателей. Это вовсе не величественный мрачный храм, сложенный из камня, возведенный где-нибудь в городе с определенной целью – вмещать в себя еженощно сотню пьяниц. Нет, это самый обычный, слегка перестроенный дом (как, например, в Нортфилде), в каком могли бы жить мы с вами. Просто его выбрали, чтобы превратить в полицейский участок. Однако кто-то же должен был сначала его построить. И, прогулявшись назад по закоулкам памяти, мы выудили сведения, что отец Ричи Беллоуза, грандиозный старик и «тот еще персонаж», был строителем, который – как сообщил мне Хэдли – возвел в тех краях добрую половину современных домов.

Мы наслышаны о пристрастии старого Беллоуза работать своими руками. И в особенности наслышаны о его нетипичном чувстве юмора, которое унаследовал и его сын, хотя в несколько извращенном и далеко не столь невинном виде. Мы слышали, что старик обожал разные трюки, приспособления и оригинальные розыгрыши – в особенности связанные с замаскированными дверями и коридорами. И мы слышали о «величайшей шутке на свете», которую он собирался оставить в наследство своей деревне. Поскольку у меня те же пристрастия, я в ярких красках представил себе, что это могла быть за шутка – шутка с изрядной бородой, которую, однако, никто и не подумал бы сыграть в таком месте. Я имею в виду, дамы и господа, замаскированную дверь в камере полицейского участка.

Доктор Фелл развалился в кресле с задумчивым видом.

– Разумеется, мы знаем об одном прецеденте, которому несколько тысяч лет. Вспомните историю Геродота о шутнике-строителе, проделавшем то же самое в сокровищнице царя Рампсинита. Однако, снова возвращаясь к младшему Ричи Беллоузу, отметьте один наводящий на размышления факт. Ту историю о служащем отеля, замеченном в «Четырех дверях» во время убийства Родни Кента, – когда он впервые рассказал ее. Может, сразу же после того, как его обнаружили той ночью в доме? Ничего подобного. Он рассказал ее только на следующий день, ближе к вечеру, когда оказался в полицейском участке. И? Не просто в полицейском участке, но и в некой конкретной его камере. Предположим, он прекрасно знал, что может выбраться из этой камеры в любой момент. Предположим, он ужасно напортачил с первым убийством по причинам, которые я изложу вам через минуту. Однако в случае со вторым убийством он совершенно свободен от подозрений. И вот, играя на разрыв аорты, чем я не могу не восхититься – поскольку юношеская истеричность, как вы могли заметить, разговаривая с ним, является сутью его характера, – он выдает некую историю…

Истрию, о которой Хэдли заметил, что это либо белая горячка, либо пророчество, либо правда. И разрази меня гром, это оказалось пророчество! Если обдумать все спокойно, какое-то оно слишком точное. Оно не просто ставит телегу впереди лошади – оно вынуждает телегу катиться вверх по склону, когда никакая лошадь ее вовсе не подталкивает. Беллоуз не просто описал служащего отеля, но даже точно и бесстыдно сообщил название отеля, в котором должен работать этот служащий. Вспомните: «Я бы описал его как мужчину среднего роста и телосложения, в униформе, какую носят служащие больших отелей, вроде „Королевского багрянца“ или „Королевского пурпура“».

Конечно, это было необходимо, чтобы внедрить в наше сознание нужный образ. И если он получился едва ли не убийственно точным, то и ладно – у него же, вот везение, репутация человека с фотографической памятью. Ему пришлось превратить синий сюртук и серебристые (или медные) пуговицы – которые могли бы что-то значить и, вероятно, натолкнули бы стороннего наблюдателя на совершенно иную мысль – в конкретную фигуру. Отсюда и серебряный поднос. Значение этого серебряного подноса столкнуло меня в духовную бездну, где я блуждал, пока не наткнулся на вину Ричи Беллоуза. Естественно, это оказалась просто еще одна завитушка, чтобы приукрасить и завершить картину, – такого подноса никогда не существовало, как не было и такой фигуры. Но боюсь, я забегаю вперед, забывая о настоящих доказательствах. Между прочим, Хэдли, где вы обнаружили в полицейском участке замаскированную дверь?

Хэдли окинул взглядом стол, словно не желая обсуждать дело в такой смешанной компании. Однако увидел он только заинтересованные лица: вновь насторожившиеся Гэй и Харви Рейберн; полный мрачного восхищения Дэн Рипер; на удивление жизнерадостная Мелитта и жадно внимающая каждому слову Франсин.

– Где обнаружили? – проворчал Хэдли. – Да где мы только их не обнаружили за это утро. Их оказалось три, и никто ни сном ни духом. Когда обо всем этом станет известно, не избежать нам ехидных статей в прессе. Конечно, все было не так просто, как представлялось Беллоузу. Замаскированные двери в камерах, видите ли, ведут в подвал дома полицейского инспектора, который стоит рядом. Беллоуз не мог бродить по участку, где ему вздумается. Следовательно, хотя у него была возможность пройти через дом инспектора и выйти наружу, он не мог добраться…

– Добраться куда? – спросил Гэй.

– Куда он действительно хотел добраться, – ответил доктор Фелл, – и куда ему было нужно. То есть наверх из камеры, в комнату для регистрации заключенных и в кабинеты самого участка. Путь ему преграждало несколько запертых помещений, включая его собственную камеру. Кроме того, в этой части участка в самые неподходящие часы встречаются еще и дежурные. Это был тяжкий удар, потому что для человека, планировавшего то, что планировал он, жизненно важными были два момента. Ему требовалась одежда, и ему требовались деньги.

