Джон Диксон Карр

Изогнутая петля

Иностранная литература. Классика детектива

John Dickson Carr

THE CROOKED HINGE

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1938

Published by arrangement with David Higham Associates Limited

and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© А. С. Лисицына, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Часть первая

Среда, 29 июля Загадочная смерть

Первое правило, которое учащийся должен запечатлеть в уме, состоит в следующем. Никогда заранее не предупреждайте зрителей о том, что вы намерены делать. Если вы их предупредите, то тем самым дадите их вниманию то направление, которого вам необходимо избегать, а следовательно, увеличите вдесятеро шансы разоблачения секрета. Поясним сказанное примером.

Профессор Гофман. Современная магия

Глава первая

Брайан Пейдж сидел за столом среди вороха раскрытых книг и смотрел в сад. Работать не было ни малейшего желания. Послеполуденное июльское солнце золотило дощатый пол, и от дремотного зноя, наполнявшего комнату, в воздухе стоял густой запах старого дерева и старых книг. С соседнего участка, где росли яблони, залетела оса. Пейдж, лениво отмахнувшись, выпроводил ее за окно.

По ту сторону садовой ограды вилась деревенская дорога. С четверть мили она петляла среди яблоневых зарослей, затем, миновав гостиницу «Бык и мясник», выходила к воротам усадьбы Фарнли-Клоуз – частокол дымовых труб был виден Пейджу сквозь просветы между деревьями, – а потом убегала вверх, в сторону леса со звучным названием Хэнгин-Чарт.

Плоский зеленовато-бурый кентский пейзаж, обычно такой блеклый, пылал яркими красками. Кирпичные трубы Фарнли-Клоуз и те как будто приобрели подобие цвета. По дороге от усадебного дома сейчас катила машина мистера Натаниэля Барроуза – приближалась она медленно, но шум уже был различим.

В деревне Маллингфорд, вяло подумал Пейдж, в последнее время что-то слишком оживленно. Подобное утверждение могло показаться странным, но факты были налицо. Взять хотя бы прошлое лето, когда убили мисс Дейли, довольно еще молодую пышнотелую особу: ее задушил какой-то бродяга, вслед за тем погибший на железнодорожных путях при попытке скрыться от полиции. Или вот совсем недавно. За одну эту июльскую неделю в «Быке и мяснике» появилось сразу два постояльца: сперва некий художник, а буквально на следующий день – еще один незнакомец, вроде бы частный детектив (непонятно, впрочем, откуда взялись эти слухи).

Наконец, сегодня с самого утра по деревне с таинственным видом носился туда и сюда друг Пейджа Натаниэль Барроуз, адвокат из Мейдстоуна. В Фарнли-Клоуз ощущалось какое-то тревожное возбуждение, хотя никто не мог взять в толк, в чем дело. Перед обедом Пейдж, по обыкновению, сделал перерыв в работе и заглянул на пинту пива в «Быка и мясника», но никаких сплетен не услышал – что настораживало еще больше.

Пейдж зевнул и отложил книги. Интересно все-таки: какое такое чрезвычайное событие могло нарушить покой старинной усадьбы – ведь с тех самых пор, когда при Якове I Иниго Джонс построил ее для первого баронета, там вообще редко что-либо происходило. Потомки Фарнли были многочисленны и живучи: род не прервался даже после стольких поколений. Теперешний носитель титула, баронет Маллингфорда и Соуна, сэр Джон Фарнли, унаследовал солидное состояние и обширные земельные владения.

Пейдж с симпатией относился к Джону Фарнли, угрюмому и довольно нервному господину, и его прямолинейной жене Молли. Баронет не так давно обосновался в этих краях, но показал себя идеальным сквайром: несмотря на длительный отъезд, он сразу освоился в родовом гнезде и отлично вписался в здешнюю жизнь – словом, превратился в почтенного, чуть ли не заурядного помещика. Надо сказать, этот образ не слишком вязался с тем, что Пейдж слышал о прежних приключениях Фарнли. Вся его история, начиная с бурной юности и заканчивая женитьбой на Молли Бишоп чуть больше года назад, лишний раз доказывала (подумалось Пейджу), что жизнь в деревне Маллингфорд не так уж бедна событиями.

Пейдж усмехнулся и снова зевнул, потом взял ручку.

Боже, опять за работу…

Взгляд его упал на брошюру, которую он намеревался использовать в своем сочинении «Жизнеописания верховных судей Англии». Дело продвигалось в целом неплохо. По замыслу Пейджа книга должна была получиться научной и вместе с тем доступной для широкой публики. В настоящий момент его занимала личность сэра Мэтью Гейла. На пути изысканий то и дело встречались побочные сюжеты, норовившие увести его в сторону – и благополучно уводившие: Пейдж и не думал сопротивляться.

По правде говоря, он не слишком-то рассчитывал когда-нибудь завершить «Верховных судей»; университетский курс правоведения он тоже в свое время не окончил. Для серьезной науки Пейджу не хватало усидчивости, однако живой ум, слишком беспокойный и пытливый, не позволял ему бросить эти занятия. Да не так это было и важно – допишет ли он в конечном счете сей труд. Главное, что под предлогом досконального изучения темы он мог с чистой совестью от нее отклоняться, вволю блуждая по боковым тропинкам и развилкам.

Титульная страница брошюры гласила: «Суд над ведьмами, бывший десятого дня марта месяца 1664 г. в городе Бери-Сент-Эдмундс, графство Суффолк, под председательством главного судьи Суда казначейства Его Величества сэра Мэтью Гейла, рыцаря. Печатано для книгопродавцев Д. Брауна, Д. Уолто и М. Уоттона, 1718 г.».

Эту тропинку он уже изучил. Разумеется, ведовской процесс был лишь незначительным эпизодом в биографии Мэтью Гейла. Но ничто не могло помешать Пейджу написать лишние полглавы на тему, которая казалась ему интересной. Он блаженно потянулся и взял с полки старенькое издание гленвилловского трактата о колдовстве, но едва успел погрузиться в это увлекательное чтение, как в саду раздались шаги и кто-то его окликнул.

Это был Натаниэль Барроуз. Адвокат размахивал портфелем с возбуждением, которое не вполне приличествовало его профессии.

– Надеюсь, я не помешал? – спросил он.

– Самую малость, – ответил Пейдж и, зевнув, отложил книгу. – Заходи. Угощу тебя сигаретой.

Барроуз открыл стеклянную дверь из сада и шагнул в уютный полумрак комнаты. При всем своем самообладании он, несмотря на жару, был бледен и зябко поеживался, что выдавало сильное волнение. Так же как его отец, дед и прадед, Барроуз вел юридические дела семейства Фарнли. Человек импульсивный и не всегда сдержанный на язык, он мог показаться не слишком подходящим для этой роли. К тому же он был молод. Но обычно ему удавалось сохранять присутствие духа и, по наблюдениям Пейджа, почти в любых обстоятельствах выглядеть невозмутимо, как палтус на сковороде.

Волосы Барроуза, темные и довольно жидкие, были расчесаны на пробор и аккуратно приглажены. На длинном носу красовались большие очки в черепаховой оправе; когда он, как сейчас, смотрел поверх стекол, его лицо казалось особенно напряженным и собранным. Одет он был с особой тщательностью и полным пренебрежением к собственному комфорту. Худосочную фигуру облегал строгий черный костюм; на руках – перчатки.

– Слушай, Брайан, – начал он, – ты сегодня ужинаешь дома?

– Да, собирался…

– Не стоит, – оборвал его Барроуз.

Пейдж с недоумением посмотрел на приятеля.

– Ты ужинаешь у Фарнли, – объявил тот. – Видишь ли, речь, собственно, не об ужине. Просто мне хотелось бы, чтоб ты присутствовал при одном событии… Я уполномочен, – продолжал он, переходя на более официальный тон и сразу как-то приосанившись, – сообщить тебе… то, что я намерен тебе сообщить. Очень удачно, что ты дома. Скажи, тебе никогда не приходило в голову, что сэр Джон Фарнли не тот, за кого себя выдает?

– Не понял…

– Что сэр Джон Фарнли, – терпеливо пояснил Барроуз, – обманщик и притворщик, а никакой не сэр Джон Фарнли?

– Тебя что, солнечный удар хватил? – переспросил Пейдж, едва не вскочив от удивления.

Он был встревожен и раздосадован. Непростительная жестокость – набрасываться на человека с такими разговорами в самый разгар ленивого жаркого дня!

– Разумеется, ничего подобного мне в голову не приходило, – раздраженно отозвался он. – С чего вдруг? К чему ты, черт возьми, клонишь?

Барроуз встал со стула и водрузил на него свой портфель.

– Дело в том, – ответил он, – что объявился человек, который утверждает, будто он и есть настоящий Джон Фарнли. История эта не сегодня началась. Она тянется уже несколько месяцев, и вот теперь все должно наконец решиться. Гм… – Он в нерешительности огляделся по сторонам. – В доме, кроме тебя, кто-то есть? Миссис… как ее там… ну, знаешь, женщина, которая у тебя убирает, или кто-нибудь еще?

– Никого.

Барроуз заговорил все же с некоторой опаской, почти не разжимая губ:

– Наверное, мне не стоит тебе все это рассказывать… Но я знаю, что могу тебе доверять, и потом (между нами), я в непростом положении. Скоро разразится гроза, и тогда даже пресловутый процесс Тичборна – знаешь, то нашумевшее дело с самозваным баронетом – покажется милым пустячком. То есть, конечно, пока еще… формально… у меня нет оснований считать, что человек, чьи дела я веду, вовсе не Джон Фарнли. Мой профессиональный долг – служить моему клиенту, сэру Джону. Настоящему сэру Джону! Но в этом-то и загвоздка. Есть два человека. Один – законный баронет, другой – мошенник, который себя за него выдает. Причем один нисколько не похож на другого даже внешне. И все-таки будь я проклят, если понимаю, кто из них кто. – Помолчав, он добавил: – К счастью, есть шанс, что сегодня вечером все прояснится.

Пейдж почувствовал, что нужно собраться с мыслями. Он протянул гостю портсигар, закурил сам и внимательно посмотрел на Барроуза.

– Час от часу не легче, – вздохнул он. – А с чего вообще началась вся эта история? Откуда взялись подозрения насчет самозванца? Этот вопрос возникал когда-нибудь раньше?

– Никогда. Сам скоро поймешь, как так вышло.

Барроуз вынул носовой платок, тщательно вытер лицо и заговорил более спокойно:

– Хотелось бы, конечно, верить, что это ложная тревога. Мне дороги Джон и Молли – то есть, прошу прощения, сэр Джон и леди Фарнли. Я их очень люблю. И если выяснится, что этот новоявленный претендент – шарлатан, то я… спляшу джигу на главной деревенской площади… ну, может, и не совсем так… но, помяни мое слово, костьми лягу, чтобы этот проходимец получил за лжесвидетельство хороший срок – посерьезней, чем тот тип в деле Тичборна, Артур Ортон. Ну а пока… раз уж ты вечером там будешь, не помешает объяснить тебе всю подноготную, чтобы ты понимал, как заварилась эта каша. Ты знаешь историю сэра Джона?

– Смутно. В общих чертах.

– Ну, милый мой, это никуда не годится, – с укоризной заметил Барроуз и покачал головой. – Может, ты и книгу свою тоже так пишешь, «в общих чертах»? Надеюсь, что нет. Слушай меня внимательно и хорошенько запоминай, как было дело. Перенесемся на двадцать пять лет назад, когда нашему сэру Джону было пятнадцать. Родился он в восемьсот девяносто восьмом году и был вторым сыном старого сэра Дадли и леди Фарнли. О том, что Джон может стать наследником, на тот момент речи не шло: титул и все прочее должно было достаться его старшему брату Дадли, в котором родители души не чаяли. Они хотели, чтобы сыновья выросли благородными людьми. Сэр Дадли, которого я знал всю свою жизнь, был человек старой закалки, воспитанный в викторианском духе. (Нет, не такой страшный ретроград, как любят рисовать этих джентльменов нынешние романисты; но я хорошо помню, что в детстве меня всякий раз удивляла его привычка совать мне шестипенсовик.) Родители не могли нарадоваться на молодого Дадли. А вот нашего Джона пай-мальчиком не считали. Мрачный, замкнутый, диковатый ребенок – до того угрюмый, что ему не прощались даже самые безобидные шалости. Никаким преступником он, ясно, не был; просто не вписывался в заведенные порядки и требовал, чтобы с ним обращались как со взрослым. А в пятнадцать лет у него случилась вполне взрослая история с одной буфетчицей из Мейдстоуна.

Пейдж присвистнул и выглянул в окно, словно ожидая увидеть самого Фарнли.

– В пятнадцать? – повторил он. – Похоже, парнишка был не промах.

– А то!

– И все-таки, знаешь… – Пейдж замялся, – мне всегда казалось, что Фарнли, насколько я его знаю…

– Немного пуританин? – подсказал Барроуз. – Да. Но мы сейчас говорим о пятнадцатилетнем мальчике. Стоит еще сказать, что в ту пору он увлекался оккультными науками, в том числе колдовством и сатанизмом. Но это еще полбеды. Потом его исключили из Итона, что подлило масла в огонь. Ну а довершил дело публичный скандал с буфетчицей, которая утверждала, что беременна. Сэр Дадли решил, что мальчуган непоправимо испорчен, что в нем воплотились самые дурные наклонности прежних поколений Фарнли, не гнушавшихся черной магии. Он заявил, что больше не желает видеть младшего сына. В общем, ставит на нем крест. Поступили, как обычно делается в таких случаях. У леди Фарнли нашелся в Америке преуспевающий кузен, и Джона решено было спровадить с глаз долой за океан. Единственным, кто имел на парнишку хотя бы какое-то влияние, был его учитель, Кеннет Маррей, молодой человек лет двадцати двух – двадцати трех. В Фарнли-Клоуз его взяли после того, как Джон перестал ходить в школу. Немаловажно упомянуть, что Маррей увлекался научной криминалистикой, отчего сразу же завоевал симпатии мальчугана. По тем временам подобное хобби считалось не слишком почтенным, но старый сэр Дадли благоволил к Маррею и против этих занятий не возражал. В то самое время, когда юный Джон окончательно разочаровал сэра Дадли, Маррею предложили место заместителя директора школы в Гамильтоне, на Бермудах. Предложение было заманчивое, разве что от дома далековато. Он согласился: в Фарнли-Клоуз в его услугах все равно больше не нуждались. Ради спокойствия родителей договорились, что Маррей довезет мальчика до Нью-Йорка. Затем он должен был передать Джона кузену леди Фарнли, а сам пересесть на пароход до Бермудов.

Барроуз замолчал, мысленно возвращаясь в прошлое.

– Сам я не очень хорошо помню то время, – продолжал он. – Нас, маленьких детей, предостерегали, чтобы мы держались подальше от «этого гадкого Джона». Но крошка Молли Бишоп, которой было тогда лет шесть или семь, питала к нему безграничную преданность. Малютка не желала слышать о нем ни единого дурного слова; и пожалуй, примечательно, что впоследствии она вышла за него замуж. Кажется, я смутно припоминаю тот день, когда Джон, в плоской соломенной шляпе, в сопровождении Маррея уехал в фаэтоне на железнодорожную станцию. Они отплывали на следующий день – день во многих отношениях знаменательный. Думаю, мне нет нужды напоминать тебе, что лайнер, на который они сели, назывался «Титаник».

Барроуз снова умолк. Оба погрузились в мысли о тех событиях. Пейджу вспомнилось, какая была шумиха: расклеенные на улицах плакаты с новостями, громкие газетные заголовки, самые невероятные версии…

– Непотопляемый «Титаник» налетел на айсберг и затонул в ночь на пятнадцатое апреля девятьсот двенадцатого года, – вновь заговорил Барроуз. – В суматохе Маррей и мальчик потеряли друг друга. Маррей почти сутки провел в ледяной воде. Вместе с двумя-тремя другими пассажирами он ухватился за деревянную решетку и выжил. Затем их подобрало грузовое судно «Колофон», идущее на Бермуды, и учитель счастливо попал туда, куда и собирался. О мальчике Маррей не волновался: из радиосообщений он узнал, что тот благополучно спасся. А потом пришло и подтверждающее письмо. Джона Фарнли (или мальчика, которого так называли) подобрал пароход «Этруска», который следовал в Нью-Йорк. Там его встретил кузен леди Фарнли, приехавший за ним с Запада. На отношениях в семье вся эта история с «Титаником» никак не отразилась. Сэр Дадли лишь удостоверился, что сын жив, но не более того: он по-прежнему не желал о нем слышать. Никто из них, впрочем, сильно не переживал по этому поводу… Джон вырос в Америке и провел там почти двадцать пять лет. За все это время он не написал родным ни строчки. Стоял насмерть и так ни разу и не прислал фотографию или поздравление с днем рождения. По счастью, мальчик искренне привязался к своему американскому дядюшке, мистеру Ренвику, и это возместило ему отсутствие родителей. В итоге он как будто… стал другим человеком. Жил себе тихой деревенской жизнью в фермерских угодьях дяди – как мог бы жить и здесь, сложись все иначе. В последние годы войны служил в американской армии, но в Англии ни разу не был и ни с кем из старых знакомых не встречался. Маррея он тоже больше не видел. Тот оставался на Бермудах, хотя не сказать, что особенно преуспевал. Ни тот ни другой не могли себе позволить совершить столь далекое путешествие: Джон ведь жил в Колорадо. В английском поместье между тем все шло своим чередом. О мальчике почти не вспоминали, а когда в девятьсот двадцать шестом году умерла его мать, о нем и вовсе забыли. Четыре года спустя скончался и отец. Титул и все состояние перешли к молодому Дадли (который к тому времени был не так уж молод). Он так и не женился: говорил – успеется. Но не успелось. В августе девятьсот тридцать пятого новый сэр Дадли умер, заразившись трупным ядом.

Пейдж задумался.

– Как раз примерно в то время я сюда и переехал, – заметил он. – Постой! Но неужели Дадли никогда не пытался связаться с братом?

– Пытался. Но письма возвращались нераспечатанными. Дадли, надо сказать, был довольно скучный тип. И потом, они так долго не общались… Вряд ли у Джона оставались какие-то родственные чувства. И вот после смерти Дадли встает вопрос о том, чтобы Джон вступил в права наследства…

– И Джон соглашается.

– Вот именно! В том-то и дело! – с горячностью подтвердил Барроуз. – Ты ведь знаешь, что́ он за человек, и можешь понять логику. Его возвращение так естественно. Да и сам он не видел в этом ничего странного, хотя прожил вдали от дома почти двадцать пять лет. Он сразу же оказался на своем месте, как будто никуда и не уезжал. Тот же склад мыслей, поведение… даже манера речи отчасти осталась прежней. Во всем чувствовалась порода Фарнли. Он поселился здесь в начале девятьсот тридцать шестого. Ну и наконец, романтический штрих: он встречает Молли Бишоп – теперь уже взрослую – и в мае того же года женится на ней. Стало быть, с его приезда прошло уже больше года. И вот на́ тебе – гром среди ясного неба.

– Видимо, речь идет о том, – осторожно предположил Пейдж, – что произошла подмена? Что после крушения «Титаника» в море подобрали не того мальчика и он по какой-то причине назвался Джоном Фарнли?

Все это время Барроуз, погруженный в раздумья, мерно расхаживал взад и вперед по комнате, механически указывая пальцем – как будто грозя ему – на каждый попадавшийся предмет мебели. Но комичного впечатления это не производило. Чувствовалась в нем какая-то спокойная рассудительность (на клиентов она действовала почти гипнотически). У него была привычка поводить головой в сторону и искоса смотреть на собеседника боковым взглядом, мимо очков, – вот как сейчас.

– Да, именно так. Именно так! Если допустить, что нынешний Джон Фарнли мошенник, то получается, что он морочит людям голову уже добрых двадцать пять лет, а о настоящем наследнике все это время ни слуху ни духу. Он вжился в роль. Когда после крушения он оказался в спасательной шлюпке, на нем была одежда Фарнли и его кольцо; при нем даже был его дневник. Потом подвернулся американский дядюшка, у которого он почерпнул недостающие сведения. И вот он возвращается в Англию и как ни в чем не бывало селится в родных местах. Четверть века спустя! За такой срок, сам знаешь, многое может измениться. Меняется почерк, меняются черты лица, повадки и приметы; даже воспоминания становятся расплывчатыми. Понимаешь, в чем штука? Если даже иногда он сбивается, если даже у него пробелы в памяти или какие-то детали он помнит не совсем точно, это же совершенно нормально. Так ведь?

Пейдж покачал головой:

– Все равно, друг мой, этому претенденту необходимы абсолютно неопровержимые доказательства, иначе никто ему не поверит. Ты же знаешь наши суды. Что он может предъявить?

– Претендент, – ответил Барроуз и скрестил руки на груди, – готов представить стопроцентные доказательства того, что он и есть настоящий сэр Джон Фарнли.

– Что за доказательства, ты их видел?

– Как раз сегодня вечером нам и предстоит их увидеть – или не увидеть… Претендент попросил о встрече с нынешним хозяином имения. Брайан, я далеко не наивный простачок, но от этого дела у меня просто ум за разум заходит. Мало того что этот человек излагает свою версию очень убедительно и готов доказать все до мельчайших деталей. Мало того что он явился ко мне в контору (к сожалению, в сопровождении весьма неприятного типа, своего поверенного) и поведал о таких обстоятельствах, о которых мог знать только Джон Фарнли. Только Джон Фарнли, уверяю тебя! Так еще он предложил устроить им обоим проверку, которая поможет окончательно установить истину.

– Какую проверку?

– Скоро увидишь. Наберись терпения. – Барроуз взял портфель. – Во всей этой паршивой истории утешает только одно: что дело до сих пор не предано огласке. Этот человек по крайней мере джентльмен (да чего уж там, они оба джентльмены), и скандал ему не нужен. Но если я докопаюсь до правды, скандал будет знатный… Рад, что мой отец до этого не дожил. Итак, приходи в Фарнли-Клоуз к семи часам. О вечернем костюме можешь не волноваться. Никто особо наряжаться не станет. Ужин – это только предлог. Никакого угощения вообще, вероятно, не будет.

– А как все это воспринял сэр Джон?

– Который?

– Из соображений ясности и удобства, – резко ответил Пейдж, – я предлагаю называть так человека, которого мы всегда знали как сэра Джона Фарнли. Однако это любопытно. Ты что же, считаешь, что претендент и есть законный наследник?

– Пожалуй что нет. Нет! Разумеется, нет! – засуетился Барроуз, но тут же себя одернул и заговорил с прежним достоинством: – Фарнли только недовольно бурчит что-то себе под нос. Но по-моему, это хороший знак.

– А Молли знает?

– Да, сегодня он ей рассказал. Ну, пора и честь знать. Много я наговорил. Адвокату такая откровенность не подобает; но если я не могу доверять тебе, кому мне тогда вообще доверять? С тех пор как умер отец, мне не хватает поддержки… Теперь ты в курсе дела. Попробуй все обмозговать и найти ответ на эту головоломку. Будь любезен, приходи к семи часам в Фарнли-Клоуз; ты понадобишься как свидетель. Понаблюдай за обоими кандидатами. Прояви смекалку. А потом, – заключил Барроуз, хлопнув портфелем по столу, – скажи, кто есть кто, чтобы мы знали, что предпринять.

Глава вторая

В низинах леса Хэнгин-Чарт сгущались тени, но на окрестных равнинах было еще тепло и солнечно. Чуть в стороне от дороги, укрытый каменной оградой и стеной деревьев, стоял дом, точно сошедший с картин старых мастеров: стены темно-красного кирпича, высокие узкие окна в равномерной сетке переплетов… Вид у строения был опрятный и ухоженный, под стать окружавшим его газонам. К входу вела ровная, посыпанная гравием дорожка. Столбики дымовых труб ловили последние лучи догорающего дня.

Ни единого побега плюща не нарушало безупречной гладкости фасада. Зато сзади к дому примыкала целая шеренга буков и был разбит сад в голландском стиле. Перпендикулярно основному корпусу от центра тыльной стены отходило крыло позднейшей пристройки, так что в плане дом походил на перевернутую букву «T». Сад, таким образом, разделялся на две половины, северную и южную. По одну сторону тянулись обращенные в сад окна библиотеки, по другую – окна комнаты, в которой сейчас находились сэр Джон и Молли Фарнли.

В восемнадцатом веке это помещение могло бы служить музыкальным салоном или будуаром для уединенных дамских бесед. Оно и теперь много говорило о владельцах и их положении в обществе. Фортепиано было из великолепной зрелой древесины, рисунком напоминающей полированный черепаховый панцирь. В шкафчиках – изысканное старинное серебро. Из северных окон открывался вид на Хэнгин-Чарт. Молли Фарнли использовала эту комнату как гостиную. Здесь было очень уютно и тихо – если не считать тиканья часов.

Молли сидела у окна в тени огромного разлапистого бука. Это была крепкая, хорошо сложенная женщина, много времени проводившая на свежем воздухе. Темно-каштановые волосы подстрижены предельно коротко. Серьезное загорелое лицо – без тонкости, но очень привлекательное; светло-карие глаза и цепкий, прямолинейный взгляд. Рот несколько великоват, но при смехе открывался ряд превосходных зубов. Пожалуй, ее нельзя было назвать красавицей в классическом смысле, но здоровье и жизненная сила с лихвой искупали некоторые недостатки внешности.

Но сейчас Молли не смеялась. Она не сводила глаз с мужа, который резкими короткими шагами мерил комнату.

– Так, значит, ты не волнуешься? – спросила она.

Сэр Джон на мгновение остановился, неопределенно взмахнул рукой и снова принялся шагать.

– Нет-нет, я совершенно спокоен. Не в этом дело. Просто… ах, черт бы все это побрал!..

Казалось, он был для нее идеальной парой. Его можно было бы назвать типичным сельским сквайром, но современный читатель, скорее всего, поймет это превратно и нарисует в воображении этакого дремучего верзилу с буйными замашками. Фарнли относился к совсем иному типу. Среднего роста, жилистый, подтянутый – словно прочный стальной плуг с острым блестящим лезвием, рассекающим землю.

На вид ему было лет сорок. Волосы темные, с легкой проседью. Лицо смугловатое, с густыми, коротко стриженными усами. В уголках живых карих глаз – наметившиеся морщины. Чувствовалось, что это человек недюжинной скрытой энергии, находящийся в расцвете умственных и физических сил. Сейчас, когда он расхаживал взад и вперед по маленькой комнате, в его движениях сквозили не столько досада или гнев, сколько смущение и растерянность.

– Но, дорогой, почему же ты раньше мне ничего не говорил? – почти вскричала Молли, поднимаясь со стула.

– К чему тебе лишние волнения, – ответил он. – Это мое дело. Я сам все улажу.

– И давно это началось?

– С месяц назад. Или около того.

– Так вот, значит, что тебя беспокоило все это время? – спросила она с выражением какой-то новой тревоги во взгляде.

– Отчасти, – проворчал он и быстро на нее посмотрел.

– Отчасти? Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказал, дорогая, – отчасти.

– Джон… но ведь это никак не связано с Мэдлин Дейн, правда?

– Бог ты мой! – Он прервал свое хождение. – Ну разумеется, нет. С чего тебе вообще пришло это в голову? Мэдлин тебе не нравится?

– Мне не нравятся ее глаза. Странно она как-то смотрит… – начала было Молли, но тут же осеклась. Сказать больше ей, видно, не позволяла гордость, а может, какое-то другое чувство, о котором она старалась не думать. – Извини. Некрасиво с моей стороны об этом говорить, когда тут такое происходит. До чего все-таки неприятная история. Но ведь все это чепуха? У этого человека, конечно же, нет никаких доказательств?

– Во всяком случае, у него нет никаких прав. А вот есть ли у него доказательства, пока не знаю, – резко сказал он.

Жена внимательно на него посмотрела:

– Но к чему весь этот ажиотаж и таинственность? Раз этот человек мошенник, почему бы просто его не вышвырнуть, и дело с концом?

– Барроуз говорит, это неразумно. Для начала нужно, по крайней мере, выслушать, с чем он пожаловал. И тогда уже можно будет предпринимать какие-то меры. Самые решительные меры. Кроме того…

– Жаль, что ты не позволяешь тебе помочь, – бесстрастным тоном произнесла Молли. – То есть, конечно, вряд ли мне удалось бы что-то сделать, но я хочу разобраться. Насколько я поняла, этот человек пытается оспорить твой титул и доказать, что он и есть настоящий Фарнли. Разумеется, все это вздор. Мы же с тобой с детства знакомы; и как только я снова тебя встретила – после стольких лет, – то сразу узнала. Моментально поняла, что это ты! Знаю, ты пригласил к нам сегодня этого типа, а вместе с ним Ната Барроуза и еще одного адвоката, и все это обставлено такой таинственностью… Что у тебя на уме?

– Помнишь моего старого учителя, Кеннета Маррея?

– Не очень хорошо. – Молли наморщила лоб. – Довольно крупный, приятный человек с короткой бородкой, как у моряка или художника. В ту пору он, наверное, был очень молод, хотя мне казался глубоким стариком. Был большой мастер рассказывать истории.

– Ему всегда хотелось стать великим сыщиком, – почти перебил ее муж. – Так вот, его вызвали с Бермудов. Он утверждает, что может безошибочно опознать настоящего Джона Фарнли. Он уже приехал и поселился в «Быке и мяснике».

– Погоди! – воскликнула Молли. – Так это и есть тот постоялец, который, по слухам, похож на художника? В деревне только об этом и говорят. Это Маррей?

– Он самый. Я думал было заглянуть к нему в гостиницу, но решил, что это было бы как-то нечестно, против правил, – хмуро ответил муж и поморщился, словно от боли. – А то могло сложиться впечатление, будто я пытаюсь на него повлиять. Мало ли что подумают. Сегодня он тоже придет. Увидит меня и этого претендента, и все сразу встанет на свои места.

– Почему ты так уверен?

– Маррей – единственный в мире человек, который по-настоящему хорошо меня знал в те годы. Никого из нашей семьи, как тебе известно, уже нет в живых. Старые слуги умерли почти одновременно с родителями; осталась только Нэнни, но она теперь в Новой Зеландии. А Ноулз работает тут не так давно, всего десять лет. Конечно, кругом полно людей, с которыми я был отдаленно знаком, но ты ведь знаешь – общительностью я не отличался и дружбу ни с кем не водил. Так что наш старый криминалист-любитель Маррей – именно тот, кто нам сейчас нужен. Замечательно, что он сохраняет нейтралитет и не связан ни с одной из сторон; и если ему угодно в кои-то веки попробовать себя в роли великого детектива…

Молли глубоко вздохнула.

– Джон, я ничего не понимаю, – заговорила она со свойственной ей прямотой. От ее свежего, загорелого лица и здорового тела исходила энергия, придававшая ее словам особую убедительность. – Не понимаю! Ты говоришь так, словно речь идет о каком-то пари или спортивном состязании. «Это было бы не по правилам». «Он не связан ни с одной из сторон». Да ты хоть понимаешь, что этот человек – кем бы он ни был – оскорбляет тебя самым бесстыдным образом? Что он пытается присвоить себе все, что по праву принадлежит тебе! Заявляет, что он якобы и есть Джон Фарнли! Что он, а не ты наследник титула баронета и годового дохода в тридцать тысяч фунтов! Ты понимаешь, что он хочет у тебя все это отобрать?

– Разумеется.

– Однако как будто не воспринимаешь всерьез! – воскликнула Молли. – Относишься к этому самозванцу с таким вниманием и предупредительностью, словно не видишь, что́ он себе позволяет!

– Да нет же, я отдаю себе отчет, что это не игрушки.

– Вот как? А я, признаться, считала, что, если кто-то заявится к тебе и скажет: «Я Джон Фарнли», ты безо всяких церемоний выставишь его за дверь и больше о нем не вспомнишь, ну разве в полицию обратишься. Я бы поступила именно так.

– Но, дорогая, ты же в этом ничего не понимаешь. А Барроуз говорит…

Он неторопливо обвел глазами комнату. Казалось, он прислушивается к слабому тиканью часов, вдыхает запах свежевымытых полов и чистых занавесок, мысленно обозревает согретые солнцем обширные земли, владельцем которых он теперь стал. В этот момент он, как ни странно, походил на чопорного пуританина; и вместе с тем в его взгляде чувствовалось что-то недоброе.

– Было бы чертовски обидно, – медленно проговорил он с оттенком затаенной угрозы, – теперь все это потерять.

В следующую секунду распахнулись двери, и он быстро взял себя в руки, попробовав придать лицу более спокойное выражение. Старый, лысый дворецкий Ноулз провел в комнату Натаниэля Барроуза и Брайана Пейджа.

Барроуз, как успел заметить Пейдж, имел подчеркнуто официальный, непроницаемый вид и напоминал замороженного палтуса. Сейчас в нем было решительно не узнать того человека, который приходил к нему днем. Пейдж подумал, что всему причиной, должно быть, неловкая атмосфера, почти осязаемо витавшая в воздухе. Взглянув на хозяев дома, он пожалел, что пришел.

С холодной учтивостью, от которой делалось не по себе, адвокат произнес несколько приветственных фраз. Фарнли слушал его, напряженно вытянувшись в струну, словно собирался драться на дуэли.

– Полагаю, – произнес Барроуз, – мы сможем скоро перейти к делу. Мистер Пейдж любезно согласился нам помочь и выступить свидетелем.

– Послушайте, да что вы, в самом деле? – Пейдж через силу попытался разрядить обстановку. – Мы же не в осажденной крепости. Вы, сэр Джон, один из самых состоятельных и уважаемых землевладельцев в Кенте. То, что рассказал мне сегодня Барроуз… – В этот момент он посмотрел на Фарнли и почувствовал, что ему трудно говорить об этом деле прямым текстом. – Во всем этом… не больше смысла, чем утверждать, будто трава красная или что вода течет по склону вверх. Для большинства ведь очевидно, что это полный абсурд. Так к чему уходить в глухую оборону?

– Да, это разумно, – после некоторой паузы согласился Фарнли. – Наверное, я и правда дурак.

– Вот-вот, – подтвердила Молли. – Спасибо, Брайан.

– Старина Маррей… – задумчиво произнес Фарнли. – Вы его видели, Барроуз?

– Только мельком, сэр Джон. Неофициально. Другая сторона с ним тоже не общалась. Позиция Маррея, в двух словах, сводится к тому, что его задача – устроить проверку, которая позволит установить истину, а до тех пор он намерен молчать.

– Он сильно изменился?

Барроуз наконец слегка оттаял.

– Да не особенно, – ответил он. – Постарел, помрачнел, зачерствел, и борода совсем седая. Столько лет прошло…

– Столько лет… – повторил Фарнли. – А что, если… – У него мелькнула какая-то мысль. – Меня только одно волнует. У нас точно нет оснований сомневаться в порядочности Маррея? Не спешите! Я понимаю, что подозревать его гнусно. Старина Маррей всегда был безукоризненно, кристально честен. Но ведь мы не виделись двадцать пять лет. А это немалый срок. Сам я тоже изменился. Тут не может быть никакой нечистой игры?

– Можете быть уверены, что нет, – угрюмо отозвался Барроуз. – По-моему, мы это уже обсуждали. Разумеется, я сразу же подумал о такой вероятности; но нами были предприняты определенные шаги, и вы сами, кажется, убедились в честных намерениях Маррея. Разве нет?[1]

– Да, полагаю, вы правы.

– Тогда позвольте уточнить: почему вы снова поднимаете этот вопрос?

– Вы очень меня обяжете, – отчеканил Фарнли, внезапно переходя на ледяной тон и как будто специально подражая манере Барроуза, – если не будете вести себя так, будто считаете меня обманщиком и аферистом. Да, да, не отпирайтесь. Вы все себя именно так и ведете! У вас это на лице написано. Боже мой, боже мой! Всю свою жизнь я искал только одного – мира и покоя. И где он, этот покой? Но извольте, сейчас я объясню, почему спросил насчет Маррея. Если вы уверены, что все чисто, зачем же вы установили за ним слежку – наняли частного детектива?

Глаза Барроуза за большими стеклами очков расширились от недоумения.

– Прошу прощения, сэр Джон. Я никого не нанимал ни за кем следить.

Фарнли вытянулся еще сильнее.

– А кто тогда этот второй тип в «Быке и мяснике»? Ну, знаете – довольно молодой, нагловатый? Все что-то хитрит и вынюхивает. В деревне сразу догадались, что он сыщик. Сам-то он говорит, что пишет книгу! Фольклором якобы занимается. Как бы не так! Присосался к Маррею как пиявка.

Они переглянулись.

– Действительно, – задумчиво ответил Барроуз, – я слышал об этом фольклористе и его интересе к нашей местности. Конечно, можно предположить, что его прислал Уилкин…

– Кто?

– Адвокат другой стороны. Но вероятнее всего, этот приезжий не имеет к нашему делу никакого отношения.

– Сомневаюсь, – сказал Фарнли. Кровь прилила к его щекам, и лицо потемнело. – Этот малый… я хочу сказать, частный детектив… интересуется далеко не самыми безобидными вещами. До меня доходили слухи, что он расспрашивает о бедной Виктории Дейли.

Пейджу показалось, что привычный мир вдруг неуловимо изменил очертания, знакомое и незнакомое поменялись местами. В разгар судьбоносного спора о владении поместьем, приносящим тридцать тысяч фунтов годового дохода, Джона Фарнли, похоже, больше занимала обыденная, хотя и трагическая история, случившаяся в деревне прошлым летом. Как такое возможно? И при чем тут вообще Виктория Дейли – безобидная старая дева тридцати пяти лет, задушенная в собственном доме каким-то бродягой, промышлявшим продажей шнурков и запонок? Задушенная, что характерно, именно таким шнурком; позже, когда бродяга погиб на железнодорожных путях, кошелек этой несчастной нашли у него в кармане.

Наступило молчание. Пейдж и Молли Фарнли обменялись непонимающими взглядами. В этот момент отворилась дверь, и на пороге возник растерянный Ноулз.

– Сэр, вас желают видеть два джентльмена, – сказал он. – Один из них мистер Уилкин, адвокат. А второй…

– Так. А что же второй?

– Этот человек просил доложить, что он сэр Джон Фарнли.

– Вот как? Неужели?

Молли бесшумно поднялась со стула. Внешне она оставалась спокойной, только на лице резко обозначились скулы.

– Передайте этому человеку, – приказала она Ноулзу, – что сэр Джон Фарнли свидетельствует ему свое почтение, и если уважаемый гость не желает назвать другого имени, то может отправляться к черному ходу, в помещение для слуг, и там дожидаться, когда сэр Джон найдет для него время.

– Нет, нет, как же это, – заикаясь, проговорил дворецкий с какой-то негодующей мольбой в голосе. – В нынешних обстоятельствах необходима деликатность. Презирайте этого человека сколько угодно, но нельзя же…

На смуглом лице Фарнли показалась тень улыбки.

– Ступайте, Ноулз, и передайте все, как велела леди Фарнли.

– Какое бесстыдство! – тяжело выдохнула Молли.

Когда минуту спустя Ноулз вернулся, он походил на измочаленный теннисный мяч, который швыряют из одного угла корта в другой.

– Тот джентльмен просил вам сказать, сэр, что он искренне сожалеет о своих опрометчивых словах и надеется, что это не будет иметь неблагоприятных последствий для дела. Еще он сообщил, что последние несколько лет известен под именем Патрик Гор.

– Хорошо, – ответил Фарнли. – Проводите мистера Гора и мистера Уилкина в библиотеку.

Глава третья

Расположенная со стороны сада стена библиотеки была сплошь прорезана высокими прямоугольными окнами с мелкой расстекловкой, но в этот час даже тут было уже сумрачно; деревья отбрасывали густые тени. Тяжелые книжные полки, увенчанные карнизами с резными завитками, громоздились наподобие ярусов таинственного склепа. Пол был не до конца закрыт коврами, и холодноватый свет уходящего дня отпечатывал на каменных плитах дробные силуэты оконных переплетов. Блики эти тянулись до стола, возле которого минутой ранее присел, а теперь поднялся на ноги незнакомец.

Как признавалась впоследствии Молли, в первый миг, когда открылась дверь, душа у нее ушла в пятки: ей вдруг представилось, что сейчас из полумрака появится, словно выйдет из зеркала, живая копия ее мужа. На поверку особого внешнего сходства между мужчинами не обнаружилось.

Незнакомец не превосходил хозяина комплекцией, но казался менее крепким и гибким. Темные тонкие волосы еще не тронула седина, хотя они слегка поредели на макушке. Смуглое, чисто выбритое лицо было почти лишено морщин, а мелкие складочки на лбу и вокруг глаз происходили скорее от жизнелюбия, а не угрюмости. Чуть вздернутые брови, ироничные темно-серые глаза и весь облик этого человека выражали непринужденность и легкий нрав. Одет он был очень модно и по-городскому – в противоположность Фарнли, не изменявшему своему старому твидовому костюму.

– Прошу меня простить… – начал вошедший.

Даже тембром голоса (у него оказался баритон) он сильно отличался от Фарнли, обладателя резковатого, скрипучего тенора. Походка у него была немного странной: он не то чтобы хромал, но двигался как-то нескладно.

– Прошу меня простить, – произнес он со степенной важностью, в которой, однако, слышались нотки лукавства, – что так настойчиво стремлюсь вернуться в родные пенаты. Надеюсь, вы сумеете понять и оценить мои мотивы. А пока позвольте представить вам моего адвоката, мистера Уилкина.

Сидевший по другую сторону стола упитанный господин с круглыми, чуть навыкате глазами привстал с места. Но на него едва обратили внимание. Незнакомец между тем с любопытством изучал собравшихся, а заодно осматривал комнату, словно бы узнавая и впитывая каждую деталь обстановки.

– Перейдем сразу к делу, – сухо предложил Фарнли. – С Барроузом, полагаю, вы уже встречались. Это мистер Пейдж. Это моя жена.

– Я встречался… – сказал незнакомец, потом помедлил и пристально посмотрел на Молли, – с вашей женой. Признаться, я в некотором замешательстве. Даже не знаю, как к ней обращаться. Называть ее леди Фарнли у меня язык не поворачивается. С другой стороны, не могу же я называть ее попросту Молли, как в былые времена, когда она носила косички.

Ни один из супругов не удостоил эту реплику ответом. Молли держалась спокойно, но лицо ее залила краска, а во взгляде появилось что-то холодное и напряженное.

– Кроме того, – продолжал претендент, – я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы понимающе отнеслись к этому крайне неприятному и щекотливому делу и не приняли его в штыки.

– Ничего подобного! – отрезал Фарнли. – Еще как принял, черт возьми, и, думаю, объяснения тут излишни. Из дома я вас не выставил только потому, что, по мнению моего адвоката, нужно все-таки оставаться в рамках приличий. Итак, мы вас слушаем. Что вы намерены сообщить?

Мистер Уилкин встал из-за стола и слегка кашлянул.

– Мой клиент, сэр Джон Фарнли… – начал было он.

– Минуточку! – таким же подчеркнуто корректным тоном прервал его Барроуз.

Пейдж почувствовал, как что-то шелохнулось и пришло в движение: заскрипели шестеренки, застучали молоточки отлаженных юридических механизмов, и разговор сразу принял тот характер, который стремились придать ему оба юриста.

– Нельзя ли ради удобства употреблять в отношении вашего клиента какое-то другое имя? Он, кажется, назвал себя Патриком Гором.

– Я бы предпочел, – парировал Уилкин, – чтобы его называли просто «моим клиентом». Вас это устроит?

– Вполне.

– Благодарю. А теперь позвольте ознакомить вас, – продолжал Уилкин, открывая портфель, – с предложением, которое подготовил мой клиент. Он желает разрешить дело справедливо. Считая необходимым подчеркнуть, что нынешний владелец никаких прав на титул и поместье не имеет, мой клиент тем не менее помнит, при каких обстоятельствах произошла подмена. Кроме того, он признаёт, что нынешний владелец умело управлял имением и не запятнал репутацию семьи. Исходя из этого, если нынешний владелец немедленно откажется от любых претензий и безоговорочно примет наше предложение, то необходимости в судебном разбирательстве не возникнет. Более того, мой клиент готов предоставить нынешнему владельцу некоторую финансовую компенсацию – скажем, годовую пожизненную ренту в тысячу фунтов. Как выяснил мой клиент, у жены нынешнего владельца, урожденной Мэри Бишоп, имеется собственное состояние; следовательно, вероятность стесненного материального положения супругов исключена. Должен, впрочем, заметить, если жена нынешнего владельца решит оспорить законность брака на основании того, что она была введена в заблуждение мошенническим путем…

– Какого черта! – вскипел Фарнли. Кровь снова бросилась ему в лицо. – Да это самая гнусная, самая бессовестная…

Барроуз издал осторожный звук – слишком вежливый, чтобы можно было назвать его шиканьем, но это заставило Фарнли замолчать.

– Мистер Уилкин, – сказал Барроуз, – я предлагаю прямо сейчас обсудить, намерен ли ваш клиент предъявлять иск. Пока мы это не оговорим, все прочие соображения привносить неуместно.

– Как вам будет угодно, – ответил Уилкин, неприязненно передернув плечами. – Мой клиент всего лишь хотел избежать недоразумений. С минуты на минуту здесь будет мистер Кеннет Маррей. После этого, я полагаю, все сомнения должны рассеяться. Если же нынешний владелец продолжит упорствовать, последствия, боюсь, не заставят себя долго ждать…

– Послушайте, – вмешался опять Фарнли. – К чему разводить пустые разговоры, давайте займемся делом.

Претендент хитро улыбнулся, точно смакуя про себя какую-то шутку.

– Нет, вы только посмотрите! – воскликнул он. – «Разводить пустые разговоры»… Псевдоаристократические замашки до того въелись в его натуру, что не позволяют ему сказать по-простому – «болтать»!

– Во всяком случае, они не позволяют ему опускаться до дешевых оскорблений, – заметила Молли; и теперь краска выступила уже на щеках претендента.

– Прошу прощения. Мне не следовало этого говорить. Но не забывайте, – здесь его тон вновь слегка переменился, – что я жил среди грешников, а не невинных голубков и струистых родников. Может быть, мне позволят изложить суть дела собственными словами?

– Хорошо, – согласился Фарнли. – А вы молчите, – велел он адвокатам. – Мы теперь разберемся сами.

Все точно по команде переместились к столу и расселись. Претендент расположился спиной к большому окну. Некоторое время он пребывал в задумчивости, рассеянно поглаживая редеющие темные волосы на макушке. Затем с легким прищуром обвел глазами слушателей и заговорил.

– Меня зовут Джон Фарнли, – начал он совершенно просто и как будто вполне искренне. – Пожалуйста, дайте мне высказаться и не перебивайте своими юридическими придирками; сейчас я сам излагаю свое дело и имею право называться хоть ханом татарским. Однако так уж вышло, что я действительно Джон Фарнли, и вот моя история. В детстве я был порядочным разгильдяем; хотя, положа руку на сердце, даже теперь не считаю свое тогдашнее поведение зазорным. Будь сейчас жив мой покойный отец, Дадли Фарнли, я бы и теперь на него огрызался. Не думаю, что со мной было что-то не так, разве что уступчивости недоставало. Со всеми я ссорился. Со старшими – потому что они говорили, что я еще маленький. С учителями – потому что терпеть не мог всю эту скучищу, которую они преподавали. Вот так и пришлось мне отсюда уехать. Мы с Марреем сели на «Титаник», и я почти всю дорогу провел на палубе третьего класса. Не то чтобы я питал к этим пассажирам какую-то особую симпатию, просто публика из моего собственного – первого – класса вызывала у меня слишком сильную неприязнь. Поверьте, я не оправдываюсь, а лишь стараюсь набросать психологический очерк, как можно более достоверный и беспристрастный. На палубе третьего класса я познакомился с мальчиком примерно моего возраста – наполовину румыном, наполовину англичанином, который, совершенно один, направлялся в Штаты. Он меня заинтересовал. Его отец якобы был английским джентльменом, но парень никогда его не знал. Мать мальчика, румынская танцовщица, время от времени – когда отрывалась от бутылки – выступала с бродячим цирком в Англии: у нее был номер со змеями. Настал момент, когда зеленый змий переплюнул всех настоящих змей и ее карьера пошла насмарку. Артистка была вынуждена перейти на место кухарки: ее устроили на полставки в шатер-столовую. Ребенок стал для женщины помехой. Между тем в Америке у нее нашелся давний поклонник, владелец небольшого циркового предприятия, и она решила сбыть сына с рук. Парень научится кататься на велосипеде по канату и освоит кучу других акробатических трюков. Как же я ему завидовал… Господь всемогущий, как люто, как отчаянно я ему завидовал! И думаю, ни один нормальный мальчишка, даже сорокалетний, меня не осудит.

Он поерзал в кресле. По-видимому, мысли его витали в прошлом, и оттого на лице блуждало ироничное выражение, смешанное с удовлетворением; никто из слушателей не шелохнулся. Церемонный мистер Уилкин как будто собирался вставить какое-то замечание, но, быстро оглядев остальных, сдержался.

– Самое странное, – продолжал рассказчик, рассматривая свои ногти, – что этот мальчик, наоборот, завидовал мне! Свое имя, совершенно непроизносимое, он поменял на «Патрик Гор», потому что ему нравилось, как это звучит. Цирк он не любил. Не выносил суматоху, переезды, шум, беспорядок. Его раздражала кочевая жизнь, все эти палатки и передвижные балаганы; он ненавидел суету и толчею бесплатной столовой. Ума не приложу, где он этому научился, но только это был очень сдержанный, хладнокровный, воспитанный… на редкость гнусный маленький пройдоха. В первую же нашу встречу мы набросились друг на друга и дрались с таким остервенением, что нас с трудом разняли. Должен сознаться, я был в таком бешенстве, что даже хотел пырнуть его ножиком. После драки он попросту откланялся и пошел восвояси; он до сих пор стоит у меня перед глазами – я говорю о вас, мой друг!

Он посмотрел на хозяина дома.

– Это какое-то наваждение, – произнес Фарнли и вытер рукой лоб. – Не могу поверить. Я как во сне. Неужели вы всерьез утверждаете…

– Именно, – оборвал его тот. – Во время плавания мы на все лады обсуждали, как было бы здорово поменяться местами. Обсуждали, разумеется, просто для забавы, как сумасбродную, дикую причуду. Вы сами тогда сказали, что ничего из нашей затеи не выйдет, хотя вид у вас был такой, будто вы готовы меня ради этого убить. Я и не думал воспринимать эти фантазии как реальный план; самое интересное, что вы-то были настроены иначе. Я много рассказывал вам о себе. Объяснял, что́ нужно сказать, если встретишь тетушку такую-то или кузена такого-то, и вообще всячески наставлял – мне неприятно об этом вспоминать, потому что моему тогдашнему поведению нет оправдания. Я считал вас отвратительным типом и продолжаю так считать. А еще я показывал вам свой дневник. Я всегда вел дневник; просто потому, что в целом свете не было человека, с которым я мог бы поговорить по душам. Я и сейчас его веду. – Тут он как-то загадочно улыбнулся. – Ты помнишь меня, Патрик? Ты помнишь ту ночь, когда затонул «Титаник»?

Повисла пауза.

Лицо Фарнли не выражало гнева – только замешательство.

– И снова повторяю, – сказал он. – Вы сошли с ума.

– А теперь я расскажу, как в точности обстояло дело, когда мы напоролись на этот злосчастный айсберг, – сосредоточенно продолжал претендент. – Я был в каюте; старина Маррей ушел в курительную комнату играть в бридж. В одном из пиджаков он оставил фляжку с бренди. Я сидел и тихонько из нее прихлебывал (в баре ведь меня обслуживать отказывались). Когда произошло столкновение, я его едва ощутил; думаю, и остальные пассажиры почти ничего не заметили. Удар был очень слабый, только расплескалась вода в стакане; потом заглохли двигатели. После этого я вышел в коридор, чтобы узнать, что случилось. Тут до меня донеслись голоса; они приближались, становились все громче; потом мимо нашей каюты с криком пронеслась какая-то женщина, закутанная в голубое стеганое одеяло.

Впервые с начала рассказа он как будто заколебался.

– Не стану вдаваться в подробности этой трагедии, они сейчас ни к чему, – проговорил он, на мгновение раскрыв сжатую ладонь. – Скажу только – да простит меня Бог, ведь я был совсем мальчишкой! – что катастрофа показалась мне скорее интересным приключением. Я ничуть не испугался. Напротив, был приятно взбудоражен. Радовался, что произошло что-то необычное, из ряда вон выходящее; сильные эмоции меня всегда привлекали. В таком вот лихорадочном возбуждении я и согласился поменяться ролями с Патриком Гором. Согласился внезапно, тогда как в его случае, подозреваю, все было иначе и он давно все просчитал. Я встретился с ним – встретился с вами, – уточнил он, не сводя глаз с Фарнли, – на палубе B. Все вещи у вас были в плетеном чемоданчике. Вы довольно спокойно сообщили мне, что судно идет ко дну и скоро затонет; если я и правда хочу провернуть нашу затею, то сейчас, среди всеобщей паники, самый подходящий момент, – возможно, одному из нас удастся спастись. Я спросил, а как же Маррей. Вы меня обманули, сказав, что его смыло за борт и он погиб. А меня распирало от желания стать великим циркачом! В результате мы поменялись одеждой, документами, кольцами, всеми вещами. Вы взяли даже мой дневник.

Фарнли не проронил ни слова.

– Ну а дальше, – ровным голосом продолжал претендент, – вы действовали очень ловко. В тот момент мы как раз стали протискиваться к шлюпкам. Вы дождались, когда я повернусь к вам спиной, достали из кармана деревянный молоток-киянку, который успели стащить где-то в трюме, и ударили меня по затылку – для верности три раза.

Фарнли по-прежнему хранил молчание. Молли порывисто встала с кресла, но по знаку мужа тут же опустилась обратно.

– Поймите, – с нажимом сказал претендент и провел рукой по столу, будто смахивая пыль. – Я не намерен использовать это против вас. Двадцать пять лет – долгий срок; вы тогда были совсем мальчиком, хотя, конечно, любопытно, что́ за человек из вас в итоге получился. Меня и самого тогда считали негодяем. Возможно, вы меня презирали и тем успокаивали свою совесть. Но вы зря беспокоились, я все равно сделал бы так, как мы договорились. Может, я и был в своей семье паршивой овцой, но все же не настолько паршивой. Чем же кончилась эта история? Мне повезло. По счастливой случайности меня нашли – раненого, но живого – и усадили в последнюю уцелевшую шлюпку. В газетах потом публиковались списки погибших, но они были не совсем точными. Америка – большая страна, и я оказался словно в мире живых призраков. И Джон Фарнли, и Патрик Гор значились пропавшими без вести. Я решил, что вы утонули; вы то же самое подумали обо мне. Когда владелец цирка, мистер Элдрич, никогда не видевший вас в лицо, по вещам и документам признал во мне Патрика Гора, счастью моему не было предела. Я рассудил, что, если мне не понравится новая жизнь, я всегда могу объявить свое настоящее имя и вернуться в Англию. Я даже подумал, что дома ко мне, возможно, станут относиться иначе – когда узнают, что я чудесным образом воскрес из мертвых. Открывалась заманчивая перспектива. Таким образом, у меня за пазухой всегда была выигрышная карта, и, поверьте, мысль об этом не раз согревала мне душу.

– И что же, – с подчеркнутым интересом спросила Молли, – стали вы в итоге трюкачом-велосипедистом?

Гость склонил голову набок. В его темно-серых глазах заплясали шаловливые искорки, отчего он стал похож на озорного мальчишку. Он снова потрепал себя по редеющей шевелюре на макушке.