Беллоуза, как вам известно, обвинили в незаконном проникновении. Так вот, с этим связано несколько формальностей. У него забрали деньги, забрали табак и забрали пальто. Все эти вещи благополучно хранятся на верхнем этаже участка, откуда ему было их не достать, а без них он был как без рук. Вы уже начали понимать? Он не мог вернуться к себе на квартиру в Нортфилде, не возбудив некоторого любопытства своей хозяйки. Он не мог разбудить среди ночи какого-нибудь приятеля и попросить взаймы макинтош или десять шиллингов на поезд. Он либо в тюрьме, либо нет – середины тут быть не могло, а он не мог допустить, чтобы его увидели. Единственное, что ему удалось заполучить на ночь, оставаясь при этом незамеченным, – запасная униформа из дома инспектора по соседству. Должно быть, он и прихватил ее, потому что, клянусь Бахусом, ему была нужна эта униформа! Вспомните, когда мы разговаривали с ним в камере, он был в одной рубашке в довольно холодный день. В камере не оказалось ни куртки, ни пиджака, ни свитера, потому что на нем ничего такого не было при аресте. Камеры сейчас отапливаются, там достаточно тепло, чтобы находиться в рубашке без особого дискомфорта. Но он не смог бы без особого дискомфорта прогуляться в таком виде снежной январской ночью, не говоря уже о жизненно важной необходимости не привлекать к себе внимания. И вот отсюда берет начало его блистательная задумка, втройне полезная: прихватить полицейский мундир. Прежде всего, в качестве верхней одежды, во-вторых, как великолепную маскировку, в-третьих, для роли призрачного служащего «Королевского багрянца». Между ночью четырнадцатого января, когда был убит Родни Кент, и ночью тридцать первого у Беллоуза было полно времени, чтобы все проанализировать и подготовить почву. Он знал, как знали все остальные (и вы сейчас поймете), что вся компания собирается в «Королевский багрянец», что мистер Рипер особенно настаивал на том, чтобы забронировать номера в крыле А нового, седьмого этажа, и что Джозефин Кент присоединится к остальным в назначенную дату…

– Но откуда он мог все это знать? – воскликнула Франсин.

– Хм… погодите. Один момент. В конце концов, убить малышку Джозефин стало для него навязчивой идеей, глубокой и всепоглощающей. И вы можете догадаться о причине.

– Какой же?

– Она была законной, венчанной женой Ричи Беллоуза, – объявил доктор Фелл. – Но вряд ли она стала бы охотно распространяться об этом, ведь тогда пришлось бы признаться, что у нее два мужа.

Глава двадцатая

Конец камня

– Как только этот рычажок встал на место, – продолжал доктор Фелл, – дверца сейфа распахнулась сама. Совершенно ясно, почему Джозефин Кент так упорно прикидывалась, что никогда раньше не бывала в Англии. Совершенно ясно, почему она так старалась держаться подальше от Нортфилда, где жила до того. Совершенно ясно, почему она, очевидно знавшая наверняка, что Ричи Беллоуз убил Родни Кента, не собиралась выдавать его и его мотивы. Совершенно ясно, почему она не особенно опасалась за собственную жизнь, поскольку была уверена, что Беллоуз в тюрьме. И в основе всего этого: Джозефин Паркс-Беллоуз считалась всеми, кроме ее мужа, мертвой. Но прошу прощения. Я должен был указать вам на причину, которая привела нас всех к такому выводу.

Кент в тот миг вспоминал лицо. Он вспоминал Ричи Беллоуза, как тот сидел на краю тюремной койки в камере, охваченный волнением. Высокий, худой, с глубоко запавшими глазами. Беллоуз сейчас словно смотрел на него в ответ, как смотрел накануне ночью, когда их разделяло надгробие. Но лучше всего Кенту запомнилась общая атмосфера и два жеста. Первый жест, когда Беллоуз массировал кисть усохшей левой руки с набухшими венами. Второй, когда Беллоуз неожиданно топнул ногой, услышав адресованный ему вопрос, который ему не понравился: топнул по полу камеры ногой, словно ребенок в истерике. Этот жест был на удивление показательным, как и в целом атмосфера вокруг этого человека, который так и не повзрослел.

– Я уже говорил вам, – сказал доктор Фелл, – о причинах, заставивших меня поверить в виновность Беллоуза, и о некой связи Джозефин Кент с Нортфилдом. Если искать мотив, то он мог крыться в отношениях, объединявших в прошлом эту женщину и Беллоуза. Что, кстати, нам известно о самом Беллоузе? Я с самого начала знал – мне рассказал Хэдли – кое-какие факты, имеющие отношение к его прошлому, и о внезапном моральном крахе этого вполне благополучного сына строителя. Он был женат, и его жена «умерла от тифа на побережье», эта формулировка возбудила во мне интерес, когда я услышал ее. Выходит, она умерла там, где этого не видели жители деревни Нортфилд. В любом случае с того момента и началось стремительное скатывание Беллоуза по наклонной и превращение его в меланхоличного и вежливого умеренного пьянчугу. Опасайтесь подобных людей, друзья мои, в особенности если они бродят зимой по рощам, чтобы пить в одиночестве и «читать стихи» луне, в чем признавался сам Беллоуз. Однако вы заметите, что перемены в Беллоузе коснулись не только его морали и воли – его настиг и финансовый крах. И это удивило соседей. Разбирая в суде дела об убийствах, там обожают цитировать латинскую поговорку: «Никто и никогда не становится наиподлейшим из людей без причины». А я утверждаю, что никто и никогда не становится наибеднейшим из людей, если только его где-нибудь не ограбили до нитки.

А мисс Джозефин Паркс, вернувшаяся в Йоханнесбург из Англии с… Да, давайте не будем упускать из вида ее и некоторые ее поступки. В тот вечер, когда она была убита, в первый же вечер, когда она отважилась выбраться из спасительного укрытия в доме тетушек, на ней был весьма необычный браслет. Никто раньше его не видел. Маловероятно, чтобы она купила его в деревне. Естественно предположить, что этот браслет появился откуда-то из ее прошлой жизни, которую она, вплоть до того момента, тщательно скрывала. Почему? Зачем доставать его именно теперь? И она сама намекает, убеждая мисс Форбс, что эту вещицу подарил ей кто-то, кого она боится. Она намекает, что ей может грозить опасность и что браслет – это оберег, поскольку содержит указание на личность того, кто ее пугает. Мисс Форбс она сказала: «Если со мной случится что-нибудь непредвиденное, возьми браслет себе». Затем она передумывает и в приступе страха ночью отдает браслет мистеру Рейберну со словами: «Сохрани навсегда. Тогда никто не попытается разбудить мертвеца».