– Нет, не стал. Вообще-то, именно цирк принес мне первый сенсационный успех, но я избрал иное занятие. Не стану пока называть свою профессию. Мне хотелось бы сохранить это в тайне, и потом – зачем я буду утомлять вас подробностями своей биографии. Знаете, я всегда мечтал вернуться домой и всех поразить: смотрите, паршивая овца восстала из могилы и заблеяла! Дела ведь у меня действительно шли превосходно, и, черт возьми, я не преувеличиваю. Мне ужасно хотелось похвастать успехами и позлить моего братца Дадли. Но я терпеливо откладывал это удовольствие на потом. Даже побывал как-то в Англии, но удержался от соблазна. Я и не подозревал, что «Джон Фарнли» жив! Был уверен, что он погиб, а этот стервец тем временем припеваючи жил в Колорадо. Каково же было мое удивление, когда с полгода назад я случайно увидел в газете фотографию сэра Джона и леди Фарнли! В заметке говорилось, что мой брат Дадли умер, переев миног, и наследником стал его «младший брат». Сначала я подумал, что журналист, наверное, что-то спутал и речь о каких-то дальних родственниках. Но потом навел справки и все выяснил. Как-никак наследник-то я! Вполне еще молодой, полный сил – но не мстительный! Конечно, время многое меняет. За эти годы успело вырасти целое поколение; сколько воды утекло с тех пор, как я познакомился с противным маленьким нахалом, который решил при помощи моряцкой колотушки завладеть чужим наследством и который, как я слышал, сделался нынче полезным членом общества. Здесь все выглядит по-старому; но глаза мои видят не так, как прежде. Мне странно и как-то не по себе в собственном доме. Не уверен, что из меня выйдет такой уж хороший попечитель местного крикет-клуба или команды бойскаутов. Обнадеживает лишь то, что я (как вы уже заметили) питаю слабость к произнесению речей, так что с этим, надо думать, проблем не возникнет. Итак, мистер Гор, вы слышали мое предложение. Считаю его достаточно щедрым. Если же дело дойдет до суда, то вам, клянусь, не поздоровится. Ну а теперь, господа, я готов ответить на вопросы любого, кто когда-либо меня знал. У меня и самого имеется ряд вопросов, которые я предложу Гору, чтобы подвергнуть его испытанию.

В комнате, все больше погружавшейся в вечернюю тьму, воцарилась тишина. Голос этого человека производил почти гипнотическое впечатление. Однако все взгляды были прикованы к Фарнли, который некоторое время назад поднялся со своего места и теперь стоял, постукивая костяшками по столу. На его смуглом лице читались лишь спокойствие и умиротворение, и он с некоторым любопытством посматривал на гостя. Он тронул подстриженные усы, и на его губах скользнуло подобие улыбки.

Молли, заметив это, с облегчением вздохнула и произнесла, словно подбадривая мужа:

– Джон, ты хочешь что-то сказать?

– Да. Не знаю, зачем он сюда явился с этой своей историей и чего добивается. Но все, что говорит этот человек, – сплошная ложь от начала до конца.

– Так вы намерены бороться? – заинтересованно взглянул на него претендент.

– Разумеется, намерен, черт вас дери! Точнее, бороться придется не мне, а вам.

Мистер Уилкин демонстративно откашлялся, очевидно собираясь вмешаться, но претендент его остановил.

– Пожалуйста, Уилкин, не надо, – спокойно сказал он. – Вы, служители закона, прекрасно разбираетесь во всех этих «преамбулах» и «особых условиях», но в подобных стычках личного характера ваши знания непригодны. Откровенно говоря, мне это даже доставит удовольствие. Что ж, давайте устроим парочку испытаний. Вы не откажетесь пригласить своего дворецкого?

Фарнли нахмурился:

– Но послушайте, Ноулз не…

– Почему бы не сделать, как он просит, Джон? – примирительно предложила Молли.

Фарнли поймал ее взгляд, и его сумрачные черты смягчились, будто он уловил некий комизм в этой совсем не комичной ситуации. Он вызвал звонком Ноулза, и минуту спустя появился дворецкий. Вид у него был все такой же растерянный. Гость посмотрел на него с пристальным вниманием.

– Когда я сюда вошел, ваше лицо показалось мне знакомым, – сказал он. – Вы служили здесь во времена моего отца?

– Простите?

– Вы служили здесь во времена моего отца, сэра Дадли Фарнли? Верно?

По лицу Фарнли скользнуло неприязненное выражение.

– Этим вы только навредите собственному делу, – резко вставил Барроуз. – Во времена сэра Дадли дворецким был Стенсон, а он умер…

– Да. Я знаю, – сказал претендент и чуть скосил в сторону глаза. Затем он откинулся на спинку кресла и, с некоторым усилием положив ногу на ногу, обратил изучающий взгляд на дворецкого. – Вас зовут Ноулз. Во времена моего отца вы служили дворецким в доме старого полковника Мардейла, во Фреттендене. Вы еще тогда держали двух кроликов, о которых полковник ничего не знал. Жили они в углу каретного сарая, со стороны фруктового сада. Одного звали Билли. – он завел глаза к потолку. – Спросите этого джентльмена, как звали другого.

На лице Ноулза выступила легкая краска.

– Ну спросите же!

– Вздор! – выпалил Фарнли, но сразу же пришел в себя и обрел прежнее достоинство.

– Ага! – воскликнул претендент. – Вы хотите сказать, что не знаете ответа?

– Я хочу сказать, что не намерен отвечать! – бросил Фарнли. Однако шесть пар глаз неотрывно на него смотрели и как будто чего-то требовали; он недовольно поморщился и с легкой запинкой выговорил: – Да разве можно через двадцать пять лет помнить, как звали какого-то кролика?! Ладно, ладно, будь по-вашему! Погодите. У них, кажется, были какие-то несуразные имена. Дайте подумать. Билли и Ви… Нет, не то. Билли и Силли – так? Или нет? Я не уверен.

– Совершенно верно, сэр, – с видимым облегчением подтвердил Ноулз.

Претендент нимало не смутился.

– Хорошо, сделаем еще одну попытку. Итак, Ноулз, слушайте дальше. Однажды летним вечером (это было за год до моего отъезда) вы шли через упомянутый фруктовый сад, чтобы передать записку соседу. И были весьма удивлены, если не сказать шокированы, увидев, как я развлекаюсь с некой юной леди лет двенадцати-тринадцати. Спросите своего хозяина, как звали ту юную леди.

Фарнли насупился и угрюмо произнес:

– Не припомню такого случая.

– Э, да вы никак хотите нас убедить, что врожденное рыцарство не позволяет вам затрагивать подобные предметы? – заметил гость. – Нет, мой друг, так не пойдет. Дело давнее, и я вам торжественно клянусь, что ничего предосудительного не произошло. Ноулз, но вы же помните, что́ видели тогда в яблоневом саду?

– Сэр… – пробормотал сконфуженный дворецкий, – я…

– Конечно помните. А вот он вряд ли может что-нибудь помнить, потому что, если не ошибаюсь, я не упоминал сей пикантный факт в своем дневнике. Так как же звали юную леди?

Фарнли тряхнул головой.

– Ладно, – сказал он, пытаясь придать голосу побольше непринужденности. – Это была мисс Дейн. Мэдлин Дейн.

– Мэдлин Дейн… – проговорила Молли.

Гость, казалось, впервые был несколько сбит с толку. Он быстрым взглядом пробежался по лицам присутствующих, и, похоже, его мозг при этом работал не менее энергично.

– Должно быть, она писала вам в Америку, – предположил он. – Придется копнуть глубже. Вы уж меня простите; надеюсь, я не сболтнул чего лишнего? Юная леди ведь не живет по-прежнему в этом районе и я не коснулся какой-нибудь запретной темы?

– Послушайте, вы! – взревел Фарнли. – С меня довольно. Я не в силах больше терпеть ваши фокусы. Не угодно ли вам убраться, милейший?

– Вовсе нет, – ответил тот. – Мне угодно разоблачить ваш обман. Потому что это обман, мой мальчик, и ты это знаешь. И потом, мы вроде бы собирались дождаться Кеннета Маррея.

– Даже если мы его и дождемся, – проговорил Фарнли, усиленно стараясь держаться как можно уверенней, – что нам это даст? Что могут доказать эти бессмысленные вопросы, ответы на которые мы оба, по-видимому, знаем? Вот только вы-то на самом деле притворяетесь и ничегошеньки не знаете, потому что шарлатан – это вы! Я и сам, пожалуй, мог бы расспросить вас о каких-нибудь пустяках в том же духе. Но это ни к чему. Любые доказательства будут ничтожны. Как вы вообще рассчитываете что-либо доказать?

Претендент откинулся на спинку кресла, явно наслаждаясь своим превосходством.

– С помощью такого неопровержимого доказательства, как отпечатки пальцев, – ответил он.

Глава четвертая

Этот человек, видимо, держал свой козырь в рукаве и дожидался подходящего момента, чтобы нанести удар, заранее предвкушая триумф. Теперь он, судя по всему, был слегка разочарован: выигрышную карту пришлось выложить на стол слишком рано и при обстоятельствах не столь драматичных, как ему бы хотелось. Вот только остальные не воспринимали происходящее как игру.

Пейдж почувствовал, что от неожиданности у Барроуза перехватило дыхание. Адвокат решительно встал с места.

– Меня об этом не извещали. Я не знал! – произнес он с негодованием.

– Но догадались? – улыбнулся толстый мистер Уилкин.

– Не мое дело строить догадки, – возразил Барроуз. – Повторяю, сэр, меня не предупреждали. Я ничего не слышал про отпечатки пальцев.

– Да мы формально тоже. Мистер Маррей держал все в секрете. Но разве… – с бархатной учтивостью осведомился Уилкин, – разве нынешнего владельца обязательно надо было уведомлять? Если он и есть настоящий сэр Джон Фарнли, то наверняка помнит, что году в десятом или одиннадцатом мистер Маррей снимал у мальчика отпечатки пальцев.

– Сэр, повторяю…

– Нет уж, это вы мне позвольте повторить, мистер Барроуз: действительно ли была необходимость вас уведомлять? Давайте спросим нынешнего владельца. Что скажет он сам?

Фарнли, похоже, весь ушел в себя; лицо его приобрело отрешенное выражение. Он принялся резкими короткими шагами ходить по комнате и, достав из кармана связку ключей, крутить ее вокруг пальца. Такова была его обычная реакция на любые болезненные и путаные обстоятельства.

– Сэр Джон!

– Да?

– Вы помните, – спросил Барроуз, – факты, о которых упоминает мистер Уилкин? Мистер Маррей когда-нибудь снимал у вас отпечатки пальцев?

– Ах это, – рассеянно отозвался Фарнли, словно речь шла о чем-то маловажном. – Да, теперь припоминаю. Одно время я напрочь об этом забыл. Но когда мы давеча с вами говорили, эта мысль вдруг пришла мне в голову. Я подумал – это именно то, что нужно; это все разрешит. Как-то даже от сердца отлегло. Так что подтверждаю: старина Маррей и правда снимал у меня отпечатки пальцев.

Претендент резко обернулся. На его лице читалось изумление, смешанное с внезапной недоуменной настороженностью.

– Ну знаете ли! Как это понимать? – воскликнул он. – Вы что же, готовы пройти проверку отпечатков?

– Пройти проверку? – с мрачным удовольствием повторил Фарнли. – Господи, да это лучшее, что можно придумать! Вы мошенник и прекрасно это знаете. Ну конечно. Та давнишняя проба со снятием отпечатков, которую делал Маррей. Как же, как же! Теперь я вспоминаю, как было дело, во всех подробностях. Это расставит все точки над «i». И я смогу с чистой совестью вас отсюда вышвырнуть.

Соперники посмотрели друг на друга.

Пейдж все это время думал и гадал, куда склоняются чаши весов, но не мог сделать выбор. Он пытался отбросить симпатии и предубеждения и сухо разобраться, кто из двоих мошенник. Ясно было одно. Если это Патрик Гор (будем называть его именем, которым он сам назвался), то они имеют дело с одним из самых хладнокровных и циничных аферистов, каких только носила земля. Если же самозванец – нынешний Джон Фарнли, то это не только пронырливый преступник, скрывающийся под личиной наивности и простодушия, но и опасный человек, потенциально способный на убийство.

Последовала пауза.

– А знаете, мой друг, – оживился вдруг претендент, – меня искренне восхищает ваше нахальство. Нет, я серьезно. Я вовсе не хочу вас поддеть и не нарываюсь на скандал. Я просто констатирую факт: меня восхищает эта ваша непробиваемая, твердокаменная наглость, которой позавидовал бы сам Казанова! Нет ничего удивительного в том, что вы «забыли» об отпечатках. Это ведь произошло до того, как я начал вести дневник. Но вот преспокойно заявить, что у вас это вылетело из памяти?! Немыслимо…

– А что в этом такого?

– А то, что Джон Фарнли – настоящий Джон Фарнли – никогда бы об этом не забыл! И я, разумеется, помню все в мельчайших деталях. Как можно о таком забыть, когда Кеннет Маррей был единственным человеком, имевшим на меня влияние! Он научил меня всему, что так захватывало мое воображение в области криминологии. Чтение следов. Способы маскировки. Методы избавления от трупа. Но главное, именно он открыл мне дактилоскопию: в ту пору это было новейшее веяние в сыскном деле. Я помню, например… – он выдержал паузу, обвел взглядом слушателей и заговорил снова, слегка повысив голос, – что феномен пальцевых отпечатков был открыт сэром Уильямом Гершелем в середине девятнадцатого века, а затем, независимо от него, к аналогичным результатам пришел в конце семидесятых годов доктор Фулдс. Но в качестве официального вещественного доказательства отпечатки пальцев были впервые приняты к рассмотрению английским судом только в девятьсот пятом году, – правда, судью в тот раз убедить так и не удалось. Понадобились многолетние дебаты, прежде чем этот метод стал признаваться безоговорочно. И вот теперь мы начинаем обсуждать некую «проверку», придуманную Марреем, и вы заявляете, что вариант с дактилоскопией вам и в голову не приходил!

– Вы чертовски много болтаете, – заметил Фарнли. Вид у него снова сделался воинственный и угрожающий.

– Само собой. И продолжу. Итак, вы утверждаете, будто напрочь забыли об отпечатках пальцев, а теперь якобы внезапно все вспомнили. Тогда скажите: как именно снимались отпечатки?

– То есть?

– Каким способом?

Фарнли задумался.

– Пальцы прижимались к стеклянной пластине, – ответил он наконец.

– Чушь! Для получения отпечатков использовался «дактилограф» – специальная книжечка. Многие в те времена этим баловались. Маленькая серая книжечка. У Маррея была их целая коллекция; он снимал отпечатки у моего отца, матери и других знакомых.

– Постойте, постойте! Да, книжечку я, пожалуй, припоминаю… Мы еще сидели вон у того окна…

– Ах, вот вы уже и вспомнили!

– Послушайте, – негромко проговорил Фарнли, – за кого вы меня принимаете? Я вам что, попрыгунчик из варьете, который развлекает публику дешевой эрудицией и по щелчку отвечает на любые вопросы: сколько статей в Великой хартии вольностей и какая лошадь пришла второй на Эпсомском дерби восемьдесят третьего года? Этого вы от меня хотите? Жизнь богата и разнообразна, и я не вижу смысла забивать голову всякой ерундой. И потом, люди с годами меняются. Да-да, меняются!

– Но не до такой же степени! Костяк характера не меняется. Вот о чем я толкую. Нельзя стать полной противоположностью самому себе.

В продолжение этого спора мистер Уилкин сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и в его выпуклых глазах поблескивало что-то похожее на самодовольство. Наконец он сделал движение рукой.

– Господа, господа! Смею заметить, подобные препирательства не вполне… уместны. Немного терпения. В самом коротком времени дело решится.

– И все-таки я настаиваю… – раздраженно произнес Барроуз. – Поскольку я не был поставлен в известность об отпечатках, я настаиваю, чтобы в интересах сэра Джона Фарнли мне позволили…

– Мистер Барроуз, – спокойно сказал претендент, – ну очевидно же, что вы должны были обо всем догадаться и безо всяких извещений. Подозреваю, что и догадались, причем с самого начала, иначе вообще отказались бы в этом участвовать. А теперь пытаетесь подыграть обеим сторонам и спасти свою репутацию независимо от исхода дела. Послушайте моего совета. Не раздумывайте и переходите на нашу сторону.

Фарнли перестал шагать. Он подбросил связку ключей и, когда она с глухим шлепком упала на ладонь, сжал руку в кулак.

– Это правда? – спросил он Барроуза.

– Если бы это было правдой, сэр Джон, потребовалось бы предпринять другие шаги. Мой долг – тщательно изучить…

– Все в порядке, – остановил его Фарнли. – Я только хотел убедиться, кто мои друзья. Не стану больше ничего говорить. Свои воспоминания, приятные и не очень – от некоторых я, бывает, не могу уснуть, – я лучше оставлю при себе. Давайте уже проведем эту процедуру с отпечатками и выясним правду. Вот только где же Маррей? Почему его до сих пор нет?

На губах претендента заиграла мефистофелевская ухмылка, в которой проглядывало что-то не на шутку зловещее.

– По всем законам жанра, – со странным наслаждением проговорил он, – Маррей уже должен быть убит, а его тело брошено в садовый пруд. Пруд ведь еще на месте? Я не ошибся? А если серьезно, то полагаю, что Маррей уже где-то поблизости. Но лучше мне помолчать, а то ненароком наведу кого-нибудь на нехорошую мысль.

– Какую еще мысль? – не понял Фарнли.

– Ну, вроде вашей тогдашней. Шмяк по голове – и безбедная жизнь обеспечена.

В комнате как будто повеяло холодом. Фарнли вытянул шею и нервно сглотнул. Потом огладил себя по пиджаку, видимо пытаясь совладать с волнением. Соперник с поразительной меткостью находил именно те слова, которые могли его уколоть.

– Кто-нибудь этому верит? – выдавил наконец Фарнли срывающимся голосом. – Молли… Пейдж… Барроуз… вы верите?

– Успокойся, никто не верит, – ответила Молли, твердо глядя мужу в глаза. – Зачем ты поддаешься на его уловки, ведь он только того и ждет – нарочно выводит тебя из равновесия!

Претендент с интересом на нее посмотрел:

– И вы тоже, мадам?

– Что? Что – я тоже? – визгливо переспросила Молли и разозлилась на саму себя. – Простите, что заговариваюсь, как сломанная шарманка, но, думаю, в целом я выразилась достаточно ясно.

– Вы тоже верите, что ваш муж – настоящий Джон Фарнли?

– Я это просто знаю.

– Откуда?

– Боюсь, ответ один: женская интуиция, – невозмутимо сказала Молли. – И под этим я понимаю не что-то смутное, а вполне ясное и разумное ощущение. Нечто такое, что, хотя и имеет свои особенности и пределы, всегда срабатывает безошибочно. Так было и в этот раз. Стоило мне его увидеть, как я уже знала: это он. Конечно, я согласна выслушать ваши доводы, но они должны быть очень убедительными.

– Позвольте спросить: вы его любите?

Молли вспыхнула, что было заметно даже под загаром, но отвечала с обычным достоинством:

– Ну, скажем, я его ценю.

– Именно. И-мен-но! Вы его цените; и полагаю, всегда будете ценить. Вы отлично ладите между собой – и будете и дальше прекрасно ладить. Но вы его не любите и никогда не любили. Вы были влюблены в меня. И теперь, когда «я» вернулся домой, вы влюбились в некий образ, в проекцию из собственного детства. В своем воображении вы наделили этого человека, самозванца, моими чертами.

– Господа, господа! – закричал мистер Уилкин, словно распорядитель шумного застолья. Вид у него был слегка ошарашенный.

В этот момент в разговор вступил Пейдж. Он желал подбодрить хозяина дома и говорил с напускной беззаботностью.

– Вот уже и до психоанализа дошли! – весело заметил он. – Слушайте, Барроуз, ну что нам делать с этим королем… не знаю чего?

– Могу только сказать, что мы уже с полчаса ведем какие-то совершенно неудобоваримые разговоры, – сухо отозвался Барроуз. – И вдобавок снова отклоняемся от темы.

– Ну почему же, – мягко возразил претендент. Он, кажется, искренне не хотел никого обидеть. – Надеюсь, я не сболтнул опять чего-то лишнего? Пожить бы вам цирковой жизнью; это, знаете ли, закаляет. Однако я просил бы вас объясниться, – обратился он к Пейджу. – По-вашему, в моем предположении относительно мадам нет логики? Изложите тогда свои доводы. Вы имели в виду, что она была совсем девочкой и не могла проникнуться ко мне нежными чувствами? Что для таких вещей ей нужно было быть постарше – скажем, возраста Мэдлин Дейн? На это вы намекаете?

Молли рассмеялась.

– Вовсе нет, – ответил Пейдж. – Я и не думал ни о каких доводах – ни за, ни против. Меня занимал вопрос вашей загадочной профессии.

– Моей профессии?

– Ранее вы упоминали о некой профессии, которая принесла вам первый успех в цирке. Никак не могу понять, что бы это могло быть. Вы предсказатель? Психоаналитик? Специалист в области памяти? Фокусник? Или всё вместе? В ваших манерах есть что-то от каждой из этих профессий – и еще от массы других. Ни дать ни взять Мефистофель, явившийся в наш тихий Кент! Здесь вам не место, так и знайте. Вы всем мешаете. Вы несносны.

Претендент как будто был польщен.

– Неужели? Что ж, думаю, вам всем не помешает небольшая встряска, – заметил он. – А что до моей профессии, то в ней, пожалуй, есть понемногу от всего, что вы перечислили. Но в одном вы точно не ошибетесь – если скажете, что я Джон Фарнли.

Тут в дальнем конце комнаты отворилась дверь, и появился Ноулз.

– Мистер Кеннет Маррей, сэр, – возвестил он.

Возникла пауза. В этот момент в небе зажглись последние лучи уходящего солнца. Они проникли сквозь деревья и верхние створки окон, ярко озарив потемневшую комнату. Потом все разом померкло, и остался только ровный приглушенный свет, в котором уже с трудом можно было различить фигуры и лица.

В голове Кеннета Маррея весь вечер теснилось множество воспоминаний. Это был высокий, худощавый, довольно нескладный человек, большой умница, никогда, впрочем, не имевший задатков для настоящего успеха в жизни. Лет ему было не больше пятидесяти, но в светлых усах и короткой стриженой бородке, напоминавшей скорее многодневную щетину, виднелась седина. Как и говорил Барроуз, он постарел; усох, посуровел, растерял былую беззаботность и благодушие. И все-таки в нем и теперь чувствовались сердечность и доброжелательность. Он легонько щурился, как человек, привыкший к палящему солнцу.

Медленно ступая, Маррей прошел в библиотеку. Затем остановился, озадаченно нахмурился и, вытянувшись, замер. В эту минуту один из соперников ощутил, как в нем пробуждаются тысячи воспоминаний и обид на тех, кого уже нет в живых; а сам Маррей показался ему в точности таким, как когда-то.

Маррей между тем изучал собравшихся. Задумчивое выражение на его лице сменилось вопросительно-насмешливым, затем стало по-учительски строгим. Наконец он уперся взглядом в точку ровно посередине между хозяином дома и претендентом.

– Итак, юный Джонни? – произнес он.

Глава пятая

В первое мгновение ни один из двоих не шелохнулся. Казалось, каждый хочет посмотреть, как отреагирует другой; потом оба стряхнули с себя оцепенение и избрали собственную тактику. Фарнли слегка дернул плечом, всем своим видом показывая, что не намерен вступать ни в какие дискуссии, но все же кивнул и даже выдавил из себя улыбку. Очевидно, в голосе Маррея была какая-то власть. Претендент, напротив, после секундного колебания расслабился и принял спокойный дружелюбный тон.

– Добрый вечер, Маррей, – сказал он.

Пейдж, хорошо знавший, как обычно ведут себя ученики со своими старыми преподавателями, почувствовал, что чаша весов стремительно склоняется в пользу Фарнли.

Маррей посмотрел по сторонам.

– Меня что же, никто не представит? – вежливо поинтересовался он.

Фарнли, которого эти слова задели и вывели из апатии, исполнил просьбу. Хотя Маррей был намного моложе Уилкина, все по молчаливому согласию обращались с ним как с самым почтенным и пожилым из присутствующих. К этому располагала сама его манера: внушительная и вместе с тем несколько рассеянная. Он занял место во главе стола, спиной к окну. Затем сосредоточенно надел очки в роговой оправе, придававшие ему сходство с ученой совой, и оглядел все общество.

– Благодарю вас. Разумеется, сам бы я ни за что не узнал мисс Бишоп и мистера Барроуза, – начал он. – С мистером Уилкином мы немного знакомы. Именно благодаря его щедрости мне и удалось впервые за долгое время взять полноценный отпуск.

Уилкин, явно польщенный, оживился и решил, что теперь его черед взять дело в свои руки.

– Совершенно верно. Итак, мистер Маррей. Мой клиент…

– Ц-ц-ц! – притормозил его Маррей. – Дайте отдышаться и чуток потолковать, как говаривал старый сэр Дадли.

Ему как будто и правда нужно было перевести дух. Он сделал несколько глубоких вдохов, обвел глазами комнату, потом оглядел обоих соперников.

– Однако в хорошенький же переплет вы попали, нечего сказать. Надеюсь, дело пока не предано огласке?

– Нет, – подтвердил Барроуз. – Вы сами, разумеется, тоже никому не говорили?

Маррей нахмурился:

– Тут я должен покаяться. Одному человеку я все же сказал. Но когда вы услышите его имя, то, думаю, не станете возражать. Это мой старый друг доктор Гидеон Фелл. Он, как и я, бывший школьный учитель. Вы, наверное, знаете о его увлечении сыскной работой. Мы виделись, когда я проездом оказался в Лондоне. Сообщаю вам все это, чтобы… предупредить, – добавил он. При всем внешнем добродушии в его прищуренных серых глазах появились твердость и почти азартный блеск. – Не исключено, что доктор Фелл и сам скоро объявится в этих краях. Вы, кстати, в курсе, что в «Быке и мяснике», помимо меня, есть еще один постоялец? Весьма любознательный господин.

– Частный детектив? – резко спросил Фарнли, к немалому удивлению своего соперника.

– Ага, вы тоже поверили? – воскликнул Маррей. – На самом деле он инспектор Скотленд-Ярда! Это доктор Фелл придумал. Идея была в том, что лучший способ скрыть свою личность, если ты сотрудник полиции, – прикинуться частным сыщиком. – Маррей говорил с большим энтузиазмом, но глаза его смотрели настороженно. – Как я понял, Скотленд-Ярд по совету начальника полиции графства Кент решил разобраться в обстоятельствах смерти мисс Виктории Дейли. Той женщины, убитой прошлым летом.

Вот это новости.

Барроуз сделал невнятный судорожный жест.

– Викторию Дейли задушил какой-то бродяга, – сказал он, – который впоследствии погиб при попытке к бегству.

– Вполне возможно. Я слышал об этой истории только мимоходом, когда рассказывал доктору Феллу о нашей с вами маленькой проблеме. Она очень его заинтересовала. – Тут голос Маррея опять стал твердым и словно бесцветным. – А теперь, юный Джонни…

В комнате сгустилось напряженное ожидание. Претендент кивнул. То же сделал хозяин дома, но на лбу у него, как показалось Пейджу, блеснули капельки пота.

– Может, перейдем наконец к делу? – требовательно спросил Фарнли. – Хватит уже играть в кошки-мышки, мистер! И вы, Маррей! Это неуместно. Это некрасиво и недостойно вас. Если у вас и правда при себе эти пресловутые отпечатки, предъявите их, и посмотрим, как все решится.

Прищуренные глаза Маррея на секунду расширились.

– Так, значит, вы в курсе, – с некоторым беспокойством отозвался он. – Я не хотел распространяться об этом раньше времени. Могу ли я спросить, – произнес он сдержанно-официальным тоном с примесью сарказма, – кто из вас пришел к выводу, что финальную точку в деле должны поставить именно отпечатки пальцев?

– Полагаю, могу приписать эту честь себе, – ответил претендент и испытующе огляделся по сторонам. – Мой друг Патрик Гор утверждает, что только недавно вспомнил о них. Но у него, кажется, сложилось впечатление, что для снятия отпечатков вы использовали стеклянную пластину.

– Так оно и было, – сказал Маррей.

– Но это ложь, – возразил претендент.

Голос его неожиданно изменился. Пейджу вдруг подумалось, что под лукавой мефистофелевской вкрадчивостью кроется нешуточный темперамент.

– Сэр, – проговорил Маррей, скользнув взглядом по лицу претендента, – не в моих привычках…

Они как будто на мгновение вернулись в прошлое; казалось, претендент готов дать задний ход и попросить у Маррея прощения. Однако он сдержался. Искаженные черты смягчились, и на лице появилось обычное насмешливое выражение.

– Скажем иначе: у меня имеется на этот счет альтернативная версия. Для снятия отпечатков вы использовали так называемый «дактилограф». У вас было несколько таких книжечек; покупали вы их в Танбридж-Уэллсе. Еще я помню, что отпечатки у меня и моего брата Дадли вы снимали в один и тот же день.

– А вот тут вы совершенно правы, – признал Маррей. – Как раз этот дактилограф с отпечатками у меня сейчас с собой, – добавил он и отвернул полу пиджака, показывая на внутренний нагрудный карман.

– Я чую запах крови, – сказал претендент.

И точно, в воздухе как будто что-то переменилось.

– Тем не менее, – как ни в чем не бывало продолжал Маррей, – для своих первых опытов с отпечатками я действительно использовал небольшие стеклянные пластинки. – Лицо его стало еще более замкнутым и непроницаемым. – Ну а теперь, сэр, поскольку вы присутствуете здесь в качестве истца и инициировали весь этот спор, ответьте мне на несколько вопросов. Речь пойдет о фактах, которые, не считая меня, могут быть известны только настоящему сэру Джону Фарнли. Если вы и есть законный наследник, то без труда вспомните эти детали. В детстве вы обожали читать. Сэр Дадли, который был – думаю, вы со мной согласитесь – человеком просвещенным, составил список книг, которые вам позволялось читать. Своим мнением об этих книгах вы ни с кем не делились: сэр Дадли как-то позволил себе невинную шутку по поводу ваших литературных вкусов, и с тех пор из вас словечка было не вытянуть. Однако со мной вы были откровенны. Помните?

– Прекрасно помню.

– В таком случае будьте любезны сказать, какие книги были вашими любимыми и произвели на вас наибольшее впечатление.

– Охотно, – сказал претендент, задумчиво запрокинув голову. – Все книги о Шерлоке Холмсе. Весь Эдгар По. «Монастырь и любовь». «Граф Монте-Кристо». «Похищенный». «Повесть о двух городах». Все рассказы о привидениях. Все романы о пиратах, убийствах, готических замках, а еще…

– Достаточно, – без выражения прервал его Маррей. – А какие книги вызывали у вас особую неприязнь?

– Занудные писания Джейн Остин и Джордж Элиот. Слезливые повести о «чести школы» и прочей ерунде. Всяческая «полезная» литература о том, как мастерить и запускать разные механические штуки. Любые рассказы о животных. Замечу кстати, мои предпочтения и теперь не сильно изменились.

Пейджу начинал нравиться этот человек.

– Перейдем теперь к соседским детям, – продолжал Маррей. – Возьмем, к примеру, нынешнюю леди Фарнли, которую я знал как крошку Молли Бишоп. Если вы и правда Джон Фарнли, скажите: какое у нее было прозвище?

– Цыганочка, – мигом отозвался претендент.

– Почему?

– Она была очень загорелая и ужасно любила играть с детишками из цыганского табора, который стоял по ту сторону леса.

Взглянув на разъяренную Молли, он чуть заметно улыбнулся.

– Ну а мистер Барроуз – какое прозвище было у него?

– Индеец.

– А это почему?

– Когда мы играли в прятки, он умудрялся совершенно бесшумно проползать в кусты.

– Благодарю вас. Теперь вы, сэр. – Маррей повернулся к Фарнли и смерил его таким взглядом, словно собирался сказать, что тому надо поправить галстук. – Не хочу создавать у вас впечатление, что играю в кошки-мышки. А потому предложу только один вопрос, после чего мы приступим к снятию отпечатков. Ответ поможет мне составить собственное мнение, а уж верно оно или нет, покажут объективные методы дактилоскопии. Вопрос такой. Что такое «Красная книга из Эппина»?

В библиотеке было уже почти темно. Жара спадала медленно, но после заката чуть посвежело. В приоткрытое окно повеял ветерок; заколыхались деревья. По губам Фарнли пробежала недобрая улыбка, больше похожая на гримасу. Он кивнул. Потом вырвал из блокнота листок, достал из кармана маленький золотой карандашик и что-то написал. Листок он сложил пополам и передал Маррею.

– Подобные книги меня всегда мало привлекали, – сказал он и, помолчав, спросил: – Ответ правильный?

– Да, все верно, – подтвердил Маррей. Он перевел взгляд на претендента. – А вы, сэр? Не откажетесь ответить на тот же вопрос?

Претендент как будто впервые пришел в некоторое замешательство. Он переводил глаза с Фарнли на Маррея, и смысл этого мечущегося взгляда был неясен. Затем он молча, одним лишь кивком попросил передать ему блокнот и карандаш. Черкнув два-три слова, он вырвал листок и протянул Маррею.

– А теперь, господа, – провозгласил Маррей, поднимаясь с кресла, – пожалуй, можно переходить к процедуре снятия отпечатков. Вот, пожалуйста. Перед вами тот самый дактилограф – как видите, изрядно потрепанный. Тут у меня чернильная подушечка и два чистых бланка. Вот только бы еще… Нельзя ли побольше света?

Молли прошла в другой конец комнаты и нажала выключатель возле дверей. В многоярусной кованой люстре некогда пылало множество свечей; теперь вместо них были вмонтированы электрические лампочки, но горела только часть, и свет оказался не слишком ярким. Однако темнота отступила; сотни огоньков заплясали, отражаясь в оконных стеклах, а пыльные тома на высоких стеллажах как будто состарились еще больше. Маррей разложил на столе свой реквизит. «Дактилограф», к которому были прикованы все взгляды, имел вид хлипкой серой книжечки в бумажном переплете, заметно потертом от времени. На обложке читалось выведенное красными чернилами название; чуть ниже краснел крупный отпечаток большого пальца.

– Старый друг… – произнес Маррей, любовно похлопывая по книжице. – Итак, господа. Строго говоря, краску на пальцы лучше наносить не «плоским методом», а раскатывать; но валик я брать с собой не стал, чтобы максимально точно воспроизвести исходные условия. Понадобится только отпечаток большого пальца левой руки: только он имеется у меня для сличения. Вот носовой платок, смоченный спиртом; он обезжирит кожу. Советую воспользоваться. Теперь…

Вскоре все было сделано.

Пейдж, сам не зная почему, наблюдал за процессом затаив дыхание. И не он один. Все были в каком-то необычайном возбуждении. Фарнли зачем-то счел нужным предварительно закатать рукав, как будто у него брали кровь. Оба адвоката, как с удовлетворением отметил Пейдж, и те разинули рты. Даже претендент не преминул быстро протереть палец, прежде чем прижимать его к чернильной подушечке. Но больше всего Пейджа поразила невероятная уверенность обоих соперников. У него вдруг мелькнула дикая мысль: а что, если оба отпечатка окажутся совершенно одинаковыми?

Он помнил, что вероятность подобного совпадения – один на шестьдесят четыре миллиарда. Однако же ни один из соперников не проявил ни малейшего колебания и не попытался уклониться от процедуры. Ни один.

Маррей стал записывать имена и делать пометки в нижней части бланков (они были из грубой нелощеной бумаги). Ручка у него оказалась никудышная и нещадно царапала поверхность. Потом он аккуратно промокнул написанное, а участники испытания очистили пальцы от краски.

– Что дальше? – спросил Фарнли.

– Теперь вот что. Если вы соблаговолите на четверть часа оставить меня одного, я смогу начать работу. Простите, что вынужден отказаться от вашего общества, но важность этого дела я понимаю не хуже вас.

Барроуз недоуменно захлопал глазами:

– Но то есть как… вы что же… ничего нам не скажете?

– Дорогой мой… – проговорил Маррей. По голосу было слышно, что нервы у него тоже натянуты. – Неужели вы думаете, что одного взгляда на эти отпечатки достаточно, чтобы сделать определенные выводы? Тем более когда речь идет о поблекших отпечатках, снятых двадцать пять лет назад у подростка? Нужно будет провести сравнение по множеству контрольных точек. Я не говорю, что это невозможно, но потребуется время, и четверть часа – это еще весьма скромное требование. Удвойте это время, и вы будете ближе к истине. Могу я теперь приступать?

Претендент издал негромкий смешок.

– Этого следовало ожидать, – сказал он. – Предупреждаю, вы поступаете неразумно. Говорю вам, я чую кровь. Вас непременно убьют. Да не хмурьтесь вы так; двадцать пять лет назад вы были бы в восторге от подобной роли и упивались бы собственной важностью.

– Не вижу повода для шуток.

– Да какие уж там шутки. Вы сидите в освещенной комнате, а вон там, в саду, – кромешная тьма, целая стена деревьев, и за каждым листочком притаилась какая-нибудь чертовщина. Будьте осторожны!

– Хорошо, – произнес Маррей. По его лицу, теряясь в усах и бороде, скользнула тонкая улыбка. – Обещаю, что буду предельно осторожен. А тот, кто сильно переживает, может наблюдать за мной через окно. Ну а теперь попрошу меня оставить.

Гости вышли в коридор, и Маррей закрыл за ними дверь. Все шестеро застыли в некотором замешательстве, оглядывая друг друга. В длинном просторном коридоре уже горел свет; Ноулз стоял у дверей столовой, располагавшейся в перпендикулярном крыле позднейшей пристройки.

– Вы не находите, что нам не мешало бы слегка перекусить? – предложила Молли. Лицо ее было красным от волнения, но она старалась говорить непринужденно. – Я распорядилась приготовить для нас холодный ужин. Что нам, собственно, запрещает вести себя как обычно?

– Благодарю вас, – с облегчением сказал Уилкин. – Я охотно съел бы сэндвич.

– Благодарю вас, – сказал Барроуз. – Я не голоден.

– Благодарю вас, – присоединился к хору претендент. – Боюсь, что, независимо от моего ответа, он в любом случае будет истолкован не в мою пользу. Так что лучше пойду-ка я подышу воздухом и выкурю славную крепкую сигару; заодно покараулю, чтобы с Марреем ничего не случилось.

Фарнли промолчал. Как раз за его спиной в коридоре находилась стеклянная дверь, выходившая в ту же часть сада, куда и окна библиотеки. Он окинул гостей долгим испытующим взглядом, потом отворил дверь и скрылся в саду.

Таким образом, все разошлись, и Пейдж остался в одиночестве. Единственным человеком в его поле зрения был Уилкин, который стоял в тускло освещенной столовой и усердно поглощал сэндвичи с рыбным паштетом. Пейдж бросил взгляд на часы: двадцать минут десятого. Немного поколебавшись, он тоже шагнул в темную прохладу зелени.

Эта часть сада казалась отгороженной от всего мира. Она имела форму вытянутого прямоугольника футов сорок в ширину и восемьдесят в длину. Справа границей служило новое крыло дома, по левую руку сад замыкала высокая тисовая изгородь. Вдоль короткой стороны, как раз под окнами библиотеки, тянулась гряда буков, и горевший в комнате неяркий свет робко сочился сквозь листву. В столовой, расположенной в новом крыле, тоже была стеклянная дверь, выходившая в сад, а этажом выше находилась спальня с балконом на ту же сторону.

Этот ландшафтный уголок появился еще в семнадцатом веке, когда один из предков Фарнли решил разбить регулярный сад по образцу хэмптон-кортского, устроенного по заказу Вильгельма III. Геометрически строгие линии стриженых тисов перемежались широкими песчаными дорожками. Живые изгороди были человеку по пояс и в целом составляли подобие невысокого лабиринта. Ориентироваться тут не составляло труда, но Пейджу всегда казалось, что место это как нельзя лучше подходит для игры в прятки – знай только голову пригибай. В центре находилась большая круглая площадка в обрамлении розовых кустов, а в середине площадки – декоративный пруд футов десять в диаметре, с низеньким парапетом. В неясном полумраке, когда дрожащие пятна света из окон мешались с отблесками вечерней зари, сад приобретал таинственное очарование. Но Пейджу почему-то всегда было здесь неуютно.

Эти мысли потянули за собой другие, еще менее приятные. Тревожное чувство вызывал, конечно, не сад сам по себе. Что особенного в скоплении кустарников и клумб? Но атмосфера казалась наэлектризованной до крайности. Мысли всех и каждого были прикованы к библиотеке и беспокойными ночными мотыльками бились в освещенные квадраты окон. Нелепо было бы предполагать, что с Марреем может что-то случиться. Дела так не делаются; в жизни все сложнее. Всему виной гипнотическая личность этого человека, настроившего остальных на нехороший лад.

– И все-таки, – почти вслух сказал Пейдж, – почему бы не прогуляться под окнами библиотеки и не взглянуть самому.

Так он и попытался сделать, но с глухими проклятиями отпрянул, заметив еще одного наблюдателя. Ему не удалось разобрать, кто это, поскольку тот отступил в тень буковых деревьев. Но Пейдж успел разглядеть Кеннета Маррея, который сидел спиной к окну и, как ему почудилось, только сейчас открывал свою серенькую книжечку.

Нет, все это глупости.

Пейдж повернул назад и поспешил в прохладу сада. Обогнув пруд, он остановил взгляд на одинокой звезде, светившей ровнехонько над трубами нового крыла (Мэдлин Дейн когда-то дала ей поэтичное имя). Он пробирался сквозь лабиринт тисовых зарослей и одновременно все глубже погружался в дебри собственных раздумий.

Так кто же все-таки самозванец? Фарнли или тот, другой? Пейдж не знал ответа и за последние два часа столько раз менял свое мнение, что уже устал гадать. А еще в мозгу неотвязно звучало, словно подстерегая за каждым поворотом, имя Мэдлин Дейн.

Эту часть сада замыкала лавровая изгородь, за которой ютилась каменная скамья. Пейдж сел на нее и закурил. Он попробовал сосредоточиться и честно разобраться в себе – и был вынужден признать, что его обида на мироздание отчасти происходит оттого, что он не в силах отделаться от мыслей о Мэдлин Дейн. Черты хрупкой светловолосой Мэдлин, отмеченные редкостной скандинавской красотой, всплывали в его воображении с мучительным постоянством – даже когда он трудился над своими «Жизнеописаниями», – и от этого все как будто шло наперекосяк. Он думал о ней больше, чем следовало. А сам мало-помалу превращался в брюзгу-холостяка.

Внезапно он вскочил. Он не думал больше ни о Мэдлин, ни о брачных узах: из-за темных зарослей кустарника донеслись какие-то странные звуки, негромкие, но ужасающе отчетливые. Чудовищный хрип – шарканье волочащихся ног – всплеск – беспорядочные удары о воду…

В первое мгновение он не хотел двигаться с места.

Он не верил, что что-то могло произойти. Не допускал этого ни на секунду. И все-таки бросил сигарету и, притушив ее каблуком, быстрым шагом, почти бегом ринулся к дому. От дома он был на порядочном расстоянии, к тому же слегка запутался в переплетениях дорожек и дважды свернул не туда. Наконец он вышел на открытое пространство; кругом как будто не было ни души. Вдруг из полумрака выдвинулась высокая фигура Барроуза, и в глаза Пейджу ударил свет карманного фонаря, замаячившего над кустами. Подойдя ближе, он увидел выхваченное из темноты лицо друга – и в тот же миг сад, со всей его прелестью и прохладой, как будто исчез.

– Вот оно и случилось, – сказал Барроуз.

Пейдж почувствовал прилив тошноты.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – солгал он. – Да и в любом случае ничего случиться не могло!

– Я всего лишь констатирую факт, – с терпеливой настойчивостью проговорил Барроуз. Лицо его было совершенно белым. – Пойдем скорее со мной, поможешь его вытащить. Не могу поклясться, что он мертв, но он лежит лицом вниз в пруду, и, похоже, все кончено.

Пейдж посмотрел в ту сторону, куда указывал Барроуз. Пруд заслоняли кустарники, зато теперь ему хорошо была видна задняя часть дома. Он заметил, что из окна освещенной комнаты над библиотекой высунулся Ноулз, а на балконе спальни стоит Молли.

– Говорю тебе, – горячился Пейдж, – никто не посмел бы напасть на Маррея! Это невозможно! Это полная бессмыслица… И как вообще Маррей оказался у пруда?

– Маррей? – переспросил Барроуз, уставившись на приятеля. – При чем тут Маррей? Разве о нем речь? Это Фарнли, мой дорогой. Джон Фарнли! Когда я подошел, беда уже случилась. И боюсь, теперь уже слишком поздно…

Глава шестая

– Но кому, черт возьми, – произнес Пейдж, – понадобилось убивать Фарнли?!

Нужно было привести мысли в порядок. Впоследствии Пейдж признавал: его версия, что произошедшее – убийство, была всего лишь предположением. Но и потом, когда на смену этому предположению пришло другое, он отчетливо помнил свою первую мысль: если это убийство, то невероятно изощренное! Кто-то удивительно ловко отвлек их внимание от истинной жертвы. Всех в доме заботил только один человек: Кеннет Маррей. На нем одном были сосредоточены слух и зрение каждого. Никого не волновало, что происходит с остальными. В этом вакууме было очень удобно напасть на кого угодно – за исключением Маррея – и остаться незамеченным.

– Убивать Фарнли? – странным голосом повторил Барроуз. – Нет, так не пойдет. Аккуратней. Стоп. Подожди. Давай попробуем…

Он будто давал указания водителю. Продолжая бормотать в том же духе, он широкими шагами пошел вперед, ведя за собой приятеля. Фонарь в его руке излучал ровный свет. Но когда они уже приближались к пруду, Барроуз его выключил – то ли решив, что им хватит естественного освещения, то ли не желая видеть все слишком ясно.

Водоем окружала песчаная полоса футов пять шириной. Очертания предметов и даже лица пока еще смутно угадывались. Фарнли лежал ничком в пруду. Тело его было повернуто чуть вправо, если смотреть по направлению к дальней части сада. Оно колыхалось на поверхности воды, которая все еще не до конца успокоилась и плескала, переливаясь через парапет и захлестывая песчаную полоску. Вокруг головы клубилось что-то темное, но цвет этого мутного облака был неясен до тех пор, пока оно не расплылось шире и не забрызгало белые кувшинки.

Вода снова заходила ходуном, когда Пейдж начал вытаскивать тело; каблуки Фарнли коснулись края парапета. Но через мгновение, о котором он предпочел бы навсегда забыть, – Пейдж остановился и выпрямился.

– Тут уже ничем не помочь, – сказал он. – У него горло перерезано.

Они оба еще не оправились от шока и говорили на удивление спокойно.

– Да. Этого я и боялся. Это…

– Это убийство. Или… – внезапно оборвал себя Пейдж, – самоубийство.

Они переглянулись.

– Все равно, – проговорил Барроуз, который пытался быть неравнодушным человеком, оставаясь в официальной ипостаси, – надо его вытащить. Вообще-то, не положено ничего трогать до прихода полиции; это, конечно, правильно, но не можем же мы его так оставить. Это неприлично. Положение тела мы все равно уже изменили. Ну как, попробуем?..

– Да.

Твидовый костюм потемнел и разбух; казалось, он вобрал в себя неимоверное количество воды. Они с большим трудом перевалили тело через парапет, и их самих едва не окатило волной. Вечернее благоухание роз, мирная тишина сада – все казалось какой-то нереальной декорацией к происходящему. Пейдж твердил про себя: это Джон Фарнли и он мертв. Это невозможно. Это и правда было невозможно, если только не предположить… Эта мысль с каждой секундой становилась все отчетливее.

– Думаешь, это самоубийство? – спросил Барроуз, вытирая руки. – Нам словно под гипнозом внушили мысль об убийстве, хотя самоубийство, по-моему, ничуть не лучше. Ведь что тогда получается? Получается, что он и впрямь был не тем, за кого себя выдавал. Блефовал до последнего и надеялся, что как-нибудь обойдется. А когда Маррей все-таки устроил эту проверку с отпечатками, он понял, что последствий не переживет. Пришел сюда, встал на край и… – Барроуз чиркнул рукой по горлу.

Звучало правдоподобно.

– Боюсь, ты прав, – согласился Пейдж.

«Боюсь»? Признать такое было и вправду страшно. Это значило обвинить друга – мертвого друга – в преступлении, взвалить на него весь груз в тот момент, когда человек уже не способен сказать ни слова в свою защиту. Пейдж почувствовал, как внутри у него все сжалось от горечи и боли, ведь Джон Фарнли был его другом!

– Это единственное, что приходит в голову… Господи, но как он это сделал? Ты что-нибудь видел?

– Нет. То есть не совсем. Я как раз выходил из дома. Я был в коридоре, взял там в ящике этот фонарь, – объяснил Барроуз и помигал светом, несколько раз нажав на кнопку. – Ты же знаешь, в темноте я вижу совсем худо. И вот когда я открывал дверь в сад, то заметил Фарнли – правда, очень смутно. Он стоял на краю пруда, спиной ко мне. Потом я присмотрелся, и мне показалось, что он там словно бы с чем-то возится… Сам понимаешь, с таким слабым зрением я не мог ничего толком разобрать. А звуки ты наверняка и сам слышал. Был всплеск, а потом – совсем уж нехорошее бултыхание… Как просто и как страшно…

– И рядом с ним никого не было?

– Никого, – подтвердил Барроуз. Он задумался и прижал пальцы к вискам. – Ну или почти никого… Кусты-то ведь примерно по пояс, так что…

Пейдж не успел уточнить у друга – всегда очень внимательного к выбору формулировок, – какой смысл тот вкладывал в слово «почти». Со стороны дома до них донеслись голоса и звуки шагов, и Пейдж торопливо сказал:

– Они идут. Молли не должна этого видеть. Ты человек авторитетный. Тебя послушают. Не пускай их сюда.

Барроуз расправил плечи и старательно откашлялся, как оратор перед ответственным выступлением. Он включил фонарь и пошел к дому, освещая себе дорогу. Вскоре луч выхватил силуэты Молли и Кеннета Маррея, но лица их оставались в тени.

– Мне очень жаль, – начал Барроуз неестественно громким голосом. – С сэром Джоном произошел несчастный случай, и вам лучше туда не ходить…

– Что за ерунда! – резко оборвала его Молли. Она решительно оттеснила Барроуза и устремилась в полумрак. Всего ужаса произошедшего она, к счастью, видеть не могла. Она старалась казаться спокойной, но Пейдж услышал, как ее каблук предательски царапнул по песку. Он приобнял ее за плечи, чтобы поддержать, и почувствовал, как она прерывисто дышит и всхлипывает. Неожиданно сквозь рыдания у нее вырвались слова, которые показались ему загадочными. Молли сказала:

– Будь он проклят, что оказался прав!

По тону голоса Пейдж догадался: она говорит не о муже. Но в первый момент фраза настолько его поразила, что он был не в состоянии уловить ее смысл. Молли между тем быстро пошла к дому, закрыв лицо руками.

– Оставьте ее, – сказал Маррей. – Ей слишком тяжело.

Сам Маррей, похоже, воспринял случившееся далеко не так хладнокровно, как можно было бы ожидать. Он замер в нерешительности. Потом взял у Барроуза фонарь и, высветив лучом лежавшее возле пруда тело, выразительно присвистнул сквозь зубы.

– Вам удалось доказать, – обратился к нему Пейдж, – что сэр Джон Фарнли на самом деле не сэр Джон Фарнли?

– Что, простите? Как вы сказали?

Пейдж повторил вопрос.

– Не доказано пока абсолютно ничего, – с суровой важностью отвечал Маррей. – Я не успел закончить сравнение отпечатков. По сути дела, я только начал.

– Похоже, – вполголоса заметил Барроуз, – заканчивать уже не обязательно…

Судя по всему, он был прав. Если исходить из логики и здравого смысла, сомневаться в самоубийстве не приходилось. Маррей закивал в присущей ему рассеянной манере, как будто думая о чем-то другом, и с видом человека, перебирающего в памяти давние события, поскреб растительность на щеке. Ему явно было не по себе.

– Но вам-то, наверное, все ясно? – не унимался Пейдж. – Скажите: кого из них двоих вы считали мошенником?

– Я уже вам все сказал… – огрызнулся Маррей.

– Да-да, конечно, но послушайте! Я только спрашиваю, кто из них казался вам самозванцем? Наверняка же у вас сложилось какое-то мнение после того, как вы с ними поговорили! Ведь, в конце концов, это единственное, что имеет значение во всей этой истории. Вы же как-то для себя ее прояснили? Если обманщик Фарнли, то у него были веские причины покончить с собой. Это выглядит наиболее правдоподобным. Но если по какому-то непостижимому стечению обстоятельств обманщик не он…

– Вы предполагаете…

– Нет, нет, я только интересуюсь вашим мнением. Если это настоящий Джон Фарнли, с какой стати ему было перерезать себе горло? Выходит, он и есть обманщик. Так?

– Склонность делать скоропалительные выводы без какого-либо предварительного анализа, – затянул Маррей, то ли поучая, то ли приглашая к дискуссии, – свойственна ненаучному…

– Вы правы. Снимаю вопрос, – сказал Пейдж.

– Да нет же, вы меня не так поняли, – смутился Маррей и проделал сложные пассы руками, словно пытаясь что-то внушить собеседнику. Его, по-видимому, огорчило, что у них не вышло диалога по всем правилам академической полемики. – Согласно вашим рассуждениям, если бы этот… гм… несчастный джентльмен был законным наследником, ему было бы незачем совершать самоубийство. На этом основании вы допускаете вероятность убийства. Но посудите сами. Зачем кому-то вообще было его убивать? Не важно, настоящий он Джонни или нет. Допустим, это аферист. Зачем тогда его убивать, ведь он и так свое получит – правосудие постарается? Если же он законный наследник, то убивать его тоже нет смысла. Он не причинил никому зла. Понимаете? Я просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с разных сторон.

– А еще все эти разговоры насчет Скотленд-Ярда и бедняжки Виктории Дейли… – угрюмо вставил Барроуз. – Я всегда считал себя человеком рациональным, но теперь и мне в голову лезут всякие странные мысли… И потом, этот чертов сад – нехороший тут дух, я давно заметил…

– Ага, ты тоже это чувствовал? – воскликнул Пейдж.

Маррей посмотрел на них с обостренным любопытством.

– Постойте-ка! – сказал он. – А что не так с садом, можете объяснить, мистер Барроуз? У вас связаны с ним какие-то воспоминания?

– Не то чтобы… – задумался адвокат. Ему как будто стало не по себе. – Просто если кто-то рассказывал истории о привидениях, то здесь, за счет атмосферы, они казались вдвое страшнее. Помню одну историю… Впрочем, не важно. У меня всегда было ощущение, что здесь шастает какая-то нечисть… Ладно, это к делу не относится. Нам есть чем заняться. Хватит тратить время на разговоры.

Маррей сразу оживился; им овладело почти радостное нетерпение.

– Да-да. Полиция и все прочее, – сказал он. – Вы правы, дел у нас предостаточно… и не в потустороннем, а в самом что ни на есть реальном мире. Думаю, вы позволите мне взять основные хлопоты на себя. Мистер Барроуз, вы не откажетесь меня сопровождать? А вы, мистер Пейдж, сделайте одолжение, побудьте до нашего возвращения рядом с… мм… телом.

– Это еще зачем? – не понял практичный Пейдж.

– Так полагается. Да-да. Это абсолютно необходимо. Ах да, будьте любезны, друг мой, отдайте мистеру Пейджу свой фонарь! А теперь пойдемте. Раньше, когда я здесь жил, телефона в доме не было, но теперь-то, полагаю, появился? Прекрасно, прекрасно. Нам ведь, помимо прочего, надо еще врача вызвать…

Он быстро удалился, увлекая за собой Барроуза, а Пейдж остался у пруда наедине с бренными останками Джона Фарнли.

Шок постепенно проходил, и Пейдж принялся размышлять о перипетиях этой бессмысленной трагедии. Версия о самоубийстве вроде бы напрашивалась сама собой. Смущало только то, что от Маррея ничего не удалось добиться. Неясно, что мешало ему попросту сказать: «Конечно, это и есть обманщик; я с самого начала это знал!» По всему было видно, что именно так он и думает. Почему же он тогда промолчал? Или всему виной эта его манера вечно темнить?