– Разбудить мертвеца…

– Страхи миссис Кент оправдались, а то, что сам убийца тоже считал этот браслет опасным для себя, доказывают его безумные поиски в гостиничном номере – он даже похитил другой браслет из звеньев, напоминавший тот, в призрачной надежде, что это может оказаться его подарок, только замаскированный. Но я никак не мог отделаться от мыслей об этой «умершей» на побережье жене. Умерла ли она? Или же она послала печальный воздушный поцелуй и ускользнула с денежками Беллоуза в кармане, предоставив ему объяснять соседям, как так вышло, что он превратился в посмешище? Этот момент тоже требовал изучения.

Рейберн замахал рукой так, словно пытался остановить автобус.

– Подождите! – воскликнул он. – Да какой вообще смысл в этом чертовом браслете? В чем там секрет?

– Я еще доберусь до браслета, – пообещал доктор Фелл, – скоро. Но пока что я чувствую себя обязанным вкратце перечислить для вас, что нам известно теперь о браке Беллоуза и Паркс. Хэдли узнал все сегодня утром от самого Ричи Беллоуза. Тот свою вину не отрицает. С учетом всех свидетельств против него не представляю, как ему удалось бы.

Он познакомился с Джозефин Паркс и женился на ней после того, как провел две недели в Лондоне в марте 1933 года. Скорее всего, это было неизбежно. Она приехала в Англию в поиске заповедных лесов и тучных пастбищ – и просчиталась. Она блефовала, уверяя, что знакома с сэром Гайлсом Гэем, и надеялась извлечь из этого выгоду в смысле трудоустройства, но преуспела только в том, что прошла с ним интервью…

– Спасибо, – серьезно произнес Гэй.

– Должно быть, неудача стала для нее серьезным ударом, потому как, мне кажется, она отличалась большой самоуверенностью. И мужчина типа Ричи Беллоуза был очевидным следующим шагом. Он был тихий, он был ничем не примечательный, эмоционально незрелый, идеалист, готовый поклоняться; он был еще и относительно зажиточный, что могло пригодиться. Короче говоря, мне кажется, вы понимаете, что он во многом похож на Родни Кента. Она вышла за него под своей настоящей фамилией, вот только не сказала ему, что она из Южной Африки. Если бы позже у нее поменялись планы, выследить ее было бы затруднительно. Словом, они поженились и поехали в Нортфилд, и она была ему великолепной женой (все восхищались ее заботливостью) месяцев восемь или девять. Но она не собиралась хоронить себя в деревне, кроме того, будучи женщиной умеренной, она не одобряла его пристрастия к алкоголю. По ее предложению, из здравых деловых соображений, на случай если вдруг окончательно рухнет несколько обветшавший бизнес, унаследованный Беллоузом от отца, почти все его деньги были переведены на ее имя. Она отправилась отдыхать на побережье. Перед тем как сделать это, она сняла со счетов шесть тысяч восемьсот фунтов, написала мужу нежное, полное упреков письмо, после чего исчезла. Да, проделать такое невозможно, не ввергнув человека в долги, которые он не в силах выплатить, потому Беллоузу пришлось продать почти все, чтобы покрыть их. Однако банки, как вам известно, немы.

Есть только одно, чего нельзя делать с людьми типа Ричи Беллоуза: нельзя выставлять их дураками.

Этих фактов еще позавчера вечером я не знал. И все же, подозревая, что Беллоуз пойдет на что угодно, лишь бы не выставить себя на посмешище, подозревая, что он потрудился изобрести эту мифическую «смерть», чтобы не опозориться перед соседями, мы пришли к новым вопросам. Каким образом Ричи Беллоуз узнал, что Джозефин Кент – привлекательная супруга какого-то южноафриканца, собиравшегося погостить у сэра Гайлса Гэя, – на самом деле его собственная шустрая женушка? Конечно же по фотографии.

Вы, сэр Гайлс, не жили в Нортфилде в то время, когда Джозефин Беллоуз-Кент была в Англии. Вы жили в Норфолке, как вы сами мне сказали, и переехали сюда, когда Беллоузу пришлось продать этот дом. (Кстати, вы заметили, как все даты выстраиваются в одну линию с днем отбытия этой леди из Англии?) Но в итоге вы довольно близко познакомились с Беллоузом. Он несколько раз навещал вас здесь. Вы неоднократно рассказывали ему о будущих гостях. И вы показывали ему фотографии, не так ли?

– Так, – уныло отозвался Гэй. – И рассказывал. Казалось, ему все это интересно.

– С другой стороны, вряд ли остальные обитатели Нортфилда видели эти фотографии и могли выразить свое изумление по поводу удивительного воскрешения миссис Беллоуз. По вашему признанию, люди старались избегать вас из-за вашей манеры общения, хотя с Беллоузом – его влекла сюда привязанность к старому дому – вы сделались закадычными друзьями, ведь вы так хотели дружить со всеми. Слуги, будь они, как обычно, из местных, заподозрили бы что-нибудь, но вы привезли всю прислугу из Норфолка. Однако Беллоуз не мог рисковать. Рано или поздно ему пришлось бы уничтожить эти несчастные фотографии – когда его жена «умерла», фотографий в газетах, должно быть, не публиковали.

К несчастью, именно вы позавчера вечером сунули нам в колеса изрядных размеров палку. Прямо перед тем, как отправиться на ужин вот с этими молодыми людьми, – он печально покосился на Франсин и Кента, – мы с Хэдли устроили совещание. Ему пришла каблограмма из Южной Африки и информация от представительства в Лондоне. Это проливало свет на личность миссис Кент, но это также бросало подозрение на вас. Именно вы прервали мое стремительное продвижение. Надо признать, идея была безумная: сэр Гайлс Гэй и есть тот самый человек, которого мы ищем, и он же убийца из отеля «Королевский багрянец». Гм… Хе-хе… Ха… Таким образом, когда вы, мисс Форбс, сказали мне: «Не сообщите ли вы нам, кто виновен, чтобы мы могли спать спокойно» или какие-то похожие слова, мне пришлось…

Франсин выпрямилась на стуле.

– Да, – произнесла она, – я дожидалась момента, чтобы спросить вас об этом. Почему вы сидели там и нарочно высасывали из пальца (по крайней мере, частично) доказательства невиновности Беллоуза, который якобы был привлечен к делу как свидетель по убийству Рода?

– Не знаю, поймете ли вы, – смиренно отозвался доктор Фелл, – но я сидел там и, как вы выразились, нарочно пытался высосать из пальца доказательства в защиту Беллоуза, чтобы убедить и себя самого, и вас, что он должен быть виновен. Главным образом, чтобы убедить себя.