– Фарнли! – громко произнес Пейдж. – Фарнли!

– Вы меня звали? – откликнулся кто-то совсем рядом.

От этого неожиданно возникшего из темноты голоса Пейдж вздрогнул и отпрянул, едва не споткнувшись о тело. Была уже глубокая ночь, и даже контуры предметов терялись во мраке. Послышалось похрустывание песка по тропинке, чиркнула спичка. Вырвавшееся пламя осветило чьи-то ладони, потом сквозь щель в кустарнике показалось лицо претендента – Патрика Гора или Джона Фарнли, который всматривался в пространство вокруг пруда. Спустя мгновение он чуть нескладной походкой шагнул вперед.

В руке у него была потухшая сигара. Он сунул ее в рот и, старательно раскурив, взглянул на Пейджа.

– Вы меня звали? – повторил он.

– Нет, – угрюмо отозвался Пейдж. – Но хорошо, что вы ответили. Вы знаете, что произошло?

– Да.

– Где вы были?

– Гулял.

Спичка уже погасла, но Пейдж слышал его неровное дыхание. Этот человек был явно взволнован. Уперев кулаки в бедра, он подошел к Пейджу. В уголке рта тлела сигара.

– Жаль подлеца, – произнес он, глядя себе под ноги. – Чем-то он даже вызывал уважение. Может, не стоило мне все это затевать… Убежден, что он давно обратился в пуританскую веру своих отцов и много лет усиленно замаливал грехи добрыми делами, попутно прибрав к рукам поместье. Мог бы счастливо и дальше всех дурачить… Да и сквайр из него был хоть куда – тут мне с ним не состязаться. Всего-то и не хватило одной крошечной детали, вот он и решился…

– Покончить с собой?

– Вне всякого сомнения.

Он вынул изо рта сигару и выпустил облако дыма, которое расплылось причудливыми завитками, словно вызванный из темноты призрак.

– Полагаю, Маррей уже закончил сравнивать отпечатки. Вы ведь присутствовали на том небольшом допросе, что он нам учинил. Скажите, вы заметили, в какой именно момент наш покойный друг проговорился и выдал себя?

– Нет.

Пейдж вдруг догадался, что взволнованный вид его собеседника не в последнюю очередь вызван банальным чувством облегчения.

– Маррей не был бы собой, – продолжал тот суховатым тоном, – если бы не выдумал какого-нибудь вопроса с подвохом. Он всегда такое любил. Я этого ждал и даже побаивался. Но не каверзного вопроса самого по себе. Страшно было – а вдруг он спросит о чем-то, что я забыл! К счастью, когда дошло до дела, я сразу раскусил его хитрость. Помните, он спросил, что такое «Красная книга из Эппина»?

– Да. И вы оба что-то написали.

– Разумеется, такой книги не существует. Любопытно, какую галиматью сочинил мой несчастный соперник. До чего же занятно выглядело, когда Маррей, с непроницаемым лицом, как важный филин, заверял его, что ответ правильный! Думаю, вы со мной согласитесь, что именно самоуверенность и погубила нашего друга. Но к черту все это… – Помолчав, он взмахнул рукой, и огонек сигареты описал в воздухе фигуру, странно похожую на вопросительный знак. – Ну, поглядим, что этот бедняга с собой сотворил. Позвольте ваш фонарь.

Пейдж исполнил просьбу и отошел в сторону, пока тот присел на корточки, осматривая тело. Наступила долгая тишина, изредка прерываемая глухим бормотанием. Наконец претендент встал и неторопливо подошел к Пейджу, не переставая нервно включать и выключать фонарь.

– Нет, мой друг, – сказал он изменившимся голосом, – это не оно.

– В смысле?

– Мне очень неприятно это говорить, но я готов поклясться, что это не самоубийство.

(Стоит отдать должное сообразительности и интуиции этого человека – или атмосфере ночного сада.)

– Почему вы так решили? – спросил Пейдж.

– А вы внимательно на него посмотрели? Нет, так подойдите и убедитесь. Разве человек способен распороть самому себе яремную вену три раза подряд, ведь он должен был бы умереть уже после первого пореза? Такое вообще возможно? Я, конечно, не специалист, но сильно сомневаюсь. Помните, я говорил, что одно время работал в цирке? Так вот, мне не доводилось видеть ничего подобного с тех пор, как Барни Пула, лучшего дрессировщика к западу от Миссисипи, загрыз леопард!

Легкий ночной ветерок пробежал по тисовому лабиринту, тронул розовые кусты…

– Где, интересно, орудие убийства… – рассуждал он вслух, скользя лучом по мглистой поверхности. – Вероятно, прямо тут, в пруду, но не думаю, что нам стоит самим его искать. Полиция в таких случаях полезнее, чем может показаться. Все это существенно меняет дело… и очень меня тревожит, – добавил он, как будто оправдываясь. – Какой смысл убивать обманщика?

– Или, коли на то пошло, законного наследника… – заметил Пейдж.

Пейдж почувствовал на себе его пристальный взгляд.

– Неужели вы до сих пор не верите?..

Беседу прервал звук поспешных – но как будто сановитых – шагов со стороны дома. Претендент посветил фонарем, и перед ними возникло лицо Уилкина. В последний раз Пейдж видел юриста в столовой, где тот закусывал рыбными сэндвичами. Теперь Уилкин был не на шутку перепуган. Он держался за край жилета, словно собирался произнести речь. Но потом передумал.

– Господа, вам лучше вернуться в дом, – сказал он. – Мистер Маррей хочет вас видеть. Надеюсь… – проговорил он многозначительным тоном и недобро покосился на претендента, – надеюсь, никто из вас, господа, не был в доме после того, как это произошло?

«Патрик Гор» резко повернул голову:

– Только не говорите, что стряслось что-то еще!

– Именно так, – сердито ответил Уилкин. – Похоже, кто-то воспользовался возникшей суматохой. В отсутствие мистера Маррея кто-то прошел в библиотеку и украл дактилограф, в котором было наше единственное доказательство…

Часть вторая

Четверг, 30 июля Кукла оживает

Затем все стихло, и сразу появился Моксон с виноватой улыбкой на лице.

– Простите, что я вас бросил. У меня там машина вышла из себя и взбунтовалась.

Глядя в упор на его левую щеку, которую пересекли четыре кровавые ссадины, я сказал:

– А не надо ли подрезать ей ногти?

Амброз Бирс. Хозяин Моксона[2]

Глава седьмая

На следующий день зарядил дождь. Было тепло и хмуро. Пейдж вновь сидел за столом у себя в кабинете, но теперь уже в совершенно ином настроении.

Взад и вперед по комнате, так же монотонно, как стучал за окном дождь, расхаживал детектив-инспектор Эллиот.

Тут же восседал доктор Гидеон Фелл.

Обычных раскатов его громоподобного смеха сегодня было не слышно. Доктор прибыл в Маллингфорд только утром и, ознакомившись с ситуацией, похоже, не нашел в ней ничего хорошего. Теперь он, шумно дыша, покоился в глубоком кресле. Подле него на стуле лежали широкополая шляпа и палка с набалдашником из слоновой кости. Глаза за стеклами пенсне на черной ленте сосредоточенно смотрели в одну точку; бандитские усы хищно топорщились; копна всклокоченных волос с проседью сбилась на сторону. Даже красовавшаяся перед ним на столе солидная кружка пива, по-видимому, не возбуждала у него никакого интереса. Лицо его, и без того пунцовое, особенно разгорелось от июльской духоты, но не выражало и тени всегдашней веселости. Доктор оказался еще более высоким и объемистым, чем представлял себе Пейдж; едва войдя в дом в своем обширном плаще с пелериной, он как будто заполнил собой все пространство – даже мебель точно ужалась.

У местных жителей происшествия в Маллингфорде и Соуне вызвали столь же малоприятные чувства. Вся округа притихла и попряталась по углам, и это молчание нельзя даже было назвать красноречивым. Уже ни для кого не составляло секрета, что постоялец «Быка и мясника», которого считали специалистом по фольклору, на самом деле инспектор уголовного розыска. Но судачить об этом никому не приходило в голову. Те, кто заходил в «Быка и мясника» пропустить перед обедом пинту пива, говорили тише обыкновенного и старались долго не засиживаться; тем все и ограничивалось. Для доктора Фелла в упомянутой гостинице (она же пивная) места не нашлось – оба номера были заняты, – и Пейдж с радостью согласился приютить симпатичного гостя.

Инспектор Эллиот тоже пришелся Пейджу по душе. Эндрю Макэндрю Эллиот ничуть не походил ни на исследователя фольклора, ни на сотрудника Скотленд-Ярда. Это был довольно молодой, худосочный человек с рыжеватыми волосами, серьезный и вдумчивый. Ему нравилось раскладывать все по полочкам и придирчиво анализировать (этой своей дотошностью он порядком раздражал старшего инспектора Хэдли, своего начальника). Основательное, истинно шотландское образование приучило его входить в мельчайшие нюансы самого пустячного вопроса. Сейчас он мерил шагами сумрачную комнату и излагал свои соображения по делу.

– Н-да… – хмыкнул доктор Фелл. – А что конкретно уже удалось предпринять?

Эллиот задумался.

– Сегодня утром начальник полиции, капитан Марчбэнкс, позвонил в Скотленд-Ярд и заявил, что умывает руки, – сказал он. – При обычных обстоятельствах они бы, конечно, прислали старшего инспектора. Но раз я уже все равно тут и расследую дело, которое может быть с этим связано…

(Это он о Виктории Дейли, подумал Пейдж. Но какая тут связь?)

– Вам выпал шанс себя проявить, – заметил доктор Фелл. – Поздравляю.

– Да, сэр, это шанс, – сказал Эллиот, тихонько пристукнув по столу веснушчатым кулаком. – Надо оправдать доверие. Сами понимаете, такая возможность… – Он с шумом выдохнул. – Конечно, будет непросто. В деревне все как сговорились. Будто воды в рот набрали. Пытаешься достучаться – куда там! Этот народ не прочь выпить с тобой пива и поболтать о том о сем, но только заикнешься о деле – их и след простыл. А что до здешних… помещиков, – добавил он с некоторым презрением, – так это совсем беда. От этих господ и раньше было ничего не добиться…

– Это вы о том втором деле? – уточнил доктор Фелл, сонно приоткрыв один глаз.

– Да. За все это время только один человек оказался по-настоящему отзывчивым: есть тут такая… мисс Дейн. Мэдлин Дейн. Редкая женщина! – значительно проговорил инспектор Эллиот. – Общаться с ней одно удовольствие. Не то что эти ваши дамочки с постными лицами, которые ходят вокруг да около и немедленно вызывают адвоката, как только видят твою визитную карточку. Нет. Это женщина так женщина; напоминает мне одну давнюю знакомую…

Доктор Фелл даже приоткрыл на мгновение оба глаза. Веснушки на лице инспектора Эллиота как будто слегка дрогнули от смущения. Но Пейджу были понятны его чувства, и он даже ощутил укол бессмысленной ревности.

– Но вы, наверное, хотите знать, что́ мне удалось выяснить в Фарнли-Клоуз, – продолжал инспектор. – Я записал краткие показания всех, кто был в доме вчера вечером; только слуг пока не успел опросить. Постарался все систематизировать. Мистер Барроуз остался там на ночь и будет нас сегодня ждать. Мистер Патрик Гор – это он оспаривает права на владение поместьем – и его адвокат, Уилкин, ненадолго отлучились в Мейдстоун. Насколько я могу судить, сэр, – он обратился к Пейджу, – после кражи дактилографа там вышел… в некотором роде скандал… или, скажем так, атмосфера сильно накалилась?

– Да-да, – с готовностью подтвердил Пейдж. – Такое началось!.. Самое удивительное, что для всех, кроме Молли Фарнли, кража оказалась даже важнее убийства сэра Джона! Конечно, если это было убийство…

В глазах доктора Фелла блеснул интерес.

– А кстати, как бы вы охарактеризовали общее мнение по вопросу «убийство или самоубийство»?

– Определенного мнения, как ни странно, нет. Все осторожничают. Единственным человеком, который сразу сказал (вернее, закричал!), что Джона убили, была Молли. То есть, простите, леди Фарнли. А в остальном только шквал взаимных обвинений. Господи, какой стоял шум… надеюсь, это скоро забудется. Сам я, к счастью, уже и половины не помню. Впрочем, думаю, такая реакция более чем естественна. Все мы были до такой степени взвинчены и напряжены, что когда это прорвалось наружу, то вышло… слегка чересчур. Даже у адвокатов, как выяснилось, есть нервы. Маррей пытался восстановить порядок, но никто не стал его слушать. Сержант местной полиции тоже оказался бессилен.

– Хотелось бы все-таки, – произнес доктор Фелл, состроив многозначительную мину, – подойти вплотную к нашей проблеме. По-вашему, инспектор, это бесспорно убийство?

– Да, сэр. Я в этом не сомневаюсь, – твердо сказал Эллиот. – Горло рассечено тремя глубокими разрезами. Оружия нам обнаружить не удалось. Ни в пруду, ни где-либо поблизости. Замечу, правда, – поспешил он оговориться, – что медицинского заключения мы пока не получили. Я не утверждаю, что человек не способен нанести себе три подобных раны. Однако отсутствие оружия, кажется, говорит само за себя.

Какое-то время они молчали. Слышен был только стук дождя по стеклу да шумное дыхание доктора Фелла. Слова инспектора как будто не вполне его убедили.

– А вы не думаете… – протянул доктор, – нельзя ли допустить… ну, просто в качестве предположения, что он мог покончить с собой, а затем в агонии отшвырнуть орудие на большое расстояние, и именно поэтому вы ничего не нашли? Такие случаи ведь бывали.

– В принципе это возможно. Но не могло же орудие улететь за пределы сада, а коли так, сержант Бёртон обязательно его найдет… Но, сэр, – на неподвижном лице Эллиота мелькнуло недоумение, – вы что же… считаете, это самоубийство?

– Нет-нет, что вы! – запротестовал доктор Фелл. – Но, даже будучи уверен, что это убийство, я хочу обозначить нашу основную проблему.

– Наша основная проблема – кто убил сэра Джона Фарнли.

– Справедливо. Но вы, по-видимому, не до конца осознаёте, в какую адскую двойную петлю нас это заводит… Ох, не нравится мне это дело; тут нарушена всякая логика. Жертвой оказался не тот человек, и это ломает всю систему. Вот если бы убили Маррея!.. (Я рассуждаю чисто теоретически, поймите меня правильно.) Ведь именно его, черт возьми, должны были убить! Будь это нормальное, спланированное по всем законам жанра преступление. И то, что Маррей жив, прямо-таки вопиет об этой ненормальности! Ведь что получается? С самого начала всем ясно, что этот человек – единственный обладатель доказательства, способного вскрыть истину. И что он, вероятно, способен даже без этого доказательства опознать законного наследника! Словом, готовый кандидат в покойники. Ан нет. Его не трогают, а вопрос установления личности только еще больше запутывается, потому что одного из предполагаемых наследников теперь нет в живых. Улавливаете мысль?

Инспектор Эллиот угрюмо кивнул.

– Хорошо, давайте теперь отметем все лишнее, – продолжал доктор Фелл. – Можем ли мы, скажем, предположить, что преступник убил его по ошибке? Что сэр Джон Фарнли (будем называть его этим именем) вообще не должен был стать жертвой? Что убийца принял его за кого-то другого?

– Маловероятно, – сказал Эллиот и посмотрел на Пейджа.

– Да просто невозможно! – воскликнул Пейдж. – Я уже об этом думал. И повторяю: это невозможно. Не так уж было темно. К тому же Фарнли и одеждой, и всем видом заметно отличался от остальных. Даже на расстоянии его трудно было спутать с кем-то другим, а уж вблизи и подавно. В сумерках все, конечно, казалось слегка размытым, смазанным, но очертания просматривались четко.

– Стало быть… – резюмировал доктор Фелл и шумно откашлялся, – Фарнли с самого начала был намечен жертвой. Хорошо. Какие еще тупиковые линии мы можем отсечь? Скажем, возможно ли, что убийство никак не связано с борьбой за поместье и титул? Могло ли случиться, что некий человек, которому дела нет до этого спора, которому совершенно безразлично, Джон Фарнли это или Патрик Гор… что он просто улучил удобный момент для удара? Что это просто совпадение? Что у него был какой-то иной, неизвестный нам мотив? Полагаю, такое возможно. Если высшие силы что-то перемудрили… Но лично я не стал бы волноваться на этот счет. Все-таки в нашем мире все подчиняется закономерностям; одно вытекает из другого. Недаром ведь дактилограф украли тогда же, когда произошло убийство… Пойдем дальше. Итак, Фарнли был убит умышленно, и убит по причине, которая как-то связана с вопросом о наследнике. И все-таки мы до сих пор не определили нашу основную проблему. У этой палки по-прежнему два конца. Я бы даже сказал, два лица… А именно: если убитый был самозванцем, преступление могло быть совершено по одной из двух или трех вполне определенных причин. Вы сами можете их себе представить. Если же он был законным наследником, его могли убить по одной из двух или трех совершенно иных причин, и их вы тоже в состоянии себе представить. Тот и другой сценарий предполагают разные мотивы, разные интересы. А значит, принципиально важно понять, кто из двоих мошенник! Пока мы это не выясним, у нас не будет ни малейшего представления, в каком направлении двигаться. Так-то вот.

Лицо инспектора Эллиота стало жестче.

– Хотите сказать, что мистер Маррей и есть ключ к разгадке? – спросил он.

– Именно. Мой давнишний знакомец. Загадочный Кеннет Маррей.

– Считаете, он знает, кто есть кто?

– Даже не сомневаюсь, – прогудел доктор Фелл.

– Я тоже, – сухо отозвался инспектор. – Давайте посмотрим… – Он достал блокнот со своими записями. – Похоже, все показания в этом пункте сходятся… просто удивительное единодушие… Все сходятся на том, что мистер Маррей остался один в библиотеке примерно в двадцать минут десятого. Правильно, мистер Пейдж?

– Да.

– А убийство (будем использовать это слово) было совершено около половины десятого. Двое даже точно назвали время: сам Маррей и адвокат, Гарольд Уилкин. Конечно, десять минут не ахти какой срок. Но и сравнение отпечатков – работа пусть и тщательная, но не на всю ночь, хотя Маррей почему-то пытался внушить вам обратное… Похоже, что-то было у него на уме… Не кажется ли вам, сэр, что этот ваш Маррей на самом деле весьма нечистоплотная личность?

– Это исключено, – ответил доктор Фелл, хмуро уставившись на кружку с пивом. – Скорее всего, Маррею просто захотелось поиграть в гениального детектива. Буквально через пару минут я вам поведаю, что я думаю о нашем деле… Так вы говорите, что выслушали показания всех, кто был в доме? И расспросили, чем каждый был занят в эти десять минут?

– Не показания, а жалкие крохи, – с внезапным раздражением проговорил Эллиот. – С трудом вытянул из каждого несколько фраз. Я намерен взять показания повторно и снабдить своими комментариями. Нет, все-таки до чего странный люд… Сейчас зачитаю вам свой куцый отчет. Вдобавок ко всему понадобилось убрать лишнюю «воду». Вот чем приходится заниматься. Но, как говорится, чем богаты… Хотя между этих строк… страшная трагедия и кромешный ад. Итак…

Он раскрыл блокнот.

– Показания леди Фарнли. «Когда мы вышли из библиотеки, я была сильно расстроена и поднялась к себе в спальню. У нас с мужем смежные комнаты в новом крыле, прямо над столовой. Я умылась. У меня было такое неприятное ощущение, словно я где-то испачкалась. Я попросила горничную принести мне свежее платье. Потом легла. В комнате было темно, только горела тусклая лампа на ночном столике. Дверь на балкон в сад была открыта. Вдруг оттуда донеслись какие-то звуки, вроде как шум борьбы, крик, потом всплеск. Я выбежала на балкон и увидела мужа. Он лежал в пруду и как будто с кем-то боролся. Но рядом никого не было. Это я рассмотрела отчетливо. Я скорей спустилась по главной лестнице и побежала в сад. В саду я не заметила ничего подозрительного».

Далее…

Показания Кеннета Маррея. «С девяти двадцати до половины десятого я находился в библиотеке. В комнату в это время никто не заходил, и я никого не видел. Я сидел спиной к окну. В какой-то момент я услышал звуки [описание звуков совпадает]. Но не подумал, что произошло что-то серьезное. Встревожился я, только когда услышал, как кто-то сбегает по лестнице в коридор. Я узнал голос леди Фарнли. Она звала дворецкого и кричала, что что-то случилось с сэром Джоном. Я взглянул на часы: было ровно половина десятого. Тогда я тоже спустился вниз, и мы с леди Фарнли вышли в сад, где и нашли человека с перерезанным горлом. Относительно отпечатков пальцев я в настоящий момент комментариев дать не готов».

Необычайно полезно и содержательно, вы не находите?.. Читаем дальше.

Показания Патрика Гора. «Я просто гулял. Сначала курил возле главного фасада. Потом обошел вокруг дома с южной стороны и вышел в сад. Звуков я никаких не слышал, только всплеск, и то очень смутно. Кажется, в тот момент я как раз огибал дом. У меня не возникло мысли, что произошло что-то неладное. В саду раздавались громкие голоса. Общаться мне ни с кем не хотелось, и я пошел по дальней боковой тропинке вдоль высокой тисовой изгороди на краю сада. Потом до меня донеслись довольно отчетливые звуки разговора. Я подошел ближе и прислушался. Но к пруду не подходил, пока все, кроме человека по фамилии Пейдж, не вернулись в дом».

Ну и наконец…

Показания Гарольда Уилкина. «Все это время я был в столовой и никуда не отлучался. Я съел пять сэндвичей и выпил бокал портвейна. Действительно, в столовой есть несколько стеклянных дверей, которые выходят в сад, и одна из них расположена прямо напротив пруда, на небольшом расстоянии. Но в столовой ярко горела люстра, и из-за контраста освещения мне было не видно, что происходит в саду…»

– Вот вам, пожалуйста!.. Как говорится, свидетель умер на месте происшествия. Ну то есть ослеп и оглох. Первый этаж. Кусты невысокие. Расстояние несерьезное. Не более двадцати футов от того места, где стоял Фарнли, – сказал Эллиот, перелистывая блокнот. – Но нет же. Ему, видите ли, мешает «контраст освещения»…

Инспектор вернулся к чтению:

– «Когда напольные часы в столовой показывали девять тридцать одну, до меня донеслись какие-то звуки, будто бы шум борьбы, и сдавленный крик. Потом – несколько громких ударов о воду. Еще я услышал какие-то шорохи в кустах, и мне почудилось, что я увидел нечто странное. Оно смотрело на меня с той стороны стеклянной двери, ближе к уровню земли. Я испугался, что что-то стряслось, но решил, что это не мое дело. Я отошел от двери и сел к столу. Затем пришел мистер Барроуз, который сообщил мне, что человек, выдающий себя за сэра Джона Фарнли, покончил с собой. До его прихода я ничего не делал, только съел еще один сэндвич».

Доктор Фелл, тяжело дыша, чуть выпрямился в кресле, потом дотянулся до кружки с пивом и отхлебнул хороший глоток. Его глаза за стеклами пенсне сверкали азартом и даже каким-то радостным удивлением.

– Бог ты мой! – сказал он гулким, как из бочки, голосом. – И это, по-вашему, куцые, бессодержательные показания? Вы так в этом уверены? А между тем в показаниях Уилкина есть нечто, отчего… как там говорится в ваших страшных шотландских сказках… «душу оковывает могильный холод». Гм… Н-да! Погодите-ка, погодите!.. Уилкин, Уилкин… Мне кажется, я уже где-то слышал это имя. Совершенно точно слышал. Такая своеобразная фамилия, так и напрашивается какой-нибудь дешевый каламбур со словом «вилки». Недаром у него такой хороший аппетит… Умял целую тарелку сэндвичей и даже не чувствует себя не в своей тарелке… Пардон за словоблудие, я отвлекся. Что-нибудь еще удалось выяснить?

– Ну, было еще два гостя – присутствующий здесь мистер Пейдж и мистер Барроуз. Рассказ мистера Пейджа вы уже слышали. Основные пункты показаний мистера Барроуза я вам тоже зачитывал.

– Все равно. Прочтите, пожалуйста, еще раз.

Инспектор наморщил лоб и обратился к своим записям:

– Показания Натаниэля Барроуза. «Я думал перекусить, но в столовой был Уилкин, а общаться с ним в тот момент мне казалось не вполне уместным. Тогда я пошел в гостиную на другой половине дома и какое-то время провел там. Потом я решил, что мне стоит быть рядом с сэром Джоном Фарнли, который находился в южной половине сада. Проходя через коридор, я взял в ящике стола фонарь, потому что у меня неважное зрение. Едва я приоткрыл дверь в сад, как увидел сэра Джона. Он стоял на краю пруда и совершал какие-то суетливые движения. Мне показалось, что он там словно бы с чем-то возится. От двери до ближнего края пруда около тридцати пяти футов. Затем я услышал шум борьбы, всплеск, шлепки по воде. Я бросился туда и увидел сэра Джона. Не могу точно сказать, был возле него кто-нибудь еще или нет. Точно описать, как он двигался, я тоже не могу. Выглядело так, будто что-то держит его за ноги и он пытается выпутаться».

– Ну вот, сэр, – заключил Эллиот. – Можно сделать некоторые выводы. Никто, за исключением мистера Барроуза, не видел жертву до того, как был нанесен смертельный удар. Леди Фарнли увидела мужа, когда он уже лежал в пруду; мистер Гор, мистер Маррей, мистер Уилкин и мистер Пейдж тоже, – по крайней мере, так они утверждают. Может быть, вы обратили внимание на какие-то другие важные детали? – настойчиво спросил он.

– Что вы сказали? – рассеянно отозвался доктор Фелл.

– Я спросил: что вы думаете по поводу показаний?

– Ах да. Сейчас я вам доложу, какие мысли меня посетили. «Исполнен красоты чудесный сад, так повелел Господь…»[3] – процитировал доктор Фелл. – А вот что было потом? Как я понимаю, дактилограф был украден после убийства. Его стащили, когда Маррей вышел из библиотеки посмотреть, что случилось. Вы же, вероятно, интересовались, кто где находился в это время – и кто мог прихватить бесценную книжицу?

– Интересовался, – сказал Эллиот. – Но зачитывать показания не стану. Потому что зачитывать нечего. Большой жирный пробел. Если осмыслить и обобщить наши сведения, все сводится к тому, что дактилограф мог украсть кто угодно, а остаться незамеченным в общей сумятице было проще простого.

– Боже, нет! – после короткой паузы простонал доктор Фелл. – Вот наконец и подарочек…

– О чем вы говорите?

– О том, чего уже давно ждал и, признаться, побаивался. О том, что нам выпало дело, которое похоже скорее на чисто психологическую головоломку. Никаких расхождений в показаниях: совпадает и время, и описание событий, сходятся даже предположения разных лиц. Ни малейшей нестыковки. Кроме одной вопиющей психологической несообразности – почему убили не того человека, и явно убили намеренно? Вдобавок ко всему у нас почти нет вещественных улик: никаких вам запонок, окурков, театральных билетов, ручек, чернильных пятен или записок. Н-да… Если мы не зацепимся за что-то более реальное и осязаемое, то так и будем блуждать впотьмах и возиться с этой скользкой субстанцией под названием «человеческое поведение». Давайте все-таки подумаем: кто с наибольшей вероятностью мог совершить это убийство? И зачем? И кто с психологической точки зрения лучше всего вписывается в нарисованную вами жутковатую картину убийства Виктории Дейли?

Эллиот задумчиво посвистел сквозь зубы и спросил:

– А у вас, сэр, есть соображения?

– Что ж, друг мой, – хмыкнул доктор Фелл, – давайте поглядим, как я усвоил основные факты по делу Виктории Дейли. Возраст тридцать пять лет, незамужняя, приятной наружности, небольшого ума, жила одна. Так… Убита тридцать первого июля прошлого года минут за пятнадцать до полуночи. Верно?

– Да.

– Мимо ее дома проезжает фермер. Он слышит крики, поднимает тревогу. На помощь прибегает местный полицейский, проезжавший там же на велосипеде. Вдвоем они видят, как из окна цокольного этажа в задней части дома вылезает человек – известный в округе бродяга. Они гонятся за ним с четверть мили. Тот пытается от них оторваться, несется через переезд и выбегает на пути, прямо под колеса товарного поезда Южной железной дороги. Погибает быстро, хоть и не сказать, что благообразно… Так?

– Все правильно.

– Тело мисс Дейли нашли в спальне на цокольном этаже. Задушена шнурком от обуви. Когда на нее напали, она готовилась ко сну, но еще не легла. На ней ночная сорочка, стеганый халат и тапочки. Все как будто указывает на банальный разбой – у бродяги найдены украденные деньги и ценности, – если бы не один примечательный факт. Врач при осмотре тела обнаружил, что оно измазано черным как сажа составом; это же вещество нашли под ногтями. Так? Экспертиза, проведенная Министерством внутренних дел, установила, что вещество представляет собой смесь сажи с соком поручейника, аконита, лапчатки и белладонны.

Пейдж так и вздрогнул. Эта история пересказывалась в деревне тысячу раз, но последнюю часть он слышал впервые.

– Вот это новости! – вырвалось у него. – О таком раньше никто не говорил. Выходит, на теле было вещество, содержащее два смертельных яда?!

– Именно так, – с сардонической усмешкой ответил Эллиот. – Врач, разумеется, не проводил химический анализ. А коронер не счел эту деталь существенной и даже не упомянул в ходе дознания. Вероятно, он решил, что это какое-то косметическое снадобье, и умолчал из соображений деликатности. Однако врач впоследствии кое-кому шепнул, и…

– Аконит и белладонна! – не мог успокоиться Пейдж. – Хорошо, но ведь она же их не проглотила, так? Простое нанесение на кожу не вызвало бы смерть?

– Конечно нет. Дело в целом достаточно ясное. Как вы думаете, сэр?

– Трагически ясное, – согласился доктор Фелл.

Сквозь шум дождя Пейдж различил негромкий стук в дверь. Все еще взволнованный, он силился поймать ускользающее воспоминание. Он прошел по коридору и открыл дверь. На пороге стоял сержант местной полиции Бёртон, в резиновом плаще с капюшоном; в руках у него было что-то завернутое в газету. Слова сержанта в мгновение ока отвлекли Пейджа от мыслей о Виктории Дейли и вернули к более насущным проблемам.

– Сэр, могу я видеть инспектора Эллиота и доктора Фелла? – спросил Бёртон. – Я нашел орудие убийства, это точно оно. И еще…

Он мотнул головой в глубину раскисшего от дождя палисадника. У ворот стояла знакомая машина. Это был старенький «моррис», за шторками которого угадывались два силуэта.

К двери торопливо подошел инспектор Эллиот:

– В чем дело?..

– Я нашел то, чем убили сэра Джона, инспектор. И тут еще… – Сержант снова показал головой в сторону машины. – Там Мэдлин Дейн и старый мистер Ноулз, который служит у Фарнли. Ноулз не знал, что делать, и пошел к мисс Дейн – раньше он работал у лучшего друга ее отца, – а она послала его ко мне. Он хочет вам кое-что сообщить. Возможно, это прояснит все дело.

Глава восьмая

Газетный сверток разложили на столе в кабинете Пейджа. Внутри оказался складной нож, какими раньше баловались подростки, старомодная игрушка, но при нынешних обстоятельствах смертельно опасное оружие.

В деревянной рукояти, помимо основного лезвия (сейчас открытого), умещалось еще два лезвия поменьше, а вдобавок штопор и приспособление, с помощью которого раньше выковыривали камни из лошадиных копыт. Пейджу живо вспомнились времена его детства, когда иметь такой нож было мечтой любого мальчишки: ты сразу становился почти мужчиной, превращался в отважного героя, краснокожего воина, следопыта… Нож был старинный, увесистый. Клинок довольно длинный, явно больше четырех дюймов; в двух местах выщерблен, кое-где поцарапан, но ничуть не заржавел; сталь наточена как бритва. По всему видно, что за ножом ухаживают. Но играть им в индейцев теперь никому не пришло бы в голову. Все лезвие – от острия до основания – было в едва подсохших пятнах крови.

Зрелище произвело на всех тягостное впечатление.

– Где вы его нашли? – оторвавшись от созерцания, спросил инспектор Эллиот.

– В самой гуще кустарника, где-то… – сержант Бёртон сощурился, прикидывая расстояние, – футах в десяти от пруда.

– С какой стороны?

– Слева, если спиной к дому стоять. Недалеко от высокой тисовой изгороди у южной кромки сада. Чуток ближе к дому, чем сам пруд. Видите ли, сэр, – начал старательно объяснять сержант, – мне просто повезло. Мы могли бы обшаривать сад еще хоть битый месяц, и все без толку. Потому найти что-нибудь в таких кустах никак невозможно, ну разве сбрить все подчистую. Чертовски густые они, эти заросли. Помог дождь. Я и не думал на что-то наткнуться в том самом месте; дай, думаю, проведу рукой поверху, чтоб сообразить, где искать дальше. А кустарник-то мокрый, и тут я смотрю: на ладони у меня что-то красноватое. Стало быть, нож, когда падал, мазнул по верхушке куста кровью. А в каком месте он этак насквозь прошел, понять уже нельзя. Ну, я, значит, нашарил его там и достал. Надежно он был спрятан. Даже дождь, сами видите, ничего не смыл.

– Считаете, кто-то специально воткнул нож в заросли?

Сержант задумался.

– По-моему, да. Может такое быть. Он же застрял аккурат лезвием вниз. Хотя… Знаете, сэр, нож-то добротный. И лезвие тяжелое. Так что, если бы кто-то просто бросил его в воздух или отшвырнул, он все равно приземлился бы точно так, лезвием вниз.

На лице сержанта Бёртона читался многозначительный намек, смысл которого было несложно угадать всем присутствующим. Очнувшись от угрюмого раздумья, доктор Фелл вскинул голову, потом как-то набычился и выпятил мясистую нижнюю губу.

– В смысле – «отшвырнул»? – спросил он. – Хотите сказать, когда совершал самоубийство?

Бёртон только слегка дернул бровями и промолчал.

– Это именно тот нож, который нам нужен, – убежденно проговорил инспектор Эллиот. – Меня смущало, что раны такие неровные, с разодранными краями. Рваные, как от когтей. Но посмотрите: лезвие выщерблено в нескольких местах. Такие характерные отметины. Все сходится, будь я неладен! Что скажете?

– Сэр, а что насчет мисс Дейн и мистера Ноулза?

– Ах да. Пригласите их, пожалуйста, сюда. Вы чертовски хорошо поработали, сержант; так держать. Пойдите теперь узнайте: нет ли у врача для меня новостей?

Доктор Фелл и инспектор принялись бурно обсуждать находку, а Пейдж, захватив зонт, пошел за Мэдлин.

Мэдлин выглядела, как всегда, безупречно и была в хорошем настроении; никакие капризы погоды не могли омрачить ее ровного и кроткого нрава. На ней был прозрачный клеенчатый дождевик с капюшоном, отчего она казалась завернутой в целлофан. Кожа у нее была бледная, но здорового цвета; белокурые волосы чуть вились над ушами; черты лица, пожалуй, крупноваты, но вместе создавали картину удивительной красоты, и чем внимательнее ты всматривался, тем больше тебя пленяла эта красота. Но внимания к себе Мэдлин как будто привлекать не хотела; она была не из тех, кто выставляет себя напоказ, зато обладала драгоценным даром слушать других. Синие глаза смотрели на собеседника ясно и проникновенно. Она была хорошо сложена – Пейдж сам себя корил, что всякий раз засматривается на ее фигуру, – но, несмотря на приятную округлость форм, ее хотелось назвать хрупкой. Пейдж помог ей выйти из машины, держа раскрытый зонт. Она положила руку ему на плечо и неопределенно улыбнулась.

– Я так рада, что мы будем у тебя, – промолвила она. – Сразу как-то спокойнее. Знаешь, я была совершенно растеряна и решила, что лучше всего привезти его сюда…

Она обернулась и посмотрела на Ноулза. Грузный дворецкий, даже в дождь не расстававшийся со своим котелком, вылез из машины и, косолапо переваливаясь, стал пробираться между лужами.

Пейдж провел Мэдлин в кабинет и не без гордости представил своим гостям. Ему очень хотелось, чтобы доктор Фелл оценил ее по достоинству. Доктор не подвел и показал себя истинным джентльменом. Его настолько распирало от восторга и любезности, что, казалось, верхние пуговицы жилета того и гляди отлетят; весь он прямо-таки светился, ухаживая за новой знакомой. Он величественно поднялся и с довольным смешком сам отнес к вешалке ее дождевик.

Инспектор Эллиот перешел на бойкий деловитый тон. Он вел себя как приказчик за прилавком.

– Итак, мисс Дейн? Чем могу помочь?

Сложив на коленях сжатые руки, Мэдлин огляделась по сторонам, очаровательно нахмурилась и наконец подняла свой открытый взгляд на инспектора.

– Видите ли, мне сложно объяснить, – сказала она. – Но я чувствую, что должна это сделать… После того кошмара, который произошел ночью, это просто необходимо. Но я не хочу, чтобы у Ноулза были неприятности. Пожалуйста, мистер Эллиот!

– Если вас что-то беспокоит, мисс Дейн, только скажите, – продолжал инспектор все тем же отрывистым тоном, – и ни у кого не будет никаких неприятностей.

Она бросила на Эллиота благодарный взгляд:

– Тогда… Ноулз, наверное, вам стоит им рассказать… То, что вы рассказали мне.

– Так-так-так… – хмыкнул доктор Фелл. – Присаживайтесь, милейший!

– Благодарю вас, сэр, я лучше…

– Присаживайтесь! – проревел Фелл.

Опасаясь, как бы его не усадили насильно (что, судя по решительному виду доктора, было почти неминуемо), Ноулз подчинился. Это был честный человек – порой даже опасно честный. В моменты сильного душевного напряжения кожа у него на лице становилась почти прозрачной, как яичная скорлупа. Он присел на краешек стула, не переставая вертеть в руках свой котелок. Доктор Фелл протянул ему сигару, но он отказался.

– Сэр, могу я говорить откровенно?

– Я вам это настоятельно советую, – сухо ответил Эллиот. – Итак?

– Разумеется, сэр, я понимаю, что должен был сразу пойти и все рассказать леди Фарнли. Но не смог. Если честно, просто не смог себя заставить. Знаете, ведь именно благодаря ей мне удалось устроиться в Фарнли-Клоуз, когда после смерти полковника Мардейла я остался без работы. Говоря откровенно, я ни к кому так хорошо не отношусь, как к леди Фарнли. Богом клянусь!.. – добавил он в неожиданном приливе сентиментальности и даже привстал со стула. – Это же наша мисс Молли, дочурка доктора из Саттон-Чарта. Было время…

Эллиот с трудом сдерживал нетерпение.

– Да-да, все это очень мило. Но что именно вы хотели нам сообщить?

– Это касается покойного сэра Джона Фарнли, сэр, – сказал Ноулз. – Он покончил с собой. Я все видел.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком редеющего дождя. Пейдж беспокойно огляделся, чтобы проверить, куда положили найденный в саду нож: он не хотел, чтобы его видела Мэдлин. К счастью, нож был прикрыт газетами.

Инспектор Эллиот, костлявое лицо которого как-то еще больше заострилось, неотрывно смотрел на дворецкого. Доктор Фелл, подремывая, еле слышно посвистывал сквозь зубы и напевал себе под нос: у него была привычка мурлыкать старинную французскую песенку Auprès de ma blonde[4].

– Значит, вы все видели?..

– Да, сэр. Я мог бы рассказать вам об этом сегодня утром, только вы меня не спрашивали; и я, признаться, не уверен, что сказал бы даже тогда. А дело было так. Вчера вечером я стоял у окна «зеленой комнаты» – той, что над библиотекой. Окно это как раз выходит в сад. И тогда я все увидел.

(Пейдж вспомнил, что так оно и было. Когда они с Барроузом еще только шли посмотреть на тело, он заметил Ноулза в окне комнаты над библиотекой.)

– Зрение у меня отменное, это вам любой подтвердит, – с жаром продолжал дворецкий, и даже его туфли скрипнули в такт. – Мне семьдесят четыре, но я могу с шестидесяти ярдов разобрать номер машины. Это легко проверить. Просто пойдите в сад и покажите мне какую-нибудь надпись мелким шрифтом. Вы сами убедитесь!.. – Он вдруг смутился своей горячности и умолк.

– Так вы видели, как сэр Джон Фарнли покончил с собой?

– Да, сэр. Почти.

– В каком смысле «почти»? Что вы хотите сказать?

– Только то, что сказал, сэр. Я точно не видел, как он… ну, вы понимаете… потому что он стоял ко мне спиной. Но я видел, как он поднял руки. И рядом с ним не было ни единой живой души. Окно выходит ровно на эту часть сада, и все было как на ладони. Оттуда отлично видна песчаная площадка вокруг пруда – а это добрых пять футов открытого пространства, где нет никакого кустарника. Так что, если бы поблизости появился кто-то еще, я бы наверняка заметил. Но он был совершенно один! Говорю вам как на духу.

Из угла, где сидел доктор Фелл, снова донеслось сонное глухое бормотание.

– Tous les oiseaux du monde, – промычал доктор, – viennent y faire leurs nids…[5] – и вдруг ясно и отчетливо сказал: – И почему же, по-вашему, сэр Джон Фарнли решил покончить с собой?

Ноулз встрепенулся:

– Потому, сэр, что он был ненастоящим сэром Джоном! Настоящий – тот, другой джентльмен. Я понял это сразу, как только увидел его вчера вечером.

– Какие основания у вас это утверждать? – с самым бесстрастным видом осведомился инспектор Эллиот.

– Трудно объяснить вам это так, чтобы вы поняли, сэр… – вздохнул Ноулз. (Едва ли не впервые в жизни он выразился не слишком деликатно.) – Сейчас мне семьдесят четыре. И в девятьсот двенадцатом году, когда молодой мистер Джонни уезжал из дома, я, уж простите, был далеко не юношей. Видите ли, для нас, стариков, люди помоложе никогда не меняются. Для нас они всё те же, будь им пятнадцать, тридцать или сорок пять. Боже милостивый, да неужели же вы думаете, что я бы не узнал настоящего мистера Джонни?! – Он снова разгорячился и, подняв палец, добавил: – Заметьте, я не хочу сказать, что когда покойный джентльмен тут объявился и назвал себя сэром Джоном… не хочу сказать, что я о чем-то догадался. Вовсе нет. Да, мне показалось, что он изменился, но я решил: «Что ж, он долго жил в Америке, а в тех краях люди становятся другими. Это совершенно естественно. Мало ли что мне, старику, почудилось». Словом, за все это время мне и в голову не приходило, что он не тот, за кого себя выдает; хотя, вынужден признать, иногда он говорил такие вещи, что…

– Но…

– Вы скажете, – подхватил Ноулз с обезоруживающей искренностью, – что раньше я не служил в Фарнли-Клоуз. Это верно. Я работаю здесь всего десять лет – с тех самых пор, когда мисс Молли попросила покойного сэра Дадли оказать мне эту честь. Но когда я служил у полковника Мардейла, юный мистер Джонни часто проводил время в большом фруктовом саду, который разделял участки полковника и майора…

– Майора?..

– Майора Дейна, сэр, отца мисс Мэдлин. Они с полковником были закадычные друзья. Так вот, юный мистер Джонни обожал этот сад и лес, Хэнгин-Чарт, что сразу за ним, он примыкает к саду. Он воображал себя волшебником, средневековым рыцарем… чего только не выдумывал; правда, некоторые его забавы мне совсем не нравились… Ну да бог с ним. Главное, вчера мне сразу стало ясно, что этот новый джентльмен и есть настоящий мистер Джонни, – еще до того, как он начал расспрашивать про кроликов и прочее. И он тоже с первой минуты понял, что я его узнал. Потому-то и попросил, чтобы меня позвали. Но что я мог сказать?

Пейдж прекрасно помнил тот разговор. Но помнил он и некоторые другие детали и теперь задавался вопросом, успел ли о них узнать инспектор Эллиот. Он бросил взгляд на Мэдлин.

Инспектор достал блокнот, приготовившись записывать.

– Итак, он покончил с собой?

– Да, сэр.

– Вы видели, каким оружием это было сделано?

– Боюсь, не совсем.

– Я попрошу вас подробно рассказать мне, что именно вы видели. Например, вы утверждаете, что находились в это время в «зеленой комнате». Как и когда вы там оказались?

– Думаю, сэр, я пошел туда за две-три минуты до происшествия, – ответил Ноулз, пытаясь собраться с мыслями.

– В девять двадцать семь или в девять двадцать восемь? Назовите точное время, – с маниакальной педантичностью допытывался Эллиот.

– Не знаю, сэр. Я не смотрел на часы. Примерно в это время. Сначала я был в коридоре рядом со столовой, на случай если кому-нибудь понадоблюсь, хотя в столовой был только мистер Уилкин. Потом из гостиной пришел мистер Натаниэль Барроуз и попросил фонарь. Мне вспомнилось, что фонарь вроде бы есть в «зеленой комнате» наверху, которую покойный… джентльмен приспособил под кабинет. Я сказал, что сейчас схожу туда и принесу. Впоследствии я узнал, – по манере Ноулза чувствовалось, что он уже не просто отвечает, а дает показания, – что мистер Барроуз нашел фонарь в ящике стола в коридоре, но я не знал, что он там был…

– Продолжайте.

– Я поднялся на второй этаж в «зеленую комнату».

– Вы включили свет?

– Нет, – немного смутившись, ответил Ноулз. – Не сразу. В этой комнате нет настенного выключателя. Свет включается прямо на потолочном светильнике. Стол, в котором я думал найти фонарь, стоит в простенке между окнами. И когда я направился к этому столу, то мимоходом выглянул в окно.

– Какое именно?

– То, что справа. Выходящее в сад.

– Оно было открыто?

– Да, сэр. Вы, должно быть, заметили, что с этой стороны дома вдоль библиотеки высажена гряда деревьев. Но эти деревья подрезают, чтобы они не загораживали вид из окон второго этажа. Высота потолков в Фарнли-Клоуз приличная, восемнадцать футов (если не считать нового крыла – там вообще все крошечное, как в кукольном домике), поэтому деревья все равно достаточно высокие, хотя и не доходят до окон «зеленой комнаты». Собственно, комната потому так и называется, что оттуда видны самые верхушки деревьев. Таким образом, я стоял прямо над садом и обзор у меня был как нельзя лучше.

С этими словами Ноулз встал и вытянул шею, наглядно демонстрируя, как именно он высовывался из окна. В такой непривычной позе ему явно было неудобно, но он мужественно превозмогал страдания.

– Вот, смотрите. Значит, тут у нас макушки деревьев. – он показал рукой на воображаемую листву. – На них падает свет снизу из библиотеки. Тут – сад. Отчетливо виден каждый кустик, каждая дорожка, а в центре – пруд. Было не так уж темно, сэр! Господа, случалось, играли в теннис в куда более глубоких сумерках. Ну и наконец, тут, возле пруда, стоял сэр Джон – или джентльмен, который так себя называл. Руки у него были в карманах.

Доиграв эту небольшую сценку, Ноулз уселся обратно.

– Вот и все, – произнес он, слегка запыхавшись.

– Все?! – переспросил инспектор Эллиот.

– Да, сэр.

Эллиот, опешив от такого внезапного финала, уставился на дворецкого:

– Но что конкретно произошло? Вы же так и не рассказали! А я именно этого от вас добиваюсь!

– Но это действительно все. На минуту я отвлекся, потому что послышалось какое-то шевеление в деревьях под окнами. А когда я снова посмотрел в сторону пруда…

– То есть вы хотите сказать, – угрожающе сдержанно, с расстановкой проговорил Эллиот, – что и вы тоже ничего не видели?

– Ну почему не видел, сэр. Я видел, как он упал ничком в пруд.

– Да, но хотелось бы подробностей.

– Тут как будто все ясно, сэр. За это время никто точно бы не успел… ну, вы понимаете… трижды перерезать ему горло и убежать. Не могло там никого быть. Все время, от начала до конца, он был один. А стало быть, дело ясное: он покончил с собой.

– И чем он для этого воспользовался?

– Думаю, каким-то ножом.

– Вы думаете… А вы его видели, этот нож?

– Не совсем… нет.

– Вы видели, как он его держал?

– Не то чтобы. На таком расстоянии трудно разглядеть хорошенько. Сэр… – Ноулз вдруг вспомнил, что имеет некоторое положение в обществе, и горделиво выпятил грудь. – Хотите верьте, хотите нет, но я всего лишь пытаюсь честно рассказать все, как видел…

– А что стало с ножом? Он его выронил? Что он с ним сделал?

– Я не заметил, сэр. Честное слово! Я смотрел внимательно; он как будто двигал руками у груди, но со спины трудно понять.

– Он мог отшвырнуть нож?

– Наверное. Не знаю.

– Вы бы заметили, если бы он его выбросил?

Ноулз надолго задумался.

– Зависит от размера ножа. И потом, по саду носятся летучие мыши. Знаете, сэр, бывает, и теннисный мяч летит, а ты его не видишь, пока он не…

Лицо старика помрачнело. Казалось, он вот-вот заплачет. Однако он взял себя в руки и немного погодя с достоинством произнес:

– Извините, сэр. Раз вы мне не верите, можно мне идти?

– Тьфу ты, пропасть! Да что вы, в самом деле!.. – от досады сбившись с официального тона, почти по-мальчишески воскликнул Эллиот, и даже кончики ушей у него заалели. Мэдлин Дейн наблюдала за ним с едва уловимой улыбкой. Сама она в продолжение всего разговора не проронила ни слова. – Я хотел бы задать вам последний вопрос, – сказал Эллиот, вновь принимая чопорную манеру. – Как вы утверждаете, из окна хорошо просматривался весь сад. В момент… нападения вы видели в саду кого-нибудь еще?

– В момент, когда это произошло, сэр? Нет. Но сразу после я включил в комнате свет, и к тому времени в саду уже были люди. А вот до того… во время самого… простите… происшествия… Вообще-то, да! – Ноулз снова поднял палец и нахмурился. – Когда это произошло, там и правда кое-кто был. Я его видел! Помните, я говорил, что меня отвлекло какое-то шевеление в деревьях под окнами?

– Да, и что же?

– Я посмотрел вниз. Мне хотелось понять, что там за шорох. И я увидел джентльмена. Он стоял там внизу и глядел на окна библиотеки. Я видел его очень хорошо – деревья, как я говорил, не достают до окон, так что никакие ветки не загораживали обзор. И потом, все внизу было прекрасно освещено: получалась как бы маленькая освещенная аллея между деревьями и окнами. И вот он там стоял и смотрел на окна библиотеки.

– Кто это был?

– Новый джентльмен, сэр. Настоящий мистер Джонни. Тот, который теперь называет себя Патриком Гором.

Наступила тишина. Эллиот осторожно положил карандаш и посмотрел на доктора Фелла, который все это время сидел совершенно неподвижно, прикрыв веки. Можно было бы подумать, что он задремал, но сквозь щелочку неусыпно поблескивал один глаз.

– Правильно ли я вас понимаю? – спросил Эллиот. – В момент нападения, или самоубийства, или убийства, или как вам угодно… мистер Патрик Гор стоял под окнами библиотеки, у вас на виду?

– Именно так, сэр. Он стоял слева, ближе к южному краю сада, и мне было ясно видно его лицо.

– И вы готовы подтвердить это под присягой?

– Да, сэр, конечно, – с некоторым недоумением ответил Ноулз.

– Вы видели его там ровно в то время, когда от пруда донеслись все эти звуки? Шум борьбы, всплеск, звук падения?..

– Да, сэр.

Эллиот невозмутимо кивнул и принялся перелистывать блокнот.

– Сейчас я зачитаю вам показания мистера Гора. Ту часть, которая относится к этому времени. Вот послушайте. «Сначала я курил возле главного фасада. Потом обошел вокруг дома с южной стороны и вышел в сад. Звуков я никаких не слышал, только всплеск, и то очень смутно. Кажется, в тот момент я как раз огибал дом». Дальше он говорит, что все время держался южной границы сада, никуда не сворачивая с дальних боковых тропинок. А вы нам рассказываете, что в момент, когда раздался всплеск, он якобы стоял внизу и смотрел на окна библиотеки. Но его показания этому противоречат!

– Что ж я могу поделать, сэр… – беспомощно сказал Ноулз. – Вы уж меня простите, но я говорю как было.

– А что он делал после того, как сэр Джон упал в воду?

– Не знаю. Я тогда смотрел уже только в сторону пруда.

Эллиот задумался, что-то бормоча себе под нос, потом бросил взгляд на доктора Фелла:

– Доктор, может быть, у вас есть какие-нибудь вопросы?

– Есть, – ответил доктор Фелл. Пошевелившись в кресле, он послал лучезарную улыбку Мэдлин, и она улыбнулась ему в ответ. Затем он посмотрел на Ноулза и задорно проговорил: – Ваша теория, дружище, порождает ряд логических затруднений. Так, например, если Патрик Гор и есть законный наследник, кто в таком случае – и зачем – украл дактилограф? Но давайте сперва разберем злосчастную дилемму «убийство или самоубийство»… – Он немного помолчал. – Сэр Джон Фарнли… я хочу сказать, покойный джентльмен… был правшой, не так ли?

– Правшой? Да, сэр.

– И вам показалось, что нож он держал как раз в правой руке?

– Верно, сэр.

– Гм… так… А теперь расскажите, как именно он двигал руками после того, как его… хватил этот странный удар. Забудьте пока про нож. Положим, вы не могли хорошенько его разглядеть. Просто расскажите, что он делал руками.

– Он поднес их к горлу, сэр, вот так, – сказал Ноулз и изобразил нужное движение. – Потом немного шевельнулся, а следом поднял руки над головой и раскинул их, вот так… – Ноулз продемонстрировал и этот жест, широко разведя руками. – Сразу после этого он упал в пруд и начал биться в воде.

– И он не скрещивал руки на груди? Просто вскинул их над головой и выбросил в стороны? Так?

– Совершенно верно, сэр.

Доктор Фелл поднялся с кресла. Опираясь на палку и с присвистом дыша, он подошел к столу, на котором лежал газетный сверток. Затем он взял его в руки и приоткрыл, показывая Ноулзу нож со следами крови.

– Дело вот в чем, – начал он. – Допустим, это самоубийство. Что тогда получается? Фарнли держит нож в правой руке. Но никаких движений не совершает, а только раскидывает руки в стороны. (Даже если он помогал себе левой рукой его придерживать, все равно нож находился именно в правой руке.) И вот он раскидывает руки, и нож вылетает. Замечательно. А теперь пусть кто-нибудь мне объяснит: каким таким неведомым образом этот проклятый нож мог полностью изменить траекторию, перелететь через весь пруд и приземлиться в кустах, которые находятся на десять футов дальше и к тому же слева, а не справа от пруда?! И все это, заметьте, после того, как человек нанес себе… и не одну, а целых три смертельных раны! Не выходит, друзья мои. Никак не выходит.

Очевидно не замечая, что держит газету со зловещим содержимым почти у самого лица Мэдлин, доктор Фелл неодобрительно уставился на сверток. Затем он перевел взгляд на дворецкого.

– Однако у нас нет никаких оснований сомневаться в зоркости этого малого! По его словам, Фарнли был у пруда один, и тому есть некоторые подтверждения. Натаниэль Барроуз, например, тоже склоняется к версии, что рядом с покойным никого не было. Леди Фарнли, которая выбежала на балкон сразу, как только услышала всплеск, никого не заметила ни у пруда, ни поблизости. Но надо наконец определиться, с чем мы имеем дело! На одной чаше весов – противоречащее всем законам физики самоубийство, на другой, как ни прискорбно, убийство, и тоже совершенно невероятное… Не соблаговолит ли кто высказать свои соображения?