– Что? – не удержался Кент. – Погодите! Ваши парадоксы становятся немного чересчур…

– На самом деле это не так уж и сложно. Я молил, чтобы вы проковыряли дырки в моей версии. Проницательный насмешник стал бы для меня манной небесной. Только вы не захотели, не повезло мне. Понимаете, я озвучил все моменты, которые, на мой взгляд, свидетельствовали против Беллоуза: первое, у него в кармане был ключ от дома, который он положил туда с заранее обдуманными намерениями; второе, он пил виски, чтобы набраться храбрости перед убийством Родни Кента, и из-за этого самого виски в конце концов завалил дело; третье, отпечатки его пальцев были обнаружены в «cиней комнате», – и я пытался понять, можно ли найти для всего этого какие-то простые объяснения. Если Беллоуз невиновен, для всех этих фактов имеются простые объяснения. Я себе голову сломал, отыскивая их. Потому что все эти простые объяснения меня не удовлетворяли. Я надеялся, вы воскликнете: «Чепуха!», как я сам говорил себе: «Че-пу-ха». Я надеялся, вы скажете: «Гидеон, mon vieux[30], все это сущее очковтирательство. Твои факты топят Беллоуза; твои объяснения вовсе не оправдывают его. Свидетель? И ты ждешь, чтобы мы поверили, будто бы убийце так необходим свидетель преступления, что он платит тому, кто пришел бы и понаблюдал за ним? Во всем этом словесном тумане где же смысл?» И вот тогда я бы сказал, просияв: «Прекрасно! Великолепно! Вот как все должно быть». Только вы ничего такого не возразили. Вы, похоже, приняли мои доводы. Возможно, вы обратили внимание на мое странное поведение, вынудившее меня решительно утереть лоб платком; а потом я отправился домой – что совсем необычно, – не дождавшись окончания вечера.

Особенно досадно было, потому что вы, мисс Форбс, за миг до того едва не ткнули пальчиком в то, что мне представлялось причиной всего этого маскарада в синей униформе. Я даже слышу, как вы произносите: «Это должно означать, – так вы сказали, – что он готовил все умы к своему следующему появлению, когда заявился убивать Дженни; готовил наши умы, чтобы мы увидели… но что там можно увидеть, кроме сюртука и пары брюк?» Я едва не возликовал, я подталкивал вас своим яростным взглядом, но огонек потух.

Поскольку то, что я предположил – и знаю теперь наверняка, – случилось на самом деле, начиная с первого убийства.

Беллоуз принял хладнокровное решение убить Родни спокойно и мастерски. Не должно было быть никаких служащих отеля в бросающейся в глаза форме. Беллоуз познакомился со всей вашей компанией на представлении с фокусами, он увидел Родни и без труда вычислил, какую комнату тот занимает. Кстати, он допустил ужасный промах, когда совершенно напрасно соврал мне в полицейском участке. Беллоуз заявил, что он (человек с фотографической памятью) не может вспомнить черты лица Родни. Но какой у него мотив? О нем вы сами, мисс Форбс, рассказали мне на том достопамятном ужине. Многие вокруг считали – и об этом известно и присутствующему здесь сэру Гайлсу, который любил пошутить на эту тему, – что Родни Кент женился на Джозефин из-за ее денег. Ее денег? Денег Ричи Беллоуза. Нельзя вести себя легкомысленно с такими мужчинами, как Беллоуз. Я так и представляю себе, как он всматривается в бесцветную фигуру Родни, приятного и бесцветного Родни, и я запросто могу представить, как его разум чернеет от чистейшей ненависти. Припомните сейчас лицо Беллоуза, и вы поймете, что я имею в виду.

Однако убийство должно было выглядеть мастерским. И непременно через «удушение», поскольку у Беллоуза частично парализована одна рука и он никого не смог бы задушить. Он очень долго все обдумывал, между прочим. Знал ли он о столь полезной мебели в «синей комнате», которая позволила бы ему совершить такое преступление? Разумеется, он знал о ней – эта мебель стояла там со времен его отца, и сэр Гайлс Гэй купил ее вместе с домом, об этом Беллоуз сказал нам сам.

Беллоуз вышел из паба в десять вечера, выпив ровно столько, чтобы взбодриться, и прихватив бутылку виски, чтобы не растерять бодрости. Он дождался, пока около полуночи все в «Четырех дверях» улеглись спать. Он выждал еще несколько минут, а затем открыл дверь своим ключом. Потихоньку поднялся наверх. Тогда на нем были перчатки, он нес при себе дубинку со свинцом, а под пальто – кочергу, придерживая ее плохо действующей левой рукой. Он вошел в комнату Родни. Родни, готовившийся ко сну, удивился, увидев его, но не испугался и не поднял тревогу. Любого объяснения, почему Беллоуз оказался там, было бы достаточно. Он как-то отвлек внимание Родни и ударил дубинкой, так что тот лишился чувств. Затем сделал то, что было нужно.

После того (скажем, минут в двадцать первого) он тихо спустился. Его работа в доме была еще не завершена. Он отправился куда? Ну как же, в кабинет, конечно, где, точно так же как в синей комнате наверху, сохранилась старая мебель его отца. Он открыл запертый ящик бюро, естественно отцовским ключом, который оставил у себя, как оставил и все, что только возможно. Кто еще смог бы открыть тот (и это признает Гэй) замысловатый замок? А в ящике, как нам известно, обнаружил фотографии.

Вся схема сложилась. Джозефин должна уйти следующей. На самом деле он уже написал ей, хладнокровно это пообещав, поскольку знал: такое письмо она никому не осмелится показать. (Вспомните-ка, она ведь получила два письма из Нортфилда, одно от мужа, а второе от неизвестного?) Она ответила на это письмо. Ответила вполне хладнокровно, что ему лучше даже не пытаться, поскольку, если с ней что-то случится, у нее имеется браслет, способный отправить его на виселицу. Отсюда новое появление браслета. А пока что Беллоуз наносит ей удар, убивая ее второго мужа, Родни, и по-прежнему сознавая, что она не посмеет заговорить.