Глава девятая

Все это доктор Фелл произнес весьма энергичным и даже настойчивым тоном, но обращался в действительности только к самому себе. Ответа он не ждал – и не получил. Закончив свой монолог, он некоторое время сидел с отсутствующим видом, сонно поглядывая на книжные полки. Наконец Ноулз осмелился робко кашлянуть и, кажется, пробудил доктора к реальности.

– Простите, сэр, значит, это и есть?.. – Ноулз покосился на нож.

– Мы предполагаем, что да. Как я сказал, его нашли в кустах слева от пруда. По-вашему, это вяжется с самоубийством?

– Я не знаю, сэр.

– Вы когда-нибудь раньше видели этот нож?

– Насколько помню, нет.

– А вы, мисс Дейн?

Мэдлин, похоже, была удивлена и слегка шокирована, но ничего не сказала, а только сделала отрицательное движение головой и подалась вперед. Пейдж залюбовался ее лицом, в который раз отметив, что прелесть этих черт ничуть не портят ни широковатые скулы, ни чуточку приплюснутый нос – все это как будто еще больше усиливало ее красоту. Когда он ее видел, то неизменно старался подобрать какой-нибудь эпитет или поэтический образ; в этом продолговатом разрезе глаз и мягком изгибе губ ему чудилось что-то средневековое, какой-то вечный источник безмятежности, и на ум невольно приходили заросли цветущих роз и башни готических замков. Простим ему банальность этих романтических сравнений, ведь он искренне так думал и чувствовал.

– Мне очень неловко, – почти умоляющим голосом сказала Мэдлин. – Боюсь, у меня вообще нет права здесь находиться, и уж тем более мне не пристало говорить о том, что меня не касается. И все-таки… видимо, у меня нет другого выхода. Вы не откажетесь, – с улыбкой обратилась она к Ноулзу, – подождать меня в машине?

Дворецкий поклонился и ушел, удрученный и сбитый с толку. Серенький дождь за окном все не кончался.

– Итак, мисс Дейн, – сказал доктор Фелл, вновь устраиваясь в кресле. Он поставил трость между колен и сложил руки на набалдашнике. – Именно вам я и хотел задать несколько вопросов. Что вы думаете по поводу того, что говорит Ноулз? Насчет законного наследника?

– Только то, что на самом деле все сложнее, чем вам кажется.

– Но вы считаете, он говорит правду?

– Ах, да он честнейший человек! Вы, наверное, и сами заметили. Конечно, он сильно постарел… Знаете, из всех детей он больше всех обожал именно Молли (ее отец, врач, однажды спас жизнь матери Ноулза). Ей он был предан прямо-таки фанатично – ну а после нее молодому Джону Фарнли. Помню, как-то раз он смастерил для Джона такую, знаете, остроконечную шляпу волшебника – из синего картона, украшенную серебристыми бумажными звездами и разными блестками… Понятно, что сейчас, когда всплыли эти неприятные обстоятельства, он просто не мог ничего сказать Молли; это было для него немыслимо. Вот он и пришел ко мне. Как-то так сложилось, что все приходят ко мне. А я пытаюсь по мере сил помочь.

– Любопытно все-таки… гм… – наморщил лоб доктор Фелл, – насколько хорошо вы знали Джона Фарнли? Если я верно понимаю, – лицо его расплылось в улыбке, – в годы нежной юности у вас была с ним амурная история?

На лице Мэдлин появилась недовольная гримаска.

– Зачем же напоминать мне о моем возрасте… Мне тридцать пять лет. Приблизительно. Я не обязана уточнять. И нет, между нами не было никаких таких отношений. Ничего серьезного. Не то чтобы я возражала, просто ему было неинтересно. Мы пару раз целовались – в саду и потом еще в лесу, вот и все. Он говорил, мне не хватает чего-то от «прародителя нашего Адама». Или правильнее сказать «прародительницы Евы»? Словом, я недостаточно испорчена.

– Но вы никогда не были замужем…

– Нет, ну это нечестно! – вспыхнула Мэдлин и вдруг рассмеялась. – Вы говорите так, словно я согбенная старушка в очках, коротающая дни за вязанием у камина…

– Мисс Дейн, – добродушно пророкотал доктор Фелл, – я не хотел вас обидеть. Всякому ведь известно: женихи толпами обивают ваши пороги, выстраиваясь в очередь длиной с Великую Китайскую стену; нубийские рабы склоняются под грузом необъятных коробок с конфетами; всякому известно, что… А впрочем, – кашлянул он, – оставим это.

Пейджу давно не доводилось видеть, как люди по-настоящему краснеют; он думал, подобные реакции уже обратились в атавизм и вымерли вместе с птицей додо. Теперь он с удовольствием смотрел, как заливается краской лицо Мэдлин, втайне радуясь тому, что слышит.

– Если вы думаете, что все эти годы я питала к Джону Фарнли романтические чувства, то, боюсь, вы глубоко ошибаетесь… – В ее глазах мелькнул насмешливый огонек. – Я всегда его немного побаивалась. Даже не уверена, что в то время он мне нравился.

– В то время?

– Да, позже он стал мне нравиться, но не более того.

– Мисс Дейн, – пробасил доктор, выпростав голову из складок многоярусного подбородка, – таинственное чутье подсказывает мне, что вы хотите нам что-то сообщить. Вы так и не ответили на мой вопрос: считаете ли вы, что Фарнли был не тем, за кого себя выдавал?

Мэдлин слегка покачала головой:

– Доктор Фелл, у меня и в мыслях не было говорить загадками. Уверяю вас! Пожалуй, мне и правда есть что сообщить. Но прежде… не мог бы кто-нибудь из вас рассказать, что именно произошло вчера вечером в Фарнли-Клоуз? Я имею в виду, до этого ужасного события. Хотелось бы знать, как вели себя эти двое, что говорили и так далее.

– Что ж, мистер Пейдж, мы вполне могли бы послушать эту историю еще раз, – заметил Эллиот.

Пейдж исполнил просьбу, стараясь припомнить все свои наблюдения и не упустить никаких деталей. По ходу рассказа Мэдлин несколько раз кивнула; ее дыхание участилось.

– Скажи, Брайан, а что тебя больше всего поразило во время этих расспросов?

– Абсолютная уверенность обоих, – ответил Пейдж. – Фарнли пару раз запнулся, но это касалось сущих пустяков; на любую проверку он охотно соглашался. Только один раз я заметил, что он улыбается как будто с облегчением. Это было, когда Гор заявил, что во время плавания на «Титанике» тот пытался его убить – пристукнуть колотушкой.

– Всего только один маленький вопрос, – еще больше волнуясь, проговорила Мэдлин. – Кто-нибудь из них упоминал о кукле?

Повисла пауза. Доктор Фелл, инспектор Эллиот и Пейдж недоуменно переглянулись.

– О кукле? – поперхнулся Эллиот. – Какой еще кукле?

– Или о том, как ее оживить? Или что-нибудь насчет «Книги»?.. – Ее лицо вдруг словно замкнулось. – Простите. Я сболтнула лишнее. Просто я почему-то решила, что первым делом они вспомнят именно об этом… Не важно. Считайте, я ничего не говорила.

Обширная физиономия доктора Фелла засветилась лукавством.

– Дорогая моя мисс Дейн, – загремел он, – вы требуете невозможного. Вы требуете странности еще более фантастической, чем случилась в саду. Сами подумайте, о чем вы нас просите! Вы заводите речь о какой-то «Книге», упоминаете о некой кукле, говорите даже, что ее можно оживить… и все это, очевидно, в связи с загадкой, которой мы и без того уже заинтригованы до крайности! Вдобавок вы сообщаете, что «об этом» они должны были вспомнить в первую очередь! А потом просите забыть обо всем, что сказали! Мы всего лишь простые смертные. Неужто вы думаете, что, раздразнив наше любопытство, можно так просто его погасить?..

Мэдлин, похоже, не была намерена уступать.

– Обо всем этом вам следует спрашивать не меня, – возразила она. – Мне, собственно, почти ничего не известно. Вам лучше поинтересоваться у них.

– «Книга»… – задумался доктор Фелл. – Это, случайно, не «Красная книга из Эппина»?

– Да, кажется, так ее тоже называют. Я где-то о ней читала… На самом деле это не книга, а рукопись – так, во всяком случае, говорил мне Джон.

– Постойте-ка, – вмешался Пейдж, – Маррей ведь задавал им обоим этот вопрос, и каждый что-то написал на бумажке. Правда, Гор мне потом сказал, что вопрос был с подвохом и на самом деле никакой «Красной книги» не существует… Но раз такая книга есть, то, выходит, Гор никак не может быть законным наследником?

Чувствовалось, что доктора Фелла переполняет жгучее желание что-то сказать, что он вот-вот разразится какой-нибудь тирадой; но он только сделал глубокий вдох и промолчал.

– Вот ведь беда… – посетовал Эллиот. – Где это видано, чтобы из-за двух человек поднималось столько шума, сомнений и неразберихи! Только ты, кажется, твердо убедился, кто из двоих самозванец… как уже в следующую минуту уверен в прямо противоположном. Доктор Фелл прав: мы не сможем продвинуться вперед, пока не выясним, кто есть кто. Надеюсь, мисс Дейн, вы не пытаетесь уклониться от ответа на этот вопрос. Вы нам так и не сказали: считаете ли вы, что покойный Фарнли был не тем, за кого себя выдавал?

Мэдлин откинула голову на спинку кресла. При ее всегдашней сдержанности это было равносильно проявлению сильнейшего волнения. Она судорожно сжала ладонь.

– Я не могу вам сказать, – беспомощно произнесла она. – Не могу, и все тут. По крайней мере, пока не увижусь с Молли.

– А какое к этому имеет отношение леди Фарнли?

– Видите ли, он мне кое-что рассказывал… То, что не говорил даже ей. Ах, пожалуйста, не смотрите на меня так, словно вы страшно шокированы!..

(На самом деле во взгляде Эллиота отражалась лишь заинтересованность.)

– …И не верьте всем этим слухам. Люди разное болтают. Это все неправда. Но мне все равно нужно сперва поговорить с Молли. Вы должны понять, как много он для нее значил. Конечно, когда он уехал, она была всего лишь семилетней девочкой. И у нее остались о нем только смутные воспоминания: мальчик, который водил ее в табор, где она научилась кататься на пони и бросать камни ловчее любого цыганенка. Никакие споры по поводу титула или поместья Фарнли для нее ничего бы не изменили. Ее отец, доктор Бишоп, ведь не был рядовым сельским врачом; после себя он оставил почти полумиллионное состояние, и все унаследовала одна Молли! Да и вообще роль хозяйки усадьбы ей, по-моему, никогда не была по душе. Мне кажется, эти обязанности ее скорее утомляли. Так что замуж за него она вышла вовсе не потому, что ее прельстили его богатство или положение. По большому счету ее не волновало – как не волнует и теперь, – зовут ли его Фарнли, Гор или как-нибудь иначе. Так зачем же ему было ей о чем-то рассказывать?

Эллиот был явно озадачен и имел на то все основания.

– Позвольте, мисс Дейн. Что вы все-таки имеете в виду? Так был он самозванцем или нет?

– Но я не знаю! Честно, не знаю, кем он был!..

– Умопомрачительный недостаток информации в этом деле, – скорбно изрек доктор Фелл, – переходит все мыслимые пределы. Ладно, не будем пока об этом. Настоятельно прошу вас удовлетворить мое любопытство только по одному вопросу. Что это за кукла, о которой вы говорили?

– Не уверена, что она у них сохранилась… – заговорила Мэдлин после минутного колебания, завороженно глядя в окно. – Отец Джона прятал ее на чердаке вместе с разными сомнительными книгами, в запертом чулане. Прежние поколения Фарнли, как вы, вероятно, слышали, были людьми с порочными наклонностями, и сэра Дадли беспокоило, что Джон, возможно, пошел в них… Впрочем, в этой кукле как будто не было ничего дурного или неприятного. Сама я видела ее только раз. Джон стащил у отца ключ, раздобыл потайной фонарь и отвел меня наверх. Чулан, как он мне сказал, не открывали несколько десятилетий. В свое время кукла была совсем как живая, самая настоящая красавица в наряде эпохи Реставрации, сидящая на этаком обитом тканью сундучке. Но когда мне ее показал Джон, это была уже просто какая-то старая, скукоженная фигура; ее вид меня жутко напугал. К ней, наверное, лет сто не прикасались. Но почему ее так упорно прятали и чего боялись, я не знаю.

Голос Мэдлин звучал непривычно, и Пейджу стало слегка не по себе: он никак не мог уловить ее интонацию. Он никогда не слышал, чтобы она так говорила. И уж конечно, в жизни не слыхивал ни о какой «кукле».

– Кукла, судя по всему, была сделана мастерски, – продолжала Мэдлин, – но ума не приложу, что в ней было плохого. Возможно, вы слышали о знаменитом «шахматисте» Кемпелена и Мельцеля или об автоматах, изобретенных Маскелайном, – «художнице» Зое и «игроке в вист» Психо?

Эллиот отрицательно помотал головой, но, похоже, слова Мэдлин его заинтересовали. Доктора же они заинтересовали настолько, что у него от волнения слетело пенсне.

– Не хотите же вы сказать?.. – воскликнул он. – Архонты афинские, просто невероятно! Это были удивительные автоматы, самодвижущиеся фигуры, необыкновенно похожие на живых людей. Два столетия они будоражили всю Европу! Возможно, вам приходилось читать о механическом клавесине, который демонстрировался при дворе Людовика Четырнадцатого и был способен играть сам по себе, без исполнителя? Или о шахматном автомате, сконструированном Кемпеленом? С ним потом выступал Мельцель, и однажды этот «шахматист» даже сыграл партию с Наполеоном! В дальнейшем он попал в музей в Филадельфии и сгорел во время пожара. Автомат Мельцеля был совершенно как живой. Он действительно играл в шахматы и чаще всего выигрывал. Споров об устройстве этих автоматов велось немало. Разгадать это техническое чудо пробовал, например, Эдгар По. Но по моему скромному мнению, удовлетворительных объяснений так и не было предложено. «Игрока в вист», кстати, можно по сей день увидеть в Лондонском музее. Неужели в Фарнли-Клоуз есть нечто подобное?!

– Да. Поэтому-то я и решила, что мистер Маррей непременно задаст вопрос о кукле, – ответила Мэдлин. – Самой мне, как я уже говорила, мало что известно. В правление Карла Второго фигура демонстрировалась в Англии, тогда-то ее и приобрел один из предков Фарнли. Не знаю, могла ли она играть в шахматы или карты, но точно умела двигаться и говорить. Но повторюсь: к моменту, когда мне случилось ее увидеть, кукла была совсем уже обтрепанной и блеклой.

– Так-так… а что же насчет фокуса с ее оживлением?

– Чепуха… Джон в детстве болтал всякие глупости. Я и не думала говорить об этом всерьез, просто пыталась привести в порядок свои воспоминания. В чулане, где хранилась кукла, было полно книг, очень… нехороших… книг, – снова зарделась она, – а Джона именно это и привлекало. Секрет работы автомата был давно утрачен: никто не знал, как он заводится. Как раз это Джон, думаю, и имел в виду, когда говорил о его «оживлении».

Раздался телефонный звонок. Пейдж был настолько поглощен Мэдлин, он так неослабно следил за каждым поворотом ее головы и мерцанием синих глаз, что схватил трубку машинально, почти не глядя. Но, услышав на том конце провода голос Барроуза, сразу очнулся.

– Бога ради, – говорил Барроуз, – сейчас же приезжай в Клоуз! И захвати с собой инспектора и доктора Фелла.

– Подожди, подожди!.. – Пейдж почувствовал, как к горлу подступает неприятный комок. – Что случилось?

– Ну, во-первых, мы нашли дактилограф…

– Что?! Где?

Все в комнате теперь пристально смотрели на него.

– Одна из служанок… Бетти… знаешь ее?.. – запинаясь, начал Барроуз.

– Да-да, дальше…

– Так вот, эта Бетти исчезла. Никто не мог понять, куда она делась. Искали по всему дому… точнее, только там, куда она могла, скорее всего, пойти. И все без толку. Такая поднялась неразбериха! Ноулза тоже почему-то не оказалось на месте. В конечном счете горничная леди Фарнли нашла ее в «зеленой комнате» – там, где никому бы и в голову не пришло ее искать! Бетти лежала на полу и сжимала в руке дактилограф. Но и это еще не все. Цвет лица у нее был до того неестественный и она так странно задыхалась, что пришлось вызвать врача. Старый доктор Кинг очень обеспокоен ее состоянием. Бетти все еще без сознания и в любом случае потом еще долго не сможет отвечать ни на какие вопросы. Никаких травм или повреждений у нее нет. Это нервный шок. И Кинг говорит, ему совершенно ясно, чем он вызван.

– Да?..

Барроуз замялся.

– Страхом, – проговорил он наконец.

Глава десятая

Все собрались в библиотеке. Патрик Гор сидел в проеме окна и курил сигару. Рядом расположились Барроуз, Уилкин и невыспавшийся Кеннет Маррей. Инспектор Эллиот, доктор Фелл и Брайан Пейдж устроились у стола.

По прибытии в Фарнли-Клоуз они застали в доме величайшее смятение и переполох. Прислуга была взбаламучена суетой, нарушившей привычное течение дня; общее беспокойство усугублялось отсутствием дворецкого.

Эллиот пытался добиться от слуг хотя бы каких-то вразумительных сведений, просил сообщить ему факты, но встречал только непонимающие взгляды. Какие «факты»? Эта служанка, Бетти Харботл, самая обычная девушка, довольно милая. После полудня Бетти никто не видел. Через некоторое время ее хватилась Агнес – другая служанка, с которой они должны были мыть окна в комнатах наверху. Нашли ее только в четыре часа. Горничная леди Фарнли, Тереза, зашла в «зеленую комнату», которую покойный сэр Джон использовал как кабинет, и обнаружила Бетти на полу у окна, выходящего в сад. Она лежала на боку, а в руке у нее была эта книжечка в бумажной обложке. Послали в Маллингфорд за доктором Кингом; увы, выражение его лица (как и выражение лица Бетти) не слишком обнадеживало. Доктор Кинг все еще с пациенткой.

Творилось что-то неладное. Так быть не должно. Не может человек ни с того ни с сего пропасть в собственном доме – как невозможно, чтобы за привычной дверью вдруг оказалась не хорошо знакомая вам комната, а помещение, которого вы никогда не видели, а в нем – что-то жуткое. Подобные ужасы отчаянно не вяжутся с обыденной домашней жизнью… Эллиот опросил экономку, кухарку и других служанок, но не выяснил практически ничего, если не считать мелких бытовых деталей; о Бетти он узнал только то, что она любит яблоки и пишет письма Гэри Куперу.

С появлением Ноулза прислуга наконец успокоилась, ну а появление Мэдлин должно было, как рассчитывал Пейдж, немного утешить Молли. Пока мужчины молча рассаживались в библиотеке, Мэдлин пошла с леди Фарнли в гостиную. Пейджа разбирало любопытство: как она встретится с Патриком Гором; но его воображению было почти не за что зацепиться. Он обратил внимание, что никто даже не представил их друг другу, и Мэдлин, взяв Молли под руку, быстро пропорхнула мимо; их взгляды лишь на мгновение встретились; Пейджу показалось, что в глазах Гора мелькнула искра узнавания; но не было произнесено ни слова.

Когда все собрались в библиотеке, Гор описал инспектору ситуацию; это было за минуту до того, как доктор Фелл огорошил всех своей речью, внезапной и оглушительной.

– К чему все это, инспектор, – начал Гор, пробуя снова запалить сигару, которая никак не раскуривалась. – Такие же точно вопросы вы задавали нам сегодня утром, но в нынешних обстоятельствах это, уверяю вас, бессмысленно. Вы спрашиваете, где мы были, когда с этой девушкой произошло… непонятное несчастье… и в руке у нее оказался дактилограф. Я честно вам ответил: да откуда я, черт возьми, знаю?! Был где-то в доме. Другие тоже ничего путного вам не скажут. Мы все были где-то здесь. Вы же велели вас ждать. Но можете быть уверены, мы не искали общества друг друга, и мы не имеем ни малейшего понятия, когда именно с девушкой случилась эта беда.

– Послушайте. Вы должны понимать, – резко сказал доктор Фелл, – что часть этих вопросов нам необходимо прояснить как можно скорее.

– Да, и я от всей души надеюсь, что вам это удастся, дружище, – ответил Гор, который, кажется, проникся к доктору искренней симпатией. – Но, инспектор, у вас уже есть наши показания и показания слуг. Мы проходим все это по второму или третьему кругу…

– Именно так, сэр, – бодро отозвался инспектор Эллиот. – И при необходимости пройдем хоть по десятому.

– Право же… – вклинился было Уилкин.

Гор не дал ему договорить и снова напустился на инспектора:

– Если вас так заботят перемещения этого дактилографа, может, стоит хотя бы немного поинтересоваться его содержимым?.. – Он бросил взгляд на потрепанную серенькую книжечку, лежавшую на столе между Эллиотом и доктором Феллом. – Почему бы во имя элементарного здравого смысла не разрешить наконец это дело и не выяснить, кто все-таки законный наследник: я или покойный?!

– О, это я вам и так скажу, – любезно улыбнулся доктор Фелл.

Внезапно стало очень тихо. Слышно было, только как Гор постукивает ногой по каменному полу. Кеннет Маррей отнял руку, которой прикрывал глаза. С его стареющего лица не сходило скептическое выражение, но глаза теперь смотрели внимательно и живо, даже благосклонно. Он задумчиво поглаживал подбородок, будто предвкушая увлекательную лекцию.

– Так-так, мы вас слушаем, доктор, – произнес он тем характерным тоном, каким умеют разговаривать только школьные учителя.

– К тому же этот дактилограф, – продолжал доктор Фелл, похлопывая рукой по серой книжечке, – в нашем деле ничуть не поможет. Это фальшивка. Нет-нет, я не хочу сказать, что подлинного экземпляра не существует! Я говорю лишь, что этот дактилограф – тот, что был украден, – ненастоящий. Вчера вечером мистер Гор, кажется, упоминал, что у вас было несколько таких книжечек… – Он широко улыбнулся и посмотрел на Маррея. – Друг мой, я с радостью убеждаюсь, что в вас по-прежнему жив авантюрно-романтический дух! Предполагая, что на дактилограф могут покуситься, вы явились сюда вчера вечером сразу с двумя…

– Это правда? – спросил Гор.

Маррей, похоже, был одновременно польщен и раздосадован; он только коротко кивнул, как будто не хотел, чтобы его отвлекали от интересного рассказа.

– …и всем этим господам вы предъявили как раз фальшивку. Поэтому-то вам и потребовалось так много времени, чтобы приступить к работе. Верно? Когда вы всех выпроводили из библиотеки, перед вами встала задача поменять дактилографы местами: достать из кармана настоящий (полуразвалившуюся неказистую книжечку), а поддельный, наоборот, спрятать. Но вы знали, что некоторые будут внимательно наблюдать за вами из сада. А учитывая, что стена почти сплошь заполнена окнами, вы резонно опасались, что кто-нибудь заметит ваши манипуляции и поднимет шум, решив, что вы затеяли какой-то обман. Поэтому вы позаботились, чтобы никто вас в этот момент не видел…

– Да, в конечном счете мне пришлось, – важно подтвердил Маррей, – зайти вот в этот шкаф… – Кивком головы он показал на встроенный шкаф для книг в простенке между окнами. – Странно, конечно, в моем-то возрасте чувствовать себя, будто жульничаешь на экзамене!

Инспектор Эллиот ничего не сказал. Он несколько раз перевел острый взгляд с Маррея на доктора Фелла и обратно, а потом принялся что-то писать в блокноте.

– Гм… Так вот. Все это отняло у вас некоторое время, – продолжал доктор Фелл. – И когда за несколько минут до убийства присутствующий здесь мистер Пейдж проходил мимо окон, ему показалось, что вы еще только открываете дактилограф. Едва ли у вас было время приступить к работе…

– Минуты три-четыре, – поправил его Маррей.

– Хорошо. Скажем так: вы едва успели приступить к работе, как поднялась суматоха из-за этого жестокого убийства… – Лицо доктора Фелла страдальчески искривилось. – Но, милый мой Маррей, вы же далеко не наивный простачок. Тревога могла оказаться отвлекающим маневром, и вы, конечно, были настороже. Вы ни за что не оставили бы дактилограф без присмотра. Вы бы не допустили, чтобы он вот так призывно красовался у всех на виду. Когда я об этом услышал, то, разумеется, не поверил. Ну уж нет!.. Подлинный экземпляр вы сунули обратно в карман, а на стол в качестве приманки положили фальшивку. Верно?

– Черт бы вас побрал… – беззлобно выругался Маррей.

– Когда фальшивку украли, вы решили немного выждать, а затем поразить всех своими детективными способностями. Могу предположить, что вы всю ночь просидели с подлинным дактилографом, составляя отчет об отпечатках, а заодно и официальное заявление о том, что законный наследник – это…

– И кто же законный наследник? – спокойно спросил Гор.

– Вы, конечно, – буркнул доктор Фелл. Он перевел взгляд на Маррея и добавил: – Черт, да будет вам. Чего уж запираться! Он же ваш ученик. Вы не могли его не узнать. Я, например, сразу – стоило ему только открыть рот – понял, что он и есть настоящий Джон Фарнли…

Претендент, незадолго до этого поднявшийся на ноги, неуклюже плюхнулся обратно в кресло. Лицо его сияло, как начищенный таз; глаза горели, и даже проплешина на макушке словно лоснилась от восторга.

– Спасибо, доктор Фелл, – сказал он, прижимая руку к сердцу. – Но, должен заметить, вы не задали мне ни единого вопроса.

– Друзья мои, – обратился ко всем доктор Фелл. – Вы имели возможность слушать этого джентльмена вчера весь вечер. Посмотрите на него. Послушайте, как он говорит. Неужели он вам никого не напоминает? Я не внешность имею в виду, а то, как этот человек выражает свои мысли, какая у него речь, как он себя ведет. Подумайте, кого он вам напоминает! Ну?

Прищурившись, он обвел взглядом всех присутствующих, и вдруг Пейдж понял. Смутное чувство узнавания, которое бередило его мозг, наконец сделалось совершенно ясным.

– Он напоминает Маррея, – раздался в тишине голос Пейджа.

– В яблочко! Конечно, с поправкой на все прошедшие годы и индивидуальные особенности. Образ чуть подернулся дымкой, но сходство проглядывает безошибочно. Иначе и быть не может, ведь Маррей единственный, кто занимался воспитанием этого юноши в годы становления; единственный, кто имел на него влияние. Достаточно взглянуть на его манеру себя держать. Достаточно прислушаться к фразам, которые выходят у него гладкими и округлыми, как камешки. Все это сугубо внешние черты, не спорю. По характеру они схожи не больше, чем я похож на Эллиота или Хэдли. И все-таки общение с Марреем оставило неизгладимый отпечаток. По сути, единственным важным вопросом, который задал вчера Маррей, был вопрос о книгах: что нравилось читать маленькому Джону Фарнли, а что нет. Посмотрите на него! – Он показал на Гора. – Вы же сами видели, как загорелись его глаза, едва он заговорил о любимых книгах! «Граф Монте-Кристо», «Монастырь и любовь»… Да-да, мне рассказали. А как он говорил о книгах, которые ненавидел!.. Иначе и быть не может, когда перед тобой человек, которому ты много лет назад открыл душу. Обманщик бы так не посмел! Факты в данном случае пустяк. Их несложно заучить. Важен внутренний мир. Маррей, ну право же, бросьте ломать комедию! Будет уже изображать из себя невозмутимого сыщика! Все это очень мило, но, пожалуй, хватит.

По лбу Маррея пошли красные пятна. Он смотрел хмуро и как будто слегка пристыженно. Мысли его где-то блуждали, но ум был, как всегда, цепок.

– Нет, – возразил он. – Факты не пустяк.

– Говорю же вам, – закипятился доктор Фелл, – факты всего лишь… – Он осекся. – Гм… ладно. Возможно, не совсем пустяк. Но я же не ошибся?

– Он не вспомнил «Красную книгу из Эппина». Написал, что такой книги не существует.

– Но ведь она была знакома ему только в виде рукописи. А впрочем, я не собираюсь выступать в роли его защитника. Моя задача лишь установить истину. Повторю свой вопрос: я не ошибся?

– Да идите вы к черту, Фелл, портите парню все удовольствие, – отозвался Маррей уже другим голосом. Он посмотрел на Гора. – Да, это и есть настоящий Джонни Фарнли. Здравствуй, Джонни. Рад встрече.

– И я рад, – произнес Гор, и впервые за все время лицо его просветлело.

Все замолчали, но в воздухе ощущалась какая-то вибрация: размытая картинка обретала четкость, сместившиеся понятия вставали на свои места. Гор и Маррей рассеянно, с веселым смущением смотрели в пол. Тишину прервал густой голос Уилкина, прозвучавший строго и требовательно.

– Вы готовы все это доказать, сэр? – коротко спросил он.

– Не зря же я взял отпуск, – съязвил Маррей. Он нащупал туго набитый внутренний карман и снова принял серьезный вид. – Итак, пожалуйста. Вот подлинный дактилограф с отпечатком и подписью юного Джона Ньюнэма Фарнли – тут же и дата. На случай, если у кого-нибудь возникнут сомнения, что я действительно привез с собой оригинал, сообщаю, что у себя в Гамильтоне я его сфотографировал, а снимки передал на хранение тамошнему комиссару полиции. Далее, мы имеем два письма, которые Джон Фарнли написал мне в девятьсот одиннадцатом году. Их можно использовать для сличения подписи. Ну и наконец, свежий отпечаток, снятый вчера вечером, и мой анализ совпадающих элементов кожного узора…

– Прекрасно. Просто замечательно, – сказал Уилкин.

Тут Пейдж посмотрел на Барроуза и поразился его страшной бледности. Он и не думал, что теперь, когда напряжение последних суток стало спадать, у некоторых не выдержат нервы. Это стало ему ясно, когда он огляделся по сторонам и увидел в комнате… Молли Фарнли.

Она вошла незамеченной и, должно быть, все слышала; за спиной у нее стояла Мэдлин. Мужчины повскакивали с мест, неловко заскрипев креслами.

– Все говорят, вы честный человек, – обратилась к Маррею леди Фарнли. – Скажите мне: это правда?

– Мадам, мне очень жаль, – с поклоном ответил Маррей.

– Он был обманщиком?

– Обманщиком, не способным обмануть никого, кто хорошо знал Джона Фарнли.

– А теперь, – вкрадчиво сказал Уилкин, – нам с мистером Барроузом, пожалуй, не помешало бы побеседовать… разумеется, без ущерба для любых законных прав на…

– Минуточку! – таким же подчеркнуто учтивым тоном прервал его Барроуз. – Ситуация крайне необычная; к тому же я еще не ознакомился с доказательствами. Мне позволят изучить эти документы? Благодарю. И вот еще что. Леди Фарнли, мне хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз.

В глазах Молли застыло напряженное, озадаченное выражение.

– Да, так будет лучше всего, – согласилась она. – Мэдлин кое-что мне рассказала.

Мэдлин слегка обняла ее за плечи, желая приободрить, но Молли ожесточенно сбросила ее руку. Все ее существо пылало гневом и словно распространяло вокруг себя мрачные флюиды, контрастируя с тихой красотой Мэдлин. В следующую минуту Молли скрылась за дверью. За ней, скрипнув ботинками, последовал Барроуз.

– Боже, боже, – вздохнул Патрик Гор, – и как же теперь обстоит наше дело?

– Если вы согласитесь спокойно меня выслушать, сэр, – сухо проговорил Эллиот, – я вам скажу.

Было в его тоне что-то такое, отчего Гор и Уилкин как по команде повернули к нему головы.

– Во-первых, у нас имеется самозванец, который каким-то неведомым образом был убит у пруда. Кто это сделал и зачем, нам неизвестно. Во-вторых, имеется человек, который сначала украл поддельный дактилограф, – инспектор приподнял со стола серую книжечку, – а потом его вернул. Вероятно, понял, что это фальшивка. В-третьих, имеется служанка по имени Бетти, которая пропала сегодня в полдень, а в четыре часа дня ее, полуживую от страха, нашли в комнате над библиотекой. Кто или что ее испугало, мы не знаем. Как у нее в руке оказался дактилограф, нам тоже неизвестно. Кстати, а где сейчас доктор Кинг?

– Кажется, все еще с несчастной Бетти, – ответил Гор. – Но к чему вы ведете?

– Наконец, у нас имеются некоторые новые показания, – добавил Эллиот. Он немного помолчал и обратился к Гору: – Вы говорите, я заставляю вас по десятому разу повторять показания, которые вы дали вчера ночью. Так вот, насчет этих показаний, мистер Гор. В описании своих перемещений по саду были ли вы до конца честны? Не торопитесь с ответом, подумайте. Кое-кто опровергает вашу версию.

Пейдж давно гадал, когда же Эллиот решит задать этот вопрос.

– Опровергает? Кто опровергает? – резко спросил Гор, вынимая изо рта потухшую сигару.

– Не будем сейчас это обсуждать, если вы не против. Попрошу вас сказать: где вы находились в момент, когда услышали звук падения тела в воду?

Гор посмотрел на него с веселым изумлением:

– Ага, похоже, вы нашли нового свидетеля. Хорошо, я вам отвечу. Я наблюдал за этим вот достойным мужем. – Он показал на Маррея. – Следил за ним через окно. Сейчас мне вдруг пришло в голову, что скрывать этот факт больше не имеет смысла. И кто же меня видел?

– Сэр, вы понимаете, что если сказанное вами – правда, то это дает вам алиби?

– В том смысле, что снимает с меня подозрения? К сожалению, да.

– К сожалению? – недоуменно переспросил Эллиот.

– Неудачная шутка, инспектор. Простите.

– Могу я поинтересоваться, почему вы не сказали мне об этом сразу?

– Конечно. А заодно можете поинтересоваться, что́ именно я увидел через это окно.

– Что-то не улавливаю вашу мысль.

Профессиональной тактикой Эллиота было скрывать свой интеллект. Тень раздражения пробежала по лицу Гора.

– Выражаясь доступным языком, инспектор, с самой первой минуты, когда я оказался вчера вечером в этом доме, я опасался нечестной игры. Потом появился этот вот джентльмен. – Он посмотрел на Маррея, как будто не зная, как его назвать. – Он меня узнал. И я понял, что он меня узнал. Однако он упорно молчал, что только усугубило мои подозрения.

– И что же?

– А было так. Я обошел дом с этой стороны… как вы вычислили, вероятно, где-то за минуту до убийства… – Он внезапно прервался. – Кстати, вам удалось установить, что это было именно убийство?

– Еще минуту, пожалуйста. Продолжайте.

– Я заглянул в окно библиотеки и увидел Маррея. Он сидел спиной ко мне, как манекен, и не двигался. Сразу после этого я услышал все эти звуки, о которых тут уже было много говорено. Сперва сдавленный хрип, как при удушье, потом звуки барахтанья. Я отошел от окна и сдвинулся чуть влево, чтобы посмотреть, что там делается в саду. Но смотрел издалека и ближе не подходил. Тут из дома выскочил Барроуз и побежал в сторону пруда. Тогда я отступил назад к окнам библиотеки. Как раз в этот момент в доме, кажется, поднялась суета. Я опять заглянул в окно, и что же я увидел? А увидел я сего доблестного джентльмена, – он снова коротким кивком показал на Маррея, – который проделывал старательные манипуляции с двумя дактилографами. Я заметил, что одну книжечку он с виноватым видом прячет в карман, а другую поспешно выкладывает на стол.

Маррей слушал рассказ с чрезвычайным интересом.

– И что же? Что? Что? – заухал он, как сова. – Ты решил, что я не на твоей стороне?

Он как будто был польщен.

– Естественно. Не на моей стороне! Вы, как обычно, преуменьшаете масштаб проблемы, – ответил Гор. Лицо его посуровело. – Поэтому я и не стал говорить, где был. Подумал, что лучше приберечь эти сведения про запас – на случай, если вскроются какие-то козни.

– Вы хотели бы что-нибудь добавить к сказанному?

– Пожалуй, нет, инспектор. Все остальное в моих показаниях было правдой. И все-таки: кто же меня видел?

– Ноулз. Он смотрел из окна «зеленой комнаты», – ответил Эллиот. Гор присвистнул сквозь зубы. Инспектор перевел взгляд сначала на Маррея, потом на Уилкина. – Кто-нибудь из вас видел раньше этот предмет?

С этими словами он вынул из кармана обрывок газеты с аккуратно завернутым в него складным ножом. Развернув газету, он показал им нож со следами крови.

Гор и Уилкин бессмысленно уставились на оружие. Маррей, напротив, заметно оживился. Его глаза заблестели любопытством; он втянул щеки и подвинулся вместе с креслом поближе.

– Где вы его нашли? – быстро спросил он.

– Недалеко от места преступления. Вы узнаёте этот нож?

– Гм… А вы обследовали его на предмет отпечатков? Нет? Ах, жаль, – сказал Маррей, все более и более оживляясь. – Позвольте взять его в руки? Обещаю, что буду предельно осторожен. Поправьте меня, если я не прав, но разве у тебя, юный Джонни, – он посмотрел на Гора, – не было в детстве точно такого ножа? Помнится, я сам тебе его и подарил. Ты же много лет с ним не расставался?

– Да, верно. Вообще-то, складной нож у меня всегда при себе, – подтвердил Гор. Порывшись в кармане, он извлек очень похожий нож, но чуть меньшего размера и не такой тяжелый. – Но…

– Я вынужден… – взметнулся Уилкин и ударил рукой по столу, – я вынужден требовать, чтобы мне позволили пользоваться теми правами, которыми вы, сэр, сочли целесообразным меня наделить. Подобные вопросы абсурдны и неуместны; и, как ваш адвокат, я настаиваю, чтобы вы их игнорировали. Таких ножей миллион. У меня самого такой был.

– Но что плохого в этом вопросе? – в замешательстве посмотрел на него Гор. – У меня и правда был такой нож. Вместе с одеждой и прочими вещами я взял его с собой на «Титаник». Но нелепо было бы предполагать, что это и есть…

Маррей вдруг выхватил из кармана носовой платок, быстро поднес его к губам (Пейдж никогда не мог без отвращения смотреть, как слюнявят носовой платок) и протер небольшую часть лезвия примерно посередине. Проступили грубовато выгравированные буквы, которые складывались в одно слово: «Мэдлин».

– И все-таки он твой, Джонни, – спокойно сказал Маррей. – Ты вырезал это имя в тот раз, когда мы с тобой ездили в Илфорд и я устроил тебе экскурсию по каменотесным мастерским.

– Мэдлин, – повторил Гор.

Он отошел к окну и, открыв одну створку, бросил сигару в промокшую листву. Пейдж на секунду увидел, как отразилось в темном стекле его лицо – странная застывшая маска, ничуть не похожая на обычное насмешливое выражение, с каким этот человек любил подчеркивать своеобразие своих взглядов. Затем он вернулся к остальным.

– Так и что с этим ножом? Хотите сказать, все эти годы несчастный подлец его хранил, мучился угрызениями совести и наконец взял этот ножик и перерезал себе глотку? Вы же вроде установили, что это убийство, а не самоубийство, но почему-то…

Он тихонько похлопал ладонью по колену.

– Знаете, господа, что я вам скажу, – проговорил Эллиот. – Мы имеем дело с преступлением, которое представляется совершенно невозможным.

Он посвятил их в детали, которые сообщил Ноулз. Гор и Маррей слушали с интересом, тогда как на лице Уилкина читались явное недоумение и даже брезгливость. Затем Эллиот принялся рассказывать о том, как и где был найден нож. В группе возникло беспокойное движение.

– Поблизости никого не было, и все-таки это убийство… – задумчиво произнес Гор. Он посмотрел на Маррея. – Любезнейший учитель, а ведь подобные загадки всегда были вам по вкусу. Я, право, вас не узнаю́! Мы, конечно, давно потеряли связь, и мне трудно судить; но в былые времена вы бы буквально плясали вокруг инспектора с разными сумасбродными идеями, неудержимый, как тот воин-забияка, «готовый славу бренную искать»[6].

– Я теперь не такой дурак, Джонни.

– И все-таки хотелось бы познакомиться с вашими идеями насчет этого дела. Вы единственный, кто до сих пор отмалчивался.

– Поддерживаю предложение, – подал голос доктор Фелл.

Маррей уселся поудобнее и с глубокомысленным видом изрек:

– Решение задач на чистую логику можно сравнить с громоздкими арифметическими вычислениями, когда к концу выкладок вдруг понимаешь, что пропустил одно действие: забыл на что-то умножить или перенести в другой разряд. Пусть даже все остальные действия выполнены правильно, но достаточно всего одной погрешности – и разница в итоговой сумме может оказаться катастрофической. А посему я предпочту сейчас не упражняться в чистой логике. Я могу лишь высказать гипотезу. Инспектор, ведь на дознании причиной смерти наверняка назовут самоубийство?

– Трудно сказать, сэр. Не обязательно, – отозвался Эллиот. – Слишком много противоречивых обстоятельств. Кто-то украл, а потом вернул дактилограф; кто-то напугал до полусмерти девушку…

– И тем не менее вы не хуже моего знаете, – сказал Маррей, широко раскрыв глаза, – какой вердикт вынесут присяжные на дознании. То, что он покончил с собой и отшвырнул нож, крайне маловероятно, но возможно; а вот возможность убийства, кажется, совершенно исключена. И все-таки я считаю, что это убийство.

– Ага, – оживился доктор Фелл. – Так-так-так. И в чем же состоит ваша гипотеза?

– Исходя из того, что это убийство, – ответил Маррей, – я могу предположить, что преступник воспользовался каким-то иным оружием, а вовсе не тем ножом, что вы нашли. Гипотеза моя состоит в том, что отметины на горле напоминают скорее следы от клыков или когтей.

Глава одиннадцатая

– Когтей? – переспросил Эллиот.

– Данный термин я употребил образно, – произнес Маррей с таким менторским апломбом, что Пейджу захотелось дать ему хорошего тычка. – Это не обязательно должны быть когти в буквальном смысле. Позвольте, я поставлю вопрос ребром?

– Пожалуйста, – улыбнулся Эллиот. – Я не против. Возможно, вы будете удивлены тем, какую массу других вопросов это породит.

– Скажем так, – начал Маррей, внезапно сменив резонерский тон на человеческий. – Если предположить, что это убийство и что его совершили этим вот ножом, в таком случае мне не дает покоя одна мысль. Почему убийца, сделав свое дело, не выбросил нож в воду?

Инспектор все еще смотрел на него вопросительно.

– Сами посудите. Обстоятельства были самые благоприятные. Практически идеальный… э-э-э… – Он замолчал, подыскивая нужное слово.

– Расклад? – подсказал Гор.

– Довольно мерзкое словечко, Джонни, но сгодится. Так вот. Расклад прекрасно подходил для того, чтобы представить это как самоубийство. Допустим, преступник перерезал бы жертве глотку и затем бросил нож в пруд. В таком случае никто бы и не усомнился, что это самоубийство! Все в один голос сказали бы: ну конечно, этот человек был самозванцем, ему грозило разоблачение, вот он и нашел… выход. Согласитесь: даже при нынешнем положении дел нам трудно поверить, что это не самоубийство. А если бы нож был найден в пруду, то и говорить было бы не о чем! Проблему с отпечатками это тоже автоматически бы решило: вода смыла бы все отпечатки, которые якобы оставил на ноже самоубийца. Только не пытайтесь, господа, убедить меня, будто преступник не хотел представить это как самоубийство. Нет убийцы, который бы об этом не мечтал! Если у него есть такая возможность, он обязательно постарается инсценировать самоубийство. Почему же в таком случае нож не выбросили в пруд? Такая улика ни на кого бы не указывала – только на самого покойного; она лишний раз подтверждала бы, что это самоубийство, и снимала бы с убийцы любые подозрения. Однако наш убийца зачем-то уносит нож с места преступления и затем (если я правильно понял ваши объяснения) втыкает его в заросли в десяти футах от пруда.

– Что доказывает?.. – сказал Эллиот.

– Нет. Нет. Ничего не доказывает, – возразил Маррей и поднял палец. – Но о многом говорит. Теперь вот какой вопрос. Вы верите тому, что рассказывает старик Ноулз?

– Сэр, к чему разводить эту философию?

– О нет, это вопрос принципиальный! – довольно резко сказал Маррей; Пейдж едва удержался от того, чтобы не вставить поощрительную ремарку. – Иначе мы никуда не продвинемся.

– Мы никуда не продвинемся, мистер Маррей, если я скажу, что верю в то, чего не может быть.

– В таком случае вы верите в самоубийство?

– Этого я не говорил.

– Каково же тогда ваше мнение?

Эллиот слабо усмехнулся:

– Сэр, вы не знаете удержу. Если так и дальше пойдет, вы, пожалуй, убедите меня, что я и правда обязан перед вами отчитываться… Показания Ноулза подтверждаются некоторыми… гм… дополнительными данными. Хорошо, будь по-вашему. Допустим, в порядке обсуждения, что, по моему мнению, он говорит правду. Что из этого следует?

– А вот что: Ноулз ничего не видел по той простой причине, что и видеть было нечего! Все на это указывает! Человек стоял один в центре песчаной площадки, которая отлично просматривалась. Никого не было поблизости. А значит, убийца никак не мог воспользоваться этим ножом, столь красноречиво выщербленным и запачканным кровью. Его воткнули в кусты постфактум, с целью создать впечатление, что это и есть орудие убийства. Улавливаете мысль? Не мог же нож прилететь из ниоткуда, сам собой наброситься на человека, вспороть ему горло и отпрыгнуть в кусты. Отсюда понятно, что нож не использовали вообще. Мои рассуждения ясны?

– Не вполне, – возразил инспектор. – Вы утверждаете, было какое-то другое оружие? Но тогда это другое оружие точно так же должно было прилететь из ниоткуда, напасть на человека и исчезнуть! Нет, сэр. В это я поверить не могу. Просто исключено. Это еще более невероятно, чем версия с ножом.

– Апеллирую к доктору Феллу, – проговорил Маррей, явно уязвленный. – Что скажете, доктор?

Доктор Фелл фыркнул. Шумное, с присвистом дыхание напоминало отдаленные раскаты грома и, кажется, предвещало бурю; но голос его прозвучал неожиданно спокойно:

– Я по-прежнему голосую за нож. И потом, в саду ведь действительно что-то двигалось; какой-то… гм… мистический фантом, если позволите. Послушайте, инспектор. Очень хорошо, что вы собрали показания. Но можно я копну чуть глубже? Вы не возражаете? Мне бы очень хотелось задать несколько вопросов самому интересному человеку в этой комнате.

– Самому интересному? – переспросил Гор и с готовностью выпрямился.

– Гм… да. Я, разумеется, имею в виду… – проговорил доктор Фелл и, приподняв палку, показал, – мистера Уилкина.

Суперинтендант Хэдли терпеть не мог эту его манеру. У доктора Фелла была какая-то нездоровая мания демонстративно выворачивать наизнанку здравый смысл и доказывать, что белое – это черное, ну или по крайней мере серое. Пейджу, конечно, и в голову бы не пришло назвать этого расплывшегося господина с презрительно вытянутым одутловатым лицом самым интересным из присутствующих джентльменов. Да и сам Гарольд Уилкин явно не считал себя таковым. Впрочем – и это признавал даже Хэдли, – старый плут, как ни прискорбно, часто оказывался прав.

– Вы обращались ко мне, сэр? – осведомился Уилкин.

– Я давеча говорил инспектору, – ответил доктор Фелл, – что ваша фамилия кажется мне чрезвычайно знакомой. Теперь я наконец вспомнил. Вы, видимо, увлекаетесь оккультными науками? Или просто коллекционируете необычных клиентов? Могу предположить, что и нашего друга, – он кивнул в сторону Гора, – вы заполучили в свою коллекцию примерно тем же способом, как в свое время того египтянина.

– Египтянина? – удивился Эллиот. – Какого еще египтянина?

– Поразмыслите, и вы наверняка вспомните тот процесс. «Ледвидж против Ахримана». Дело о клевете. Вел его судья Ранкин. А присутствующий здесь мистер Уилкин представлял защиту.

– Да-да, верно. Какой-то духовидец или что-то в этом роде?

– Именно, – удовлетворенно хмыкнул доктор Фелл. – Этакий коротышка, почти карлик. Строго говоря, духов он не видел, но утверждал, что людей видит насквозь. Имел большой успех в Лондоне. Дамы стекались к нему толпами. В принципе, его можно было бы привлечь к ответственности по старинному Закону о колдовстве, который до сих пор в силе…

– В высшей степени позорный закон, сэр, – возразил Уилкин, с силой ударив по столу.

– …но это был всего лишь иск о клевете, и благодаря умелой защите мистера Уилкина и помощи консультанта Гордона-Бейтса тот господин счастливо избежал наказания. Затем было еще дело мадам Дюкен, медиума. Она предстала перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве, так как один из клиентов умер от страха, находясь в ее доме. (Затейливый, согласитесь, юридический казус!) Мистер Уилкин вновь представлял сторону защиты. До сих пор помню пренеприятные подробности того разбирательства. Ах да! Было еще одно дело! Ответчицей выступала хорошенькая такая особа, блондинка. Коллегия присяжных постановила не передавать дело в суд, поскольку мистер Уилкин…

Патрик Гор смотрел на своего адвоката с живейшим интересом.

– Это правда? – спросил он. – Господа, уверяю вас, я ничего этого не знал.

– Так как же? Это правда? – подхватил доктор Фелл. – Это были вы?

На лице Уилкина читалось ледяное недоумение.

– Конечно правда, – ответил он. – Но что с того? Какое это имеет отношение к нынешнему делу?

Пейдж и сам не мог бы толком объяснить, что здесь не так. Гарольд Уилкин взглянул на свои розовые ногти, затем поднял голову и заморгал острыми маленькими глазками. Внешне он был сама чистоплотность и благопристойность, но разве это к чему-то обязывает? Белоснежная вставка жилета, идеально загнутые уголки такого же белого стоячего воротничка, вся его лощеная аккуратность существовали в некотором роде обособленно от его взглядов и предпочтений.

– Видите ли, мистер Уилкин, – прогрохотал доктор Фелл, – я ведь не из праздного любопытства спрашиваю. Вы единственный видели или слышали вчера в саду нечто странное. Инспектор, не могли бы вы зачитать ту часть показаний мистера Уилкина, которую я имею в виду?

Эллиот кивнул, не отрывая взгляда от Уилкина; потом раскрыл блокнот.

– «…Я услышал какие-то шорохи в кустах, и мне почудилось, что я увидел нечто странное. Оно смотрело на меня с той стороны стеклянной двери, ближе к уровню земли. Я испугался, что что-то стряслось, но решил, что это не мое дело».

– Именно, – буркнул доктор Фелл и прикрыл глаза.

Эллиот слегка растерялся, не зная, какую линию поведения избрать; и все-таки они оба – и доктор Фелл, и инспектор – были, по-видимому, довольны тем, что разговор принял такой оборот и что-то начинает проясняться. Рыжеватые волосы Эллиота чуть растрепались и сбились на лоб.

– Что ж, сэр, – сказал он. – Утром я не стал задавать вам уточняющих вопросов, потому что мне и самому почти ничего не было известно. Но теперь попрошу объяснить: как понимать ваши показания?

– Буквально.

– Вы были в столовой, в каких-то пятнадцати футах от пруда, однако ни разу не открыли дверь и не выглянули наружу? Даже после того, как услышали эти странные звуки?

– Да.

– «Я испугался, что что-то стряслось, но решил, что это не мое дело», – перечитал Эллиот. – В каком смысле «стряслось»? Вы решили, что произошло убийство?

– Да нет же, вовсе нет! – воскликнул Уилкин и даже слегка подскочил от удивления. – У меня и сейчас нет оснований предполагать убийство. Инспектор, да вы с ума сошли! У вас на руках ясные и убедительные доказательства самоубийства, а вы гоняетесь за какими-то химерами…

– То есть вчера вечером вы решили, что произошло самоубийство?

– Тоже нет. У меня и в мыслях такого не было.

– Что же тогда вы имели в виду? – допытывался Эллиот.

Уилкин слегка приподнял ладони, до сих пор неподвижно лежавшие на столе, что, видимо, следовало трактовать как пожатие плечами. Физиономия его, дебелая и бесцветная, как непропеченная булка, по-прежнему ничего не выражала.

– Хорошо, мистер Уилкин, попробую сформулировать иначе. Вы верите в сверхъестественное?

– Да, – коротко ответил Уилкин.

– Вы верите, что кто-то пытается вызвать здесь сверхъестественные явления?

Уилкин уставился на инспектора:

– И вы, сотрудник Скотленд-Ярда, такое говорите?!

– О, я бы не стал преувеличивать, – сказал Эллиот. На лице его обозначились те особенные суровые черты, какие испокон веков были присущи отважным горцам его родной Шотландии. – Я сказал «пытается». Сделать это можно разными способами. Не обязательно мистическими. Но, сэр, поверьте, в этих местах и правда творятся очень нехорошие дела, более странные, чем вы даже можете себе представить; все пропитано какой-то чертовщиной, которая наросла тут, как жуткая плесень, за много поколений. Я приехал сюда расследовать убийство мисс Дейли; и знаете, все больше убеждаюсь, что за этим преступлением стоит нечто большее, чем заурядная кража кошелька. И тем не менее предположение о том, что здесь могут орудовать какие-то темные силы, выдвинул не я. Это сделали вы.

– Я?

– Да. «…Мне почудилось, что я увидел нечто странное. Оно смотрело на меня с той стороны стеклянной двери, ближе к уровню земли». Почему вы сказали «оно»? Это что – был не человек?

У адвоката на лбу выступила капля пота. Она поблескивала возле толстой жилы на виске, и это было единственное, что изменилось в выражении его лица, если только здесь уместно слово «выражение»; в самом лице ничто не дрогнуло.

– Я не понял, кто это был. Если бы я его узнал, то сказал бы «кто-то», а не «оно». Я всего лишь пытался быть максимально точным.

– Так, значит, это все-таки был человек? «Кто-то»?

Уилкин кивнул.

– Но если этот человек смотрел на вас в нижнее стекло, то он должен был сидеть на корточках или даже лежать на земле?

– Не совсем.

– Не совсем? Выражайтесь, пожалуйста, яснее, сэр!

– Оно двигалось слишком быстро и как бы рывками. Мне трудно объяснить.

– Не могли бы вы описать, что конкретно вы видели?

– Нет. Мне только показалось, что оно было мертвое.

Пейдж почувствовал, что его до костей пробрало холодом; он даже не успел заметить, когда и как это произошло. Беседа как-то неуловимо перетекла в совершенно неожиданную плоскость. Впрочем, по его ощущениям, подобные материи незримо присутствовали в этом деле с самого начала – и хватило легкого касания, чтобы они вышли наружу. Уилкин вдруг пошевелился. Он вынул из нагрудного кармана носовой платок, быстро вытер им ладони и так же быстро спрятал. Спустя мгновение он заговорил, постепенно обретая свою прежнюю манеру, чинную и обстоятельную.

– Одну минуту, инспектор, – опередил он Эллиота. – Я всего лишь пытался честно и предельно точно описать свои впечатления. Вы спросили, верю ли я в… такие вещи. Да, верю. И я не покривлю душой, если скажу, что даже за тысячу фунтов не стал бы выходить в этот сад в темное время суток. Вас как будто удивляет, что человек моей профессии придерживается подобных взглядов.

Эллиот задумался.

– Откровенно говоря, да. Несколько удивляет. Сам не понимаю почему. В конце концов, даже юрист вправе верить в сверхъестественное.

– Даже юрист, вот именно. И от этого он не становится менее толковым профессионалом, – сухо заметил Уилкин.

Оказывается, в комнате уже какое-то время находилась Мэдлин. Пейдж единственный ее заметил; остальные не отрывали глаз от Уилкина. Интересно, подумал он, слышала ли Мэдлин весь этот разговор. Она на цыпочках подошла ближе. Пейдж хотел было уступить ей свое кресло, но она села на подлокотник. Лица ее он почти не видел – лишь боковым зрением угадывал мягкую линию щеки и подбородка; но он видел, как вздымается под белой шелковой блузкой ее грудь.

В разговор вступил Маррей.

– Полагаю, мистер Уилкин, что ваши слова вполне… гм… правдивы, – начал он. Говорил он вежливо, но строго, как таможенник, проверяющий багаж. Брови его были плотно сдвинуты. – Дело, конечно, в высшей степени необычное. У этого сада дурная репутация. И далеко не первое столетие. Собственно, ландшафтные переделки в конце семнадцатого века были затеяны как раз в надежде изгнать всякую нечисть. Помнишь, Джонни, как ты увлекался демонологией и пробовал вызывать там разных духов?

– Да, – ответил Гор. Он собирался еще что-то сказать, но неожиданно умолк.

– И вот ты возвращаешься домой после стольких лет, – продолжал Маррей, – и тут такое начинается… По саду шастает ползучее безногое нечто, служанка напугана до потери сознания… Слушай, малыш Джонни, уж не принялся ли ты опять за старое? В детстве ты, помнится, любил для забавы пугать добрых людей.

Пейдж с удивлением увидел, как вдруг побледнело сумрачное лицо Гора. Похоже, Маррей был единственным человеком, способным задеть его за живое и лишить обычного самообладания.

– Нет, – ответил Гор. – Вы прекрасно знаете, где я был. Следил за вами через окно библиотеки. И вот еще что. Кем вы себя возомнили, черт подери, чтобы говорить со мной таким тоном?! Я давно уже не желторотый мальчишка! Вы гнули спину перед моим отцом, и, клянусь Богом, я добьюсь от вас подобающего уважения, а не то угощу вас палкой, как когда-то делали вы!

Вспышка была до того внезапной, что даже доктор Фелл не удержался от слабого возгласа. Маррей встал.

– Я смотрю, эти штучки уже вскружили вам голову, сэр! – проговорил он. – Что ж, как вам будет угодно. Я свой долг выполнил. Доказательства теперь у вас, и больше вы во мне не нуждаетесь. Инспектор, если я вам понадоблюсь, вы сможете найти меня в гостинице.

– И правда, Джон, – мягко вмешалась Мэдлин, – очень некрасиво с твоей стороны было так говорить. Простите, что перебила.

Маррей и Гор впервые посмотрели на нее внимательно. Гор улыбнулся.

– Ты – Мэдлин, – сказал он.

– Верно.

– Моя старая, жестокая любовь, – произнес Гор, и морщины вокруг его глаз стали заметнее. Он сделал движение, чтобы удержать Маррея. В его голосе зазвучало раскаяние: – Не стоит, учитель. Прошлого не вернешь, и теперь я понял, что мне этого на самом деле и не хочется. За эти двадцать пять лет я прошел большой путь, были какие-то искания, открытия, а вы как будто стояли на месте. Я часто рисовал в воображении, как возвращаюсь домой – вступаю, как пишут в романах, в чертоги предков. Представлял, с каким волнением снова увижу знакомые картины на стенах или заветные буквы, которые однажды вырезал ножом на скамейке. Но теперь, когда я здесь, все выглядит таким чужим! Старые холодные камни, как тупые истуканы, – и больше ничего. Я уже начинаю жалеть, что все это затеял. Но речь сейчас не о том. Здесь творится что-то странное. Инспектор Эллиот, вы, кажется, сказали, что приехали расследовать убийство мисс Дейли?

– Именно так, сэр.

Маррей сел на место с явно заинтересованным видом.

– Виктория Дейли… – продолжал Гор, обращаясь к инспектору. – А это, случайно, не та девчонка, что жила со своей теткой, Эрнестиной Дейли, в доме под названием «Розовая беседка» по ту сторону леса?

– Насчет тетки не знаю, – отозвался Эллиот, – но жила она действительно там, где вы сказали. Ее убили в прошлом году. Задушили. Это было тридцать первого июля, глубокой ночью.

– Тут уж у меня точно есть алиби… – мрачно сказал Гор. – В то время я счастливо жил в Америке. И все-таки, может быть, нас кто-нибудь наконец просветит? Какое отношение убийство Виктории Дейли имеет к этому делу?

Эллиот вопросительно посмотрел на доктора Фелла. Доктор сонно, но недвусмысленно кивнул. Его грузная, обмякшая фигура словно приросла к креслу, и только щелки глаз поблескивали внимательными огоньками. Эллиот взял портфель и достал какую-то книгу. Издание было в четвертую долю листа[7], в темном пергаментном переплете (сравнительно новом – примерно вековой давности); на задней обложке стояло не самое завлекательное название: «Удивительная история». Инспектор подвинул книгу доктору Феллу. Когда тот ее раскрыл, Пейдж увидел, что книга на самом деле куда более древняя: это был перевод французского трактата Себастьяна Михаэлиса, отпечатанный в Лондоне в 1613 году. Бумага от времени покоробилась, пожелтела; на титульном листе – весьма любопытный экслибрис.

– Гм… – промычал доктор Фелл. – Кому-нибудь из вас знакома эта книга?

– Да, – негромко сказал Гор.

– А экслибрис?

– Да. Впрочем, он не используется в нашей семье с восемнадцатого века.

Помогая себе пальцем, доктор Фелл прочел латинский девиз:

– «Sanguis eius super nos et super filios nostros». Томас Фарнли, тысяча шестьсот семьдесят пятый год. «Кровь Его на нас и на детях наших». Это книга из библиотеки Фарнли-Клоуз?

В глазах Гора появился оживленный блеск, но озадаченное выражение с лица не исчезло.

– Нет, разумеется! – проговорил он с заметной иронией. – Это одна из тех «опасных книг», которые мой отец, а до него мой дед держали под замком в чулане на чердаке. Я как-то стащил ключ и сделал несколько дубликатов, чтобы ходить наверх когда вздумается и вволю читать. Боже, сколько там проведено часов!.. А на случай, если меня застукают, я всегда мог отговориться, что пришел взять яблоко в кладовке, которая как раз по соседству с чуланом. – Он мотнул головой. – Помнишь, Мэдлин? Я разок тебя туда водил и показывал Золотую ведьму. Даже ключ тебе дал. Но тебе, боюсь, все это не слишком нравилось. Любопытно, доктор, откуда у вас эта книга? Как ей удалось вырваться из заточения?

Инспектор Эллиот потянулся к звонку и вызвал Ноулза.

– Вы не могли бы найти леди Фарнли, – сказал он перепуганному дворецкому, – и попросить ее прийти?

Доктор Фелл неспешно достал трубку и кисет. Потом набил трубку табаком, запалил ее и блаженно затянулся.

– Вы спрашиваете про книгу? – сказал он, театрально взмахнув рукой. – У нее до того безобидное название, что за все эти годы в нее мало кто вообще заглядывал. А между тем здесь содержится один из самых ошеломляющих исторических документов. Я говорю о показаниях монахини Мадлен де ля Палюд, которая в ходе расследования, проводившегося в Экс-ан-Провансе в тысяча шестьсот одиннадцатом году, призналась в сношениях с Сатаной. Книга была найдена на прикроватном столике мисс Дейли. Она читала ее незадолго до смерти.

Глава двенадцатая

В наступившей тишине отчетливо послышались шаги Молли Фарнли и Барроуза.

Маррей кашлянул, прочищая горло.

– Но что из этого следует? – спросил он. – Если я правильно понимаю, мисс Дейли была убита каким-то бродягой?

– По всей вероятности, да.

– Так к чему вы ведете?

Внезапно заговорила Молли:

– Я пришла сообщить, что намерена обжаловать этот смехотворный иск, ваш иск! – Она метнула на Гора неприязненный ледяной взгляд, вложив в него всю силу своей энергичной натуры. – Я буду бороться до конца. Нат Барроуз говорит, что это, вероятно, растянется на годы и все мы останемся без гроша, но я могу себе это позволить. Сейчас важнее всего выяснить, кто убил Джона. А пока, если не возражаете, я объявляю перемирие. Могу я поинтересоваться, о чем вы тут беседовали?

После ее слов все собравшиеся почувствовали некоторое облегчение. Все, за исключением одного.

– Вы считаете, у вас есть шансы, леди Фарнли? – спросил Уилкин, немедленно принимая боевую стойку. – Должен вас предупредить…

– Шансов у меня гораздо больше, чем вы думаете, – отрезала Молли и странным многозначительным взглядом посмотрела на Мэдлин. – Так о чем же вы беседовали?

– Мы как раз перешли к обсуждению весьма важного вопроса, мадам, – прогремел доктор Фелл примирительным тоном. В глазах его светилось острое любопытство. – И были бы чрезвычайно признательны вам за помощь. Скажите, здесь, в доме, на чердаке сохранился чулан с коллекцией книг о колдовстве и прочих подобных предметах?

– Да, конечно. Но почему вы спрашиваете?

– Взгляните на эту книгу, мадам. Вы можете определенно сказать, из этой ли она коллекции?

Молли подошла к столу. Мужчины дружно встали, но она нетерпеливым жестом показала, что церемонии излишни.

– По-моему, да. Да, я почти уверена. Такой экслибрис только на этих книгах, и ни на каких других; он вроде особой метки. Но как она к вам попала?

Доктор Фелл рассказал.

– Но это невозможно!

– Почему?

– Видите ли, муж развел вокруг этих книг какую-то несусветную таинственность. Я так и не поняла почему. Знаете, мы ведь были с ним женаты всего год с небольшим… – Ее спокойные глаза на миг затуманились воспоминаниями. Она села в кресло, которое предложил ей Барроуз. – Когда я еще только появилась здесь в качестве… невесты, он дал мне ключи от всех помещений в доме, за исключением одного, этого чулана. Ключи я, разумеется, сразу же передала миссис Эппс, нашей экономке. Но запретный плод, сами понимаете… Так что мне, конечно, было любопытно.

– Как в истории о женах Синей Бороды? – заметил Гор.

– Без намеков, пожалуйста, – резко сказал доктор Фелл.

Молли повернула лицо к Гору. Глаза ее на мгновение налились холодной яростью.

– Так или иначе, – продолжала она, – кое-что мне все-таки удалось выяснить. Муж одно время даже хотел сжечь эти книги. Но ведь они очень ценные. Накануне его приезда в усадьбе проводилась оценка имущества, и из Лондона даже приглашали эксперта – специально по книжной части. Так вот он заявил, что эта небольшая, в общем-то, коллекция стоит десятки тысяч фунтов. Чуть не плясал от восторга, болван. Сказал, что в коллекции много всяких редкостей и есть даже кое-что уникальное. Имелась в виду одна рукописная книга. С начала девятнадцатого века она считалась утерянной и вдруг, нате вам, обнаружилась у нас на чердаке! Называли ее «Красная книга из Эппина». Нечто вроде собрания заклинаний. Разные чудеса в решете и прочая колдовская абракадабра, до того опасно-магическая, что любой, кто ее читает, якобы должен надевать на голову железный обруч. Я сразу это вспомнила, когда вы вчера завели разговор про книгу, а этот человек, – она покосилась на Гора, – даже не знал, о чем речь!

– Как говорит доктор Фелл, пожалуйста, без намеков, – самым любезным тоном произнес Гор. Потом он обратился к Маррею: – Давайте уж по-честному, дорогой учитель. Сия священная книга мне, разумеется, знакома, но только не под таким названием! Я готов вам ее описать и даже смогу опознать среди остальных. Если, конечно, книга все еще наверху. Назову вам одно из ее свойств. Считалось, что всякого, кто ею владеет, она наделяет даром угадывать любой вопрос еще до того, как его зададут.

– Должно быть, это очень пригодилось вам, – елейно заметила Молли, – вчера вечером.

– В качестве доказательства того, что я ее читал, – безусловно. А еще считалось, что эта книга обладает магической способностью одушевлять неодушевленные предметы, из чего можно сделать вывод, что леди Фарнли, судя по всему, тоже ее читала…

Доктор Фелл громко застучал палкой, пытаясь отвлечь почти неминуемую грозу. Когда опасность миновала, он добродушно посмотрел на Молли.

– Гм… Так-так-так… – протянул он. – Мадам, как я понимаю, сами вы ни в какие волшебные свойства «Красной книги» и прочую магию не верите?

– Ох да… – коротко выругалась Молли, так что Мэдлин покраснела.

– Гм… н-да. Действительно. Но прошу вас, продолжайте.

– Словом, муж страшно переживал по поводу этих книг. И ему пришло в голову их сжечь. Но я сказала, что это полнейшая глупость: если уж непременно нужно от них избавиться, то почему бы просто не продать! Да и в любом случае какой от них вред? Муж говорил, в этих книгах всякие непотребства и гнусности… – Она на секунду замялась, но потом заговорила с прежней прямотой: – Не стану скрывать, мне было любопытно. Однажды, после того как он показал мне чулан, я решила некоторые из них полистать. Но ничего «такого» там и близко не было! В жизни ничего скучнее не читала. Какие уж там оргии! Сплошная тарабарщина, нуднейшие разглагольствования о каких-то линиях судьбы и прочий вздор. И еще этот смешной готический шрифт, когда «s» неотличима от «f». Выглядит так, будто у автора дефект речи. На меня такие писания тоску наводят. И когда муж настоял, чтобы книги хранились, как в старые времена, под замком, я об этом чулане и думать забыла. Уверена, с тех пор его ни разу не открывали.

– И все-таки. Эта вот книга, – похлопал по обложке доктор Фелл, – точно оттуда?

– Да-а. Я в этом уверена.

– Ключ от чулана всегда был у вашего мужа и он никому его не давал? Однако книга каким-то образом оказалась у мисс Дейли. Н-да!.. – Доктор Фелл выпустил одно за другим несколько колечек дыма, потом вынул изо рта трубку и внушительно крякнул. – Кажется, мы нащупали ниточку: смерть мисс Дейли как-то связана со смертью вашего мужа.

– Но как связана?

– Ну, скажем, мог ли он сам дать мисс Дейли эту книгу?

– Но ведь я уже вам объяснила, как он относился к этим книгам!

– Мой вопрос не в этом, мадам, – почти извиняющимся тоном возразил доктор Фелл. – А в том, мог ли он дать ей книгу. Не будем забывать, что в детстве ваш муж – если он действительно, как вы утверждаете, был настоящим Джоном Фарнли – был очень высокого мнения об этих сочинениях.

Молли достойно приняла удар.

– Вы ставите меня в безвыходное положение. Если я начну вас уверять, что он всеми фибрами души ненавидел такие вещи, вы скажете: люди так сильно не меняются, а значит, он был самозванцем. А если соглашусь, что он и правда мог дать Виктории эту книгу, тогда вы… даже не знаю, что вы тогда скажете.

– Мадам, нам нужно, только чтобы дали честный ответ, – сказал доктор Фелл. – Или, вернее, честно передали свое впечатление. Горе тому несчастному, кто вообразит, что можно сказать всю правду! Скажите, вы хорошо знали Викторию Дейли?

– Да, в общем хорошо. Чистая душа из тех, что живут для других.

– А не могла ли эта душа… – доктор Фелл неопределенно взмахнул трубкой, – не была ли она из тех, кто склонен увлекаться колдовством?

– Боже мой! – стиснув руки, проговорила Молли. – Да объясните уже наконец, к чему все эти разговоры о магии! Пусть даже в книге и есть что-то на эту тему… собственно, если она с чердака, то наверняка… ну так что с того? Одно то, что бедняжка ее читала, разве что-то доказывает?

– Уверяю вас, мадам, у нас есть и другие доказательства, – мягко сказал доктор Фелл. – Учитывая ваш природный ум, мне не надо вам объяснять, почему нас так интересует связь между мисс Дейли, запертым чуланом и этой книгой. Позвольте спросить: ваш муж хорошо ее знал?

– Гм… Трудно сказать. Мне кажется, не очень.

Доктор Фелл наморщил лоб:

– Однако он очень странно вел себя вчера вечером. Я говорю с чужих слов, и вы можете меня поправить. Но насколько понимаю, все было так. Появляется человек, претендующий на его имущество. Человек этот грозится завладеть поместьем, которое, по праву или нет, было главным смыслом его жизни. Мистер Гор и мистер Уилкин приступают к осаде. Они бомбардируют его убийственными аргументами и предъявляют неумолимое доказательство в виде отпечатков пальцев. Он с некоторым волнением ходит по комнате, и тем не менее в этот решающий, роковой момент его как будто больше беспокоит не его собственная судьба, а тот факт, что в деревню приехал детектив, расследующий смерть Виктории Дейли. Так?

Именно так. Пейдж прекрасно это помнил. И Молли была вынуждена признать, что так все и было.

– Что ж, ниточка как будто начинает раскручиваться. Попробуем еще немного за нее потянуть и посмотрим, куда она нас выведет. Меня сильно заинтриговал этот запертый чулан. Там хранится что-нибудь еще, помимо книг?

Молли задумалась.

– Только эта механическая кукла. Я как-то раз видела ее в детстве, и она мне тогда очень понравилась. А в прошлом году я спрашивала мужа, нельзя ли спустить ее с чердака и попробовать завести. Люблю, чтобы от вещей был какой-то прок. Но она так там и осталась.

– А-а, механическая кукла, – повторил доктор Фелл и, шумно дыша, выпрямился в кресле. В глазах его блеснуло любопытство. – Вы можете что-нибудь о ней рассказать?

Молли отрицательно покачала головой, и тогда слово взял Маррей.

– А вот это, доктор, – одобрительно заметил он, усаживаясь поудобнее, – действительно не помешало бы расследовать. Много лет назад я уже пытался раскопать эту историю, и юный Джонни тоже.

– Так-так?..

– Вот все, что мне удалось тогда выяснить, – с расстановкой начал Маррей. – Сэр Дадли не позволял мне даже приближаться к автомату, поэтому сведения приходилось собирать окольными путями. Сконструировал эту диковинку месье Резэн, органист из Труа (он же в свое время изготовил механический клавесин для Людовика Четырнадцатого). Кукла с большим успехом демонстрировалась при дворе Карла Второго в тысяча шестьсот семьдесят шестом или седьмом году. Это была женская фигура почти в натуральную величину, сидевшая на небольшой кушетке. Говорили, что прототипом послужила одна из королевских фавориток. Какая именно, вопрос спорный. Кукла умела двигаться и вызывала неизменное восхищение публики. Она играла несколько пьес на цитре – щипковом инструменте наподобие кифары. Она «показывала нос» и вообще развлекала зрителей разными жестами, в том числе откровенно непристойными.

Маррей мгновенно завладел всеобщим вниманием.

– Автомат приобрел сэр Томас Фарнли. Ему, собственно, и принадлежал экслибрис, который вы сейчас показывали. А потом кукла впала в немилость. Что ее сгубило, неясно: то ли излишне фривольные повадки, то ли что-то еще. Так или иначе, в начале восемнадцатого века что-то произошло. Источники хранят по этому поводу гробовое молчание. Почему кукла вдруг стала вызывать такой ужас? Объективных причин как будто не было. Впрочем, сэру Дадли, его отцу или деду подобное чудо техники вряд ли могло прийтись по вкусу. Старый Томас, по всей видимости, знал, как приводить автомат в действие, но этот секрет он унес с собой в могилу. Не так ли, юный Дж… прошу прощения, сэр Джон?

Эта нарочитая вежливость покоробила Гора, и он презрительно поморщился. Но сейчас его занимало другое.

– Да, потомкам этот секрет остался неизвестен, – подтвердил он. – И разгадать его уже не удастся. Я знаю, о чем говорю, господа. В юности я много ломал голову над механизмом Золотой ведьмы. Я и сейчас могу легко объяснить, почему ни одно из привычных, испытанных решений тут не годится. Вот если бы… – Его вдруг поразила какая-то мысль. – Бог ты мой, а почему бы нам не пойти наверх и не посмотреть на нее прямо сейчас?! Как я раньше об этом не подумал! Мне, правда, слегка неловко. Знаете, я поймал себя на мысли, что по старой привычке начинаю выдумывать предлоги и отговорки, чтобы пробраться туда тайком. Но почему бы не сделать это при свете дня?

Он решительно пристукнул кулаком по подлокотнику и учащенно заморгал, словно сам только что вышел на яркий свет.

– Одну минуту, сэр, – строго вмешался инспектор Эллиот. – Все это, конечно, очень интересно, и в другой раз можно обсудить подробнее, но едва ли это имеет какое-то отношение…

– Вы уверены? – спросил доктор Фелл.

– Сэр?

– Вы уверены? – с напором повторил доктор Фелл. – Кто-нибудь из присутствующих может нам рассказать, как она выглядит, эта кукла?

– Надо полагать, весьма обшарпанно. У нее уже и двадцать пять лет назад был далеко не свежий вид…

– Это верно, – согласилась Мэдлин и неуютно поежилась. – Не надо туда ходить. Прошу вас, не надо!

– Да почему не надо? – воскликнула Молли.

– Не знаю. Мне страшно.

Гор посмотрел на нее с сочувствием:

– Действительно, я смутно припоминаю, что кукла произвела на тебя тяжелое впечатление. Но, доктор, вы спрашивали, как она выглядит. Когда-то очень давно эта фигура наверняка была как живая. Сделана она, по правде говоря, невероятно реалистично. Каркас, разумеется, металлический, шарнирный. Но «тело» – из воска, и волосы настоящие. Глаза стеклянные. Одного, впрочем, недостает. Время явно не добавило ей красоты, так что вид у нее далеко не блестящий. Жутковатое, доложу вам, зрелище, особенно при достаточно развитом воображении. Платье у нее нарядное, парчовое (так, по крайней мере, было во времена моего детства). Руки – из крашеного железа. Поскольку она должна была играть на цитре и потешать публику разными жестами, пальцы сделаны длинными, подвижными в суставах и очень острыми на концах, почти как… Когда-то она даже могла улыбаться, но, когда я в последний раз ее видел, черты лица уже безобразно истлели.

– А ведь Бетти Харботл… – неожиданно сказал доктор Фелл, – Бетти Харботл, прямо как Ева, питает слабость к яблокам!

– Что, простите?

– Я говорю, эта несчастная служанка, Бетти Харботл, – повторил доктор Фелл, – большая любительница яблок! Это первое, о чем нам сообщили, когда мы стали опрашивать слуг. Подозреваю, наша добрая экономка, миссис Эппс, на что-то намекает. Деметра Элевсинская! Ну конечно! И вы… – доктор сосредоточенно прищурил глаза и обратил свое красное лицо к Гору, – вы же нам только что рассказывали, что, когда мальчиком пробирались на чердак, у вас всегда был наготове благовидный предлог. Мол, вы идете в кладовку за яблоками, а кладовка-то – как раз по соседству с вожделенным чуланом. Друзья мои, вас это не наводит ни на какие размышления? Где, как вы думаете, могла находиться Бетти Харботл в тот момент, когда ее так страшно напугали, и где мог быть спрятан дактилограф? А?

Уилкин встал и принялся ходить кругами; остальные сидели не шелохнувшись. Пейдж потом вспоминал эти лица в полумраке библиотеки и очень странное выражение, которое он мельком заметил на одном из них.

– Действительно, – пригладив усы, заметил Маррей, – весьма любопытно. Если мне не изменяет память, лестница на чердак находится в конце коридора, примыкающего к «зеленой комнате». Так, по вашему мнению, девушку, когда она упала в обморок, отнесли вниз и положили в «зеленой комнате»?

Доктор Фелл помотал головой.

– По моему мнению, мы должны или постараться что-то выжать из наших скудных сведений, или отправляться по домам! Все ниточки ведут в эту странную каморку. Она – сердце лабиринта и первоисточник всех бед. Примерно как то блюдце с мистическим флюидом в рассказе «Лицом к лицу с призраками». Более чем подходящее название для нашей теперешней ситуации… А стало быть, нам непременно следует наведаться на чердак.

– Полагаю, это разумно, – неторопливо проговорил инспектор Эллиот. – Мы могли бы пойти туда прямо сейчас. Леди Фарнли, вы не возражаете?

– Нет, ну что вы! Вот только не знаю, где ключ… А впрочем, чего уж там! Смело ломайте замок. Муж недавно повесил новый замок, но, если так вам будет удобнее, можете его просто… прост-то сорвать… – Молли запнулась. Потом провела рукой по лбу и сразу же овладела собой. – Давайте я покажу дорогу.

– Благодарю вас, – деловито отозвался Эллиот. – Могу я спросить, дамы и господа, кто из вас раньше бывал в том помещении на чердаке? Только мисс Дейн и мистер Гор? Тогда присоединитесь, пожалуйста, к нам с доктором Феллом. И вы, мистер Пейдж. Остальных я попрошу остаться здесь.

Эллиот и доктор, негромко переговариваясь, двинулись вперед. Молли, явно не желая идти рядом с Гором, обогнала их и пошла первой. Из деликатности она всем своим видом показывала, что их разговор ее не касается. Замыкали шествие Пейдж с Мэдлин.

– Может, тебе лучше не ходить?.. – встревожился он за Мэдлин.

Она сжала его локоть:

– Нет, пожалуйста! Мне самой хочется. Правда-правда. Надеюсь, так мне удастся понять, что происходит. Ох, боюсь, я ужасно расстроила Молли тем, что ей рассказала. Но я должна была все сказать, у меня не было другого выхода… Брайан, ты же не считаешь меня сплетницей?

Пейдж был в замешательстве. Застенчивая полуулыбка на ее устах светилась лукавством, но продолговатые глаза смотрели настойчиво и серьезно.

– Боже милостивый, нет, конечно! Откуда такие мысли?

– А, глупости. Знаешь, она никогда по-настоящему его не любила. Все это она сейчас делает только из чувства долга. Со стороны могло показаться иначе, но, уверяю тебя, они ни капельки друг другу не подходили! Он идеалист, она прагматик. Постой, не перебивай. Я знаю, что он был не тем, за кого себя выдавал. Но ты не знаешь всех обстоятельств, иначе ты бы понял…

– Уж лучше быть прагматичной, чем… – возразил Пейдж.

– Брайан!

– А что?! Ничего себе идеалист! Если он и правда сделал то, о чем тут говорят, и то, что ты и сама только что признала, значит наш покойный друг был первостатейной свиньей! И ты сама это знаешь! Слушай, а ты, часом, не была в него влюблена?

– Брайан! Ты не имеешь права так говорить!

– Согласен. И все-таки – была?

– Нет, – тихо сказала Мэдлин и потупилась. – Был бы ты чуть более наблюдательным и лучше разбирался в людях, у тебя и нужды не было бы спрашивать… – Она неловко замолчала; ей явно хотелось переменить тему. – А что обо всем этом думают доктор Фелл и инспектор?

Пейдж собрался было открыть рот и что-то ответить, но вдруг понял, что понятия не имеет.

Он и правда не имел понятия.

Они поднялись по широкой пологой дубовой лестнице на второй этаж и, миновав галерею, свернули в коридор. С левой стороны коридора была «зеленая комната»: в открытую дверь виднелась тяжелая кабинетная мебель прошлого века и стены с неаппетитными цветастыми обоями. На противоположной стороне располагались двери двух спален. Прямо по коридору, в дальнем его конце, было окно, выходящее в сад. Лестница на чердак, как смутно помнил Пейдж, помещалась в утолщении стены в конце коридора; пройти туда можно было через дверь в левой стене.

Но мысли его были заняты другим. Несмотря на шумную веселость Фелла и непринужденный тон инспектора Эллиота, Пейдж понимал, что ничего определенного сказано не было. Рассуждать они оба могли хоть до второго пришествия. Но как же обычная полицейская работа? Где изучение следов ног, анализ отпечатков пальцев, прочесывание каждого уголка сада, где запечатанные в конверт улики? Да, они нашли нож, и он это знал; но в данных обстоятельствах утаить такое вряд ли было возможно. Но что еще? Хотя бы на уровне гипотез? Опрошено несколько человек, но что дают эти показания?

В конце концов, это их дело, подумал Пейдж. Но он был сильно встревожен. Новые факты возникали, казалось, на пустом месте и в самый неожиданный момент. Как черепа из мертвого грунта на поле Бленхеймской битвы. Страшные находки, от которых становилось не по себе. Нет, пожалуй, лучше придумать другую метафору.

Впереди маячила грузная фигура доктора Фелла, заполнявшая чуть ли не всю ширину коридора.

– В какой она комнате? – вполголоса спросил Эллиот.

Молли показала на дверь дальней спальни, как раз напротив двери на чердак. Эллиот легонько постучал; из комнаты донесся приглушенный сдавленный стон.

– Это Бетти, – шепотом сказала Мэдлин.

– Она там?

– Да. Ее положили в ближайшей спальне. Она… – запнулась Мэдлин, – она еще очень слаба…

Пейдж постепенно начинал понимать, что стоит за этой обтекаемой формулировкой. Доктор Кинг открыл дверь спальни; потом, бросив взгляд через плечо, осторожно ее притворил и вышел в коридор.

– Нет, – сказал он. – К ней пока нельзя. Может быть, вечером, а вероятнее, завтра или даже послезавтра. Я жду, когда подействует успокоительное. До сих пор существенного эффекта нет.

– Доктор, но, скажите, ведь ничего?.. – озабоченно пробормотал Эллиот.

– Ничего серьезного, вы хотели сказать? – переспросил Кинг и низко, почти угрожающе опустил седеющую голову. – Господи! Простите, я должен идти.

Он снова открыл дверь.

– Она что-нибудь говорила?

– Ничего, что могло бы вас заинтересовать, инспектор. Бо́льшую часть времени она в бреду. Хотел бы я знать, что ее так напугало.

Все притихли. Лицо Молли было искажено, но чувствовалось, что она отчаянно пытается сохранить самообладание. Доктор Кинг был старинным другом ее отца, и общались они запросто.

– Дядя Нед, говори прямо. Ты же знаешь, ради Бетти я все сделаю. Я так и не поняла… скажи… это ведь не серьезно, да? Разве это может быть серьезно? Любой может испугаться, но чтобы по-настоящему заболеть!.. Скажи, ведь это не опасно?

– Не серьезно… – отвечал он. – Это ты у нас всегда была девица здоровая и крепкая, кровь с молоком. Умеешь за себя постоять и не моргнув глазом дашь сдачу. Но не у всех такие железные нервы! Кто знает, что на нее так подействовало. Может, просто ветер в дымоходе или мышь. Но что бы это ни было, я бы не хотел оказаться на ее месте. Ну-ну… – его тон смягчился, – не волнуйся, все будет в порядке. Спасибо, помощь мне не требуется. Мы с миссис Эппс управимся сами. Но если мне принесут сюда чаю, не откажусь.

Дверь за ним закрылась.

– Да, друзья мои… – поежившись, заметил Патрик Гор. – Хорошенькие дела, нечего сказать. Пойдем наверх?

Он открыл дверь напротив.

Они начали гуськом взбираться по крутой лестнице. Спертый воздух был пропитан сыроватым запахом старого камня. Им словно открылся самый скелет дома, его подлинное нутро, не приукрашенное никакими новейшими приспособлениями. Помещения для прислуги, как помнил Пейдж, располагались на другой половине. На лестнице было темно, и Эллиоту, который поднимался первым, пришлось включить фонарь. Вслед за ним шел Гор, затем – доктор Фелл, Молли, потом Мэдлин и, наконец, Пейдж.

На самом чердаке тоже ничего не менялось с тех самых пор, когда Иниго Джонс спроектировал эти небольшие окна и соорудил стены из кирпичной кладки с каменной облицовкой. Дощатый пол на лестничной площадке выгибался горбом, и достаточно было одного неверного шага, чтобы полететь вниз. Потолок чердачного помещения поддерживали толстенные дубовые балки, слишком могучие и громоздкие, чтобы их захотелось назвать живописными. Сквозь окна сочился робкий серый свет; воздух был спертый, влажный, жаркий.

Нужная им дверь находилась в дальнем конце. Была она тяжелая, мрачная и наводила скорее на мысль о подвале, чем о чердаке. Дверные петли сохранились с восемнадцатого века. Ручка отсутствовала; замок был сравнительно новым, но он не использовался; чулан теперь запирали на тугую цепь с навесным замком. Но Эллиот первым делом направил фонарь вовсе не на замок.

Похоже, что-то уронили на пол и раздавили, когда закрывали дверь.

Это было недоеденное яблоко.

Глава тринадцатая

Орудуя шестипенсовой монетой как отверткой, Эллиот аккуратно вывинтил скобу, на которой держалась цепь. Потребовалось немало времени, но инспектор работал терпеливо, как добросовестный плотник. Как только цепь упала, дверь раскрылась сама собой.

– Логово Золотой ведьмы! – смачно провозгласил Гор и отшвырнул ногой недоеденное яблоко.

– Полегче, сэр! – резко сказал Эллиот.

– Что? Считаете, яблоко – это улика?

– Все может быть. Попрошу вас, когда мы туда войдем, ничего не трогать.

Фраза «Когда мы туда войдем» оказалась слишком оптимистичной. Пейдж рассчитывал увидеть маленькую, но все же комнату; в действительности чулан больше походил на стенной шкаф для хранения книг – квадрат со стороной от силы шесть футов. На скошенном потолке мутным пятном выделялось грязное, закопченное окошко. Стеллажи были заставлены книгами не полностью; истрепанный пергамент соседствовал с более современными переплетами. На всем лежал слой пыли, но это была особая чердачная пыль, мелкая, зернистая, серо-черная; на такой почти не остается следов. В каморку было втиснуто кресло ранней Викторианской эпохи. Эллиот посветил фонарем, и в тот же миг ведьма словно выпрыгнула на них из темноты.

Эллиот и тот отпрянул: ведьма была далеко не красавицей. В прошлом она, наверное, могла сойти за обольстительную женщину, но теперь на них смотрела полуистлевшая одноглазая кукла. От второй половины лица почти ничего не осталось, равно как и от платья из бархатной парчовой ткани, когда-то, по-видимому, золотистой. Зияющие трещины на лице довершали портрет.

Фигура была величиной почти в человеческий рост. Она сидела на продолговатом сундуке, некогда позолоченном и раскрашенном на манер кушетки, но не превосходившем по длине и ширине саму куклу; днище его приподнималось над полом с помощью колес, явно приделанных позднее. Руки куклы застыли в жутковатом кокетливом жесте. Вся эта основательная, громоздкая машина весила, должно быть, около двух-трех центнеров.

Мэдлин нервно хихикнула.

Эллиот издал невнятный звук. Доктор Фелл выругался, а потом сказал:

– Тоже мне Удольфские ужасы![8] Зрители ожидали большего!

– Сэр?

– Вы понимаете, что я имею в виду. Вряд ли можно предположить, что девушка проникла в эту каморку Синей Бороды и, впервые увидев эту штуку, сразу же… – он замолчал и покрутил кончики усов. – Нет-нет, тут что-то не клеится.

– Полагаю, вы правы, – рассудительно произнес Эллиот. – Вероятно, в этом чулане что-то произошло. Но как, интересно, Бетти сюда вошла? И кто отнес ее вниз? И как у нее оказался дактилограф? Соглашусь с вами, что один вид этой куклы не мог вызвать такого сильного потрясения. Она могла испугаться, закричать, но этим бы все и ограничилось: в целом-то психика у девушки, кажется, здоровая, и никакими припадками она не страдает. Леди Фарнли, скажите, а слуги о кукле знали?

– Конечно, – ответила Молли. – Правда, кроме Ноулза и, возможно, еще миссис Эппс, никто ее не видел. Но знали все.

– То есть само существование куклы не могло стать для нее сюрпризом?

– Да.

– И все-таки что-то в этой клетушке ее напугало… хотя пока у нас нет никаких доказательств.

– Глядите. – доктор Фелл ткнул палкой.

Инспектор пошарил фонарем у основания автомата, и луч высветил на полу кусок скомканной ткани. Эллиот взял его в руки и расправил. Это был присборенный фартук, в каких обычно ходят служанки. Похоже, он совсем недавно побывал в прачечной, но весь был в пятнах пыли и грязи; в одном месте они заметили два коротких рваных пореза. Доктор Фелл взял фартук у Эллиота и передал Молли.

– Это ее? – спросил он.

Молли поднесла к глазам пришитый к кромке ярлычок, и, разобрав на нем крохотные чернильные буквы, кивнула.

– Подождите-ка! – воскликнул доктор Фелл и сосредоточенно прикрыл глаза. Придерживая пенсне, как будто боясь его уронить, он принялся грузно расхаживать по тесному пятачку. Потом он отнял руку и посмотрел на инспектора хмурым, тяжелым взглядом. – Так-так. Вот что я вам скажу, друг мой. Доказать это я, к сожалению, могу не больше, чем свои догадки насчет яблока и кладовки. Но я готов описать вам, что здесь произошло, так, будто видел все собственными глазами! Уверяю вас, речь не идет о проверке очередного факта «для галочки». Для нас сейчас жизненно важно установить, в какое время между полуднем и четырьмя часами девушку так сильно напугали – и чем был в тот момент занят каждый в доме… Все дело в том, что в чулане находился убийца. И Бетти Харботл его тут застала. Что́ ему понадобилось в этой каморке, неясно, но никто не должен был знать, что он вообще сюда заходил. Что-то произошло. Потом он воспользовался ее фартуком, чтобы стереть отпечатки пальцев и другие следы, которые могли быть заметны на пыли. Затем он отнес или отволок девушку вниз. Вложил ей в руку бесполезный дактилограф, который украл накануне. И скрылся, как делают все убийцы. А фартук преспокойно остался лежать здесь.

Эллиот поднял руку:

– Постойте, сэр. Не так быстро… – Он на минуту задумался. – Боюсь, тут есть два серьезных возражения.

– А именно?

– Первое. Если убийце, как вы говорите, было так важно замести следы, почему он ограничился тем, что просто перенес девушку в другое место? Тем самым он никак не предотвращал, а только откладывал разоблачение. Девушка-то ведь жива. И когда придет в себя, расскажет, кто это был и, возможно, даже что он тут делал.

– Это действительно вопрос, – признал доктор Фелл. – Вы попали в самую точку. И тем не менее, – произнес он с ударением, – я не удивлюсь, если ответ на это мнимое противоречие окажется одновременно и разгадкой нашего дела. А второе возражение?

– Бетти Харботл не получила никаких травм. Физически она цела и невредима. Причина ее состояния – элементарный первобытный страх. Но вид обычного человека, что бы этот человек ни делал, не мог вызвать такого ужаса! Это, сэр, неправдоподобно; современные девушки не так легко падают в обморок. Что же могло до такой степени ее напугать?

– Очевидно, какое-то действие самого автомата, – посмотрел на инспектора доктор Фелл. – Вот представьте, если бы эта кукла протянула сейчас свои коготки и схватила вас за руку?

Сила внушения была такова, что все мигом отшатнулись. Шесть пар глаз уставились на цепкие железные щупальца. Их прикосновение едва ли могло доставить удовольствие. Да и все остальное – от покрытого плесенью платья до полусгнившего, испещренного трещинами воскового лица – никак не могло быть приятно на ощупь.

Эллиот слегка кашлянул, чтобы снять напряжение.

– Хотите сказать, убийце удалось привести автомат в действие?

– Это невозможно, – вмешался Гор. – Я долго и безуспешно над этим бился и уверяю вас, что это невозможно. По крайней мере, если туда не засунули какие-нибудь новомодные технические штучки, электрическую систему или что-то в этом духе. Черт побери, господа, девять поколений Фарнли пытались разгадать этот секрет! Знаете что, у меня к вам предложение. Обещаю заплатить тысячу фунтов любому, кто сможет завести этот автомат.

– Любому или любой? – натужно хохотнула Мэдлин.

Гор ответил ей с невозмутимой серьезностью:

– Любому или любой. Мужчине или женщине. Взрослому или ребенку. Любому, кто сможет привести куклу в действие, не прибегая ни к каким современным кунштюкам, то есть ровно при тех условиях, как ее заводили двести пятьдесят лет назад.

– Весьма щедрое предложение, – оживился доктор Фелл. – Что ж, выкатывайте ее наружу, и поглядим!

Эллиот и Пейдж с некоторым усилием взялись за металлический ящик, на котором сидела кукла, и принялись вытаскивать конструкцию из чулана, не избежав удара о порог. Кукла дернула головой и затряслась. Пейдж подумал, что так у нее, пожалуй, отлетят последние волосы. Колеса, однако, двигались на удивление легко. Внутренность куклы при этом отзывалась пронзительным скрипом и глухим лязганьем. Они подкатили ее к окну недалеко от лестничной площадки.

– Валяйте. Показывайте, – сказал доктор Фелл.

Гор тщательно осмотрел куклу.

– Как вы сами сейчас убедитесь, туловище у нее сплошь забито деталями наподобие часовых. Я не специалист, и мне трудно судить, настоящие это рычаги и шестеренки или просто для вида. Подозреваю, в основном это муляжи, хотя некоторые, может, и должны выполнять какую-то функцию. Так или иначе, главное, что вся внутренность заполнена механизмами. В спине есть продолговатое отверстие. Если попробовать его открыть, просунуть туда руку и… ой, да ты царапаешься?!

Нахмурившись, Гор отдернул руку. Он слишком увлекся объяснением и, жестикулируя, ненароком задел острые ведьмины пальцы. На тыльной стороне ладони появилась кривая царапина. Он поднес руку к губам: на коже выступила кровь.

– Старое доброе механическое чудище… – сказал он. – Верное мое чудище! Пора, похоже, оторвать тебе башку! Или то, что от нее осталось.

– Не надо! – вскрикнула Мэдлин.

Это развеселило Гора.

– Как скажешь, малышка. Во всяком случае, инспектор, призываю вас заглянуть и пошарить внутри. Важно удостовериться, что корпус плотно забит механизмами и там нет места, где бы мог спрятаться человек.

Стеклянной дверцы, которая некогда прикрывала отверстие в спине куклы, давно не было. Эллиот, подсвечивая себе фонариком, с самым серьезным видом осмотрел внутреннее устройство и ощупал какие-то детали. Казалось, инспектора что-то удивило, но он только сказал:

– Да, сэр, все верно. Пустого пространства нет. А что, были предположения, что внутри куклы кто-то сидит и приводит ее в действие?

– Таково единственное предположение, которое вообще выдвигалось. Ну хорошо. Это что касается собственно фигуры. Как видите, есть еще и другая часть конструкции – вот этот ящик или кушетка, на которой фигура сидит. Смотрите.

На сей раз ему пришлось труднее. На передней стенке ящика была какая-то кнопочка и дверца на петлях. Кнопка работала, похоже, не слишком хорошо, но после некоторых манипуляций Гору все же удалось добиться, чтобы дверца распахнулась. Внутренний механизм ящика, полностью металлический и сильно изъеденный ржавчиной, имел менее трех футов в длину и не более полутора в высоту.

Гор довольно улыбнулся.

– Вероятно, вы помните, – сказал он, – в чем, как предполагают, заключался секрет «шахматиста» Мельцеля? Фигура сидела за шахматной доской, перед комодом, состоявшим из нескольких отделений, каждый со своей дверцей. В самом начале сеанса ведущий открывал по очереди все эти дверцы, чтобы публика убедилась, что всё без обмана: внутри только механизмы, и ничего более. Поговаривали, однако, что на самом деле в комоде прятался ребенок, который ловко протискивался из одного отсека в другой, причем делал это синхронно с манипуляциями ведущего, поэтому зрители и не могли ничего заподозрить. Так вот. Подобные же предположения высказывались и относительно нашей красотки. Но очевидцы писали, что это неправда. Посудите сами. Во-первых, ребенок должен был бы быть совсем уж крошечным, а во-вторых, ни одному иллюзионисту не удалось бы объехать всю Европу в сопровождении ребенка так, чтобы об этом никто не узнал. Здесь, как видите, всего только одна дверца и свободного места внутри ящика почти нет. Всем желающим предлагалось лично потрогать механизм и убедиться, что никакого подвоха нет. Машину ставили в любом месте комнаты, и стояла она вполне автономно, на высоком постаменте, так что пространство внизу и вокруг нее отлично просматривалось. Все это явно исключало участие человека. И тем не менее наша леди оживала! По команде ведущего она брала в руки цитру, исполняла любую пьесу, какую попросят из зала; откладывала инструмент в сторону; общалась со зрителями при помощи жестов и мимики; развлекала их разными ужимками и выкрутасами в духе времени. Стоит ли удивляться, что мой почтенный предок был в восторге, когда ее увидел! Удивляло меня всегда другое: почему, раскрыв ее секрет, он вдруг решил убрать ее с глаз долой?! – Гор помолчал и, оставив пафосный тон, добавил: – А теперь расскажите мне, как она работала.

– Мартышка вы неугомонная! – самым учтивым тоном проговорила леди Фарнли, уперев в бока сжатые кулаки. – Что же вы за человек! Долго вы еще будете куражиться? Может, вам еще паровозик принести или солдатиков оловянных? Господи, Брайан, ну сделайте же что-нибудь! Это невыносимо. Да и вы тоже хороши. И вы! А еще сотрудник полиции! Возитесь с какой-то паршивой куклой, ползаете вокруг нее, как орава малолеток. А ведь в этом доме только вчера человека убили!!

– Хорошо, – сказал Гор. – Давайте сменим тему. Объясните мне, как это случилось.

– Ну, вы-то, конечно, скажете, что это было самоубийство.

– Мадам, – произнес Гор, с отчаянием взмахнув рукой, – не важно, что я скажу. На меня так или иначе полетят шишки – не с той, так с другой стороны. Если я скажу, что это было самоубийство, меня заклюют одни. Если скажу, что убийство, заклюют другие. Предполагать, что это был несчастный случай, я тоже не решаюсь, а то на меня ополчатся третьи.

– Убедительно. А что скажете вы, мистер Эллиот?

Инспектор ответил с обезоруживающей прямотой:

– Леди Фарнли, я всего лишь пытаюсь разобраться в деле, сложнее которого в моей практике еще не встречалось. И всеобщая настороженность и неуступчивость никак не способствуют моим усилиям. Бессмысленно это отрицать. Задумайтесь на минуту, и вы сами согласитесь, что автомат имеет непосредственное отношение к делу. Не надо сгоряча бросаться словами. Потому что есть кое-что еще, связанное с этой машиной.

Он коснулся плеча куклы.

– Не знаю, настоящий у нее внутри механизм или, как говорит мистер Гор, муляж. Я мог бы забрать ее к себе в мастерскую и там проверить. Кроме того, не будем забывать, что прошло двести с лишним лет. Разумно ли ожидать, что механизм будет по-прежнему работать? Впрочем, многие часы той эпохи ведь до сих пор ходят, так что это вполне возможно. Но вот что я обнаружил, когда обследовал внутренность куклы. Механизм недавно смазывали маслом!

Молли нахмурилась:

– И что?

– Хотелось бы уточнить, доктор Фелл, как вы… – Эллиот огляделся по сторонам. – Сэр, но где же вы?

Внезапное исчезновение доктора, чью объемистую фигуру уж никак нельзя было назвать незаметной, укрепило Пейджа в убеждении, что произойти может все, что угодно. Он еще не привык к этой странной манере доктора Фелла – пропадать из поля зрения и появляться в самом неожиданном месте, где его чаще всего находили за каким-нибудь бессмысленным занятием. На этот раз о его перемещениях возвестила короткая вспышка света в чулане. Зажигая одну спичку за другой, доктор Фелл сосредоточенно изучал содержимое книжных полок.

– Да-да? Что вы сказали?

– Вы не слушали рассказ мистера Гора?

– Ах… да… Слушал, конечно. Едва ли я могу претендовать на то, чтобы с ходу добиться успеха там, где потерпело неудачу столько поколений. Но у меня возник вопрос: а как был одет человек, который в старину выступал с этой машиной перед публикой?

– Одет? – переспросил Гор.

– Да. Традиционный костюм фокусника, признаться, никогда меня особенно не впечатлял, хотя и наводил на некоторые размышления. Я худо-бедно пошуровал сейчас тут на полках в поисках материалов, но пока не уверен…

– И что вы думаете о книгах?

– Довольно заурядное собрание книг по незаурядным предметам. А впрочем, есть записи о некоторых неизвестных мне ведовских процессах. Еще я нашел нечто вроде отчета о том, как проходили демонстрации машины. Могу я его позаимствовать? Благодарю. Но самое любопытное вот что…

Гор с озорным блеском в глазах смотрел, как доктор Фелл выбирается из чулана, держа в руках какую-то ветхую деревянную шкатулку. Пейджу вдруг показалось, что на чердаке стало очень многолюдно. На самом деле всего лишь появились Кеннет Маррей и Натаниэль Барроуз, которым, очевидно, надоело сидеть внизу. Большие очки Барроуза и внушительно-спокойное лицо Маррея высунулись из лестничного пролета. Но к остальной группе вновь прибывшие подходить не решались.

В шкатулке что-то клацнуло. Доктор Фелл аккуратно пристроил ее на узкий край ящика, служившего основанием автомата.

– Осторожней с машиной! – строго сказал доктор. – Пол здесь ходуном ходит. Не дай бог, она загремит вниз по лестнице. Ну вот, полюбуйтесь. Своеобразная, согласитесь, коллекция древностей!

Он открыл шкатулку. Внутри оказалась горстка разноцветных стеклянных шариков, ржавый нож с расписной рукояткой, несколько рыболовных мушек, что-то наподобие грузила с четырьмя приваренными большими крючками, торчащими в разные стороны, и – что уж совсем удивительно – старинная дамская подвязка. Но не эти вещицы привлекли всеобщее внимание, а то, что лежало сверху. Это была пергаментная маска на проволочном каркасе в виде головы с двумя лицами, обращенными в разные стороны, как на изображениях Януса. Маска была пожухлая, сморщенная, потемневшая от времени. Доктор Фелл к ней не притронулся.

– Какая страшная! – прошептала Мэдлин. – Но что это такое?

– Маска бога, – ответил доктор Фелл. – Такую маску надевал председатель, или распорядитель, который руководил сборищами ведьм. Большинство из тех, кто что-то читал на тему мистических культов, и даже некоторые из тех, кто об этом писал, слабо себе представляют, что` это на самом деле за явление. Я не собираюсь читать вам лекцию. Но перед нами показательный пример. Сатанизм – богохульная пародия на христианские обряды, однако у него древние корни в язычестве. В числе главных языческих богов были двуликий Янус, страж дорог, покровитель всех начинаний и свершений, и Диана, покровительница плодородия и женственности. Так вот, распорядитель (или распорядительница) бесовских сборищ обычно надевал либо козлиную маску дьявола, либо вот такую, как мы имеем тут. Брр!

Сомкнув большой и указательный пальцы, он легонько щелкнул по маске.

– Вы уже давно на что-то такое намекаете, – робко проговорила Мэдлин. – Возможно, мне не следует об этом спрашивать… Даже неловко. Но все-таки ответьте мне прямо. Неужели вы хотите сказать, что где-то тут у нас в окрестностях есть сатанинская секта?

– В этом-то и весь курьез, – сказал доктор Фелл. Казалось, его посетило какое-то мрачное озарение. – Ответ «нет».

Наступила пауза. Инспектор Эллиот так опешил, что забыл о присутствии свидетелей.

– Погодите, сэр! Вы имеете в виду?.. Но это невозможно. Наши доказательства говорят…

– Именно это я и имею в виду. Наши доказательства мало о чем говорят.

– Но…

– Боже, но почему это мне раньше не приходило в голову! – с гневной досадой воскликнул доктор Фелл. – Это дело как будто создано для меня, а я только теперь подхожу к разгадке. Эллиот, друг мой, не было никаких тайных сборищ в лесу Хэнгин-Чарт! Не было никаких ночных оргий и срамных игрищ! Никакая зловещая секта не заманила в свои сети добропорядочных жителей Кента! Когда вы еще только приступили к сбору доказательств, меня уже тогда начали грызть сомнения, и вот теперь я наконец вижу неприкрытую, гнусную правду. Эллиот, за всем этим делом стоит одна-единственная подлая душа, только одна! Всё, от неимоверной жестокости до собственно убийства, на совести одного человека! Вот вам вся правда. Можете не благодарить.

Послышался скрип половиц: к ним решили присоединиться Маррей и Барроуз.

– Вы, похоже, сильно взволнованы, – сухо заметил Маррей.

– Сказать по правде, не без этого, – смущенно ответил доктор. – Я пока еще не до конца распутал этот клубок. Но кое-что уже проясняется, и в самое ближайшее время я смогу поделиться с вами некоторыми выводами. Корень здесь в… э-э-э… мотивах… – Он посмотрел куда-то вдаль, и в глазах его замерцал огонек. – И потом, для меня это в новинку. Я с подобными фокусами еще не сталкивался. Скажу вам откровенно: по сравнению с изощрениями ума того человека, с которым мы имеем дело, сатанизм – относительно невинное и бесхитростное занятие. Простите, дамы и господа! Мне нужно еще посмотреть кое-что в саду. Продолжайте, инспектор.

И он, грузно переваливаясь, зашагал к лестнице. Эллиот ничего не ответил: он был в каком-то ступоре. Наконец он очнулся и отрывисто сказал:

– А, так. Хорошо. Кажется, вы что-то хотели, Маррей?

– Я хотел посмотреть на автомат, – ответил тот с раздражением. – После того как я провел работу с отпечатками и дал вам в руки все доказательства, меня как будто перестали замечать! Я стал больше не нужен… Ага, так это и есть Золотая ведьма. А это что такое? Можно взглянуть?

Он взял в руки деревянную шкатулку, потряс ее и поднес ближе к пыльному окошку, из которого падал слабый свет. Эллиот за ним наблюдал.

– Вы когда-нибудь раньше видели что-нибудь из этих вещей, сэр? – спросил он.

Маррей помотал головой:

– Я слышал об этой пергаментной маске, но никогда ее не видел. Вот интересно…

И тут ведьма ожила.

Пейдж и сейчас готов поклясться, что никто ее не толкал. Как оно было на самом деле – никто не знает. Семь человек толпилось вокруг нее на скрипучем полу, горбом выгибавшемся в сторону лестницы. Но свет из окна был слишком тусклым, а всеобщее внимание было обращено на Маррея, стоявшего спиной к автомату со шкатулкой в руке. Поэтому, даже если кто-то и задел ведьму, это осталось неизвестным. И когда она сорвалась с места, молниеносно, как машина, у которой отказали тормоза, никто не понял, что произошло. Они только увидели, как три центнера дребезжащего, как пушечный лафет, железа понеслись прочь, устремляясь к лестничному пролету. Надрывно взвизгнули колеса; потом они услышали стук палки доктора Фелла, который спускался по лестнице, и Эллиот закричал:

– Ради бога, доктор! Берегитесь!

Кукла с грохотом вылетела на лестничную площадку.

Пейдж успел до нее дотянуться. Он обхватил руками железный ящик, но остановить громадину было так же невозможно, как летящий снаряд; Пейдж лишь сумел удержать черную махину в вертикальном положении в тот самый момент, когда она опасно накренилась и могла, опрокинувшись, неуправляемо полететь вниз, сметая все на своем пути. Кукла снова прочно встала на колеса, и скорость удалось немного погасить. Распростертый на верхних ступеньках Пейдж посмотрел вниз и увидел доктора Фелла. Тот стоял на середине спуска и глядел вверх. Пейдж заметил пучок света: дверь у подножия лестницы была открыта. Доктор Фелл, запертый в тесном пространстве лестницы, не мог сдвинуться ни на шаг. Он только приподнял над головой руки, словно защищаясь. Железное чудище с адским треском пронеслось в каком-то дюйме от него.

Дальше произошло то, чего никто не мог и вообразить. Пейдж увидел, как автомат вылетел в раскрытую дверь коридора. Одно колесо отскочило от жесткого приземления, но инерция была еще слишком велика. Покачнувшись, автомат с силой ударился в дверь напротив; та подалась и распахнулась.