После убийства Родни Беллоуз прокрался в кабинет. Он задернул шторы и включил маленькую лампу. Вам будет интересно узнать, что он сообщил нам сегодня утром о месте, где он решил спрятать орудия преступления – кочергу, дубинку со свинцом, перчатки, ключ от ящика и все остальное, – пока они не понадобятся ему снова. Так вот, все это время вещи лежали в бюро. В тайнике сзади – еще одно изобретение его отца. Это было самое лучшее для них место: если бы по какой-то маловероятной случайности их обнаружили, то это была бы улика, обвиняющая сэра Гайлса или кого-то еще из вашей компании.

Избавившись от этих вещей, он принялся методично рвать фотографии на мелкие клочки – все фотографии в ящике, заодно и те, которые принадлежали самому сэру Гайлсу. Но тут ему пришла новая идея. Я говорил вам, что этот человек никогда не останавливается на достигнутом. Я говорил вам, он не может понять, что лучшее – враг хорошего, и именно это его и подвело. Единственная фотография, которую он не уничтожил, групповая, с горкой в парке развлечений…

Тут Гэй прервал монолог доктора Фелла.

– Тогда есть еще вопрос, – сказал он. – Я так полагаю, он оставил эту фотографию, потому что мог использовать ее, чтобы угрожать миссис Кент, не раскрывая при этом никому ее личность. Только как же он сам узнал, что на фото миссис Кент? Я могу допустить, что показывал ему эту фотографию в какой-то момент, только и я ведь не знал, кто на ней, пока вы не приехали ко мне и не разъяснили…

– Проверка памяти! – воскликнула Франсин.

– Прошу прощения?

– Точно, – согласился Дэн, широко открывая глаза. – Черт побери! Я все пытался вспомнить, где же видел эту фотографию совсем недавно. Мы ведь вдвоем пытались вспомнить вчера. Проверка памяти, точно. В тот раз, когда Беллоуз демонстрировал нам свои способности. Один из этих обязательных тестов состоит в том, чтобы сунуть кому-нибудь под нос фотографию, групповую фотографию с кучей деталей, а потом потребовать перечислить все эти детали после одного беглого взгляда. И мы выбрали этот снимок! И кто-то заметил, что скрытая остальными фигура – это Дженни. Ясно. Продолжайте.

– Пузырьки с разноцветной тушью в ящике, – послушно продолжил доктор Фелл, – натолкнули его на мысль сделать надпись: «Еще один уйдет», чтобы оставить ее рядом с первой своей жертвой. И он сделал эту надпись. Однако отказался от идеи как от слишком рискованной. Он известил бывшую жену о грозящей ей опасности. Однако при этом не хотел, чтобы о его планах узнал кто-то еще. Поэтому он сидел в кабинете среди ночи, сбитый с толку, раскидывая недалеким умишком и заодно (теперь, когда дело было сделано) потягивая из бутылки неразбавленный виски.

Рейберн пристально поглядел на доктора Фелла:

– Вы хотите сказать, наверху лежало мертвое тело, а он хладнокровно сидел в чужом доме…

– Не забывайте, – возразил доктор Фелл, – что он был вовсе не в чужом доме. Это-то и есть основной мотив во всем этом деле. Он сидел у себя дома, в единственном привычном месте. Остальные были незваные гости, которых он ненавидел. И вместо того чтобы поспешить вон из дома, этот дурак продолжил напиваться. Как вы можете догадаться, чем больше он пил, тем нерешительнее становился, ведь он никак не мог усвоить, что лучшее – враг хорошего. Все ли в порядке наверху? Не упустил ли он чего? Обычный приступ самоедства Ричи Беллоуза. И когда он был уже на три четверти пьян, он пошел убедиться. Фотографию он оставил в бюро. Поднялся в темноте наверх, стянув с руки перчатку и вряд ли подумав о мерах предосторожности. Едва в состоянии что-либо разглядеть, он широко распахнул дверь «синей комнаты» – так ее и нашли – и вошел, оставив отпечатки пальцев, пока нашаривал выключатель. Ему хватило ума понять, что он свалял дурака, однако было уже поздно. Он тут же погасил свет и вышел (в лунном сиянии), когда вы, мистер Рипер, открыли дверь своей комнаты. Бежать он не мог – он едва держался на ногах. Поэтому действовал по наитию. Он упал на диван и изобразил мертвецки пьяного, что было почти правдой.

Таковы история его первого убийства, пошедшего не по плану, и причина для убийства второго.

Я уже рассказывал вам, как, подстрекаемый сложившимися обстоятельствами и собственной хитростью, он изобрел схему для второго убийства. Он собирался убить Джозефин в «Королевском багрянце», и он должен был надеть униформу служащего – отсюда его история. Он знал, что все вы собираетесь в «Королевский багрянец», он знал о новом верхнем этаже, он знал даже дату – видит бог, вы часто об этом упоминали. Затем вы изменили дату и отправились туда на день раньше – эти сведения ему добросердечно сообщил инспектор Таннер в ходе ежедневного допроса.

Отсек с камерами в участке запирается на ночь в половине десятого. Не успело еще пробить без четверти, как Беллоуз уже вышел из тюрьмы, переоделся, и в этой чернильно-черной деревенской ночи никто не узнал бы его, даже если бы увидел. Поскольку он хотел добраться до Лондона, как я вам уже сообщил, ему нужны были деньги. Тут нет ничего проще. У него по-прежнему имелся ключ от «Четырех дверей». В доме не было никого, кроме прислуги. В ящике бюро в кабинете, как он знал после своего первого визита двумя неделями раньше, лежал кошелек, денег в котором хватало, чтобы заплатить за автобус и поезд до города.

Ну и разумеется, ему требовалось зайти туда, чтобы прихватить свою драгоценную кочергу…

Отсюда таинственное исчезновение монет. Если удачно пересесть с автобуса на поезд, из Нортфилда до столицы всего час и десять минут езды. При таком раскладе он прибыл на Чаринг-Кросс в одиннадцать. Автобус до отеля, кочерга, завернутая в газету, теперь еще (что бесценно!) статус, который дал ему полицейский мундир – по сути, не только пропуск куда угодно, но и разрешение, не вызывая подозрений, задавать вопросы водителям такси или швейцарам о том, например, куда ведет пожарная лестница; и еще через пятнадцать минут он уже на пожарной лестнице с внешней стороны коридора крыла А, как раз вовремя, чтобы увидеть, как ваша компания возвращается после театра.