Пейдж, спотыкаясь, бросился вниз по лестнице. Ему не обязательно было прислушиваться к крику из той комнаты напротив: он помнил, что там лежит Бетти Харботл, и догадывался, чем для нее чревата новая встреча с ведьмой. Когда автомат наконец остановился и затих, из спальни донеслись какие-то неясные звуки. Некоторое время спустя оттуда вышел доктор Кинг, бледный как полотно:

– Что вы натворили, черт возьми!

Часть третья

Пятница, 31 июля Визит ведьмы

Потому что, в конце концов, это и есть сатанизм, вопрос о внешних проявлениях, разбиравшийся с тех пор, как мир стоит, второстепенный, если подумать; демону вовсе не нужно показываться в образе человеческом или зверином, чтобы заявить о своем присутствии; чтобы утвердить себя, ему достаточно избрать себе местом жительства душу, которую он язвит и побуждает к немотивированным преступлениям.

Ж. К. Гюисманс. Бездна[9]

Глава четырнадцатая

Коронерское дознание по делу о смерти Джона Фарнли проводилось на другой день и вызвало сенсацию, породившую целую бурю в национальной прессе.

Инспектор Эллиот, как и большинство полицейских, дознаний не любил. По вполне прозаическим причинам. Брайан Пейдж их тоже не любил, но по причинам скорее интеллектуальным. На дознаниях невозможно узнать ничего нового, и никаких громких неожиданностей на них не случается, а вердикт, независимо от его характера, ничуть не приближает вас к разгадке.

Однако дознание, состоявшееся утром в пятницу, 31 июля, заметно выбивалось из привычной схемы, и Пейдж не мог этого не признать. Всем было ясно, что вердикт о самоубийстве предрешен. Но заседание вышло на редкость драматическим. Знатный скандал разразился уже в самом начале, не успел первый свидетель сказать и десятка слов, а финал так и вовсе ошеломил инспектора.

Сейчас Пейдж завтракал. Прихлебывая из чашки очень крепкий черный кофе, он не в самых благочестивых выражениях возносил хвалу Провидению за то, что события прошлого вечера не обернулись еще одним дознанием. Бетти Харботл, по счастью, выжила после повторной встречи с ведьмой. Но, побывав на волоске от смерти, девушка все еще была не в состоянии говорить. После происшествия начались нескончаемые расспросы Эллиота. Замкнутый безнадежный круг. «Вы трогали куклу?» – «Клянусь, что нет; я не знаю, кто ее толкнул; пол на чердаке очень неровный, она могла и сама покатиться».

Накануне поздно вечером Пейдж отвез Мэдлин домой, убедил ее немного поесть и успокоил, не дав разыграться надвигающейся истерике. Потом он отправился к себе. Сотни разных мыслей роились у него в голове и не давали покоя. Дома он застал доктора Фелла и инспектора Эллиота, которые беседовали за кружками пива и с трубками в зубах. Инспектор как раз подводил неутешительные итоги.

– Это тупик, – коротко сказал он. – Черт возьми, мы не в состоянии доказать ровным счетом ничего, а перед нами целая цепь страшных событий! Убита Виктория Дейли. Это раз. Возможно, ее убил тот бродяга, а может, и нет. Во всяком случае, налицо также признаки неких иных злодеяний, которые нет нужды сейчас обсуждать. Сэр Джон Фарнли найден с перерезанным горлом. Это два. На Бетти Харботл кто-то напал на чердаке, а потом отнес вниз, оставив в чулане ее разодранный фартук. Это три. Кто-то украл, а затем вернул дактилограф. Это четыре. Ну и наконец, кто-то попытался убить вас, намеренно столкнув с лестницы эту злосчастную куклу. Вы уцелели просто чудом.

– О да, это не шутка… – поежившись, пробормотал доктор Фелл. – Когда я поднял голову и увидел, что на меня несется эта махина, то проклял все на свете. Всего несколько раз в жизни мне доводилось такое испытывать. Но я сам виноват. Слишком много болтал. Хотя, с другой стороны…

Эллиот посмотрел на него с живым интересом:

– И все-таки, сэр, это подтверждает, что ваши догадки верны! Убийца понял, что вы слишком много знаете. Вот только в чем состоят эти догадки? Я был бы признателен, если бы вы меня в них посвятили. Ведь если ничего не будет сделано, меня отзовут в город.

– В самом скором времени я с вами поделюсь, – пророкотал доктор Фелл. – У меня нет никаких тайн. Но даже если я вам все расскажу и даже если окажется, что я прав, это все равно еще ничего не доказывает. Кроме того, по одному вопросу у меня пока что нет полной ясности. Я, конечно, глубоко польщен… Но я вовсе не уверен, что автомат столкнули специально для того, чтобы меня, как пишут в романах, устранить.

– А с какой же тогда целью, сэр? Явно не для того, чтобы снова напугать несчастную девушку. Убийца же не мог предвидеть, что автомат ударится прямиком о дверь той комнаты.

– Да, я понимаю, и все же… – упрямо проговорил доктор Фелл. Он запустил пятерню в свою густую, тронутую сединой шевелюру. – И все же, все же… доказательства…

– Об этом я и толкую. У нас на руках масса фактов, которые складываются в цепочку связанных между собой событий, но мы ни черта не можем доказать! Мне не с чем пойти к старшему инспектору и сказать: «Вот, получите». Нет ни одной улики, которая не допускала бы разных толкований. По сути, я не могу даже доказать, что все звенья этой цепочки действительно связаны. Вот в чем загвоздка! И потом еще это завтрашнее дознание. Даже полиция не сможет предъявить никаких доводов, которые помешали бы вынести вердикт «самоубийство»…

– А нельзя ли отложить дознание?

– Можно, конечно. Обычно я так и делаю и откладываю его до тех пор, пока не появляются доказательства убийства или не приходится вовсе закрыть дело. Но тут опять загвоздка. Стоит ли в нынешних обстоятельствах возлагать какие-то надежды на дальнейшее расследование? Старший инспектор уверен, что причина смерти сэра Джона Фарнли – самоубийство; помощник комиссара тоже так считает. Когда они узнали, что на ноже, который сержант Бёртон нашел в саду, обнаружены отпечатки пальцев покойного…

(Пейдж слышал об этом впервые. Очевидно, это окончательно склоняло весы в пользу версии о самоубийстве.)

– …у них отпали последние вопросы, – в тон его мыслям заключил Эллиот. – В каком же направлении еще можно искать?

– Бетти Харботл, – предположил Пейдж.

– Хорошо, допустим, она придет в себя и заговорит. Допустим, она расскажет, что видела кого-то в чулане и даже чем этот человек был занят. Но что с того? Какая тут связь с тем, что случилось в саду? Какие у вас, дружище, доказательства? Вы скажете – дактилограф? Но никто не утверждал, что дактилограф когда-либо находился у покойного, так можно ли тут выстроить логическую цепочку? Нет, ничего не выйдет… Понимаете, сэр, на это дело приходится смотреть с позиции формальностей, а не здравого смысла. Сто шансов к одному, что в конечном счете меня отзовут, а дело положат на полку. Мы-то с вами знаем, что здесь бродит убийца. Но он так ловко все провернул, что может и дальше жить как ни в чем не бывало, если только кто-нибудь не положит конец этому безобразию. А сделать это, похоже, никто не в силах.

– И что же вы намерены предпринять?

Прежде чем ответить, Эллиот опрокинул в себя полпинты пива.

– Есть, как я уже сказал, только один шанс, а именно подробное, по всей форме дознание. Большинство наших подозреваемых будут давать показания, и существует мизерная вероятность, что под присягой кто-нибудь да проговорится. Особо рассчитывать на это я бы, конечно, не стал, но такое уже случалось (помните дело сестры Уоддингтон?) и может случиться снова. Это последняя надежда полиции, когда уповать больше не на что.

– Но захочет ли коронер вас поддержать?

– Трудно сказать, – задумчиво сказал Эллиот. – По-видимому, этот малый, Барроуз, что-то задумал. Но выведать я у него ничего не смог. Во всяком случае, он был у коронера и они о чем-то беседовали. Коронер, насколько я могу судить, не питает особой симпатии к Барроузу, не слишком любил мнимого Джона Фарнли и считает, что это самоубийство. Но играть он будет по-честному. И уж конечно, все они дружным фронтом выступят против чужака, то есть вашего покорного слуги. Ирония в том, что сам Барроуз был бы рад доказать, что это именно убийство – ведь вердикт «самоубийство» в известном смысле обличает в его клиенте мошенника. Словом, будет разыграна веселенькая пьеса о пропавших наследниках и дерзких самозванцах, пьеса с заранее известной концовкой; после чего меня отзовут, а дело прекратят.

– Ну-ну, – попытался подбодрить его доктор Фелл. – А кстати, где сейчас кукла?

– Простите, сэр?

Эллиот очнулся от тягостных мыслей и посмотрел на доктора.

– Кукла? – переспросил он. – Я засунул ее обратно в чулан. Ей хорошенько досталось, и теперь она годится, пожалуй, только на лом. У меня была идея забрать ее на осмотр в мастерскую, но, боюсь, теперь механик уже вряд ли сможет разобраться в устройстве.

– Вот видите, – сказал доктор Фелл и со вздохом взял ночник, собираясь идти спать. – А вы еще спрашиваете, зачем убийца столкнул ее с лестницы.

Пейдж провел беспокойную ночь. Помимо дознания, завтра предстояло много других дел. Барроуз, к несчастью, был не столь ответственным человеком, как некогда его отец, и даже хлопоты по организации похорон легли на плечи Пейджа. Похоже, Барроуза всецело поглощали какие-то другие заботы, связанные с делом. Вдобавок Пейдж тревожился за Молли. Они оставили ее одну в огромном доме с очень нехорошей атмосферой, и даже прислуга, по слухам, грозилась вскоре уволиться в полном составе.

Такие мысли ворочались в его сонной голове, пока не взошло солнце. День был безоблачный и жаркий. Уже в девять часов дороги заполонил нескончаемый поток автомобилей. Пейдж никогда не видел в Маллингфорде столько машин. Огромная толпа репортеров и просто любопытствующих не оставляла сомнений: история наделала много шума далеко за пределами деревни. Пейдж разозлился. Не их это дело, в сердцах подумал он. Устроили, понимаешь, ярмарку – только каруселей и шатров с жареными сосисками недостает. Публика все прибывала и прибывала, стекаясь к «Быку и мяснику». Попадались и дамы. Местом проведения дознания был выбран гостиничный «зал для торжеств» – сооружение наподобие длинного сарая, где обычно проходили праздники сборщиков хмеля. От бликующих на солнце объективов фотокамер слепило глаза. Пес старого мистера Раунтри словно взбесился. Он погнался за кем-то по улице, ведущей к дому майора Чемберса, и потом все утро надрывался истошным лаем.

Местные обитатели вели себя тихо. Они не принимали ничью сторону и помалкивали. Жизнь в деревне устроена по принципу «ты – мне, я – тебе»; здесь каждый зависит от каждого. Поэтому, как и во всех подобных случаях, они сочли за благо подождать, как будут развиваться события и в чью пользу решится дело. Приезжие, напротив, были взбудоражены донельзя и наперебой обсуждали газетные заголовки: «ПОГИБШИЙ НАСЛЕДНИК: МОШЕННИК ИЛИ ЖЕРТВА?» Дознание началось в одиннадцать часов, когда солнце уже вовсю припекало.

В длинном сумрачном помещении с низким потолком было полно народа. Пейдж подумал, что, пожалуй, не зря надел крахмальный воротничок. Коронер, добросовестный стряпчий, твердо решивший, что не потерпит никакого вздора от представителей семейства Фарнли, уселся за обширный стол среди кипы бумаг. По левую руку от него располагалось место свидетеля.

Первой выступала леди Фарнли. Вдову попросили подтвердить личность покойного. Но уже эта безобидная процедура, в большинстве случаев чисто формальная, вылилась в целые дебаты. Едва Молли начала говорить, как поднялся мистер Гарольд Уилкин. На нем был сюртук с гарденией в петлице. Велеречивый мистер Уилкин сказал, что от лица своего клиента вынужден заявить протест на том основании, что покойный в действительности не являлся сэром Джоном Фарнли, а поскольку вопрос установления личности имеет первостепенное значение для определения причины смерти названного лица, он почтительнейше просит коронера обратить внимание на этот факт.

Начались долгие пререкания. Коронер обрушился на Уилкина. Его нападки подхватил сдержанно-негодующий Барроуз. Но Уилкину только того и надо было. Довольно отдуваясь, он сел на место. Своего он добился. Он задал тон. Он обозначил настоящие контуры сражения и дал всем понять, что битва будет серьезная.

Потом леди Фарнли пришлось отвечать на вопросы о психическом состоянии покойного. Коронер говорил с ней вежливо, но требовал таких подробностей, что, кажется, совершенно вывел Молли из себя. Пейдж начал понимать, к чему все идет, когда коронер отступил от обычного порядка и, вместо того чтобы вызвать свидетелей, обнаруживших тело, пригласил Кеннета Маррея. История с отпечатками мгновенно стала достоянием общественности, и тот факт, что покойный был самозванцем, предстал перед слушателями неоспоримо и внятно, как чернильный оттиск. Маррей излагал суть дела спокойно и тактично, но без обиняков. Барроуз отважно пытался оспаривать каждый пункт, но только рассердил коронера.

Далее настал черед свидетелей, обнаруживших тело. Показания давали Барроуз и Пейдж. (Собственный голос от волнения показался ему чужим.) Затем вызвали медицинского эксперта. Доктор Теофилус Кинг рассказал, что поздно вечером в среду, 29 июля, поехал в Фарнли-Клоуз после того, как ему позвонил сержант Бёртон. По прибытии на место он осмотрел тело и засвидетельствовал смерть. Когда на следующий день труп отвезли в морг, он по распоряжению коронера произвел вскрытие и установил причину смерти.

Коронер: А теперь, доктор Кинг, не могли бы вы описать раны на горле покойного?

Врач: Было три относительно неглубоких раны, которые шли от левой стороны горла к правой под небольшим углом вверх. Две из них пересекались.

Вопрос: Оружие прошло по горлу слева направо?

Ответ: Да, верно.

Вопрос: Если оружие находилось в руке человека, совершающего самоубийство, оно должно было пройти именно по такой траектории?

Ответ: Если человек правша, то да.

Вопрос: Покойный был правшой?

Ответ: Насколько мне известно, да.

Вопрос: Можете ли вы согласиться с утверждением, что покойный сам не мог бы нанести себе подобные раны?

Ответ: Вовсе нет. Я считаю, такое возможно.

Вопрос: Если судить по характеру ран, доктор, можете ли вы сказать, каким оружием их могли нанести?

Ответ: Вероятно, зазубренным или неровным лезвием длиной четыре-пять дюймов. Ткани сильно разорваны. В таких случаях трудно говорить точно.

Вопрос: Большое спасибо, доктор. У нас имеются сведения, что в кустарнике, примерно в десяти футах от того места, где лежал покойный, был обнаружен нож. Лезвие у него такое, как вы описываете. Вы видели нож, о котором я говорю?

Ответ: Видел.

Вопрос: Как вы думаете, можно ли этим ножом нанести раны, подобные тем, что вы видели на горле покойного?

Ответ: Думаю, да.

Вопрос: И наконец, доктор, я подхожу к вопросу, который требует особой осторожности. Согласно показаниям мистера Натаниэля Барроуза, за минуту до падения в воду покойный стоял на краю пруда спиной к дому. Был ли покойный в тот момент один, мистер Барроуз сказать не берется, хотя я и пытался добиться от него определенного ответа. Так вот, если – я подчеркиваю, если – покойный был один, мог ли он отбросить оружие на расстояние, скажем, десяти футов?

Ответ: Физически такое вполне возможно.

Вопрос: Допустим, он держал оружие в правой руке. Мог ли он в таком случае отбросить его не в правую, а в левую сторону?

Ответ: Не рискну строить догадки относительно конвульсий умирающего человека. Могу только сказать, что теоретически это возможно.

Когда закончился этот почти агрессивный допрос, вызвали Эрнеста Уилбертсона Ноулза, и его показания рассеяли последние сомнения. Все в деревне знали Ноулза. Знали его вкусы, привычки, его характер. Знали, что старый дворецкий в жизни не кривил душой. Ноулз рассказал, что видел из окна человека, который стоял совершенно один на песчаной площадке у пруда, а значит, об убийстве не может быть и речи.

Вопрос: И вы твердо уверены, что человек, которого вы видели, совершал самоубийство?

Ответ: Боюсь, что так, сэр.

Вопрос: Как вы в таком случае объясните тот факт, что нож, который он держал в правой руке, был отброшен в левую, а не в правую сторону?

Ответ: Я не уверен, сэр, что могу точно описать, как этот покойный джентльмен двигал руками. Сначала я думал, что могу, но теперь хорошенько рассудил и уже не уверен. Все произошло до того быстро! Разобрать, как он двигался, было никак нельзя.

Вопрос: Получается, вы даже не видели, как он отбросил нож?

Ответ: Ну почему же, сэр. Кажется, видел.

«Ого!» – выкрикнул кто-то с галерки гулким хрипловатым басом, который вполне мог бы принадлежать Тони Уэллеру из «Записок Пиквикского клуба». Но это был всего лишь доктор Фелл, который в ходе всего разбирательства тихонько посапывал в углу. Лицо его, и без того красное, от жары приобрело почти кирпичный оттенок.

– Прошу не нарушать тишины в зале! – возвысил голос коронер.

Когда Барроуз на правах адвоката вдовы устроил перекрестный допрос Ноулзу, тот признал, что не готов поручиться за точность своего последнего утверждения. Зрение у него, правда, хорошее, но все же не настолько. Подкупающая откровенность, с какой говорил Ноулз, окончательно завоевала ему симпатии присяжных. Дворецкий подчеркнул, что описывал только свое общее впечатление, и согласился допустить (ничтожную) вероятность ошибки. Тем Барроузу и пришлось довольствоваться.

Дело двигалось к неизбежной развязке. Были заслушаны показания полицейских и свидетельства о перемещениях покойного незадолго до смерти. Все складывалось одно к одному: покойный был самозванцем и двух мнений тут быть не может. Репортерские карандаши мельтешили в душном воздухе, как паучьи лапки. Публика бросала в сторону законного наследника, Патрика Гора, заинтересованные взгляды – оценивающие, робкие, даже дружелюбные. Его собственное лицо оставалось при этом бесстрастным и невозмутимым.

– Господа присяжные, – сказал коронер, – я хотел бы, чтобы вы заслушали еще одного, последнего свидетеля, точнее, свидетельницу, хотя о характере ее показаний мне ничего не известно. Выслушать ее попросила она сама, а также мистер Барроуз. Свидетельница намерена сделать некое важное заявление, которое, надеюсь, поможет вам в исполнении вашего трудного долга. Итак, я вызываю мисс Мэдлин Дейн.

Пейдж сглотнул.

В публике началось шевеление. Репортеры заметно оживились, пораженные красотой Мэдлин. Пейдж и сам не знал, что она тут делает, но встревожился. Мэдлин прошла к свидетельскому креслу и, положив руку на Библию, слегка дрожащим, но ясным голосом произнесла слова присяги. Словно в знак сдержанного траура она была одета в темно-синее платье; шляпка на ней тоже была синей, под цвет глаз. Царившая в зале колючая атмосфера вдруг рассеялась. С присяжных слетела вся их нервная настороженность. Казалось, еще немного – и они расплывутся в улыбке. Даже коронер стал как-то особенно вежлив и предупредителен. Мужская часть населения обожала Мэдлин; соперниц у нее в округе почти не было. По залу пробежал восхищенный ропот.

– Еще раз прошу тишины в зале! – потребовал коронер и обратился к свидетельнице: – Назовите, пожалуйста, свое имя.

– Мэдлин Элспет Дейн.

– Ваш возраст?

– Т-тридцать пять.

– Ваш адрес, мисс Дейн?

– «Монплезир», близ Фреттендена.

– Итак, мисс Дейн, – отрывисто, но мягко сказал коронер. – Полагаю, вы хотите сделать какое-то заявление касательно покойного? Какого рода показания вы намерены дать?

– Да-да, я должна кое-что рассказать. Только трудно сообразить, с чего начать.

– Вероятно, я мог бы помочь мисс Дейн, – с достоинством поднялся Барроуз, взмокший от духоты и волнения. – Мисс Дейн, скажите…

– Мистер Барроуз, – перебил его коронер, прилагая неимоверные усилия, чтобы держать себя в руках, – вы постоянно вмешиваетесь в ход заседания, демонстрируя полное пренебрежение к процессуальным правилам. Я больше этого не потерплю! Вы сможете опрашивать свидетельницу не раньше, чем я исчерпаю свои вопросы. Не раньше! А до тех пор прошу вас воздержаться от замечаний или покинуть зал. Кхм… кхм… Итак, мисс Дейн?

– Пожалуйста, не ссорьтесь.

– Мы не ссоримся, мадам. Я всего лишь требую относиться с должным уважением к этому собранию – собранию, призванному установить, как покойный встретил свою смерть. И я намерен, невзирая на утверждения некоторых источников… – он покосился на газетчиков, – намерен во что бы то ни стало добиваться этого уважения. Итак, мисс Дейн?

– Я хочу кое-что рассказать насчет сэра Джона Фарнли, – простодушно начала Мэдлин. – И насчет того, был ли он сэром Джоном Фарнли. Я хочу объяснить, почему он так охотно принял у себя претендента и его адвоката, а не выставил их за дверь, и почему с готовностью согласился на проверку отпечатков, и почему… Словом, расскажу все, что мне известно. Надеюсь, это поможет определить причину его смерти.

– Мисс Дейн, если вы желаете всего лишь высказать свое мнение по поводу того, был ли покойный сэром Джоном Фарнли, то, боюсь, мы вынуждены…

– Нет-нет-нет. Я не знаю, кем он был. В том-то и весь ужас! Видите ли, он сам не знал, кто он такой…

Глава пятнадцатая

В зале возникло бурное оживление. Похоже, эта часть заседания обещала стать главной сенсацией дня, хотя никто толком не понимал, чего от нее ждать. Коронер откашлялся и бойко завертел головой, как марионетка на ниточке.

– Мисс Дейн, поскольку это не судебное разбирательство, а только предварительное дознание, я разрешаю вам высказаться – при условии, что это имеет какое-то отношение к делу. Вы не могли бы пояснить свои слова?

Мэдлин сделала глубокий вдох:

– Да, мистер Уайтхаус. Если вы позволите мне все объяснить, то поймете, насколько это важно. Очень трудно об этом говорить при всех, но так уж вышло, что он поделился своими бедами именно со мной. Понимаете, ему надо было кому-то довериться! А леди Фарнли он слишком любил и не хотел ее расстраивать. И от этого ему было еще тяжелее. Иногда он так сильно переживал, что становился сам не свой. Вы, наверное, замечали, каким он бывал мрачным. Ну а меня он выбрал просто потому, что я не разболтаю. – она изобразила ироничную гримаску. – Вот так и получилось…

– Так-так, мисс Дейн? Что получилось?

– Несколько человек до меня уже описывали встречу, которая произошла позавчера в Фарнли-Клоуз, все эти расспросы и снятие отпечатков пальцев, – продолжала Мэдлин, от волнения невольно подавшись вперед. – Меня там не было, но мне подробно обо всем рассказал друг. Он говорит, больше всего его поразила абсолютная уверенность обоих, даже во время снятия отпечатков. По его словам, бедный Джон… то есть, простите, сэр Джон… всего только раз улыбнулся и вздохнул словно бы с облегчением. Это было, когда претендент говорил об ужасном случае на «Титанике» и о том, как его ударили моряцкой колотушкой.

– Так. И что же?

– Вот что сэр Джон рассказал мне несколько месяцев назад. После крушения «Титаника» он, тогда совсем еще мальчик, очнулся в какой-то нью-йоркской больнице. Но он не понимал, что это Нью-Йорк, и ничего не помнил о «Титанике». Он не знал, где находится и как туда попал. Не знал даже – кто он такой! Во время крушения судна он несколько раз сильно ударился головой – или кто-то его ударил. Это вызвало сотрясение мозга и привело к так называемой амнезии. Вы понимаете, что это значит?

– Вполне, мисс Дейн. Пожалуйста, продолжайте.

– Ему сказали, что по вещам и документам его опознали как Джона Фарнли. В больнице у его постели сидел какой-то человек, назвавший себя кузеном его матери… ну, на самом деле не его матери… но вы понимаете, что я имею в виду. Он сказал мальчику, чтобы тот ни о чем не беспокоился, побольше спал и набирался сил. Но вы же знаете, каковы мальчишки в этом возрасте! Он был страшно перепуган и очень встревожен. Ведь он ничего о себе не знал! И хуже всего, что, как и всякий подросток, не смел никому признаться, что с ним. Боялся – вдруг решат, что он какой-нибудь сумасшедший, а то и вовсе в тюрьму отправят. Так ему представлялось. В целом у него не было причин считать, что он не Джон Фарнли, и вообще никаких причин думать, что ему говорят неправду о его прошлом. Он смутно помнил какие-то крики, суматоху и что-то связанное с большим открытым пространством и холодом, вот и все. Но он ни одной живой душе об этом не обмолвился. Притворился, что все помнит, и этот родственник из Колорадо, мистер Ренвик, так ничего и не заподозрил… Свою тайну он хранил много лет. Постоянно читал и перечитывал дневник, который находился среди его вещей, и пытался восстановить в памяти какие-нибудь события. Он рассказывал мне, что иногда часами сидел, сжав голову руками и напрягая все силы, чтобы что-нибудь вспомнить. Случалось, в голове как будто возникал какой-то образ или лицо, хотя и очень расплывчато. А потом ему снова казалось, что он все забыл. Только одно ему удалось извлечь из этого хаоса – это был не то образ, не то фраза: что-то связанное с петлей. Изогнутой петлей.

Под раскаленной железной крышей сделалось совсем тихо. Зрители сидели не шелохнувшись. Никто не покашливал. Не шелестел бумагами. Пейдж ощутил, что его воротничок взмок от пота. В висках стучало. В помещение вдруг проскользнул клубящийся пылинками солнечный луч, и Мэдлин слегка сощурила уголки глаз.

– Изогнутой петлей, мисс Дейн?

– Да. Я не знаю, что это значит. Он и сам не знал.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Те первые годы в Колорадо он жил в постоянном страхе. Боялся, что его могут отправить в тюрьму, если выяснится, что он что-то натворил. Рукой он владел плохо: во время крушения ему чуть не раздробило два пальца и с тех пор он не мог нормально держать ручку. Домой писать он боялся – и так ни разу и не написал. Он даже не решался пойти к врачу и проверить, все ли с ним в порядке: боялся, что о нем сообщат в какие-нибудь службы. Со временем его, конечно, немного отпустило. Он убедил себя, что в жизни всякое бывает, что такая уж у него судьба и так далее. Потом была война и все остальное. Он обратился к психиатру. Тот провел разные психологические тесты и успокоил его. Сказал, что он действительно Джон Фарнли и волноваться не о чем. Но до конца страх так и не ушел. Иногда ему даже казалось, что все позади, но по ночам его мучили кошмары… Все эти страхи нахлынули с новой силой, когда умер несчастный Дадли и он унаследовал титул и имение. Надо было ехать в Англию. И он поехал – скорей из… как бы это сказать… академического интереса. Думал, что наконец-то все вспомнит. Но этого не произошло. Вы же помните, как часто он бродил по усадьбе, словно призрак – растерянный, заблудившийся призрак. Вы помните, каким он был нервным. Вообще-то, ему тут очень нравилось. Он полюбил здесь каждое деревце, каждый акр этой земли. И не то чтобы он сомневался, что он Джон Фарнли. Вовсе нет! Просто ему нужно было знать наверняка.

Мэдлин умолкла, прикусив губу.

Ее ясный взгляд, лишенный обычной мягкости, скользил по рядам.

– Мы много с ним разговаривали. Я пыталась его успокоить. Советовала поменьше себя изводить этими мыслями, и тогда, быть может, память вернется сама. Старалась как-нибудь так устроить, чтобы что-то напомнило ему о прошлом, но чтобы он подумал, что вспомнил сам. Например, он мог услышать где-то в дальней комнате граммофон: «Я на тебя, красавица, смотрю…» – и вспомнить, что под эту песню мы с ним танцевали в детстве. Или это могла быть какая-нибудь бытовая деталь. Знаете, в библиотеке Фарнли-Клоуз между окон есть встроенный шкаф для книг. Но это не просто шкаф. Там еще есть потайная дверь, которая выходит в сад. Она и сейчас открывается – нужно только знать, где защелка. Так вот, я убедила его найти эту защелку. Он говорил, что после этого несколько ночей подряд хорошо спал… И все-таки ему было важно докопаться до правды, в чем бы она ни состояла. Пусть даже окажется, что он не Джон Фарнли! Он это переживет. Он уже не взбалмошный ребенок, и это не станет для него трагедией. Только бы знать! Ему ничего больше не надо! Он ездил в Лондон, советовался еще с двумя психиатрами, но это не помогло. Чего он только не перепробовал. От отчаяния даже пошел к медиуму – жутковатому такому маленькому человечку по имени Ахриман, у которого был салон на улице Полумесяца, очень в то время модный. Джон пригласил всех нас с собой. Мол, давайте развлечемся, узнаем свое будущее. Делал вид, что ни во что такое не верит. А сам взял и выложил этому прорицателю все, что у него на душе… Он без конца бродил по усадьбе и не находил покоя. Говорил: «По крайней мере, я толковый хозяин!» – и вы знаете, что так оно и было. Еще он часто бывал на богослужениях и очень любил гимны. Особенно если играли «Пребудь со мной»… да даже если он просто проходил мимо церкви, то всегда поднимал глаза и твердил: «Если бы я только мог…»

Мэдлин запнулась.

Грудь ее тяжело вздымалась. Она невидящим взглядом смотрела в зал, судорожно стискивая подлокотники кресла. В этот момент она сама казалась воплощением какой-то магической силы, стихийной и первозданной; и в то же время она была всего лишь женщиной, сидевшей в этом душном ангаре и пытавшейся найти нужные слова в защиту друга.

– Вы меня извините, – проронила она. – Может быть, зря я об этом заговорила. Наверное, это не имеет прямого отношения к делу. Простите, если занимаю ваше время рассказами о каких-то посторонних вещах.

– Тишина в зале! – крикнул коронер, беспокойно вращая головой и пытаясь унять нарастающее гудение. – Я вовсе не считаю, что ваш рассказ не имеет отношения к делу. Вы хотите сообщить присяжным что-то еще?

– Да, – ответила Мэдлин и, обернувшись, посмотрела на присяжных. – Только одно.

– Мы вас слушаем.

– Когда я узнала, что появился человек, который намерен оспаривать право на титул и поместье, мне сразу стало ясно, как воспринял эту новость Джон. Теперь, когда вам известно, какие мысли одолевали его все это время, вам легко представить, почему он отреагировал именно так. И почему он так странно, с облегчением заулыбался, услышав историю о колотушке, которой того человека пытались убить во время крушения. Да потому, что это он, Джон, в результате каких-то неизвестных ударов получил сотрясение мозга, которое и привело к полной потере памяти!.. Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, что претендент говорил неправду! Мне это неведомо, и судить я не берусь. Но сэр Джон – тот, кого вы называете «покойным», как будто он никогда и не жил! – наверняка испытал огромное облегчение, когда услышал историю, которая могла показаться совершенно невероятной. Наконец-то сбывалась его мечта – он сможет узнать, кто он на самом деле! Теперь вы понимаете, почему он поддержал идею с отпечатками. Никто другой так не желал этой проверки. Он просто дождаться ее не мог. Ему не терпелось узнать результат!

Пальцы Мэдлин еще сильнее впились в подлокотники кресла.

– Может, я выражаюсь не очень складно, но, пожалуйста, постарайтесь меня понять! Смыслом всей его жизни было найти ответ на эту загадку, и не важно, каким он будет. Если окажется, что он Джон Фарнли, – прекрасно, он будет счастлив до конца своих дней. Если нет – не беда. Главное, что он выяснит правду! Это как с футбольным тотализатором. Ставишь шесть пенсов и надеешься выиграть тысячу фунтов. Тебе кажется, что деньги уже у тебя в кармане, сомнений быть не может. И все-таки, пока не придет телеграмма, ты не можешь быть до конца уверен. И если телеграмма не приходит, ты просто пожимаешь плечами: «А, ну что ж!» – и перестаешь об этом думать. Вот так и Джон Фарнли. Он тоже рассчитывал на выигрыш. Обширные земли, которые он успел так полюбить. Почет, уважение, спокойный крепкий сон. Конец этой пытки. Обретение будущего. У него появилась надежда все это выиграть! А вас хотят убедить, что он покончил с собой! Вы только вдумайтесь. Да неужели вы можете в это поверить? Неужели вы можете хоть на секунду допустить, что он решил покончить с собой в тот самый момент, когда через полчаса мог узнать правду?!

Она закрыла глаза ладонью.

В зале началось невообразимое смятение. Судья не без труда восстановил порядок. Потом вскочил мистер Гарольд Уилкин. Пейдж заметил, что лоснящееся лицо адвоката слегка побледнело и говорит он отрывисто, словно запыхавшись.

– Господин коронер! В качестве попытки сослаться на особые обстоятельства все это, бесспорно, очень увлекательно, – ядовито заметил он. – С моей стороны было бы дерзостью напоминать вам о ваших обязанностях, так же как и ставить вам на вид, что за последние десять минут не было задано ни одного вопроса. Но если эта леди закончила свое впечатляющее выступление, из которого – если оно соответствует действительности – следует, что покойный был еще бо́льшим обманщиком, чем мы предполагали, то я, на правах адвоката настоящего сэра Джона Фарнли, прошу позволения подвергнуть ее перекрестному допросу.

– Мистер Уилкин! – сказал коронер и снова завертел головой. – Вопросы вы будете задавать, когда я вам разрешу, а до тех пор найдите в себе силы помолчать. Итак, мисс Дейн…

– Пожалуйста, позвольте ему задать вопросы, – попросила Мэдлин. – Я помню, что видела его в Лондоне, в салоне того жуткого коротышки-египтянина, предсказателя.

Мистер Уилкин вынул носовой платок и промокнул лоб.

Вопросы были заданы, и коронер подвел итоги. Инспектор Эллиот вышел в соседнюю комнату и, пока никто не видит, проделал несколько ликующих пируэтов. Присяжные совещались недолго. Дело постановили передать полиции для дальнейшего расследования. Вердикт гласил: преднамеренное убийство, совершенное неизвестным лицом либо группой лиц.

Глава шестнадцатая

Эндрю Макэндрю Эллиот поднял бокал с рейнвейном – вино было весьма недурным – и посмотрел на свет.

– Мисс Дейн! – провозгласил он. – Вы прирожденный политик. Или даже сказать, дипломат. Так, по-моему, лучше звучит. Это ваше сравнение с футбольным тотализатором – гениальный ход! Присяжным все сразу стало ясно как дважды два. Как вам пришла эта идея?

Был тихий, теплый вечер. Медленно догорала заря. Эллиот, доктор Фелл и Пейдж ужинали у Мэдлин в ее уютном доме, к которому, правда, не очень подходило несколько пафосное название «Монплезир». Стол был накрыт в столовой с видом на густые лавровые заросли. Сразу за ними начинался фруктовый сад – два акра яблоневых деревьев. Если пройти через сад по тропинке вправо, можно было попасть к бывшему дому полковника Мардейла. Тропинка, уходившая влево, пересекала ручей и забиралась вверх, петляя по склону леса Хэнгин-Чарт, который черной массой вырисовывался на вечернем небе. Вынырнув из чащи и сбежав с пригорка, тропинка эта упиралась в сад позади усадебного дома Фарнли-Клоуз.

Мэдлин жила одна. Днем к ней приходила женщина, которая готовила и делала уборку. Домик был небольшой, опрятный, полный медной посуды и нетерпеливого перестука часов. На стенах – цветные литографии на военную тему, оставшиеся после отца. Дом стоял слегка на отшибе (ближайшим было жилище несчастной Виктории Дейли), но Мэдлин никогда не тяготилась уединением.

Сейчас она, в белом платье, сидела во главе полированного стола, и врывавшийся в окно ветерок трепал ее волосы. Сумерки еще не сгустились, и свечи в серебряных подсвечниках не зажигали. Тяжелые дубовые балки на потолке, расставленная вдоль стен металлическая посуда и бойко тикающие часы дополняли живописную картину. Ужин был окончен. Доктор Фелл закурил толстенную сигару; Пейдж зажег Мэдлин сигарету. Услышав вопрос Эллиота, Мэдлин рассмеялась.

– С футбольным тотализатором? – повторила она, и щеки ее слегка зарделись. – Идея, вообще-то, не моя. Это все Нат Барроуз придумал. Он написал весь текст и заставил меня вызубрить. Но каждое слово там – чистая правда! Я говорила от сердца. Мне казалось жутким нахальством так долго занимать внимание всех этих людей, и я каждую секунду боялась, что мистер Уайтхаус меня остановит. Но Нат сказал, другого выхода нет. Когда все закончилось, со мной случилась истерика. Я побежала на верхний этаж «Быка и мясника», выплакалась там в уголке, и мне стало легче. Вы считаете, я дурно поступила?

Мужчины смотрели на нее с изумлением.

– Нет, что вы, – без тени иронии произнес доктор Фелл. – Вы сказали замечательную речь. Нет, ну это надо же! Так, значит, это Барроуз вас так хорошо подготовил? Вот так дела!

– Да, мы несколько часов репетировали вчера вечером.

– Барроуз? Когда же он тут был? – удивился Пейдж. – Ведь я сам отвозил тебя домой.

– Он пришел после твоего ухода. Молли пересказала ему то, что узнала от меня, и он был невероятно взволнован.

– А знаете, господа, – хмыкнул доктор Фелл, задумчиво выпуская струю дыма, – мы, пожалуй, недооценивали нашего друга Барроуза. Пейдж ведь как-то уже говорил нам, что это на редкость смышленый малый. Когда весь этот цирк только начался, казалось, что Уилкин имеет все шансы обскакать коллегу. Но психологически – тьфу, дрянное словечко! – Барроуз все время был на высоте и в итоге сумел повернуть дознание в нужную ему сторону. Естественно, он намерен драться. Фирма «Барроуз и сын» кровно заинтересована в том, чтобы сохранить за собой управление поместьем Фарнли. А Барроуз настоящий боец. И если дело «Фарнли против Гора» когда-нибудь дойдет до суда, схватка будет жаркая.

Эллиота тем временем занимали несколько иные вопросы.

– Послушайте, мисс Дейн, – произнес он с упрямством. – Я не отрицаю, что вы оказали нам огромную услугу. Это уже победа, пускай и только внешняя, на уровне газетной шумихи. Главное, что дело теперь точно не закроют. Даже если помощник комиссара станет рвать на себе волосы и кричать, что присяжные – кучка деревенских дуроломов, которых околдовала хорошенькая… гм… женщина. Я одного не могу понять! Почему вы с самого начала не пришли ко мне и все не рассказали? Ведь я вовсе не личность… то есть я хочу сказать, не какая-нибудь там темная личность. Так почему же вы не пришли ко мне?

В голосе его звучала такая глубоко личная обида, что Пейдж внутренне усмехнулся.

– Я хотела, – ответила Мэдлин. – Честно, хотела! Но мне нужно было рассказать сперва Молли. А потом Нат Барроуз заставил меня побожиться, что до окончания дознания я буду держать все в секрете. Он говорит, что не доверяет полиции. Кроме того, он хочет проверить одну теорию и доказать… – Она осеклась и, сконфуженно покрутив сигарету, добавила: – Ну, знаете, каких только причуд у людей не бывает.

– И все-таки, – сказал Пейдж, – что же мы имеем? До сих пор мы только ходили по кругу и без конца гадали, кто из двоих настоящий наследник. Но теперь-то? Если Маррей клянется, что это Гор, и если подлинность отпечатков всеми признана, то в этом вопросе должна быть поставлена точка? Так я, по крайней мере, думал еще с утра. Но во время дознания как-то засомневался. Я обратил внимание на все эти намеки и недомолвки по поводу Уилкина, которые проскальзывали в твоей речи…

– В моей? Я говорила только то, что велел мне Нат. Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– А вот что. Напрашивается мысль, что вся эта история с попыткой завладеть поместьем – одна большая махинация, затеянная самим Уилкином. Ведь кто он такой, этот Уилкин? Поверенный медиумов. Адвокат фигляров. Коллекционер странных клиентов. Защитник Ахримана, мадам Дюкен и прочей сомнительной публики. Не удивлюсь, если он и с Гором познакомился похожим образом. Я еще в первый вечер заметил, что Гор чем-то напоминает не то иллюзиониста, не то балаганщика. Уилкин утверждает, будто во время убийства видел в саду какого-то призрака. А сам он во время убийства находился в каких-то пятнадцати футах от жертвы, и разделяло их только тонкое стекло. Этот Уилкин…

– Брайан, но ты же не подозреваешь мистера Уилкина в убийстве?

– А почему нет? Доктор Фелл говорил…

– Я говорил, – нахмурился доктор Фелл, – что он из нас самый интересный человек.

– Так это обычно одно и то же… – мрачно заметил Пейдж. – Мэдлин, ты сама-то как думаешь? Кто законный наследник? Вчера ты мне сказала, что считаешь покойного Фарнли самозванцем. Так ведь?

– Да, считаю. Но все равно – как можно его не пожалеть? Неужели вы не понимаете, что он не хотел быть самозванцем? Все, что ему было нужно, – узнать, кто он такой! А что до мистера Уилкина, то он никак не может быть убийцей. Он единственный, кого не было вчера на чердаке, когда… ужасно об этом говорить в такой приятный вечер… когда столкнули этого железного монстра.

– Зловещая, совершенно зловещая история, – усмехнулся доктор.

– Вы, наверное, очень смелый человек, – с величайшей серьезностью сказала Мэдлин, – раз можете о таком шутить…

– Милая моя леди, я вовсе не смелый. Я стоял на ледяном ветру у края утеса, и от взгляда в эту мрачную бездну у меня закружилась голова и члены мои ослабли. Потом я начал изрыгать проклятия. Ну а потом дошло и до шуток… Гм… Но я вспомнил о той девушке в соседней комнате, далеко не такой толстокожей и… гм… толстобокой, как я. И я дал себе страшную клятву… – Его кулак, как огромная гиря, завис над столом. Казалось, за этой сумбурной добродушной болтовней кроется далеко не шуточная грозная сила, способная придавить и смять. Но доктор не опустил кулак. Он только посмотрел на темнеющие силуэты деревьев за окном и продолжил мирно курить.

– Ну так как же теперь обстоит наше дело, сэр? – спросил Пейдж. – Может быть, вы уже убедились, что нам можно доверять?

Ответил ему Эллиот. Но прежде взял из портсигара на столе сигарету и неторопливо чиркнул спичкой. Вспышка осветила его лицо, сосредоточенное, бесстрастное, но словно выражающее какой-то намек, смысл которого Пейдж не мог истолковать.

– Нам скоро уже пора ехать, – сказал инспектор. – Бёртон довезет нас до Паддок-Вуда. В десять часов с тамошнего вокзала уходит поезд на Лондон. В Скотленд-Ярде у нас намечено совещание с мистером Белчестером. У доктора Фелла есть идея.

– Насчет нашего дела? – живо спросила Мэдлин.

– Да, – отозвался доктор Фелл. Он немного помолчал, с сонным видом попыхивая трубкой. – Вот не знаю. Пожалуй, не будет большого греха, если я вам кое о чем тихонько шепну. Например, о том, что сегодняшнее дознание разом убило двух зайцев. Мы надеялись на вердикт «убийство» и надеялись, что кто-нибудь из свидетелей проговорится. Так оно и вышло. Во-первых, нужный вердикт у нас в кармане. А во-вторых, кое-кто и правда сболтнул нечто любопытное.

– Это когда вы крикнули «ого»?

– Я кричал так неоднократно, – важно произнес доктор. – Но только про себя! Знаете что? В обмен на услугу с вашей стороны мы с инспектором даже согласны вам рассказать или, по крайней мере, намекнуть, в какой момент мы с ним оба не удержались от такого вот «ого». Повторяю: в обмен на услугу. Вы должны быть с нами так же откровенны, как были с Барроузом, и точно так же пообещать, что будете и дальше держать все в секрете. С минуту назад вы обмолвились, что у него есть теория, которая должна что-то доказать. Что за теория? И что он пытается доказать?

Мэдлин пошевелилась на стуле и загасила сигарету. Ее открытое белое платье ярко выделялось в полутьме, и вся она дышала какой-то чистотой и свежестью. Пейджу навсегда запомнилось, какой она была в тот вечер: завитки светлых волос около ушей, опущенные веки, широкое лицо, черты которого в сумерках казались особенно мягкими и почти прозрачными… За окном легкий ветерок гулял в зарослях лавра. Низкое небо на западе догорало тоненькой, как осколок стекла, желтоватой полосой, но над лесом Хэнгин-Чарт уже взошла первая звезда. Комната как будто замерла в ожидании. Мэдлин опустила ладони на стол и слегка откинулась на спинку.

– Даже не знаю, – проговорила она. – Люди вечно делятся со мной какими-то секретами. Думают, что я не разболтаю. Похоже, я произвожу впечатление человека, который умеет хранить чужие тайны. Но я и правда умею! А теперь все вдруг принялись выуживать у меня эти секреты. Ох, я сегодня уже столько всего наговорила. И у меня от этого такое чувство, будто я сделала что-то дурное.

– Так-так? – подбодрил ее доктор Фелл.

– Но об этом вы в любом случае должны знать. Совершенно точно должны. Нат Барроуз кое-кого подозревает в убийстве и рассчитывает это доказать.

– И кого же он подозревает?

– Кеннета Маррея, – ответила Мэдлин.

Мерцающий огонек сигареты Эллиота застыл в воздухе.

– Маррея! Маррея?

Он звонко хлопнул по столу ладонью.

– А что, мистер Эллиот? – широко раскрыла глаза Мэдлин. – Вас это удивляет?

– Маррей, – заговорил инспектор прежним спокойным тоном, – последний, кого можно было бы подозревать. Как в строго логическом смысле, так и исходя из любых, как говорится, законов жанра. За ним же все наблюдали. Он был в центре внимания. Именно его, в шутку или всерьез, называли возможной жертвой. Этот Барроуз, как я погляжу, больно много о себе возомнил, умный он шибко! Простите, мисс Дейн. Выражаюсь как лавочник. Нет, нет и нет. А почему Барроуз так считает? У него есть какие-нибудь доводы? Кроме того, что он такой умный. У Маррея же вот та-а-кущее алиби!

– Я тут не до конца понимаю, – наморщила лоб Мэдлин. – Барроуз мне толком не объяснял. Но кажется, в этом вся суть – действительно ли у него есть алиби? Я только повторяю то, что слышала от Ната. По его словам, все указывает на то, что на самом-то деле за Марреем никто не наблюдал! Не считая мистера Гора, который стоял под окнами библиотеки.

Инспектор и доктор Фелл молча переглянулись.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Помните, сегодня на дознании я упоминала встроенный шкаф в библиотеке? Он похож на тот, что на чердаке, но с задней стороны есть дверь, через которую можно попасть в сад. Нужно только знать, где задвижка.

– Помню, – угрюмо хмыкнул доктор Фелл. – Маррей и сам говорил про этот шкаф. Мол, во время своего ночного бдения он туда залез, чтобы никто не заметил его манипуляций с дактилографами. Я начинаю догадываться, к чему вы ведете.

– Ну вот. Я рассказывала об этом Нату, и он жутко заинтересовался. Велел обязательно упомянуть об этом на дознании, чтобы это попало в протокол. Насколько мне удалось понять, его идея в том, что вы заняты не тем человеком. Нат говорит, все это подстроено. Это заговор против бедного Джона. Нат говорит, у этого «Патрика Гора» ловко подвешен язык и он вечно оригинальничает, поэтому вы и приняли его за вожака. Но Нат считает, что мистер Маррей как раз и есть настоящий… не могу вспомнить это ужасное слово из шпионских фильмов…

– Главарь?

– Верно. Он и есть главарь всей их банды. Банды, в которую входят Гор, Уилкин и Маррей. Но Гор и Уилкин – только пешки. У них никогда не хватило бы духу совершить настоящее преступление.

– Так-так, продолжайте, – с живейшим любопытством произнес доктор Фелл.

– Нат был страшно взволнован, когда мне это рассказывал. Ему кажется, мистер Маррей все это время очень подозрительно себя вел. Ну, я-то… я, конечно, не могу судить, я мало его видела. Он и правда как будто изменился, но ведь то же самое можно сказать о любом из нас – столько лет прошло… У Ната целая теория насчет того, как они все это провернули. Мистер Маррей поддерживал связь с нечистым на руку юристом, мистером Уилкином. Через одного из своих клиентов, предсказателей, тот сообщил Маррею, что сэр Джон Фарнли страдает потерей памяти и психическим расстройством на почве… сами знаете чего. И вот Маррей, его бывший учитель, задумал обобрать сэра Джона, используя самозванца, который сможет предъявить сфабрикованные доказательства. Среди клиентов Уилкина они нашли подходящего человека на эту роль – Гора. Затем Маррей в течение полугода тщательнейшим образом его натаскивал. Нат говорит, потому-то Гор всеми своими манерами так и напоминает Маррея! Нат говорит, что вы, доктор Фелл, обратили на это внимание.

Доктор пристально на нее посмотрел.

Потом он склонился над столом и обхватил голову руками, так что было непонятно, что он обо всем этом думает. Через открытые окна в комнату лился очень теплый, душистый воздух, и все-таки доктор Фелл заметно вздрогнул.

– Хорошо, дальше, – поторапливал Эллиот.

– Если все было так, как предполагает Нат, то это просто… просто ужасно, – вздохнула Мэдлин, прикрыв глаза. – От одной мысли оторопь берет. Бедный Джон, который в жизни никому ничего плохого не сделал!.. И они решили его убить, чтобы он не стоял у них на пути. И устроили так, чтобы все считали, что он покончил с собой, – как большинство теперь и считает.

– Да, – согласился Эллиот. – Именно так большинство и считает.

– У Уилкина и Гора, этих безвольных марионеток, тоже были свои роли. Каждый следил за определенной частью дома. Уилкин караулил в столовой, а Гору было поручено наблюдать за окнами библиотеки – во-первых, чтобы потом подтвердить алиби Маррея, а во-вторых, чтобы никто ненароком не заглянул в библиотеку, пока мистера Маррея там не было. Они выследили несчастного Джона, они загнали его, как… Он был обречен. Как только они поняли, что Джон в саду, мистер Маррей с необычайной осторожностью выскользнул из библиотеки. Человек он довольно крупный, сильный. Он схватил Джона и убил его. Решился он на это в самом конце. То есть они до последнего надеялись, что Джон не выдержит напряжения и признается, что потерял память и не уверен, что может считаться законным наследником. Тогда они, наверное, могли бы оставить его в живых. Но Джон ничего такого не сказал. И они решились. Однако мистеру Маррею нужно было чем-то оправдать, почему процедура сравнения отпечатков так затянулась. Поэтому он для отвода глаз и выдумал этот фокус с двумя дактилографами. Причем один из них он сам же и «украл», а потом вернул. Нат говорит, – почти задыхаясь, закончила она и посмотрела на доктора Фелла, – что вы попались прямиком в их ловушку, в точности как мистер Маррей и рассчитывал.

Инспектор Эллиот осторожно потушил сигарету.

– Вот и вся теория? А может ваш мистер Барроуз объяснить, как это Маррей умудрился совершить убийство под носом у Ноулза и практически на глазах у самого Барроуза, так что ни тот ни другой его не видели?

– Этого он мне не говорил, – помотала головой Мэдлин. – Может, не захотел, а может, сам еще не сообразил.

– Ага, еще не сообразил, – пробубнил доктор Фелл. – Легкое торможение мозговой деятельности. Маленькая недоработка, бывает… У-у, силы небесные! Что же это творится!..

– А вы что думаете об этой теории? – спросила Мэдлин.

Второй раз за день она так много и так взволнованно говорила, что ей с трудом хватало воздуха. Казалось, теперь, когда нервное напряжение наконец ее отпустило, она и сама вдруг почувствовала царившую в комнате атмосферу тревожного ожидания, а может, до нее тоже донеслось это странное дуновение из сада.

После минутного молчания доктор Фелл ответил:

– Теория вашего друга грешит изъянами. Очень серьезными изъянами.

– Это все равно, – сказала Мэдлин, глядя ему в глаза. – Не уверена, что сама в нее верю. Так или иначе, я рассказала вам все, что вы хотели знать. Но вы обещали хотя бы намеком поделиться, что вас так поразило на дознании.

Доктор Фелл пристально на нее посмотрел, и в глазах его шевельнулось сомнение.

– А вы точно все нам рассказали, мадам?

– Все… Все, что смогла… или посмела… Не просите меня о большем. Пожалуйста.

– И все же, – настаивал доктор Фелл, – рискуя быть обвиненным в пристрастии к чрезмерной таинственности, я позволю себе задать вам еще один вопрос. Речь в очередной раз пойдет о довольно зыбких, сугубо психологических материях, однако найти ответ крайне важно, если мы хотим приблизиться к истине. Вы очень хорошо знали покойного Фарнли. Почему он все эти двадцать пять лет так мучительно переживал из-за потери памяти? Почему это так его тяготило и изводило? Сама по себе подобная реакция вполне естественна, но у большинства людей беспокойство бы через некоторое время прошло. А у него осталась тяжелейшая душевная травма на всю жизнь! Может, его преследовали воспоминания о каком-нибудь преступлении или злодеянии, свидетелем или жертвой которых он был?

Мэдлин кивнула:

– Да, пожалуй. Он всегда казался мне похожим на всех этих старых пуритан из исторических романов.

– Но что конкретно это было? Он что-нибудь помнил?

– Ничего. Кроме образа изогнутой петли.

В самих этих словах Пейджу почудилось что-то тревожное и неотвязное. В них будто таилась какая-то подсказка или шифр. Какая еще изогнутая петля? И коли на то пошло, бывают ли петли не изогнутыми?

– Это какая-то странная шутка? Юмор висельника? – спросил он.

– Н-нет. Это не фигуральное выражение. Речь, как я поняла, о дверной петле. У Джона бывали словно бы видения, когда ему представлялась такая вот петля – металлическая дверная петля, крашенная белым. И когда он о ней думал, она начинала как-то коробиться, гнуться, трескаться… Он говорил, эта картинка засела у него в голове и не отпускала, как бывает в горячечном бреду, когда перед глазами прыгает и извивается рисунок обоев.

– Белая дверная петля… – пробормотал доктор Фелл и посмотрел на Эллиота. – Это… все меняет. А, мой друг?

– Да, сэр.

Доктор громко, смачно чихнул.

– Что ж, прекрасно. Давайте поглядим, можно ли извлечь из этого сумбура что-нибудь дельное. Готов дать несколько подсказок. Пункт первый. С самого начала была масса разговоров о том, что кого-то ударили – или не ударили – по голове неким деревянным молотком, или, как было сказано, «моряцкой колотушкой». Много внимания привлек сей факт, но не сам молоток! Где такой предмет мог храниться? Как его вообще можно было раздобыть? На новейших судах, где все механизировано, такую штуку вряд ли часто встретишь. Что же это могло быть? На ум приходит только одно. Если вы путешествовали на трансатлантических пароходах, то, скорее всего, видели такие молотки-киянки. В подпалубном пространстве они висят возле каждой двери. Я говорю о мощных стальных дверях, устроенных в переборках между отсеками. В случае аварии они обеспечивают герметичность отсеков – по крайней мере, должны обеспечивать… Если начинает поступать вода, эти двери наглухо закрывают, чтобы предотвратить затопление. А колотушка возле каждой двери – этакое грозное напоминание о возможной катастрофе – предназначена для стюарда. Она может пригодиться, если среди пассажиров возникнет паника или давка. «Титаник», если помните, как раз славился своими прогрессивными водонепроницаемыми отсеками.

– Так и что? – нетерпеливо спросил Пейдж, воспользовавшись секундным молчанием доктора. – Что из этого следует?

– А вас это не наводит ни на какую мысль?

– Нет.

– Пункт второй, – продолжал доктор Фелл. – Этот любопытнейший автомат, Золотая ведьма. Достаточно понять, каким образом кукла приводилась в действие в семнадцатом веке, и мы раскроем главный секрет нашего дела.

– Но это не имеет никакого смысла! – удивилась Мэдлин. – Во всяком случае, это никак не связано с тем, о чем думала я… Мне-то казалось, вы думаете в том же направлении, а получается…

Инспектор Эллиот посмотрел на часы и без всякого выражения произнес:

– Сэр, если мы хотим успеть на поезд и еще заехать по дороге в Фарнли-Клоуз, то нам пора.

– Не уходите! – воскликнула вдруг Мэдлин. – Ах, пожалуйста, не уходите! Брайан, ты же не уйдешь! Правда?

– Боюсь, мадам, что нам надо ехать. Это важно, – мягко ответил доктор Фелл. – Но что вас смущает?

– Мне страшно. Наверное, поэтому я и говорю весь вечер без умолку.

В эту минуту она казалась какой-то чужой и была совсем не похожа на ту Мэдлин, к которой привык Пейдж. Его кольнуло недоброе предчувствие.

Доктор Фелл положил сигару на блюдце кофейной чашки. Потом сосредоточенно чиркнул спичкой и, перегнувшись через стол, протянул руку над подсвечником. Четыре язычка пламени шумно взметнулись и застыли, вытянувшись в неподвижном теплом воздухе; они парили над воском, точно блуждающие огоньки. Сумрак отступил, и дом показался маленькой светлой точкой на краю темного сада. В глазах Мэдлин яркими искорками горели отражения свечей; смотрела она спокойно, но зрачки ее были расширены. В них притаились страх и какое-то тревожное ожидание.

– Мисс Дейн, боюсь, мы никак не можем остаться, – засобирался доктор Фелл. – Мы придем к вам завтра, хорошо? А сейчас нам нужно в город. Важно отыскать недостающие элементы головоломки. Но если бы Пейдж согласился…

– Брайан, ты же не оставишь меня одну, правда? Прости, что так глупо себя веду. Неловко причинять тебе беспокойство…

– Бог ты мой, ну конечно не оставлю! – взревел Пейдж, ощущая небывалый прилив мужественности. – Да я скандал устрою, но не отпущу тебя дальше чем на расстояние вытянутой руки. Хотя бояться, в общем-то, нечего.

– Ты, наверное, забыл, какое сегодня число?

– Число?

– Годовщина. Тридцать первое июля. Год назад в этот день убили Викторию Дейли.

– И вдобавок, – подхватил доктор Фелл, глядя на них с таинственным видом, – сегодня канун Ламмаса. Думаю, наш друг Эллиот, как истинный кельт, многое мог бы рассказать об этом древнем мистическом празднике. Это одна из тех ночей, когда силы тьмы слетаются на Великий шабаш, прославляя дьявола… Гм… Н-да… Ну как? Славненько я вам поднял настроение, а?

– О да! – ответил Пейдж. Он был взвинчен, растерян и зол. – Какого черта вы морочите людям голову всяким вздором? Мэдлин и без того уже порядком натерпелась. Она играла в чужие игры, выполняла чужие просьбы – и теперь совершенно разбита. А тут вы еще, с вашими дурацкими разговорами. Чего вы добиваетесь? Бояться нам тут нечего! А если объявится какое-нибудь дьявольское отродье, я сверну ему шею не задумываясь, безо всякого разрешения полиции.

– Виноват, – согласился доктор Фелл.

Он еще немного постоял, с высоты своего великанского роста обозревая комнату усталым, добродушным и немного обеспокоенным взглядом. Потом взял со стула плащ, широкополую шляпу и палку и направился к дверям.

– До свидания, сэр, – сказал Эллиот. – Как я понимаю, если мы пойдем сейчас по тропинке из сада налево и дальше через лес, то попадем прямо к Фарнли-Клоуз? Правильно?

– Да.

– Ага, ну что же… доброй ночи. Еще раз вам спасибо, мисс Дейн, за такой приятный и познавательный вечер. А вы, мистер Пейдж… ну, знаете, поглядывайте все же.

– Непременно. Вы тоже. А то в лесу могут быть привидения! – крикнул им вслед Пейдж.

Он постоял у остекленных дверей, глядя, как удаляются сквозь лавровые заросли два силуэта. Вечер был очень теплый, и от терпкого благоухания сада кружилась голова. Восточный край неба светился звездами, тускло мерцавшими в дрожащей густой пелене.

– Как старые бабы, честное слово, – проворчал Пейдж. Его распирало от бессмысленного раздражения. – Развели тут…

Обернувшись, он заметил на лице Мэдлин тень улыбки. Она, похоже, успокоилась, но щеки ее еще горели взволнованным румянцем.

– Прости, что показала себя такой трусихой, – застенчиво проговорила она. – Я знаю, что нет никакой опасности… Я отлучусь на минутку, хорошо? – сказала она, вставая. – Сбегаю наверх попудрить носик. Я мигом.

– Как старые бабы… Развели…

Оставшись один, он неспешно закурил сигарету. Теперь ему уже и самому было смешно: с чего это он так разозлился? Он мгновенно почувствовал себя лучше. На душе стало легко и приятно оттого, что ему предстоит вечер наедине с Мэдлин. Тут в окно влетел коричневатый мотылек и устремился к пламени свечи; Пейдж отмахнулся от него, когда тот пролетел совсем близко от его лица.

Это озерцо света в центре стола настраивало на уютный, умиротворенный лад, но в комнате было темновато. Пейдж потянулся к выключателю и зажег несколько бра. Из полумрака выступили знакомые ему предметы обстановки и стены, обтянутые изящным набивным ситцем. Он прислушался к необычайно отчетливому, выразительному тиканью: в столовой было двое часов, и стучали они строго попеременно, что создавало впечатление какого-то торопливого шепота. Крошечный маятник в одних часах качался вправо-влево, словно гипнотизируя.

Пейдж отошел обратно к столу и налил себе остывшего кофе. Стук его собственных шагов, дребезжание чашки о блюдце, позвякивание фарфорового кофейника о край чашки – все звучало так же отчетливо, как тиканье часов, и так же нереально. Он вдруг задумался о пустоте как своеобразном свойстве пространства.

Пустота эта подчеркивалась резкостью всех контуров. Мысли его текли неторопливо: эта комната абсолютно пуста… вокруг никого… и что из этого следует?.. Вместе с тем в голову настырно лезли далеко не столь мирные образы: сегодня днем он кое о чем догадался и даже смог подтвердить эту догадку, заглянув в одну из книг своей библиотеки. Там нашлось нечто любопытное, о чем ему хотелось теперь рассказать Мэдлин. Дом у нее, конечно, очень милый, и все-таки стоит в чересчур уединенном месте. Кругом на полмили непроглядная тьма.

Мэдлин что-то никак не возвращалась. В окошко влетел еще один мотылек и, мелькнув причудливым зигзагом, опустился на стол. Легонько заколыхались занавески и огоньки свечей. Решив, что окна, наверное, лучше закрыть, Пейдж пересек гулкую комнату, подошел к стеклу и вдруг замер.

В темноте сада, сразу за узкой полосой света, падавшего из комнаты, он увидел механическую ведьму из Фарнли-Клоуз.

Глава семнадцатая

Не меньше восьми секунд он смотрел на нее, не в силах пошевелиться, неподвижный, как сама кукла.

Полоса бледно-желтого света из окон тянулась по траве футов на десять-двенадцать, едва доходя до облупленного основания фигуры. Падение с лестницы не прошло для нее бесследно: восковое лицо зияло еще более глубокими трещинами, кукла слегка скособочилась и потеряла половину внутреннего механизма. Кто-то не пожалел усилий, чтобы кое-как задрапировать эти раны лохмотьями платья. Старая, искореженная, полуслепая, она злобно пялилась на него из густой зелени лавров своим единственным глазом.

Ощущая, что каждый шаг отдаляет его от безопасной светлой полосы, Пейдж все-таки заставил себя приблизиться к кукле. Рядом как будто никого не было. Он заметил, что кто-то починил ей колеса. Но земля так запеклась от долгой июльской засухи, что следов от колес в траве различить было почти невозможно. Чуть левее шла посыпанная гравием дорожка, на которой тем более не могло остаться следов.

Услышав, что Мэдлин спускается по лестнице, он поспешил назад в дом.

Он тщательно закрыл за собой остекленную дверь и следом все окна. Потом взял тяжелый дубовый стол и перенес его на середину комнаты. Две свечи при этом накренились. Когда Мэдлин вошла в комнату, он сидел за столом, пытаясь закрепить их в подсвечнике.

– Я закрыл окна и двери. Мотыльки налетят, – объяснил он.

– Но будет слишком душно! Может, оставим щелочку?..

– Да, хорошо.

Он немного приоткрыл створку остекленных дверей.

– Брайан! Все в порядке? Ничего не случилось?

Пейдж снова с обостренной ясностью различил дробное тиканье часов. Но сильнее всего он ощутил трогательную беззащитность, исходившую от Мэдлин. Нервозность может проявляться в людях самым неожиданным образом. И Мэдлин теперь больше не казалась чужой и далекой. Ее аура – иначе не скажешь – наполняла всю комнату.

– Господи, нет! Конечно все в порядке, – ответил он. – Просто эти надоедливые мотыльки… спасу от них нет…

– Может, перейдем в другую комнату?

Нельзя оставлять это железное страшилище без присмотра! Нельзя позволить ему шастать куда вздумается!

– Давай лучше останемся тут и выкурим еще по сигарете.

– Ладно. Принести еще кофе?

– Спасибо, не беспокойся.

– Никакого беспокойства! Все уже на плите.

Она с вымученной беззаботностью улыбнулась и вышла на кухню. Пейдж остался сидеть. В окно он не смотрел. Потом ему показалось, что Мэдлин слишком долго нет, и он собрался за ней пойти. Но тут она появилась в дверях с горячим кофейником.

– Брайан, мне это не нравится, – глухо сказала она. – Задняя дверь открыта. Я ее точно не трогала, а Мария, когда уходит домой, всегда ее закрывает.

– Значит, на этот раз Мария забыла.

– Да. Наверное, ты прав. Я так глупо себя веду. Знаю, что глупо. Надо как-то взбодриться.

Встряхнув головой, она неловко, но почти весело и даже с некоторым вызовом рассмеялась. Лицо ее просветлело. Потом она включила радио, неприметно стоявшее в углу, соперничая в скромности с самой хозяйкой. Через несколько секунд, когда приемник нагрелся, они оба вздрогнули от оглушительных звуков музыки.

Мэдлин убавила громкость, но жизнерадостные эстрадные ритмы хлынули в комнату с неумолимостью морского прибоя. Мелодия у песни была простенькая, избитая; слова – бездарней некуда. Мэдлин немного послушала, потом вернулась к столу и разлила по чашкам кофе. Они сидели под прямым углом друг к другу, так близко, что он почти касался ее руки. Мэдлин была спиной к окну. Пейдж ни на секунду не забывал о притаившейся снаружи угрозе. Страшно было представить, что произойдет, если безобразное восковое лицо вдруг покажется с той стороны стекла.

Хотя нервы его были натянуты, мозг лихорадочно работал. Пейдж как будто очнулся от сна. Он чувствовал, что впервые за последнее время мыслит с такой удивительной ясностью; казалось, пали какие-то тяжелые оковы, стеснявшие его ум.

Итак, что он мог сказать о кукле, не выходя за рамки строгих фактов? Весь этот автомат – просто кусок воска и груда мертвого железа с приделанными колесами. Сама по себе ведьма не более опасна, чем какой-нибудь кухонный котел. Они достаточно подробно ее осмотрели и убедились. А значит, единственная ее цель заключалась в том, чтобы наводить ужас, и за этим стояла воля вполне конкретного человека.

Она не прикатила своим ходом по тропинке из Фарнли-Клоуз, как злобная старуха на инвалидном кресле. Кто-то специально ее сюда притащил, и сделано это было все с той же конкретной целью – напугать. Пейджу пришло в голову, что страшные проделки автомата целиком согласуются с тем, какой характер это дело приняло с самого начала, и здесь прослеживается закономерность, которую он должен был бы заметить раньше…

– Да, – словно отвечая на его мысли, сказала Мэдлин. – Наверное, нам стоит об этом поговорить. Так будет лучше.

– О чем?

– Обо всем этом, – ответила она, крепче стискивая руки. – Мне… мне, может быть, известно об этом больше, чем ты думаешь.

Мэдлин снова вплыла в поле его зрения. Она положила ладони на стол, как будто собираясь отодвинуться. На губах ее застыла слабая, испуганная улыбка, но говорила она спокойно и уверенно, почти кокетливо – и слова ее звучали как никогда убедительно.

– Не знаю, – сказал он, – известно ли тебе то, о чем я только недавно догадался…

– Не знаю.

Пейдж не сводил глаз с приоткрытого окна. Казалось, разговаривает он даже не с Мэдлин, а скорее с тем страшным, притаившимся снаружи, чье присутствие незримо окутывало весь дом.

– Вот о чем мне хотелось бы тебя спросить, – продолжал он, все так же неотрывно глядя на окно. – Не хочу держать это в себе. Ты когда-нибудь слышала о… культе ведьм в этих местах?

Молчание.

– Да. Ходили слухи. А что?

– Речь о Виктории Дейли. Основные факты я узнал вчера от доктора Фелла и инспектора Эллиота. У меня даже нашлась нужная справочная литература, но поначалу ума не хватило все состыковать. Теперь картина наконец прояснилась. Ты в курсе, что, когда после убийства осматривали тело, оно оказалось натерто составом, состоящим из сажи, смешанной с соком поручейника, аконита, лапчатки и белладонны?

– Но какой в этом смысл? И при чем тут все эти ужасы?

– Очень даже при чем. Это один из рецептов знаменитой мази, о которой ты и сама наверняка слышала. Сатанисты натирались ею, когда отправлялись на шабаш[10]. Правда, один ингредиент в этом варианте зелья отсутствует – жир младенца. Но на такое, видимо, даже не всякий убийца пойдет.

– Брайан!

Он все больше убеждался, что за хитросплетениями зловещих событий стоит не сатанист, а обыкновенный убийца.

– Да-да. Я знаю, о чем говорю. Я кое-что читал на эту тему, и даже странно, что мне это сразу не пришло в голову. Подумай теперь: какие логические выводы мы можем отсюда сделать? Доктор Фелл с инспектором, как я понимаю, уже давно пришли к этим выводам. Я не имею в виду увлечение Виктории Дейли – мнимое или нет – сатанизмом. Это ясно и без всяких логических построений.

– Почему?

– Сама посуди. Она натерлась этой мазью в канун Ламмаса – в ночь, когда проходит одно из главных сатанинских сборищ. Шабаш начинается в полночь, а убили ее в одиннадцать сорок пять. Очевидно, что она воспользовалась этим притиранием за несколько минут до того, как ее настиг убийца. Тело нашли в спальне на цокольном этаже. Примечательно, что окно было настежь открыто, а ведь именно так, через окно, поклонники сатанинских культов обычно и попадают – или думают, что попадают, – на свои сборища!

Пейдж не смотрел на Мэдлин, но ему показалось, что она слегка нахмурилась.

– По-моему, я понимаю, на что ты намекаешь. Ты сказал, они «думают, что попадают», потому что…

– Да-да, сейчас мы до этого дойдем. Но все-таки – какие выводы мы можем сделать? Что эти факты говорят нам об убийце? И вот что самое главное: бродяга ли убил Викторию Дейли или нет, в доме во время убийства – или сразу после – был еще кто-то третий!

Мэдлин вскочила с места. Хотя Пейдж по-прежнему на нее не смотрел, он почувствовал на себе пристальный взгляд ярко-синих, широко распахнутых глаз.

– Но почему, Брайан? Мне все еще непонятно.

– Все дело в составе мази. Догадываешься, какое действие может оказывать такое вещество?

– Думаю, да. Но все равно расскажи.

– За шестьсот лет, – начал он, – накопилось огромное множество свидетельств людей, якобы бывавших на шабашах и видевших дьявола. Когда их читаешь, поражает, с какой неподдельной искренностью и в каких мельчайших подробностях там описаны самые невероятные вещи! Невозможно отрицать, что сатанинский культ в средневековой Европе действительно существовал и пользовался влиянием вплоть до семнадцатого века. Это реальный исторический факт. У сатанистов была четко выстроенная могущественная организация со строгой дисциплиной, не хуже, чем в христианской церкви. Другое дело – все эти фантастические полеты на метле, дьявольские наваждения и чародейства, злые духи и фамильяры, инкубы и суккубы… Подобные явления никак нельзя признать реальными (во всяком случае, если стоять на рациональной почве). И тем не менее об их существовании заявляет масса вполне здравомыслящих людей – не помешанных, не припадочных, не подвергавшихся пыткам. Что же могло заставить их в это верить?

– Аконит и белладонна, она же сонная одурь, – вполголоса сказала Мэдлин.

Они переглянулись.

– В этом, похоже, и состоит объяснение, – произнес Пейдж, продолжая наблюдать за окном. – Предполагают (и, я думаю, вполне обоснованно), что в большинстве случаев «ведьма» вообще не покидала пределов собственного дома или комнаты. При этом она была уверена, что побывала на шабаше в каком-то диком лесу. Ей казалось, что некая магическая сила перенесла ее по воздуху к алтарю для черной мессы и там она совокуплялась с дьяволом. А возникали все эти видения как раз потому, что два главных ингредиента снадобья – аконит и белладонна! Ты что-нибудь слышала о том, какое действие производят эти яды при втирании в кожу?

– У отца была книга по судебной медицине, – ответила Мэдлин. – Я кое-что читала…

– Проникая в организм через поры кожи и ногтевые пластины, белладонна вызывает неконтролируемое возбуждение, переходящее в сильнейшие галлюцинации и бред, вплоть до полной потери сознания. Добавь к этому симптомы отравления аконитом: спутанность мыслей, головокружение, онемение конечностей, нарушение сердечного ритма и в конечном счете обморок. Ну а довершает дело воспаленная фантазия самого человека, начитавшегося описаний сатанинских мистерий и вакханалий. Одну такую книгу как раз и нашли на прикроватном столике Виктории Дейли. Вот и весь секрет! Думаю, теперь мы себе представляем, как она на самом деле «летала на шабаш».

Мэдлин провела ладонью по краю стола и на минуту задумалась.

– Да-а, – неуверенно кивнула она. – Но даже если ты прав, как это доказывает, что в ту самую ночь в доме был кто-то еще? То есть я хочу сказать, кто-то еще, кроме самой Виктории и бродяги, который ее убил?

– А ты помнишь, как она была одета, когда ее нашли?

– Конечно. Ночная сорочка, халат и тапочки.

– Верно. Так было, когда уже обнаружили тело. То есть не в сам момент смерти, понимаешь? Опрятная, новенькая сорочка, не говоря уже о таком излишестве, как халат, – и все это поверх липкой, жирной, черной субстанции! Но это же крайне неудобно и непрактично! Кто ж обряжается в домашний халат, когда собирается на шабаш! Настоящий «костюм ведьмы» обычно состоял из простых лохмотьев, которые не стесняли движений и не мешали проникновению мази, – впрочем, даже и такой минимальный наряд часто отсутствовал… Как же было дело? Женщина в доме одна. Она в бреду, на грани потери сознания. Злосчастный бродяга видит темное, уединенное жилище с открытым окном. Все это обещает ему непыльную работенку. Но в доме он натыкается на кричащую женщину в состоянии наркотического одурения! Можно себе представить, как он перепугался, когда перед ним предстало такое зрелище! Он и убил-то ее, конечно, просто со страху… Ясно, что женщина, переживающая галлюцинации от подобных притираний, никогда не стала бы надевать халат, сорочку и тапочки. Убийца тоже не мог ее переодеть. Его вспугнули фермер с полицейским, прибежавшие на крики. Бродяга пустился наутек, не успев даже толком обчистить дом. Но там прятался кто-то третий. Виктория Дейли лежала мертвая в спальне, и если бы тело нашли в таком виде, перепачканное непонятным зельем и облаченное в весьма сомнительный наряд, разразился бы страшный скандал. Какой-нибудь умник даже, пожалуй, мог бы догадаться, что́ за этим стоит. И вот, чтобы не допустить разоблачения, этот третий пробрался в спальню, пока не обнаружили тело. (Помнишь? Фермер с полицейским заметили, как убийца вылезает из окна, и бросились за ним в погоню. Вернулись они только некоторое время спустя.) Именно этот человек и снял с Виктории «костюм ведьмы» и для приличия переодел ее в домашнее. Вот так. Это все объясняет. Так все и было!

Пейдж чувствовал, как сильно колотится у него сердце. Картины, так долго владевшие его воображением и не находившие выхода, были настолько отчетливы и реальны, что он был уверен, что не ошибся. Он взглянул на Мэдлин:

– Ты ведь знаешь, что это правда?

– Брайан! Откуда же мне знать?

– Нет, нет, ты не так поняла. Я хотел сказать: ты тоже в этом не сомневаешься? Инспектор Эллиот уже давно разрабатывает эту версию.

Мэдлин долго не отвечала.

– Да, – вымолвила она наконец. – Мне и самой что-то такое казалось. По крайней мере, до сегодняшнего вечера. А теперь я не знаю, что и думать. Меня смутили все эти намеки доктора Фелла. Они никак не вяжутся с моими собственными догадками – я ему так и сказала. С другой стороны, все то, о чем мы тут с тобой толкуем… это ведь и с их теориями тоже как будто не согласуется… Помнишь, доктор Фелл вчера говорил, что никакой сатанинской секты в наших краях нет?

– Так ее и нет.

– Но ты же сам только что объяснял…

– Речь шла только об одном человеке. Одном-единственном! Доктор Фелл ведь как вчера сказал? «Всё, от неимоверной жестокости до собственно убийства, на совести одного человека!» И потом еще: «По сравнению с изощрениями ума этого человека сатанизм – относительно невинное и бесхитростное занятие». Если сложить все это воедино, свести в систему, что тогда получится? Неимоверная жестокость, плюс изощренный ум, плюс смерть Виктории Дейли, плюс невнятные, неподтвержденные слухи, о которых говорил мне Эллиот, – о пристрастии здешних помещиков к колдовству. Любопытно, однако: что подтолкнуло этого человека к подобным занятиям? Банальная скука? Пресыщенность жизнью, проистекающая из неспособности находить интерес в простых, обыденных вещах? А может, какая-то порочная предрасположенность, идущая из детства, – глубоко запрятанная, но втайне подпитываемая за счет потакания запретным страстям?

– Но в чем именно состояли эти занятия? Вот что я пытаюсь понять! – воскликнула Мэдлин. – В чем именно?

Вдруг за ее спиной раздался стук по стеклу и леденящий душу скрежет.

Мэдлин закричала. Приоткрытая створка от удара почти закрылась и с тонким дребезжанием стукнулась о раму. Пейдж оцепенел. Эстрадные ритмы по-прежнему наполняли комнату. Он подошел к остекленным дверям и распахнул их.

Глава восемнадцатая

Доктор Фелл и инспектор Эллиот не сели на поезд. Они не поехали на вокзал, потому что по прибытии в Фарнли-Клоуз узнали, что Бетти Харботл пришла в себя и готова с ними побеседовать.

По дороге через фруктовый сад и затем через лес они разговаривали мало. И разговор их мог со стороны показаться довольно загадочным. Но он самым непосредственным образом касался событий, которые произошли всего пару часов спустя, когда доктор Фелл выманил из укрытия (возможно, немного поторопившись) убийцу – одного из самых изворотливых в череде тех, с кем ему приходилось иметь дело.

Лес был густой и темный. Деревья черными тенями выделялись на звездном небе. Фонарь Эллиота освещал вытоптанную до голой земли тропинку, призрачно скользил по листве. Чащу оглашали два голоса: резковатый тенор инспектора и хрипловатый бас доктора Фелла.

– И все-таки, сэр, сможем ли мы теперь это доказать?

– Полагаю, что да. Будем надеяться. Если я верно представляю себе характер одного человека, он предоставит нам нужные доказательства.

– Думаете, ваша задумка сработает?

– Гм… Хорошо бы… Конструкция так себе. Состряпал я ее из жалких обрывков и лоскутков, и тем не менее она должна сослужить нам службу!

– Как считаете, ей там ничего не угрожает? – Эллиот дернул головой в направлении дома Мэдлин.

Доктор Фелл долго молчал. Какое-то время слышались только шуршание шагов и шелест папоротника.

– Черт его знает! Но думаю, вряд ли. Тут опять же надо иметь в виду личность нашего убийцы. Коварная, извращенная сущность, скрытая под благообразной наружностью, – ровно как у той механической куклы. Но совершенно точно не ненасытное чудовище, упивающееся кровью и устилающее землю трупами. Этот человек не монстр! Нашему убийце не откажешь в известной умеренности и почти гуманности. Знаете, мой друг, когда я думаю о том, сколько людей могло быть им убито, если рассуждать, исходя из простейшего закона умножения жертв… меня дрожь пробирает!.. Известно немало случаев, когда убийца, проявлявший величайшую тщательность и осторожность при совершении первого преступления, затем словно срывался с цепи и начинал зверски уничтожать всех, кто попадется под руку. Это как оливки в бутылке. Достать первую стоит невероятного труда, зато остальные вываливаются сами собой. Все идет как по накатанной дорожке. Не таков наш убийца. Поймите меня правильно, у меня и в мыслях нет превозносить этого человека за благородное самоограничение, хорошие манеры и воздержание от чрезмерного насилия. Но… Боже милостивый, Эллиот, как подумаешь обо всех тех, кому все это время грозила смертельная опасность! Могла быть убита Бетти Харботл. Могла быть убита одна известная нам леди. Еще за одного джентльмена я боялся с самого начала. Однако все они невредимы! В чем тут дело? Это какая-то странная гордость? Или что-то другое?

Они молча вышли из леса и спустились по склону. В Фарнли-Клоуз горело всего несколько окон. Они пересекли ту часть сада, где было совершено убийство, и, обогнув дом, оказались у передней двери. Их впустил Ноулз.

– Леди Фарнли уже легла, сэр, – приглушенным голосом доложил он. – Но доктор Кинг велел вам сказать, что если вы, господа, желаете, то можете подняться к нему наверх…

– А-а, так Бетти Харботл уже?.. – прервал его Эллиот.

– Да, сэр. Думаю, что так.

Пока они поднимались на второй этаж, Эллиот тихонько посвистывал сквозь зубы. Вскоре они оказались в тускло освещенном коридоре и прошли мимо «зеленой комнаты» к спальне, в которой находилась девушка. Доктор Кинг остановил их у дверей.

– Господа, очень вас прошу, – строго произнес он. – Пять минут, от силы десять, не больше! Должен вас предупредить еще вот о чем. Вам может показаться, что речь у нее спокойная и непринужденная, как будто говорит она о самых обычных вещах. Но это не должно вводить вас в заблуждение. Так проявляется реакция на препарат: я ввел ей морфий. И еще вы, конечно, обратите внимание на ее наблюдательность и сообразительность. Любопытство всегда было основной чертой Бетти. Но не надо утомлять ее бесконечными предположениями и разной другой чепухой. Вы меня поняли? Хорошо. Тогда входите.

Миссис Эппс, экономка, при их появлении бесшумно удалилась. Комната была просторная, с непритязательной обстановкой. Под потолком висела старомодная люстра с плафонами, в которых были зажжены все лампы. Стены украшали рамки с пожелтевшими фотографиями разных поколений Фарнли. На туалетном столике – фигурки фарфоровых зверей. Бетти лежала на широкой жесткой кровати из черного дерева и со смутным интересом смотрела на вошедших.

Живое лицо девушки обрамляли прямые, коротко подстриженные волосы. Бледность и немного впалые глаза – единственное, что выдавало болезнь. Казалось, она рада видеть посетителей, и только присутствие доктора Кинга ее как будто смущало. Она неторопливо разгладила ладонью стеганое одеяло.

Доктор Фелл, широко улыбаясь, подошел к ней. От его необъятной фигуры в комнате как-то сразу сделалось уютно.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте, сэр, – ответила Бетти, стараясь говорить бодро.

– Вы знаете, кто мы такие, милая? И зачем мы вас потревожили?

– Да-да. Вы хотите, чтобы я рассказала вам, что со мной случилось.

– А вы могли бы?

– Я не против, – согласилась она.

Доктор Кинг вынул из кармана часы и положил на туалетный столик.

– Ну, даже не знаю, с чего начать… – проговорила девушка, уставившись в изножье кровати. Я пошла на чердак взять яблоко и… – Она осеклась на полуслове, как будто передумав. Потом пошевелилась и внезапно сказала: – Нет, я шла не за яблоком!

– Нет?

– Нет, не за яблоком. Я могу вам все сказать, потому что, когда я поправлюсь, сестра меня отсюда заберет. У меня даже будет отпуск на побережье, в Гастингсе. Так вот. Я пошла не за яблоком, а чтобы поглядеть одним глазком в запертый чулан. Я часто так делала.

Тон ее был лишен всякой дерзости – для этого у нее было слишком мало сил. Она просто рассказывала все как есть, словно ей впрыснули не морфий, а «сыворотку правды».

На лице доктора Фелла отразилось недоумение.

– Но почему вас так заинтересовал запертый чулан?

– О, да про него все знают, сэр! Туда кто-то наведывался.

– Наведывался?

– Ну да, сидел при свете. Там на крыше есть маленькое слуховое окно. И вечером, если в чулане горит свет, его можно увидеть с улицы, если ты вдруг оказался чуть поодаль от дома. Все слуги про это знают, хотя нам и не положено. И даже мисс Дейн знает! Как-то раз я заходила к ней вечером передать посылочку от сэра Джона. Возвращаться мне надо было через Хэнгин-Чарт. И мисс Дейн спросила, не страшно ли мне идти в такую темень по лесу. Я сказала: нет, может, мне даже повезет и я увижу свет в окошке на чердаке! Это была просто шутка, потому что окошко-то смотрит на южную сторону, а тропинка через лес выводит к северной. Мисс Дейн засмеялась, приобняла меня и спросила, видел ли свет на крыше еще кто-нибудь из слуг. Я сказала: да, конечно, все видели! Потому что так оно и было. Все об этом знали. И еще нас всех очень интересовала эта машина вроде граммофона, эта кукла…

В ее взгляде мелькнуло какое-то новое выражение.

Все замолчали.

– И кто же, как вы говорите, «наведывался» в этот чулан?

– У нас поговаривали, что сэр Джон. Агнес однажды видела, как он спускался с чердака, весь в поту, а в руке у него было что-то вроде плетки. Я тогда сказала: вспотеешь тут, ведь в этой каморке небось такая духота! Но Агнес ответила – непохоже, что дело в этом.

– Хорошо, деточка, а теперь расскажите нам, что случилось вчера.

– Две минуты, господа, не больше! – потребовал доктор Кинг.

– Да я не против, – робко возразила Бетти. – Было так. Я пошла наверх за яблоком. Прохожу мимо чулана и вижу: дверь не заперта! Замок просто болтается. А между дверью и косяком что-то засунуто, чтобы дверь не хлопала.

– И что вы сделали?

– Пошла в кладовку и взяла яблоко. Вернулась к чулану и немного перед ним постояла. Просто смотрела на дверь и жевала яблоко. Потом снова сходила в кладовку и опять вернулась к чулану – решила в кои-то веки поглядеть, что там внутри. Но честно сказать, хотелось мне этого не так сильно, как обычно…

– Почему же?

– Мне почудился там какой-то шум. Такое дребезжание, как когда заводят большие часы, но не очень громкое.

– Вы помните, сколько тогда было времени?

– Нет, сэр. Точно сказать не могу. Начало второго. Может быть, час пятнадцать или вроде того.

– И что было дальше?

– Я очень быстро подошла к чулану и, даже хорошенько не подумав, открыла дверь. Оказалось, в двери была зажата перчатка. Ну, сэр, вы понимаете, всунута в щель.

– Мужская или женская?

– Думаю, мужская. Перчатка, по-моему, была вымазана маслом. По крайней мере, пахла маслом. Когда я открыла дверь, перчатка упала на пол. Я зашла внутрь. Увидела эту старую куклу. Она стояла чуток в стороне. В чулане, конечно, темновато, но мне хватило одного взгляда на это страшилище. Мне не хотелось там оставаться, но дверь, стоило мне только войти, мигом захлопнулась, я и пикнуть не успела! Я услышала, как кто-то навешивает снаружи цепочку и замок. Я оказалась взаперти, понимаете?

– Стоп! – резко сказал врач, беря с туалетного столика часы.

Девушка замолчала и стала теребить край одеяла. Доктор Фелл и инспектор переглянулись.

– Бетти, как вы себя чувствуете? Вы еще можете нам отвечать? – спросил доктор Фелл. Его красное лицо стало серьезным и мрачным. – Скажите: кто там был? Кто был в чулане?

– Никого. Только эта старая кукла, и все.

– Вы в этом уверены?

– Да, конечно.

– И что же вы сделали?

– Ничего. Кричать и звать на помощь я не стала. Боялась, что меня уволят. В чулане было не слишком темно. Я просто там стояла и ничего не делала, ну, где-то… наверное, минут пятнадцать. Она тоже ничего не делала – я имею в виду куклу. А потом мне пришлось отодвинуться от нее как можно дальше. Потому что она вдруг потянулась ко мне руками…

Наступила полная тишина. Доктор Фелл клянется, что можно было бы различить, как падает пепел сигары. Эллиот ясно слышал звук собственного дыхания.

– Она пошевелилась, Бетти? – спросил инспектор. – Кукла пошевелилась?

– Да, сэр. Руки задвигались. Правда, не быстро. Туловище тоже. Оно как бы слегка наклонилось ко мне – и заскрипело. Но меня это не так чтобы испугало. По-моему, я уже почти ничего не чувствовала, потому что с четверть часа там простояла. Страшно было другое – ее глаза! Они у этой куклы были не на обычном месте, а на подоле платья, возле колен. Глаза смотрели прямо на меня. И моргали! Сейчас они уже перестали меня так сильно пугать… Видать, скоро привыкну… Дальше я совсем ничего не помню. Наверное, я потеряла сознание или что-то в этом роде. А сейчас она вон там, за дверью, – добавила вдруг Бетти, не меняя ни тона, ни выражения лица, и кивком показала на дверь. – Мне хотелось бы поспать, – плаксиво проговорила она.

Доктор Кинг глухо выругался.

– Довольно, – сказал он. – Уходите сейчас же. Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке. Но сейчас, пожалуйста, уходите.

– Да-да, конечно, – согласился Эллиот, бросив взгляд на прикрытые веки девушки. – Так будет лучше.

Они виновато притихли и поспешили к выходу.

– Надеюсь, этот бессвязный бред вам поможет, – пробормотал себе под нос доктор Кинг и тихо закрыл за ними дверь.

Все так же молча доктор Фелл и инспектор направились в «зеленую комнату» по другую сторону коридора. Свет там не горел. Комната была обставлена массивной мебелью в старинном стиле и напоминала кабинет. В прямоугольных проемах виднелось звездное небо. Они пересекли комнату и подошли к одному из окон.

– Это решает дело, сэр, так ведь? Независимо даже от того, какие придут… э-э-э… сведения в ответ на запросы?

– Да. Решает.

– Тогда нам, наверное, нужно ехать в Лондон и…

– Нет, – после долгой паузы ответил доктор Фелл. – Не думаю, что в этом есть необходимость. Пожалуй, лучше будет остаться здесь и провести эксперимент прямо сейчас. Будем ковать железо, пока горячо. Глядите-ка!

Внизу чеканно вырисовывались контуры спящего сада. Все было как на ладони: лабиринт тисовых зарослей с серебристыми линиями дорожек, открытое пространство вокруг пруда, пятна белых кувшинок. Но смотрели они не на это. Под окнами библиотеки прошмыгнул какой-то человек и скрылся за углом дома, держа в руке предмет, который было легко опознать даже в темноте.

Тяжело дыша, доктор Фелл прошел на середину комнаты и включил потолочный светильник. Потом он быстро повернулся к Эллиоту, так что его плащ вздулся от стремительного движения.

– Психологически, – с суховатой усмешкой сказал он инспектору, – мы рассчитали верно. Сегодня та самая ночь. Теперь наш ход, приятель. Надо действовать быстро, иначе возможность будет упущена. Соберите всех! Я объясню, как можно на расстоянии убить человека, стоящего в полном одиночестве на площадке у пруда, – а затем, будем надеяться, враг рода человеческого позаботится об остальном!

В этот момент в комнату, коротко кашлянув, вошел Ноулз.

– Прошу прощения, сэр, – обратился он к доктору Феллу. – Здесь мистер Маррей. Он хотел бы с вами увидеться, господа. Он говорит, что искал вас.

– Неужели? – с ехидной улыбкой спросил доктор Фелл и энергично взмахнул полой плаща. – А он сказал, что ему нужно?

Ноулз замялся.

– Нет, сэр. То есть… – запнулся дворецкий. – Он говорит, его что-то беспокоит. Кроме того, он хотел бы видеть мистера Барроуза. И еще… по поводу…

– Ну не томите уже, милейший! Что еще?

– Сэр… могу я спросить – получила ли мисс Дейн куклу?

Смотревший в окно инспектор Эллиот резко обернулся:

– Получила ли мисс Дейн куклу? Какую еще куклу? О чем речь?

– Ну, знаете, сэр, ту самую, – ответил Ноулз с виноватым выражением, которое, будь оно чуть менее учтивым, могло бы сойти за недобрую ухмылку. – Мисс Дейн позвонила сегодня днем и попросила вечером прислать ей куклу. Нам… э-э-э… эта просьба показалась странной, но мисс Дейн сказала, что в деревню приезжает какой-то джентльмен, специалист по таким вещам, и мисс Дейн хочет, чтобы он взглянул на механизм.

– Так, – без всякой интонации произнес доктор Фелл. – Мисс Дейн хочет, чтобы он взглянул на механизм.

– Да, сэр. Макнил, наш садовник, починил колесо, и я велел им с Парсонсом отвезти куклу на тележке. Мисс Дейн дома не оказалось, и они оставили куклу в угольном сарае. А потом… э-э-э… сюда пришел мистер Барроуз и очень расстроился, когда узнал, что куклы нет. Он тоже хотел показать ее какому-то джентльмену, который разбирается в таких автоматах.

– Какой популярностью, однако, пользуется наша ведьма на старости лет! – пророкотал доктор Фелл, издав хриплый звук, который мог выражать как удовольствие, так и неудовольствие. – Как славно провести остаток дней в тесном кругу поклонников! Как, черт возьми, славно! Ведь это не женщина, а истинное сокровище! Как сказал поэт, «единство опыта с умом… венец земных начал»![11] «Под ве́ками скрыты опалы… уста – ядовитый цветок…»[12] Н-да!.. – Он помолчал. – Так, значит, мистер Маррей тоже интересуется куклой?

– Нет, сэр. Насколько мне известно, нет.

– Жаль, очень жаль. Что ж, отправьте его в библиотеку. Он там как у себя дома. Передайте, что один из нас скоро спустится. Ну и как, мой друг, – спросил он инспектора, когда Ноулз ушел, – вы расцениваете этот неожиданный маневр?

Эллиот задумчиво поскреб подбородок:

– Даже не знаю. Но это как будто не очень вяжется со всем остальным. В любом случае мне, пожалуй, стоит как можно скорее вернуться в «Монплезир».

– Разумно. Полностью поддерживаю.

– Бёртон должен ждать где-то поблизости с машиной. В таком случае я буду на месте через три минуты. Ну а если нет…

Бёртона не оказалось. Что пошло не так – подвели ли приборы, или просто звезды не сошлись, – Эллиот понятия не имел. Взять автомобиль из гаража Фарнли-Клоуз тоже не получилось: ворота были демонстративно заперты. Инспектор понял, что возвращаться в «Монплезир» придется пешком, все той же тропинкой через лес. Напоследок он оглянулся и увидел, как доктор Фелл грузно, ступенька за ступенькой спускается по главной лестнице, опираясь на палку. Такого лица у него Эллиот еще никогда не видел.

Вначале инспектор убеждал себя, что нет причин спешить. Но, поднявшись на пригорок, за которым расстилался лес, заметно прибавил шагу. В придачу ко всему прочему ему было здесь откровенно неуютно. Рассудком он понимал, что их просто ловко разыгрывают, что все это – лишь череда изощренных мистификаций, ничуть не более страшных, чем заскорузлая маска двуликого Януса на чердаке. Мистификации эти были в лучшем случае неприятны, в худшем – убийственны; но это был всего лишь жестокий розыгрыш, устроенный простым смертным.

И все-таки, даже ускорив шаг, Эллиот постоянно держал перед собой фонарь и настороженно шарил лучом по сторонам. Он чувствовал, что затронуты какие-то древние, вековые основы, коренившиеся в самых глубинах его «я». Он силился подобрать подходящий термин или эпитет, которым можно было бы описать происходящее. И вдруг в его мозгу всплыло слово из давно забытых, читанных в детстве книг – «варварство».

Он знал, что в «Монплезире» ничего не должно стрястись. Он был уверен, что его помощь не понадобится.

Уже почти миновав лес, он услышал звук выстрела.

Глава девятнадцатая

Пейдж стоял у распахнутых остекленных дверей и смотрел в сад. После стука неведомой руки он был готов к любым сюрпризам. Но он ничего не увидел.

Кукла исчезла. На траве, казавшейся в таком освещении почти белесой, были едва различимы следы от колес в том месте, где она стояла. Но само по себе присутствие или отсутствие этой груды мертвого железа еще ничего не значило; кто-то стучал в стекло, и он должен был выяснить кто. Он шагнул через порог.

– Брайан, – еле слышно проговорила Мэдлин, – куда ты?

– Хочу посмотреть, кому это вздумалось нас навестить.

– Брайан, не надо. Пожалуйста!.. – Мэдлин подошла к нему. В голосе ее слышались настойчивость и тревога. – Я в жизни тебя ни о чем не просила, правда ведь? И вот впервые прошу. Не ходи туда. Если пойдешь, я… я не знаю, что я сделаю… только тебе это точно не понравится. Умоляю! Иди обратно в комнату и закрой дверь! Видишь ли, я знаю…

– Что знаешь?

– Знаю, что́ стояло там, – она кивнула в сторону сада, – минуту назад, а теперь исчезло. Я увидела ее от задней двери, когда ходила на кухню. Я не стала тебе ничего говорить, чтобы тебя не беспокоить, хотя… если честно… была уверена, что ты тоже ее видел… – Ее ладонь скользнула по лацкану его пиджака. – Не ходи туда. Не надо ее искать. Наверняка это какая-то ловушка.

Пейдж опустил взгляд на трогательный изгиб ее шеи, увидел обращенные на него умоляющие глаза. Несмотря на переполнявшие его мысли и чувства, голос его прозвучал бесстрастно и отрешенно:

– Сейчас, наверное, самый неподходящий момент для того, чтобы говорить то, что я собираюсь сказать. И из всех самых неподходящих мест это – самое неподходящее. Неловкая вышла речь, но мне просто необходимы хоть какие-то слова в превосходной степени, чтобы выразить то, что у меня на сердце. Я должен тебе сказать, что люблю тебя.

– Хоть что-то хорошее в эту жуткую ночь, – отозвалась Мэдлин и вся потянулась к нему.

Насколько допустимо в историях об ужасах и злодеяниях касаться предметов, занимавших в тот момент мысли Пейджа, и признаний, слетевших с его губ, – вопрос спорный. Парадокс в том, что, если бы не ужасы, творившиеся за окном, он, возможно, никогда бы не произнес этих слов, и не услышал ответных, и не испытал бы того, что испытывал сейчас. Но он об этом не думал. Он только поражался тому, каким новым и загадочным кажется лицо любимой, когда видишь его так близко, и впитывал странную магию поцелуев, в реальность которых сам не мог поверить, хотя они перевернули всю его жизнь. Ему хотелось кричать от счастья, и по истечении еще десятка сладостных минут он и правда издал ликующий вопль.

– Черт возьми, Брайан, но почему ты мне раньше не говорил? – не то плача, не то смеясь, проговорила Мэдлин. – Ох, да что же это я ругаюсь. Мой нравственный облик деградирует сегодня прямо на глазах… Нет, ну все-таки, почему ты мне раньше не говорил?

– Мне казалось, я не могу быть тебе интересен. Не хотел, чтобы ты надо мной смеялась.

– Ты думал, я стала бы смеяться?

– Да, если честно.

Она припала к его груди и подняла лицо. Ее изучающий взгляд светился любопытством.

– Брайан, ты меня любишь, правда?

– За последние несколько минут я, по-моему, достаточно наглядно это продемонстрировал. Но я не против повторить. Если…

– Меня, старую деву…

– Мэдлин, – сказал он, – я тебя умоляю, только вот не надо этого мерзкого выражения: «старая дева». Оно вызывает ассоциации с запахом нафталина и вставной челюстью. А чтобы описать тебя, нужны совсем другие слова…

В ее глазах снова заиграли любопытные огоньки.

– Брайан, если ты меня действительно любишь (ты правда меня любишь?), можно я кое-что тебе покажу?

В ее голосе ему почудилось что-то странно интригующее, но времени размышлять об этом не было. Из сада раздался звук шагов. Они поспешно отстранились друг от друга. В гуще лавровых деревьев показалось темное пятно. Оно приближалось, приобретая очертания человеческой фигуры. Кто-то худощавый, узкоплечий шагал к ним по траве размашистой и несколько угловатой походкой; в следующую секунду Пейдж с облегчением увидел, что это всего лишь Натаниэль Барроуз.

Барроуз, похоже, не знал, улыбаться ему или состроить невозмутимую мину палтуса. Так и не определившись, он скорчил неловкую дружелюбную гримасу. Глаза его за большими стеклами очков смотрели серьезно. Длинное лицо, которое могло быть очень обаятельным, когда он того хотел, выглядело слегка перекошенным. Чинный котелок тоже сидел на нем несколько криво.

– Ай-яй-яй, ц-ц-ц! – зацокал он вместо приветствия со смущенной улыбкой и весело добавил: – Я пришел забрать куклу.

– Что?.. – не поняла Мэдлин. – Какую куклу?..

– Ты бы не стояла у окна, – строго сказал он. – Никогда не знаешь: вдруг гости нагрянут, неловко может получиться… И тебе тоже не советую, – обернулся он к Пейджу. – Куклу, Мэдлин! Куклу из Фарнли-Клоуз, которую ты попросила сегодня тебе прислать.

Пейдж недоуменно посмотрел на Мэдлин. Она, в свою очередь, уставилась на Барроуза. На щеках ее проступил нервный румянец.

– Нат, ты вообще о чем? Я… просила привезти… куклу?! С чего ты взял?

– Мэдлин, дорогая, – отвечал Барроуз, разводя руками в перчатках и выразительно соединяя ладони. – Я еще даже толком не поблагодарил тебя за все, что ты для меня сделала на дознании. Но сейчас не об этом! – Он искоса поглядел на нее своим фирменным боковым взглядом. – Сегодня ты звонила в Фарнли-Клоуз и просила к вечеру доставить тебе куклу. Макнил и Парсонс ее уже привезли. Она в угольном сарае.

– Ты совсем сошел с ума! – высоким от удивления голосом воскликнула Мэдлин.

Барроуз сохранял свою обычную рассудительность.

– Но ведь она здесь. О чем тут спорить. Я заходил к дому с передней стороны, пытался докричаться, но никто не откликнулся. Тогда я обогнул дом. Но меня… гм… как будто и тут не слышат… даже в упор. Попробую объяснить еще раз. Я приехал за куклой. Машину я оставил на шоссе. Ума не приложу, зачем кукла могла понадобиться тебе, Мэдлин, но, если не возражаешь, я ее временно позаимствую. Я пока не очень понимаю, как она вписывается в общую картину преступления. Хочу показать ее специалисту, и тогда, возможно, у меня появится идея.

Угольный сарай был пристроен к дому чуть левее кухни. Пейдж открыл дверь и заглянул внутрь. Кукла действительно была там! Он смутно различил ее контуры.

– Вот видите! – сказал Барроуз.

– Брайан, – заволновалась Мэдлин, – ты же не веришь, что подобное могло прийти мне в голову?! Я не просила ее сюда присылать! У меня и в мыслях такого не было! С какой стати?

– Разумеется, ты этого не делала, – ответил Пейдж. – Это какое-то безумие.

– Может, зайдем в дом? – предложил Барроуз. – Обсудим, что все это значит. Один момент, я только подфарники на машине включу…

Мэдлин и Пейдж вернулись в комнату и обменялись взглядами. Музыка по радио прекратилась; теперь говорил диктор (о чем была передача, Пейдж уже не помнит). Мэдлин выключила приемник. Она была сама не своя.

– Мы как будто во сне, – пролепетала она. – Это какое-то наваждение. Все это не на самом деле. Все… за исключением, надеюсь, одного, – добавила она, глядя на него с улыбкой. – Ты можешь сказать, что тут творится?

Пейдж по сей день не берется в точности описать, что́ произошло несколько секунд спустя. Он как раз взял Мэдлин за руку, собираясь ее заверить, что ему нет никакого дела до того, что творится вокруг, если только те несколько минут у окна не были сном. И тут они услышали хлопок со стороны сада. Это был звук, похожий на глухой взрыв, как будто бы далекий и не имеющий к ним отношения, но достаточно громкий. Они оба вздрогнули. Что-то резко засвистело прямо над ухом, и одни часы вдруг остановились.

Пейдж уловил, как оборвалось тиканье часов, и в тот же миг увидел на стекле небольшое круглое отверстие, вокруг которого расходилась паутина трещин. Было ясно: часы остановились оттого, что в них попала пуля.

Вторые часы по-прежнему тикали.

– Отойди от окна! – приказал Пейдж. – Не могу поверить – кто-то стреляет по нам из сада! Куда, черт возьми, подевался Нат?

Он подошел к выключателю и погасил лампы. Свечи на столе еще горели. Он задул их в тот момент, когда Барроуз – весь потный, в котелке набекрень, – пригнувшись, вбежал через остекленную дверь.

– Там кто-то есть, – странным голосом проговорил он.

– Да, мы заметили.

Пейдж отвел Мэдлин на другой конец комнаты. По расположению замолчавших часов было несложно рассчитать, что, пролети пуля на два дюйма левее, она попала бы в голову Мэдлин, ровно в висок под белокурыми локонами.

Больше выстрелов не было. Пейдж слышал испуганное дыхание Мэдлин и редкое, отрывистое – Барроуза, который напряженно застыл у дальнего окна, и только носок его начищенного ботинка поблескивал в темноте.

– Знаете, что это, я думаю, было? – немного погодя сказал Барроуз.

– Ну?

– Хотите, объясню, что, по-моему, произошло?

– Давай.

– Погодите, – прошептала Мэдлин. – Там кто-то идет! Слышите?

Барроуз осторожно, как черепаха из панциря, вытянул шею и поглядел в окно. В следующее мгновение они услышали, как чей-то голос окликнул Пейджа по имени. Это был Эллиот. Пейдж узнал его голос и крикнул в ответ. Он выскочил из дома и поспешил инспектору навстречу. По примятой траве было видно, как тот бежал сюда от яблоневого сада. Эллиот с непроницаемым лицом выслушал рассказ Пейджа; держался он тоже подчеркнуто официально.

– Понятно, сэр, – сказал он. – Но теперь, я думаю, уже можно включить свет. Полагаю, больше вас не потревожат.

– Так что же, инспектор? Вы не намерены ничего предпринимать? – звенящим от возмущения голосом воскликнул Барроуз. – Может, у вас в Лондоне такое в порядке вещей? Но мы тут, уверяю вас, к подобному не привыкли. – Он отер взмокший лоб тыльной стороной перчатки. – И вы не станете обследовать эти заросли под окнами? И фруктовый сад? Или то место, откуда стреляли?

– Сэр, как я уже сказал, – без всякого выражения повторил Эллиот, – полагаю, вас больше не потревожат.

– Но кто это был? И что все это значит?

– Это значит, сэр, – отвечал инспектор, – что этот абсурд наконец прекратится. Раз и навсегда. У нас с доктором Феллом немного изменились планы. И если не возражаете, я прошу вас всех сейчас проехать со мной в Фарнли-Клоуз. На всякий, как говорится, случай. Боюсь, что это даже не совсем просьба, а скорее приказ.

– Ой, да мы не возражаем, – весело заметил Пейдж. – Хотя для одного вечера волнений уже как будто достаточно.

Инспектор вяло улыбнулся.

– Не торопитесь, мистер Пейдж, – сказал он. – Настоящих волнений у вас сегодня не было и близко, поверьте. Но все впереди. Это я вам обещаю… У кого-нибудь есть машина?

Все погрузились в машину Барроуза. Не слишком ободряющий прогноз Эллиота не выходил у них из головы всю дорогу. Однако добиться от инспектора каких-либо объяснений так и не удалось. Барроуз настойчиво предлагал захватить с собой заодно и куклу, но Эллиот ответил, что у них мало времени и вообще в этом нет необходимости.

В усадьбе их встретил Ноулз. Дворецкий выглядел обеспокоенным. Центр напряжения располагался в библиотеке, куда и проводил их Ноулз. Как и два вечера назад, под потолком горела старинная люстра, и венец электрических свечей отражался в многочисленных окнах. В кресле, которое в прошлый раз занимал Маррей, теперь разместился доктор Фелл. Маррей сидел напротив. Одна рука доктора Фелла покоилась на палке; выпяченная нижняя губа нависала над складчатым подбородком. Атмосфера была нервной. Они почувствовали это, едва переступив порог. Доктор Фелл как раз закончил о чем-то говорить, и Маррей прикрыл глаза дрожащей рукой.

– А! – с двусмысленной приветливостью обратился к вошедшим доктор. – Добрый вечер! Мисс Дейн, мистер Барроуз, мистер Пейдж! Добрый вечер! Добрый вечер! Превосходно. Боюсь, что мы самым предосудительным образом оккупировали дом, но на то были свои причины. Потребовалось срочно созвать небольшое совещание. За мистером Уилкином и мистером Гором уже послали. Ноулз, вы не попросите леди Фарнли к нам присоединиться? Нет-нет, пожалуйста, не ходите сами, отправьте служанку – я бы предпочел, чтобы вы остались здесь. Нам есть что обсудить…

Его многозначительный тон насторожил Барроуза. Даже не успев толком сесть, адвокат протестующе поднял руку. На Маррея он пока даже не взглянул.

– Стоп! Не так быстро! – сказал он. – Предполагается ли обсуждение каких-либо… э-э-э… спорных вопросов?

– Да.

Барроуз снова беспокойно заерзал. На Маррея он все так же не смотрел, но Пейдж, наблюдая за обоими, ощутил непонятный приступ жалости к учителю. Тот выглядел постаревшим и безмерно усталым.

– Так… И что же мы будем обсуждать, доктор?

– Личность одного человека, – последовал ответ. – Вы сами догадаетесь, о ком речь.

– А-а, это тот, кто приобщил Викторию Дейли к колдовскому ремеслу? – почти непроизвольно вырвалось у Пейджа.

Просто поразительно, подумал он, какое магическое действие оказывает сам звук этого имени: «Виктория Дейли». Стоит только его произнести, и все прямо шарахаются, словно перед ними разверзлась бездна. Доктор Фелл устремил на Пейджа слегка удивленный, но явно заинтересованный взгляд.

– Ага! – удовлетворенно хмыкнул доктор. – Так вы догадались!

– Я просто пытался рассуждать логически. Этот человек и есть убийца?

– Да, этот человек убийца, – сказал доктор Фелл, немного приподняв палку в подтверждение своих слов. – Очень хорошо, что мы с вами здесь сходимся. Это нам поможет. Вы не могли бы ознакомить присутствующих с вашими соображениями? Прошу вас, друг мой, не стесняйтесь, говорите прямо! Поверьте, в этой комнате сегодня будет сказано и кое-что похлеще.