Ему пришлось дождаться ухода горничной, прежде чем он смог забраться в кладовку через окно. Но даже и тогда он мешкал до полуночи, прежде чем совершить нападение: почему? Потому что он терпеливо выжидал, чтобы кто-нибудь увидел его. Без полицейского шлема он был неузнаваем – он перевоплотился в работника отеля. Его, разумеется, не должны были увидеть настоящие работники, тогда весь маскарад слетел бы с него мигом. Однако он хотел, чтобы кто-то из постояльцев заметил его, а те упорно не желали покидать свои номера. Кладовая для белья стала бы для него спасительным убежищем, если бы кто-нибудь подошел слишком близко. Впрочем, ему повезло, что он напал на Джозефин не сразу. У нее в номере был Рейберн, хотя Беллоуз и не мог этого знать, поскольку Рейберн вошел и оставался у боковой двери номера семьсот семь, и так получилось, что они на волосок разминулись с ним.

И этот волосок был бы еще тоньше, если бы миссис Кент благоразумно не выждала пару минут, убеждаясь, что на горизонте все чисто, прежде чем открыть дверь служащему, который пробубнил: «Запасные полотенца, мадам». Тогда она не испугалась его. Ее приступы страха прошли: Беллоуз благополучно сидел под замком, Рейберн находился на расстоянии крика. И в этот короткий промежуток времени вы, мистер Рипер, выглянули, чтобы поставить свои часы. Если бы вы понаблюдали чуть дольше, то увидели бы, как служащий входит в номер семьсот семь, внося полотенца, – и он был бы совсем не против, если бы это случилось. На самом деле именно на это он и надеялся. Он позировал для вас.

Миссис Кент со спокойной душой открывает дверь для горы полотенец. Она произносит: «Войдите». Он переступает порог и опускает полотенца, и она успевает взглянуть ему в лицо, прежде чем он делает то, ради чего пришел. Он не смог бы ударить ее в затылок, как проделал это с Родни. Она его знала.

Но самое главное, он должен был найти браслет. Что потребовало, как мы уже решили раньше, тщательного обыска номера. Чтобы оградить себя от возможных помех, он спешно выставляет за дверь пару туфель (то есть то, что он счел парой) и вешает на дверь табличку: «Не беспокоить». На нем все те же старые перчатки, которые он надел перед убийством Родни. Только он никак не может найти браслет! Он натыкается на ключ от номера и прикарманивает всю мелочь, какую находит в сумочке; он не вор (на это он теперь напирает особо, несколько даже исступленно), и он не желает остальных ее денег. Однако он по-прежнему не может отыскать браслет, ему попадается лишь украшение миссис Джопли-Данн. Между прочим, знаете, что он сделал с тем браслетом потом? Выбросил в сточную канаву из одной только злобы, доказывая, что характер даже самого альтруистичного из убийц не без причуд.

Следующим пунктом отметьте себе, насколько техника этого преступления повторяет первое. И снова Беллоуз, хотя и по куда более веским причинам, не может понять, что лучшее – враг хорошего. Он убежден, что нужного ему браслета в номере нет. Однако же он едва не сходит с ума от нерешительности. В какой-то момент он наконец покидает номер – и забирает с собой ключ от семьсот седьмого, – поскольку знает, что уйдет не дальше кладовки; и он возвращается обратно. Он колеблется точно так же, как колебался здесь. Только там ему нельзя мешкать слишком долго, иначе он упустит последний поезд. Он возвращается в номер, чтобы бросить еще один, последний взгляд. Чертовка провела его даже теперь, когда она мертва. Да где же, ради самого Сатаны, этот браслет? Желая поглумиться над ней, как он представлял себе это раньше, он берет табличку «Не беспокоить» и пишет на ней «покойница» красной ручкой, которую нашел в дорожном сундуке. Оставив ключ в двери, он наконец уходит.

Доктор Фелл сделал глубокий сиплый вдох и отложил в сторону свою потухшую сигару.

– Что ж, о плане нашей кампании вы могли уже догадаться. Если наши подозрения насчет Беллоуза были верны, нам уже хватило бы доказательств, чтобы вынести приговор. Однако он был бы осужден наверняка и без всяких оговорок, если бы нам удалось еще разок выманить его из камеры в полицейском мундире. Я предусмотрительно воспользовался возможностью, когда беседовал с ним в участке, не позволяя Хэдли вставить ни слова возражения. Было сложно, потому что нервы у Беллоуза совсем расходились: он не пил уже две недели, как будто действительно сидел под замком, не имея возможности выйти. Причина в том, что выйти он мог только вечером, когда уходит охрана, и к тому времени, когда он добрался бы до ближайшего паба, где его не знают, паб уже закрылся бы, подчиняясь нашим прекрасным законам.

Я решительно дал ему понять, что уверен в его невиновности. Я изложил ему свою притянутую за уши теорию, будто он всего лишь «свидетель». Его настолько изумила эта свежая идея, что на минуту он лишился душевного равновесия и даже не сумел подхватить мысль, – поверьте, я в тот момент выругался про себя. Когда он опасливо согласился со мной, было уже слишком поздно. Главное для меня было каким-то образом ввернуть в разговор упоминание о пропавшем браслете, не вызывая при этом подозрений. Наконец я подобрался к теме, высказав совершенно дикую догадку, что «призрачный служащий» нес что-то на серебряном подносе в «Четырех дверях». Я не смог бы продвинуться дальше, не выдав это за достоверный факт. Как вы помните, когда мы уходили, я вернулся и еще поговорил с ним. Я сказал, у нас имеется одно доказательство, которое покойная миссис Кент считала важным: браслет; я описал его и спросил Беллоуза, не мог ли принести браслет одетый в синюю униформу призрак. Он ответил отрицательно. Я сказал, задумчиво пожимая плечами (хотя, боюсь, степень задумчивости можно было бы оценить только с помощью сейсмографа), что мы собираемся отправить браслет на экспертизу и показать его нескольким свидетелям, и прибавил, что мисс Форбс сохранит пока браслет у себя.

Я, как вы догадываетесь, поверил, что он окажется достаточно глуп и в его нынешнем взвинченном состоянии совершит еще одну вылазку за браслетом, причем не станет колебаться, зная, что иметь дело предстоит с женщиной. Он и не стал колебаться. Однако же план едва не пошел прахом. Все было продумано: мы должны были впустить его в «Четыре двери», позволить ему схватить браслет, а потом схватить его самого, когда он будет выходить, – так мы себе это представляли. Уверяю вас (и незачем возмущаться), что мисс Форбс не грозила никакая опасность: у ее спальни дежурили два человека, хотя она об этом не подозревала, и они набросились бы на преступника, если бы он только приблизился к ней на пару ярдов. Все шло прекрасно, пока Беллоуз, знавший, что мы с Хэдли остановились в номерах в пабе, не отправился туда на разведку. Хэдли (что вполне объяснимо в такой кромешной темноте) ошибочно принял его за Таннера. И Беллоуз не смог сбежать. Из слов Хэдли он узнал, что игра началась. Единственный вопрос был, что он станет делать дальше. Мне кажется, он все тщательно взвесил в своей обычной скрытной манере. Поразмыслив, он решил: раз деваться ему некуда, он просто прихватит кого-нибудь с собой, и ему было не особенно важно, кого именно. Когда настоящий Таннер заявился в паб спустя десять минут, ваш покорный слуга похолодел. И не наша заслуга, что обошлось без жертв. Отдаю должное вашей храбрости, сэр, поздравляю вашу будущую жену, и на этом, пожалуй, все.

Все стали переглядываться, а Рейберн грохнул по столу кулаком.

– Нет, клянусь всеми богами, это не все, – возразил Рейберн. – А что с браслетом? Что за таинственная надпись на нем, или акростих, или что там еще? Я за свою жизнь каких только загадок не разгадывал, но к этой даже не знаю, как подступиться.

– Весь секрет в том, – пояснил доктор Фелл, – что никакого секрета в надписи нет.

– Но он должен быть! Вы же процитировали, что сказала мне Дженни. А как насчет их разговора с Франсин? На ее вопрос «Имеет ли надпись какое-то значение?» Дженни ответила: «Только если сумеешь прочесть – в этом весь секрет».

Доктор Фелл хмыкнул:

– И она была права, это нужно понимать буквально. Я не имею сейчас в виду один факт, для нас уже неважный: на самом деле изначально на внутренней стороне была выгравирована надпись «Дж. П. от Р. Б.», которую она убрала какое-то время назад. Беллоуз, разумеется, был уверен, что надпись до сих пор там, как-то замаскированная. А настоящий секрет совсем в другом. Джозефин сочла, что и этого будет достаточно, чтобы обвинить Беллоуза, если браслет обнаружится, и она была совершенно права. Таких черных камней было всего два – изначально они принадлежали отцу Беллоуза, – и они были вставлены в кольца. Ричи вынул один камень, чтобы сделать для нее браслет, сохранив второй у себя. Камни видели многие, и загадка вызывала такой интерес, что запоминалась. Вы понимаете, в чем была загадка? Она в двух словах, которые описывают не сам камень, а то приспособление, в которое он превратился.

– Ну и что же это?

– Это был камень трезвости, – пояснил доктор Фелл.

После паузы Рейберн снова стукнул по столу, только потише.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Десять тысяч Ксенофонта, разумеется! Почему же я не догадался? Римляне из уважаемых семейств надевали на пиршества кольца с такими камнями трезвости. Светоний описывает это с большой серьезностью. – Рейберн разволновался. – Черт побери, такое прекрасное и практичное приспособление необходимо вернуть в обиход в наши дни. Для этих целей мог служить любой полудрагоценный камень, главное, плоский, чтобы на нем можно было выгравировать несколько слов. Какое-нибудь хорошее изречение – самое то, и обязательно четкими, но мелкими буквами. Благородный римлянин принимался пить на пиру, время от времени советуясь с камнем в кольце. Как только он переставал ясно видеть написанный на нем текст, то понимал, что перешел границы трезвости, значит пора остановиться. Claudite jam rivos, pueri, sat prata biberunt. «Хватит петь – пирушка окончена». И еще: «Только если сумеешь прочесть – в этом весь секрет». Где были мои глаза!

– Именно, – согласился доктор Фелл с великодушным смирением, – хотя это приспособление меня нисколько не прельщает, но исполнено оно с таким тщанием, аж мурашки по спине. Любопытный момент в том, что Ричи Беллоуз подарил камень ей. При помолвке они обменялись камнями в знак верности. И это ее благотворное влияние, между прочим, ее безмятежность и легкость превратили Беллоуза из надежного и любящего супруга в маньяка-убийцу с навязчивой идеей. Кажется, я его не осуждаю в моральном смысле.

Дэн Рипер тяжко вздохнул.

– Все, что я могу сказать, – заявил он, – мне не хотелось бы пройти через это снова, даже за… скажем так, за кучу денег. Не знаю, что и думать. Половину этого времени…

– Да, кого ты подозревал, дорогой? – кротко поинтересовалась Мелитта.

Все в комнате слегка вздрогнули, окидывая взглядом друг друга. Тайна была раскрыта, напряжение спало, и все они разом откинулись в креслах. А потом постепенно на некоторых лицах проступили стыдливые улыбки.

– Да, – подхватил Рейберн. – Давайте сознаемся. Кого?

– Я-то подозревал тебя, негодяй ты этакий! – с некоторым жаром ответил ему Дэн. – Наверное, перечитал книжек Криса с его дурацкими идеями. Впрочем, когда ты предоставил железобетонное алиби и был выведен из игры почти в самом начале, побыв подозреваемым совсем недолго… что ж, это выглядело забавно. Извини, что я так грубо вел себя с тобой…

– О, да ладно. А как насчет еще по бокалу вина? Сказать правду, я бы проголосовал за нашего гостеприимного хозяина…

– И это мнение, – согласился Гэй, – по-видимому, разделили бы еще несколько человек. Что до меня, раз уж не возбраняется проявить откровенность, я поначалу склонялся к кандидатуре мистера Кента. Впрочем, быстро переключился на мисс Форбс…

– На меня?

– В особенности потому, – настаивал Гэй, – что именно вы побывали вчера в моем кабинете, как раз перед тем, как я нашел в ящике ту давно забытую фотографию. Я видел, что это вы закрывали дверь на верху внутренней лестницы…

– Но я же заглянула просто узнать, кто где! Я даже и не вспоминала о том, что зашла.

– …ну а когда я увидел, что к вам приставили полицейского, – продолжал Гэй, – я уже не сомневался. Мне теперь должно быть стыдно. Но заметьте, я вас покрывал. А какие версии были у вас, миссис Рипер?

Мелитта, хотя и лучившаяся улыбкой, уже явно была на взводе.

– Что ж, я, конечно, не рискнула бы высказывать какие-либо мнения, но в глубине души я была уверена, что к этому как-то причастен мой муж. Заметьте, я не говорю, что он хуже других мужчин, но другие мужчины иногда совершают подобные поступки, и из-за этого я чувствовала себя ужасно несчастной. Как говаривал мой дедушка…

– Значит, теперь я виноват, – перебил Дэн. – Ладно, старушка, тебе-то повезло. После того как Крис выдвинул обвинение против управляющего отелем, что вызвало такой переполох, ты единственная не подпала под подозрение.

– Нет, подпала, – вставил Крис. – Мелитту подозревала наша Франсин…

Франсин окинула его печальным взглядом. И сказала:

– Крис, ты же не мог действительно в это поверить? – и она уставилась на него с искренним недоумением.

– Поверить? Но ведь ты же сама мне сказала…

– Крис, ты болван! Я же думала, что убийца ты. С чего, по-твоему, я вела себя как старая ведьма? Я считала, у тебя с ней интрижка. Я всегда была в этом уверена. Именно поэтому я так старалась заполучить браслет и выяснить, не уличает ли он тебя. И в ресторане, и потом уже в такси я изо всех сил старалась подтолкнуть тебя к признанию в убийстве Джозефин, потому и высказала предположение, что это могла сделать Мелитта.

Кент ошеломленно оглядел всех по очереди.

– Нет, вы мне объясните, – произнес он. – Все дошло до крайности. Никто не знает, что думают другие, даже когда те сами об этом говорят. Ну и как такое называется?

Доктор Фелл во главе стола снял свое пенсне и ответил:

– Лично я называю это детективом.

Примечания

1

Считается братом-близнецом Эроса, покровителем взаимной любви, мстящим за отвергнутую любовь.

2

Так в Англии называют и воспринимают Первую мировую войну.

3

Очевидно, имеется в виду коронация Георга VI, состоявшаяся 12 мая 1937 года.

4

Отец семейства (фр.).

5

Строки из стихотворения Эдгара Аллана По «Непокойный замок». Перевод В. Я Брюсова.

6

Строки из стихотворения «Бекон и яйца» А. П. Герберта (1890–1971).

7

Следовательно, итак (лат.).

8

Полумифический персонаж в истории Британии, имеющий кельтское происхождение. Герой детских стишков, любитель пиров и увеселений.

9

Эдвард Лир (1812–1888) – английский художник и поэт, положивший начало «поэзии бессмыслицы», автор многочисленных забавных лимериков.

10

Эндрю Лэнг (1844–1912) – шотландский поэт, писатель и антрополог. Собиратель фольклора и сказок. Состоял в обществе неоякобитов.

11

Вергилий. Буколики. III, 111. Перевод С. Шервинского.

12

Понимаю, неразумно автору вторгаться в собственное повествование, однако, на случай если меня заподозрят в плагиате, хочу сообщить: подобное преступление произошло на самом деле. По очевидным причинам я не могу указать название гостиницы, но это довольно крупный отель в Блумсбери. – Дж. Д. Карр.

13

Фамилия Дэна Рипера (Reaper) переводится как «жнец», а Мрачным Жнецом в английском языке именуют смерть.

14

Другое название «Блаженная дева» – картина Д. Г. Россетти, написанная между 1875 и 1878 годом, и одноименное стихотворение этого же автора.

15

Говорить кивками и знаками (лат.).

16

Картина голландского художника Франса Халса, написанная в 1624 году. В 1870-е годы полотно было перевезено в Англию, где стало настоящей сенсацией, и там же получило свое современное название.

17

Действующие лица (лат.).

18

Порошки Зейдлица – популярное вплоть до начала двадцатого века слабительное и регулятор пищеварения.

19

А. Ч. Суинберн. Сад Прозерпины. Перевод Георгия Бена.

20

Герой пьесы У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» некоторое время вынужденно ходил с ослиной головой.

21

Персонаж романа Диккенса «Наш общий друг», девочка – кукольная швея, которая сама взяла себе такое имя, означающее птичку крапивника.

22

Эдит Томпсон (1893–1923) письмами подтолкнула своего любовника Фредерика Байуотерса (1902–1923) к убийству своего мужа.

23

Флоренс Мейбрик (1862–1941) осуждена за убийство мужа, использовала липучку для мух, содержавшую мышьяк, которую она замочила в миске с водой.

24

Убийство Джулии Уоллес в 1931 году до сих пор считается нераскрытым.

25

Герберт Джон Беннет (1880?–1901) задушил свою жену на пляже в Ярмуте шнурком от ботинка.

26

Анри Дезире Ландрю (1869–1922) – французский серийный убийца, прозванный «Синяя борода из Гамбе».

27

Итак (фр.).

28

Эдгар Аллан По. Похищенное письмо.

29

Покойничьи ворота, размещавшиеся при входе на кладбище в Англии, представляют собой ворота с крышей, под которой со времен Средневековья оставляли покойников в ожидании панихиды.

30

Старина, дружище (фр.).

Content

Джон Диксон Карр
Не будите мертвеца

Глава первая Украденный завтрак

Глава вторая Убийство

Глава третья Заявление Ричи Беллоуза

Глава четвертая Убийство с доставкой в номер

Глава пятая Новая «гильотина»

Глава шестая Пятнадцать банных полотенец

Глава седьмая Квадратный черный камень

Глава восьмая Карточка из окна

Глава девятая Мужчины под подозрением

Глава десятая Морская идиллия

Глава одиннадцатая По законам беллетристики

Глава двенадцатая Вне подозрений?

Глава тринадцатая Добро пожаловать в «Четыре двери»

Глава четырнадцатая Красные чернила

Глава пятнадцатая Правила дуэли

Глава шестнадцатая Женщина на горке

Глава семнадцатая Вопросы доктора Фелла

Глава восемнадцатая Схватка на кладбище

Глава девятнадцатая Джентльменское преступление

Глава двадцатая Конец камня

Примечания