Пейдж довольно обстоятельно и в красках (последнее вышло без особых усилий с его стороны) изложил все то, что уже описывал Мэдлин. Доктор Фелл не сводил с него своих острых, прищуренных глазок; инспектор Эллиот тоже старался не пропустить ни слова. Натертое мазью тело, темный дом с раскрытым окном, обезумевший от страха бродяга, кто-то третий, притаившийся за стеной… – все эти образы почти осязаемо предстали перед слушателями, точно картинки на экране.

Как только он закончил, Мэдлин спросила:

– Все это правда? Вы с инспектором тоже так думаете?

Доктор Фелл молча кивнул.

– Тогда ответьте мне на вопрос, который я уже пыталась задать Брайану. Если (как он утверждает) никакой сатанинской секты в наших краях нет, если все это иллюзия, что же в таком случае «кто-то третий» делал в доме Виктории? И как тогда истолковать улики, которые ясно говорят о занятиях колдовством?

– А-а, улики… – протянул доктор Фелл. Немного помолчав, он заговорил: – Сейчас попробую объяснить. Среди нас есть человек, который долгие годы питал тайную страсть к такого рода предметам. При этом ни на йоту в них не верил! Это я особенно подчеркиваю. Едва ли можно с бо́льшим цинизмом и презрением относиться ко всему, что связано с силами тьмы и потусторонним миром. То была болезненная, неодолимая тяга, которая только больше усиливалась и подогревалась ханжеским представлением о постыдности подобных занятий. Понимаете, этот человек как бы жил двойной жизнью. На людях он ни за что не признался бы, что его хотя бы в малейшей степени волнуют эти темы, которые вполне могут интересовать нас с вами. И вот это потаенное увлечение, это желание заразить своей страстью других – и прежде всего желание манипулировать другими! – в какой-то момент достигло предела и стало требовать выхода. Как этот человек мог удовлетворить свой аппетит? Что ему было делать? Основать в Кенте сатанинский культ наподобие тех, что существовали в Средние века? Заманчиво, конечно. Но он понимал всю безрассудность подобной затеи. В целом это натура трезвая и прагматичная.

Он сунул в угол рта незажженную трубку.

– Дьяволопоклонники традиционно имели четкую иерархию. Самая мелкая организационная ячейка – это так называемый ковен (ничего, что я об этом рассказываю?). Ковен состоит из тринадцати членов: дюжины рядовых участников и предводителя, который присутствует на шабаше в маске. Человек, о котором я говорю, наверняка тешил себя мыслью о таком вот сатанинском бале, представляя себя в маске двуликого Януса на председательском троне. Но это была лишь мечта. Дело не только в том, что осуществить такое на практике крайне затруднительно. Важно другое: круг посвященных должен быть очень узок. Чтобы практиковать колдовские ритуалы тайно и, так сказать, приватно, это должна быть совсем небольшая, тесная группа. Еще раз повторяю: сообщество не мыслилось как полноценная секта, призванная служить нечистой силе (если допустить, что таковая существует). На такое никто не замахивался. Это не была серьезная организация, и ее лидером не был человек каких-то выдающихся способностей. Это не был тщательно разработанный культ. Все сводилось к досужему, хотя и жадному интересу, к простым забавам. И если бы этот человек держался подальше от ядовитых веществ, способных вызывать галлюцинации, то, ей-богу, все оставалось бы почти безобидным увлечением! Если людям угодно маяться дурью, но они не нарушают закон и общественный порядок, полицию это не касается. Но когда близ Танбридж-Уэллса умирает женщина оттого, что нанесла на кожу смертельную дозу белладонны (а именно это произошло полтора года назад, хотя нам так и не удалось ничего доказать), тогда, черт возьми, это уже дело полиции! Зачем, как вы думаете, Эллиота сюда вообще изначально прислали? Почему он так интересовался историей Виктории Дейли? А?.. Понимаете теперь, чем промышлял этот человек? Он нашел нескольких преданных единомышленников. Их было совсем немного: двое или трое, от силы четверо. Их имен, вероятно, мы уже никогда не узнаем. Этот человек вел с ними беседы. Снабжал их книгами. И вот, когда воображение очередного друга или подруги было уже достаточно распалено дикими россказнями, наступало время действовать. Теперь можно было сообщить ему, что где-то в окрестностях и правда существует сатанинская секта, которая готова принять кандидата в свои ряды.

Доктор Фелл громко пристукнул палкой. Он не скрывал своего нетерпеливого раздражения.

– Разумеется, никакой секты не было и в помине! Разумеется, в ночь предполагаемого шабаша неофит не покидал собственного дома, а то и комнаты! Все дело в составе мази, главные ингредиенты которой – аконит и белладонна! Как правило, сам виновник помешательства и близко не подходил в эту ночь к своей жертве – и уж конечно, не принимал участия вместе с ней ни в каких «собраниях»! Он не хотел рисковать, ведь отравляющее действие мази могло оказаться слишком сильным. Удовольствие состояло в том, чтобы пропагандировать эту ересь, испытывать на адептах силу внушения и наблюдать, как под влиянием одурманивающих веществ и галлюцинаций разлагаются умы… Словом, ставить жестокие эксперименты над людьми и одновременно – потакать своим нездоровым страстям в безопасном кругу близких друзей.

Доктор Фелл умолк. Тишину нарушил рассудительный голос Маррея:

– Что-то похожее творится в головах у любителей рассылать анонимки.

– Вы верно уловили суть, – кивнул доктор Фелл. – Это почти то же самое, только выражалось в иных, более губительных формах.

– Но, как я понял, вы не можете доказать, что та женщина близ Танбридж-Уэллса – я об этом случае ничего не знал – погибла от яда. Что в таком случае у вас есть на этого человека? Совершил ли он что-то откровенно противозаконное? Виктория Дейли ведь умерла не от отравления.

– Это, сэр, еще как посмотреть… – вежливо заметил инспектор Эллиот. – Думаете, при наружном употреблении яды не могут привести к летальному исходу? Должен вас разубедить. Но сейчас речь не об этом. Доктору Феллу было важно в первую очередь раскрыть вам тайну.

– Тайну?

– Тайну этого человека, – пояснил доктор Фелл. – Ради того чтобы сохранить эту тайну, две ночи назад здесь и было совершено убийство.

Все как будто вздрогнули. Снова воцарилась тишина, на этот раз довольно зловещая.

Барроуз сунул палец за ворот, будто пытаясь его ослабить.

– Действительно любопытно, – сказал он. – В высшей степени любопытно. Однако у меня такое чувство, что меня сюда заманили под ложным предлогом. Я, позвольте вам напомнить, занимаюсь правом, а не языческими верованиями. И мне неясно, при чем тут я и мои профессиональные обязанности. То, что вы нам сейчас рассказали, не имеет ни малейшего отношения к вопросу о наследовании поместья Фарнли…

– О нет, имеет, и самое прямое, – возразил доктор Фелл. – Это корень всей нашей истории, и через несколько секунд вы, надеюсь, сами это поймете. – Он сделал короткую паузу и испытующе посмотрел на Пейджа. – Вы, мой друг, давеча задавались вопросом: что подтолкнуло этого человека к подобным занятиям? Элементарная скука? Идущая из детства извращенность сознания, которая с возрастом никуда не делась, а только укрепилась? Подозреваю, и то и другое. В таких случаях отдельные импульсы переплетаются и становятся неотделимы друг от друга. Примерно как белладонна обвивает своими побегами живую изгородь, и они становятся единым растением. Так кто же этот человек, вынужденный скрывать свои нездоровые наклонности? В ком они вполне доказательно прослеживаются? Кто тот единственный, кто имел доступ к инструментам колдовства и одновременно к средствам убийства? Кто томился скукой несчастного брака без любви и вместе с тем страдал от переизбытка жизненной энергии, которая…

Барроуз вскочил и громко выругался, словно ударенный током.

В это время Ноулз, стоявший в открытом дверном проеме, шепотом переговаривался с кем-то из слуг.

Вдруг дворецкий обернулся. Лицо его было бледно.

– Простите, сэр, но тут… тут говорят, что госпожи нет в ее комнате. Говорят, она упаковала вещи, взяла из гаража машину и…

– Именно! – кивнул доктор Фелл. – Поэтому в Лондон мы можем не спешить. Своим бегством она себя выдала. И теперь нам не составит труда получить ордер на арест леди Фарнли по обвинению в преднамеренном убийстве.

Глава двадцатая

– Ой, да бросьте! – пробасил доктор Фелл, стуча палкой об пол, и с добродушной укоризной оглядел собравшихся. Говорил он весело и вместе с тем возмущенно. – Не пытайтесь меня убедить, что вас это удивило. Не изображайте, что потрясены. Взять хотя бы вас, мисс Дейн! Неужели вы не знали о ее делишках? Неужели не знали, как она вас ненавидит?

Мэдлин провела тыльной стороной ладони по лбу. Потом чуть наклонилась к Пейджу и взяла его за руку.

– Знать я ничего не знала, – выговорила она. – Я только догадывалась. Но не могла же я вам об этом так прямо сказать! Боюсь, вы и без того уже считали меня порядочной сплетницей.

Пейдж чувствовал, что все это надо как следует переварить. Остальные присутствующие, судя по всему, разделяли его чувства. Но среди толчеи новых мыслей в мозгу Пейджа вдруг с особенной ясностью оформилась еще одна. Мысль была: «Это еще не конец».

Почему он так решил, он и сам толком не понимал. Заметил ли он мимолетную тень во взгляде доктора Фелла или что-то особенное в том, как он держал трость; а может, уловил, что эту глыбу потряхивает легкая дрожь. Так или иначе, в воздухе витала какая-то недосказанность, как будто доктор Фелл еще не закончил с разоблачениями. Где-то была западня. Где-то был спрятан готовый взорваться порох.

– Продолжайте, доктор, – тихо сказал Маррей. – Я вам верю. Но прошу вас, рассказывайте дальше.

– Да-да, – безучастно произнес Барроуз и опустился на место.

Голос доктора Фелла мерно загудел в тишине библиотеки:

– Вещественные доказательства с самого начала почти не оставляли нам сомнений. Средоточие всех бед, мистических и не очень, всегда находилось здесь. Отправной точкой всех несчастий был запертый чулан на чердаке. Чулан этот регулярно кто-то посещал. Перетасовывал его содержимое, брал и возвращал книги, баловался разными безделушками. Этот человек развел там бурную деятельность, превратив чулан в свое тайное логово. Предположение, что за этим стоит кто-то посторонний, например какой-нибудь сосед, было абсолютно нелепо и не заслуживало серьезного рассмотрения. Подобное попросту невозможно – ни практически, ни психологически. Нельзя устроить себе частную берлогу на чердаке чужого дома, особенно под носом у любопытных слуг. Нельзя ночью пробраться в чужой дом и свободно ходить по нему, оставаясь незамеченным. Нельзя так небрежно обращаться с новым навесным замком, за которым следит хозяин. Тут следует отметить, что, например, у мисс Дейн… – лицо доктора Фелла расплылось в сияющей улыбке, – у мисс Дейн когда-то был ключ от этой каморки, но это был ключ от прежнего замка, который больше не используется.

Помолчав, он продолжал:

– Следующий вопрос: что снедало сэра Джона Фарнли? Подумайте об этом, дамы и господа! Почему этот неприкаянный пуританин, отягченный загадками собственного прошлого, так и не нашел покоя в этом доме? Что еще его угнетало? Почему в тот самый вечер, когда решалась судьба всего его состояния, он ничего не делал, а только ходил из угла в угол и говорил о Виктории Дейли? Почему его так беспокоили новости о сыщиках, интересующихся местным «фольклором»? В чем смысл загадочных намеков, которые проскальзывали в его разговорах с мисс Дейн? В моменты душевного волнения он поднимал глаза на церковь и твердил: «Если бы я только мог…» Мог – что? Открыто выступить против безбожников и хулителей веры? Почему, поднявшись как-то раз на чердак с плеткой, он возвращается оттуда весь мокрый и бледный, не найдя в себе сил проучить того, кого он там застал? Все это чисто психологические вещи, но они не менее показательны, чем материальные улики, к которым мы скоро перейдем; и поэтому мне важно их обрисовать.

Доктор Фелл умолк и тяжелым, почти скорбным взглядом посмотрел перед собой. Потом вынул изо рта трубку.

– Обратимся к истории этой особы, Молли Бишоп, решительной женщины и прекрасной актрисы. Патрик Гор два вечера назад очень правильно о ней высказался, хотя многих из вас это шокировало. Она никогда не любила мужа – того Фарнли, которого вы знали. Как выразился Гор, она влюбилась в «проекцию» своих прежних привязанностей, то есть перенесла на мужа образ того мальчика, которого знала в детстве. Так оно и было. А в скором времени поняла, что это не тот мальчик, что это вообще не тот человек! Можно только догадываться, какое бешенство вызвало у нее это открытие. Истоки ее навязчивой тяги к колдовству – тоже в детстве. Вы спросите: как подобная причуда могла зародиться в мозгу семилетней девочки? Это несложно объяснить. Как раз в этом возрасте начинают формироваться наши склонности. В этом возрасте мы получаем важнейшие впечатления, которые остаются в памяти на всю жизнь, даже если нам кажется, что мы о них забыли. Я, например, до конца своих дней буду питать слабость к голландским полотнам, на которых пожилые толстяки играют в шахматы и курят длинные глиняные трубки. А все потому, что одна такая картина, когда я был маленький, висела в кабинете моего отца. По той же причине людям могут нравиться домашние куры, или автомобильные механизмы, или истории о привидениях… что угодно. Кто тот единственный, кто боготворил маленького Джона Фарнли? Кто всегда за него заступался? Кого Джон Фарнли брал с собой в лес и водил в цыганский табор? (На последний пункт прошу обратить особое внимание, к нему мы еще вернемся.) Какими оккультными премудростями он соблазнял ее неокрепший ум, не способный даже еще толком их понять, – не понимавший еще даже того, что преподавалось в воскресной школе? А в последующие годы? Мы не знаем, как развивались ее вкусы. Знаем только, что она много общалась с семейством Фарнли и имела влияние на старого и молодого сэра Дадли. Это ведь она попросила их взять Ноулза сюда дворецким. Верно, Ноулз?

С того самого момента, когда он сделал объявление об отъезде своей госпожи, Ноулз стоял неподвижно. Ему было семьдесят четыре. На его пергаментном лице обычно читались малейшие движения души. Но сейчас оно не выражало вообще ничего. Он только беззвучно открыл и закрыл рот и кивнул вместо ответа. В глазах его застыл ужас, смешанный с отвращением.

– Не исключено, – продолжал доктор Фелл, – что она уже давно брала книги из этого чулана. Эллиоту не удалось установить, когда именно она учредила свой частный сатанинский культ, но совершенно точно за несколько лет до замужества. Едва ли вы себе даже представляете, сколько у этой женщины было здесь любовников. Но ни один из них не может или не хочет говорить о ее занятиях сатанизмом. А нас по большому счету только это и интересует. Строго говоря, ее и саму только это интересовало в жизни, что и привело к трагедии. Так как же было дело? После длительного, загадочного отсутствия предполагаемый Джон Фарнли возвращается в свое предполагаемое родовое гнездо. Молли Бишоп вне себя от счастья. Вот он, ее идеал! Ее наставник! Она полна решимости выйти за него замуж любой ценой. И вот примерно год назад, а если быть точным, год назад и три месяца, они женятся. И что же? Более неподходящую пару трудно себе вообразить! Я говорю вполне серьезно. Вы уже поняли, какой образ был у нее в голове, – и понимаете, за какого человека она вышла на самом деле! Легко догадаться, с каким молчаливым, холодным презрением он к ней относился – и как отреагировал, узнав о ее сомнительных занятиях. Легко себе представить, какие чувства она испытывала к этому человеку, понимая, что он все знает, но будучи вынуждена изображать заботливую супругу. Весь их брак – сплошное взаимное лицемерие, ледяная учтивость, попытки делать вид, что один не догадывается о том, что знает другой. Да-да! Не только он знал о ее опасных увлечениях, но и она наверняка очень скоро поняла, что он не настоящий Джон Фарнли! И каждый втайне ненавидел другого, не признаваясь в этом и не выдавая чужого секрета. Почему же он не выдал секрета своей жены? Ведь она воплощала все то, что его пуританская душа считала самым страшным грехом! Ведь он бы с чистой совестью отхлестал ее плеткой, если бы только нашел в себе силы! Более того, она была преступницей! (В этом, дамы и господа, можете даже не сомневаться!) Она снабжала людей наркотиками более опасными, чем героин и кокаин, и он это знал! Она была соучастницей убийства Виктории Дейли, и он это знал! Вы слышали о его нервных вспышках. Вы понимаете, как он был настроен. Почему же он не выдал ее секрета, хотя так этого хотел? – Доктор Фелл окинул взглядом комнату и сам ответил на свой вопрос: – Потому что не мог этого себе позволить. Один должен был хранить секрет другого. Он не знал, что не является настоящим Джоном Фарнли, – но опасался. Он не знал, что жена могла бы доказать, что он самозванец, и готова это сделать, стоит только ее спровоцировать, – но опасался. Он не знал, подозревает ли она, что он не тот, за кого себя выдает, – но опасался. Словом, он не был таким уж светлым, простодушным человеком, каким рисует его мисс Дейн. Нет-нет, конечно, он оказался самозванцем не по своей воле! Он мучительно переживал, он пытался восстановить в памяти обрывки прошлого. Нередко ему искренне казалось, что он действительно Джон Фарнли. Но в глубине души он боялся. Ему не хотелось рисковать и искушать судьбу – по крайней мере, до той поры, пока его не загонят в угол и не подвергнут возможному разоблачению. Он опасался, что тоже может оказаться преступником.

Барроуз вскочил на ноги.

– Я этого не потерплю! – взвился он. – Я отказываюсь слушать этот вздор! Инспектор, я призываю вас остановить этого человека! Он не вправе выносить мнение по вопросу, который официально еще не решен. И вы, как представитель закона, не вправе утверждать, что мой клиент…

– Советую вам сесть, сэр, – сдержанно произнес Эллиот.

– Нет, но!..

– Я сказал, сядьте на место, сэр.

Теперь заговорила Мэдлин.

– Сегодня вечером во время ужина, – напомнила она доктору Феллу, – вы уже как будто на что-то такое намекали. Вы обмолвились, что его, возможно, преследовали смутные воспоминания о каком-то преступлении, хотя он и сам толком не знал, что это было. Это безотчетно омрачало его совесть и в итоге превратило его в ярого пуританина. Пусть так, но я все равно решительно не понимаю, какая тут связь. В чем тут секрет?

Доктор Фелл сунул в зубы пустую трубку и задумчиво ее пососал.

– Секрет, – ответил он, – в изогнутой дверной петле и белой металлической двери, которую эта петля удерживала. В этом кроется разгадка всего дела, и через минуту мы до этого дойдем. Но сперва закончу предыдущую мысль. Итак, эти двое жили в вечном притворстве. Они лгали миру и лгали даже самим себе, и у каждого, как кинжал за пазухой, за душой была тайна. Виктория Дейли, павшая жертвой сатанинского культа, была убита всего через три месяца после их женитьбы. Какие мысли к тому времени владели Джоном Фарнли, мы вполне себе представляем. Это неизбывное «Если бы я только мог…» сделалось для него навязчивым лейтмотивом. Он не мог. Не мог во всеуслышание заявить правду о своей жене. И до той поры, пока он был вынужден молчать, она оставалась в безопасности. Так продолжалось больше года. И вдруг как гром среди ясного неба появляется претендент! Перед ней – четко и грубо – предстала вся серьезность положения, и в голове у нее мгновенно выстроилась неумолимая логическая цепочка. Как она рассуждала? Ее муж не является законным наследником, она это знала. С большой вероятностью претендент сможет доказать свои права на поместье. Если претенденту это удастся, ее мужа лишат собственности. А если его лишат собственности, то у него больше не будет причин скрывать то, что он о ней знает. Значит, он о ней заявит. Следовательно, он должен умереть! Вот такая железная, безжалостная логика, дамы и господа.

Маррей заерзал в кресле и отнял руку, которой прикрывал глаза.

– Минуточку, доктор! Выходит, убийство было продумано заранее?

– О нет! – со всей серьезностью ответил доктор Фелл. – Нет, нет и еще раз нет! Это важно подчеркнуть. Преступление было очень четко организовано и совершено, но произошло все спонтанно, в состоянии отчаяния. Так же стремительно, как столкнули с лестницы эту злосчастную куклу. Сейчас я объясню. С тех самых пор, как леди Фарнли узнала о наличии претендента (а это, подозреваю, произошло гораздо раньше, чем она согласилась бы признать!), она была уверена: пока что ей ничего не грозит. Она знала, что муж будет оспаривать притязания, – она заставит его бороться! Как это ни парадоксально, но помогать нелюбимому мужу было в ее интересах. Нельзя было, чтобы он лишился имения! Поэтому она была готова стоять за него горой. Она понимала, что если дело дойдет до суда, то муж, вполне вероятно, выиграет процесс. Так уж устроены наши законы и наши суды, которые весьма настороженно относятся к претендентам на крупные состояния. Да и в любом случае судебные проволочки дали бы ей передышку, чтобы что-нибудь придумать. И только об одном она не знала, поскольку это тщательно скрывалось второй стороной вплоть до решающего вечера: о существовании отпечатков! А это уже было нечто весомое и определенное. При наличии таких неопровержимых доказательств вопрос мог быть решен в каких-нибудь полчаса. Хорошо зная умонастроения мужа, она понимала: как только по всей форме будет доказано, что он не настоящий Джон Фарнли, муж с достоинством примет эту новость – он будет честен перед собой и другими. Теперь она уже видела неминуемую, непосредственную опасность! Помните, как вел себя Фарнли в тот вечер? Если мне верно описали, в каждом его слове, в каждом жесте сквозил фатализм: «Итак, пусть будет проверка. Если я ее пройду, хорошо. Если нет, у меня появится возможность, которая компенсирует почти все остальное: я смогу открыто сказать всю правду о женщине, на которой женат!» Гм… Н-да… Я правильно истолковал?

– Думаю, да, – подтвердил Пейдж.

– И тогда она идет на отчаянные меры. Она понимает, что действовать надо немедленно. Немедленно! Пока не завершено сравнение отпечатков. Все было проделано так же молниеносно, как вчера на чердаке, когда она нанесла мне удар, пока я не успел сказать самого главного. Две ночи назад она тоже сделала все блестяще – и убила мужа.

Барроуз, взмокший и бледный, уже несколько минут тщетно барабанил по столу в знак протеста. Теперь в его взгляде мелькнула надежда.

– Вас, как я вижу, не остановить, – сказал он. – Раз полиция вмешиваться не желает, в моих силах только одно – выражать несогласие. Однако сейчас вы дошли до места, где ваши гладенькие теории уже не помогут! Я даже молчу, что у вас нет доказательств. Но до тех пор, пока вы не объясните, как можно убить человека, который стоит у пруда совершенно один… подчеркиваю, один, и никого поблизости!.. пока вы этого не объясните…

Слова застряли у него в горле, и он только судорожно взмахнул руками.

– А этого, доктор, вы объяснить не можете! – выкрикнул он наконец.

– Ну почему же, могу, – возразил доктор Фелл. – Первая важная ниточка, – задумчиво проговорил он, – появилась у нас на вчерашнем дознании. Очень удачно, что все показания зафиксированы в протоколе. После этого нам оставалось только собрать недостающие улики, которые все это время лежали у нас под носом. Какой нежданный подарок! Слова свидетеля дают нам в руки практически готовый смертный приговор. Нужно лишь выстроить полную картину преступления. Передать материал прокурору. Все это уже дело техники. И… – он сделал красноречивый жест, – вот-вот разверзнется люк под виселицей…

– Вы услышали что-то важное на дознании? – переспросил Маррей, уставившись на доктора. – От кого же?

– От Ноулза, – ответил доктор Фелл.

Дворецкий издал сдавленный стон. Он сделал шаг вперед и закрыл лицо ладонью, но не произнес ни слова.

– Знаю-знаю, – пробасил доктор Фелл, неотрывно глядя на Ноулза. – Горькое лекарство. Но ничего не поделаешь. Так уж все обернулось. Ирония судьбы. Ноулз, дорогой, вы любите эту женщину. Она ваше драгоценное дитя! Но своими словами на дознании вы – в простоте душевной, в своем чистосердечном желании говорить только правду… послали ее прямиком на виселицу. Все равно что сами взвели на помост.

Он по-прежнему не сводил глаз с дворецкого.

– Позволю себе заметить, – спокойно-небрежным тоном продолжал он, – что не все в зале вам поверили. Я-то знал, что вы не лжете! Вы заявили, что сэр Джон Фарнли покончил с собой. И подкрепили свой рассказ тем, что помните, как он отшвырнул нож. Вы подтвердили, что видели нож в воздухе, – думаю, вы уловили это на уровне подсознания. Я не сомневался в ваших словах: ведь накануне, когда вы беседовали со мной и инспектором Эллиотом, этот вопрос вызвал у вас точно такие же затруднения! Тогда вы тоже колебались. Вы пытались ухватить какое-то неясное воспоминание. И когда Эллиот стал требовать четкого ответа, вы растерялись и сказали: «Все зависит от размера ножа. И потом, по саду носятся летучие мыши. Бывает, и теннисный мяч летит, а ты его не видишь, пока он не…» Примечательный выбор слов! Иначе говоря, примерно в то время, когда было совершено преступление, вы заметили, как что-то мелькнуло в воздухе. Только мелькнуло оно не до убийства, а после! Как раз это и сбило вас с толку, – заключил доктор Фелл и для убедительности картинно развел руками.

– Какая удивительная летучая мышь, – желчно заметил Барроуз. – И еще более удивительный теннисный мяч.

– Это и впрямь нечто очень похожее на теннисный мяч, – совершенно серьезно произнес доктор Фелл, – только гораздо меньше по размеру. Намного, намного меньше. К этому мы еще вернемся. А сейчас стоит сказать о характере ран на горле покойного. Об этих ранах мы слышали уже массу недоуменных и эмоциональных комментариев. Присутствующий тут мистер Маррей говорил, что они напоминают следы от клыков или когтей. По его мнению, эти раны не могли быть нанесены тем ножом с пятнами крови, который был найден в саду. Даже Патрик Гор, если мне верно передали его слова, выразил аналогичные сомнения. «Мне не доводилось видеть ничего подобного с тех пор, как Барни Пула, лучшего дрессировщика к западу от Миссисипи, загрыз леопард!» – заявил он. Мотив когтей проходит через все дело. Он ненавязчиво, но многозначительно проступает и в результатах медицинской экспертизы, которые представил на дознании доктор Кинг. У меня тут записано кое-что из его показаний. Та-а-ак, посмотрим… Ага, вот. «Было три относительно неглубоких раны…» – Доктор Фелл обвел собравшихся строгим взглядом, потом заговорил снова: – «Было три относительно неглубоких раны, которые шли от левой стороны горла к правой под небольшим углом вверх. Две из них пересекались». И затем – еще более красноречиво: «Ткани сильно разорваны». Как вам такое, а? Ткани разорваны! Это довольно странно, если допустить, что использовался тот самый складной нож с очень острым, пусть и выщербленным лезвием, который сейчас демонстрирует вам инспектор Эллиот. О чем же говорит такой характер ран?.. Давайте подумаем. Вернемся к предполагаемым следам от когтей и попробуем разобраться. Что отличает раны от когтей хищника и как эти особенности прослеживаются в нашем случае? Следы от когтей отличаются следующими признаками. Во-первых, они неглубокие. Во-вторых, они наносятся острыми концами, которые царапают и рвут ткань, а не режут ее. В-третьих, несколько ран образуется одновременно – это не отдельные порезы. Все эти признаки присутствуют в описании ран на горле сэра Джона Фарнли. Хочу обратить ваше внимание на несколько противоречивые показания доктора Кинга. Это, конечно, не откровенная ложь, но полуправда. Он усердно старается всех запутать и наплести с три короба, чтобы представить смерть Фарнли как самоубийство! Зачем ему это? Все очень просто: он, как и Ноулз, души не чает в Молли Фарнли. Она дочь его старинного друга и зовет его «дядя Нед». Очевидно, натура этой леди ему известна. Однако, в отличие от Ноулза, доктор Кинг свою любимицу выгораживает, а не помогает нам ее поскорее вздернуть.

Ноулз в немой мольбе вытянул руки. Его старческий лоб покрывала густая испарина, но он по-прежнему молчал.

– Некоторое время назад, – невозмутимо продолжал доктор Фелл, – мистер Маррей высказал очень дельную мысль, заметив, что, если бы нож был орудием убийства, его наверняка бросили бы в пруд. Что же в итоге получается? Некий предмет прилетел по воздуху и вспорол горло сэру Джону Фарнли. Предмет менее крупный, чем теннисный мяч, и оснащенный какими-то шипами или зубьями, от которых остаются следы, как от когтей или клыков.

У Барроуза вырвался сдавленный смешок.

– Летающие челюсти! Смотрите на экранах страны! – съязвил он. – Да ладно вам, доктор! Якобы вы готовы сказать нам, что это за предмет?

– Более того, – ответил доктор Фелл. – Я готов вам его показать. Вы и сами его вчера видели.

Из объемистого бокового кармана доктор вынул красный шейный платок, в который было что-то завернуто. Осторожно развернув его так, чтобы острые шипы не повредили ткань, он извлек оттуда предмет, который Пейдж с недоуменным испугом узнал. Он видел его среди прочих диковинок в той старой шкатулке, что нашел на чердаке доктор Фелл. Предмет представлял собой свинцовое грузило сферической формы, в нижней части которого было приварено четыре больших, смотрящих в разные стороны крючка – наподобие тех, что используются при ловле глубоководной рыбы.

– Задумывались ли вы, в чем назначение этой необычной снасти? – вкрадчиво спросил доктор Фелл. – Задавались ли вопросом о ее возможном применении? А между тем среди цыган Центральной Европы – подчеркиваю, среди цыган! – эта вещица используется как очень эффективное и опасное оружие. Послушаем, что пишет на эту тему профессор Гросс. Можно вас попросить, инспектор?

Эллиот достал из портфеля большую книгу в сером переплете с прямым корешком.

– Перед вами, – продолжал доктор Фелл, перелистывая книгу, – самое полное из существующих руководств по расследованию преступлений[13]. Вчера я попросил доставить мне эту книгу из Лондона, чтобы проверить кое-какие сведения. Подробное описание этого приспособления можно найти на страницах двести сорок девять – двести пятьдесят. Оно используется цыганами как метательное оружие. Именно с его помощью совершены многие их фантастические, почти сверхъестественные кражи. К верхней части шарика крепится длинная, тонкая, но очень крепкая леска. Затем шарик бросают, и крючья легко, по принципу якоря, зацепляются за что угодно – не важно, под каким углом его кинули. Свинцовый шарик придает конструкции необходимый вес для броска, а леска позволяет вытянуть добычу. Вот что пишет об этом сам Гросс: «Цыгане, особенно их дети, метают это орудие с замечательной ловкостью. Дети других народностей тоже развлекаются метанием камешков, но только чтобы бросить их как можно дальше. Другое дело – цыганский ребенок. Он собирает груду камешков величиной примерно с орех и выбирает себе цель: это может быть более крупный камень, дощечка или кусок ветоши. Затем отходит на расстояние в десять-двадцать шагов и начинает метать по этой мишени свои снаряды… Так он тренируется часами и в скором времени приобретает такую сноровку, что метко попадает в любой предмет размером не больше собственной ладони. Когда ребенок достигает этого уровня, ему дают метательный шарик с крючками… Молодой цыган считается достаточно хорошо подготовленным, если способен с помощью этого приспособления выудить кусок ветоши, заброшенный в гущу дерева». Подумать только! Благодаря этому своему умению цыгане с удивительной ловкостью воруют белье, одежду и другие вещи в самых малодоступных местах: их не может остановить ни зарешеченное окно, ни закрытый двор. И вы, конечно, можете себе представить, как ужасающе эффективна эта штука в качестве орудия убийства! Впивается человеку в горло и возвращается после броска назад…

Маррей глухо охнул. Барроуз ничего не сказал.

– Гм… Н-да… Нам известно, что Молли Фарнли уже в раннем детстве достигла небывалых успехов в метании. Этому, как нам рассказала мисс Дейн, она научилась у цыган. Нам также известно, с какой убийственной стремительностью она могла принимать решения и как молниеносно умела наносить удар. Где Молли Фарнли находилась в момент убийства? Вряд ли нужно вам об этом напоминать: она стояла на балконе своей спальни с видом на сад. Бог ты мой, она стояла прямо над прудом! Ее спальня, как вы знаете, расположена над столовой. То есть, как и Уилкин, находившийся внизу, леди Фарнли была на расстоянии не более двадцати футов от пруда, только этажом выше. Но так ли уж высоко? Вовсе нет. По словам Ноулза… который оказался так щедр на подсказки, проложившие его госпоже путь на виселицу… по словам Ноулза, в новом крыле «все крошечное, как в кукольном домике», и балкон приподнят над садом всего на каких-то восемь-девять футов. И вот сгущаются сумерки. Леди Фарнли смотрит на стоящего внизу мужа. Балкон расположен не слишком высоко, но этой высоты достаточно, чтобы создать рычаг для метания. В спальне, как она и говорила, темно. Горничная в соседней комнате. Что заставило ее принять это внезапное смертоносное решение? И почему муж вытянул шею? Может быть, она что-то шепнула, чтобы он посмотрел наверх? А может, он уже и так стоял, запрокинув голову, и глядел на какую-то звезду?

– На звезду? – переспросила Мэдлин с нарастающим ужасом в глазах.

– Вашу звезду, мисс Дейн, – хмуро сказал доктор Фелл. – В ходе расследования я беседовал с самыми разными людьми и полагаю, это была именно ваша звезда.

Пейдж внезапно вспомнил, что и сам размышлял о «звезде Мэдлин», когда в ночь убийства бродил по саду. Для этой одинокой звезды, встающей на востоке, Мэдлин когда-то придумала поэтичное название. Звезду было хорошо видно от пруда, стоит только немного вытянуть шею и посмотреть на верхушки дымовых труб над новым крылом.

– Да, она вас ненавидела. Всему виной знаки внимания, которые оказывал вам ее муж. Возможно, в тот вечер ее особенно остро уязвило, с каким обожанием он смотрит на вашу звезду, а собственную жену даже не замечает, – и это стало последней каплей. Она взяла леску, размахнулась и метнула свой убийственный снаряд! Вспомните, дамы и господа, как странно двигался несчастный, когда его сразил этот удар. Все, кто пытался описать его поведение, подсознательно отмечали эту странность. Все говорили, что, прежде чем упасть в пруд, тело судорожно билось, дергалось, барахталось. Что вам это напоминает? А? Ну конечно! Понимаете теперь? Так ведет себя пойманная на крючок рыба! Так оно и было! Крючки проникли в горло не слишком глубоко: она об этом позаботилась. Ткани были грубо распороты, что единодушно отмечалось всеми, кто видел тело. Раны шли слева направо и вверх, что вполне естественно, ведь он потерял равновесие и, когда упал в воду, тело оказалось слегка развернуто (помните?) головой к новому крылу. После этого она дернула за леску и вытянула оружие назад.

Доктор Фелл мрачно взял на ладонь свинцовый шарик.

– Полюбуйтесь на эту крошку! Когда ее вытаскивали, она, разумеется, не могла оставить никаких следов. Ведь приземлилась она в воду, которая мгновенно смыла кровь. Вода в пруду, как вы помните, была сильно взбаламучена (естественно, от конвульсий этого несчастного). Она плескалась через край и заливала песок на несколько футов вокруг. Но один, так сказать, «след» шарик все-таки оставил – он зашуршал, когда его стали вытягивать из кустов. Вспомните: кто тот единственный, кто слышал странные шорохи? Конечно же, Уилкин, который в тот момент был в столовой на нижнем этаже. Он единственный, кто стоял достаточно близко и мог различить это шуршание. Сам характер шума весьма показателен. Если бы там находился человек, звук явно был бы другой! Можете сами в этом убедиться, если попробуете для эксперимента протиснуться сквозь тисовую изгородь такой внушительной толщины. Сержант Бёртон имел случай ее оценить, когда позднее нашел воткнутый в кусты нож, на котором – вот ведь как удачно – были отпечатки пальцев покойного… Не стану утомлять вас излишними подробностями. Но в общих чертах именно так было организовано это зверское убийство, одно из самых чудовищных на моей памяти. Вспышка ненависти – жест отчаяния – и вот уже нет человека. Она всегда охотилась за мужчинами, она ловила их на удочку и теперь тоже не промахнулась. Не волнуйтесь, от расплаты она не уйдет. Ее схватит первый же полицейский. Потом ее повесят. Так и должно быть во имя торжества правосудия. И все благодаря счастливой проницательности Ноулза, который поведал нам о теннисном мячике, летающем в сумерках.

Ноулз замахал перед собой руками, точно пытался остановить движущийся на него автобус. Лицо его было прозрачным, как вощеная бумага, и Пейдж испугался, как бы старик не упал в обморок. Он по-прежнему молчал.

Барроуз заметно оживился. Глаза его сверкали.

– Это очень умно! – с воодушевлением проговорил он. – Очень изобретательно! Но это ложь от начала до конца, и я легко смогу доказать это в суде. Это одна сплошная выдумка, и вы сами это знаете. Есть ведь и другие свидетельства. Показания того же Уилкина! Вы же не станете этого отрицать! Уилкин кого-то видел в саду! Он уверен, что видел! Как вы это объясните?

Пейдж с тревогой заметил, что лицо доктора Фелла тоже несколько бледно. Доктор пошевелился и медленно, очень медленно поднялся с кресла. Возвышаясь всей своей могучей фигурой посреди библиотеки, он кивнул на дверь:

– Так вот же он, мистер Уилкин. Прямо позади вас. Сами его и спросите. Спросите, так ли он теперь уверен в своих показаниях.

Все обернулись. Было непонятно, давно ли Уилкин стоит в дверях. На его пухлой заросшей физиономии, привычно гладкой и холеной, читалось беспокойство.

– Э-э-э… – начал он, кашлянув, и закусил губу.

– Ну говорите же! – рыкнул доктор Фелл. – Вы ведь слышали, о чем у нас шла речь. Скажите: вы действительно уверены, что «нечто» смотрело на вас из сада? Вы точно уверены, что там вообще что-то было?

– Я думал об этом… – протянул Уилкин.

– И что же?

– Господа… э-э-э… – Он помолчал. – Господа, я предлагаю вспомнить о событиях вчерашнего дня, когда вы в полном составе отправились на чердак и, как я понимаю, осмотрели там некоторые любопытные предметы. Меня, к несчастью, с вами не было, и я не имел возможности ознакомиться с этими вещами. Доктор Фелл только сегодня обратил на них мое внимание. Я… э-э-э… говорю о старинной маске Януса, которая, кажется, хранилась в той деревянной шкатулке… – Он снова прочистил горло.

– Вы это подстроили! – закричал Барроуз, двигая головой из стороны в сторону, как будто переходил улицу с оживленным движением. – Вам это так не сойдет! Это организованный заговор, в котором вы все замешаны!

– C вашего позволения, сэр, я еще не закончил, – огрызнулся Уилкин. – Я говорил, что видел какое-то лицо, которое смотрело на меня в нижнее стекло той двери. Теперь я понял, что́ это было. Та самая маска Януса! Я узнал ее, как только мне сегодня ее показали. По всей вероятности, как и предполагает доктор Фелл, злосчастная леди Фарнли пыталась создать у меня впечатление, что в саду действительно кто-то есть. Для этого она просто привязала маску к другому отрезку лески и спустила вниз, но не рассчитала расстояние, и маска оказалась слишком низко, так что…

И тут они наконец услышали Ноулза.

Старик подошел к столу и уперся в него ладонями. Слезы душили его, он захлебывался. Когда он все-таки заговорил, его слова потрясли собравшихся не меньше, чем если бы безгласный предмет мебели вдруг обрел дар речи.

– Это наглая ложь! – сказал он.

Жалкий и растерянный, он принялся бить рукой по столу.

– Правильно говорит мистер Барроуз. Все это ложь, ложь, ложь! – повторял он диким, срывающимся голосом, не переставая бешено колотить по столу. – Вы все заодно! Вы все против нее, вот что! Вы все! Никто из вас не хочет дать ей шанса. Может, она и гуляла с молодыми людьми, ну и что? Что с того, что она давала кому-то книги? Что с того, что у нее была парочка увлечений? Это такое же баловство, как их детские игры! Все они дети! Она не хотела ничего дурного. Она в жизни не желала никому зла. И клянусь Богом, вы ее не повесите! Не бывать этому! Я не допущу, чтобы кто-то причинил вред моей маленькой госпоже. Я не допущу!..

Голос Ноулза перешел в крик. Слезы катились по его лицу.

– Я вам покажу! – твердил он, грозя пальцем. – Я вам покажу, чего стоят все эти ваши великие идеи и догадки! Не убивала она этого дурака полоумного, который притворялся мистером Джонни. Он – мистер Джонни?! Не смешите меня! Этот проходимец – Фарнли?! Плут несчастный! Он получил по заслугам. Жаль, его нельзя убить еще раз. Чумазый оборванец родом из свинарника, вот он кто! Но мне нет до него дела. Говорю вам, вы не посмеете тронуть мою маленькую госпожу! Она его не убивала, нет, не убивала! И я могу это доказать!

Воцарилась глубокая тишина. Затем они услышали стук палки доктора Фелла. Тяжело дыша, он подошел к Ноулзу и положил руку ему на плечо.

– Знаю, что не убивала, – мягко сказал он.

Ноулз в оторопелом ожесточении уставился на него.

– Что же это? – воскликнул Барроуз. – Хотите сказать, вы уже битый час кормите нас баснями только потому, что…

– Вы думаете, мне самому это доставляет удовольствие? – отозвался доктор Фелл. – Думаете, мне приятно разыгрывать этот спектакль? Впрочем, все, что я рассказал о характере этой женщины, ее сатанинском культе и отношениях с Фарнли, – чистая правда! Все до единого слова. Она подговорила убийцу. Она руководила его действиями. Разница только в том, что сама она мужа не убивала. Не она столкнула куклу, и не она находилась в саду в момент убийства. Однако… – Он крепче сжал плечо Ноулза. – Вы знаете закон. Вы знаете, как беспощадно он крушит и ломает. Я уже запустил машину правосудия. И если вы не скажете нам правду, то леди Фарнли повесят, как самую отъявленную преступницу! Вы знаете, кто убийца?

– Конечно знаю, – сердито хмыкнул Ноулз. – Как не знать!

– И кто же это?

– О, это просто, – ответил Ноулз. – Хорошо, что этот проходимец получил все, что ему причиталось. Убийца —…

Часть четвертая

Суббота, 8 августа Письмо из-за океана

Фламбо маскировался ловко, но одного он скрыть не мог – своего огромного роста. Если бы меткий взгляд Валантэна остановился на высокой зеленщице, бравом гренадере или даже статной герцогине, он задержал бы их немедля. Но все, кто попадался ему на пути, походили на переодетого Фламбо не больше, чем кошка – на переодетую жирафу.

Г. К. Честертон. Сапфировый крест[14]

Глава двадцать первая

Письмо Патрика Гора (настоящее имя – Джон Фарнли) доктору Гидеону Феллу

/Иностранный штемпель/

/Дата/

Глубокоуважаемый доктор!

Да, я преступник. Я один убил этого самозванца и совершил все прочие выходки, которые, кажется, заставили вас слегка понервничать.

Это письмо я решил написать по нескольким причинам. Во-первых, как это ни глупо, я проникся к Вам искренней симпатией и уважением. Во-вторых, Вы показали себя блестящим сыщиком. Вы шли за мной по пятам, Вы подстерегали меня за каждым углом, преследовали шаг за шагом и наконец выманили из укрытия. Такая проницательность не может не вызывать восхищения! Даже не знаю, всегда ли мне удавалось уследить за ходом Ваших рассуждений. Должен сделать Вам комплимент: Вы единственный человек, который смог меня переиграть (впрочем, теоретическая наука никогда не была моей сильной стороной, – может, в этом все дело). В-третьих, до недавнего времени я располагал поистине идеальным, на мой взгляд, средством маскировки, от которого теперь буду вынужден отказаться, – и мне хотелось бы по крайней мере немного им похвастать.

Надеюсь, Вы ответите на это письмо. К тому времени, когда Вы его получите, мы с моей обожаемой Молли будем находиться в далекой стране, у которой нет с Великобританией договора о выдаче преступников. Там жарковато, но нам с Молли тропический климат по душе. Когда мы обоснуемся на новом месте, я черкну Вам пару строк и сообщу адрес.

У меня к Вам просьба. После нашего бегства, конечно, поднимется шквал злобствующих голосов. Газетчики, судьи и прочие любители морализаторских инсинуаций не преминут объявить меня исчадием ада, чудовищем, вурдалаком и так далее. Но Вы-то прекрасно знаете, насколько это далеко от правды! Насилие противно моей натуре, и если я не испытываю раскаяния по поводу убийства этой свиньи, то, смею полагать, просто потому, что чужд лицемерия. Так уж устроены некоторые люди – например, мы с Молли! С помощью наших фантазий и экспериментов мы всего лишь пытаемся привнести в жизнь немного остроты. Возможно, сонным обитателям английского захолустья не помешало бы воспользоваться нашим примером и как-то разбавить свое никчемное существование. Короче говоря, если Вы услышите чьи-то блаженные завывания о «демоне и его ведьме-невесте», не сочтите за труд сообщить этому человеку, что Вам доводилось лично пить с нами чай и Вы не обнаружили у нас ни рогов, ни клейма Сатаны.

Теперь я должен раскрыть Вам свой секрет. Именно он является ключом ко всему этому делу, которое Вы столь добросовестно расследовали. Секрет этот очень прост и укладывается в четыре слова: у меня нет ног.

У меня нет ног.

Их ампутировали в апреле 1912 года, после того, как этот выродок искалечил меня во время одного коротенького инцидента на «Титанике», о чем я подробнее расскажу чуть ниже. Замечательные протезы, которыми я пользуюсь с тех пор, боюсь, не до конца скрывают этот недостаток. Вы, кажется, и сами обратили внимание на мою походку: я не то чтобы хромаю, но двигаюсь довольно нескладно – и если пытаюсь идти быстро, эта неуклюжесть может меня выдать. На самом-то деле быстро ходить я не могу. Это я тоже объясню чуть позже.

Вам когда-нибудь приходило в голову, какие невероятные возможности в смысле маскировки открывают протезы? Изменить внешность позволяют парики, накладные бороды и грим; люди подкладывают под одежду «толщинки», меняют форму носа при помощи глины; они изобретают самые изощренные хитрости и добиваются удивительных метаморфоз. Но, как ни странно, самым элементарным способом нас еще никогда не пытались обмануть. Принято говорить: «Человек может маскироваться как угодно, но только одного он скрыть не может – своего роста». Позволю себе заметить, что я, в отличие от большинства, могу регулировать свой рост по собственному желанию – и уже много лет это практикую.

Я не назвал бы себя высоким человеком. То есть, если выражаться совсем уж точно, не думаю, что мог бы считаться высоким, будь у меня какая-то возможность оценить свой потенциальный рост. Скорее всего, если бы не старания моего юного попутчика с «Титаника», мой рост составлял бы около пяти футов пяти дюймов. В результате отсутствия нижней части (оцените деликатность формулировки!) высота моего тела в нынешнем виде не достигает и трех футов. Если Вам трудно в это поверить, измерьте собственный рост и оцените, сколько процентов приходится на те странные отростки, что мы зовем ногами.

У меня несколько пар разных протезов, сделанных на заказ (первые появились, когда я работал в цирке). Благодаря этому – и долгим мучительным тренировкам по пристегиванию креплений – я могу превращаться в человека любого роста. Просто поразительно, насколько легко обмануть человеческий глаз! Представьте, например, что Ваш хлипкий, малорослый приятель вдруг предстает перед Вами великаном, в котором шесть футов росту. Ваш мозг откажется это воспринимать. А если дополнительно прибегнуть к некоторым другим уловкам, этот человек станет совершенно неузнаваем.

Я побывал в шкуре людей и очень высоких, и низкорослых. Одно время мой рост составлял шесть футов один дюйм. А в своей знаменитой роли предсказателя Ахримана я был почти карликом. Эта роль настолько мне удалась, что впоследствии я без труда обманул простодушного мистера Гарольда Уилкина, когда появился перед ним в образе Патрика Гора.

Пожалуй, стоит начать с инцидента на «Титанике». Несколько дней назад, в библиотеке усадьбы, куда я вернулся заявить свои права на наследство, я уже рассказывал эту историю. Все, что я поведал тогда изумленным слушателям, – правда. Не считая одного небольшого искажения и одного серьезного упущения.

Мы действительно поменялись ролями. И этот славный парнишка действительно пытался меня убить. Только не пристукнуть по голове, а задушить: в ту пору он был заметно сильнее меня. Эта маленькая трагикомедия разыгралась в недрах большой трагедии, и Вы, доктор, совершенно верно догадались, в каких декорациях. Декорациями служил трюм «Титаника» и массивная стальная дверь, окрашенная белой краской, – одна из тех, что устраиваются в переборках, разделяющих судно на отсеки. В такой двери несколько центнеров добротного, полновесного металла, чтобы она могла выдержать натиск воды в случае затопления. Когда «Титаник» получил пробоину и накренился, петли многих дверей не выдержали. Они начали гнуться, коробиться и лопаться. Более страшного зрелища я, наверное, не видел за всю свою жизнь. Это было как крушение всех привычных устоев – как если бы сместилась земная ось или померкло солнце.

План моего друга был предельно прост. Он сдавил мне горло, так что я начал терять сознание, и собирался закрыть меня в отсеке, куда прибывала вода. Я сопротивлялся, используя все, что было под рукой, а именно деревянную колотушку, висевшую возле двери. Не помню, сколько раз я его ударил, но сынок румынской циркачки как будто даже не возражал. Я сумел увернуться и очутился с наружной стороны двери. Тогда он изо всех сил навалился на дверь, и, когда судно стало еще сильнее оседать и крениться, дверные петли не сдюжили. Надо ли говорить, что отскочить я не успел. Нижняя моя половина оказалась под стальным полотном.

Крушение «Титаника» явило немало примеров героизма и самопожертвования. Я не преувеличиваю, доктор. Но героизм этот не был никем воспет. О нем предпочитали умалчивать, а если и говорили, то почти шепотом. Я до сих пор не знаю, кто меня спас: был ли это пассажир или кто-то из членов экипажа. Помню только, что меня, как щенка, сгребли и перенесли в шлюпку. Моего попутчика, с окровавленной головой и блуждающим взглядом, оставили умирать (так я тогда думал). Сам я выжил, вероятно, только благодаря соленой воде. Но досталось мне прилично. Что происходило со мной в последующую неделю, я не помню.

Рассказывая свою историю в библиотеке Фарнли-Клоуз несколько дней назад, я упомянул, что после крушения меня взял к себе Борис Элдрич – ныне покойный владелец цирка. Я не стал особенно распространяться о своем тогдашнем душевном состоянии, и теперь Вы понимаете почему. Поскольку я был уродом (давайте уж называть вещи своими именами) и одновременно умел предсказывать судьбу (эту науку я освоил еще дома в Англии), Борис легко нашел мне применение в цирке. То было для меня трудное и унизительное время, особенно когда пришлось учиться «ходить» при помощи рук. Избавлю Вас от подробностей: не хочу, чтобы Вы подумали, будто я напрашиваюсь на жалость или сострадание. Жалость меня только раздражает. Как там было у Шоу? Жалость – это пиявка, присосавшаяся к людским бедам. Не скрою, Ваша симпатия мне бы польстила. А Вашего уважения я попросту требую. Но Ваша жалость? Нет, увольте!

Не хочу показаться позером, с трагической миной повествующим о том, что уже почти выветрилось из памяти. Все, что случилось, – непоправимо, а потому не лучше ли отнестись к этому с юмором. Моя профессия Вам известна: я предсказатель, псевдомедиум, оккультист и иллюзионист. На род своих занятий я несколько опрометчиво намекнул, когда явился несколько дней назад в Фарнли-Клоуз. Однако за прошедшие годы я сменил столько личин и скрывался под таким количеством вымышленных имен, что мог не опасаться разоблачения.

Не могу не признать, что отсутствие ног оказалось для меня неизмеримым благом – с профессиональной точки зрения. Одна беда: протезы вечно мешали. Я так толком к ним и не привык. А вот передвигаться при помощи рук я научился довольно рано – и, скажу без ложной скромности, делаю это с необычайной ловкостью и быстротой. Надо ли говорить, что это умение мне очень пригодилось, когда я открыл собственный спиритический салон и прикинулся заправским медиумом. Можете себе представить, какие широчайшие возможности это открывало. Какими только мистическими феноменами я не поражал своих клиентов!

Для подобных фокусов у меня имеется специальный реквизит: на культи я надеваю плотные бриджи с кожаными накладками, которые позволяют передвигаться по любой поверхности, не оставляя следов; а уже на эти бриджи – протезы и обычные брюки. Поскольку скорость переодевания в моем деле принципиальна, я научился отстегивать и пристегивать протезы и нацеплять брюки всего за тридцать пять секунд.

В этом, разумеется, и состоит секрет удивительного «оживления» куклы.

Стоит сказать об этом пару слов. Любопытно, как повторяется история! Ведь все это далеко не ново. Известно ли Вам, доктор, что именно так, при помощи спрятанного ассистента, приводился в действие знаменитый шахматный автомат Кемпелена – Мельцеля?[15]

Да-да, внутри сундука, за которым сидела фигура, скрывался человек, который и управлял движениями руки «шахматного игрока». Автомат был мистификацией, однако на протяжении полувека успешно дурачил зрителей по всей Европе и Америке! Он умудрился обвести вокруг пальца столь непохожих людей, как Наполеон Бонапарт и Финеас Барнум. А потому – не расстраивайтесь, если наша ведьма сумела Вас обмануть. Впрочем, судя по Вашим намекам тогда на чердаке, Вас провести ей все-таки не удалось!

Не сомневаюсь, что в этом и заключался изначальный секрет Золотой ведьмы в семнадцатом веке. Понимаете теперь, почему кукла впала в такую немилость, когда мой почтенный предок Томас Фарнли, заплативший за нее баснословные деньги, узнал правду? Когда ему объяснили, как она на самом деле работает, он, естественно, пришел в ярость! Он-то думал, что стал обладателем чуда. А ему подсунули всего лишь затейливую игрушку, которой не позабавить даже собственных друзей, если не держать в штате специального оператора.

Опишу Вам устройство нашей красавицы. Ящик, на котором сидит кукла, достаточно вместителен (Вы это видели), чтобы туда мог забраться человечек вроде меня. Когда человечек оказывается внутри и за ним захлопывается дверца, то в верхней части ящика автоматически выдвигается небольшая дощечка, сообщающаяся с механизмом фигуры. На этой дощечке находится больше десятка рычагов, которые соединены с ее руками и туловищем и позволяют посредством тросиков и гирек управлять ее движениями. В области коленей имеются умело задрапированные отверстия, которые открываются изнутри. Через них оператор может наблюдать за происходящим. Так играл в шахматы автомат Мельцеля. Так же – за сто с лишним лет до него – играла на цитре Золотая ведьма.

Отдельно отмечу хитрость, которая использовалась, чтобы оператор мог проскользнуть в ящик незамеченным. Здесь, на мой взгляд, изобретатель нашей куклы превзошел самого Кемпелена. В начале представления демонстратор распахивал дверцы, предлагая всем желающим осмотреть внутренность ящика и убедиться, что там нет ничего, кроме механизмов. Каким же чудом туда попадал оператор?

Думаю, мне нет нужды Вам это объяснять. Тогда на чердаке, на следующий день после убийства, Вы весьма проницательно высказались о костюме, в котором выступал демонстратор куклы. По этим замечаниям, косвенно адресованным мне, я понял: Вам все известно, а значит, моя песенка спета.

Всякий знает, что традиционный костюм фокусника – это огромная струящаяся мантия, украшенная таинственными знаками. И создатель нашей куклы фактически взял на вооружение тот же принцип, который впоследствии (правда, довольно топорно) применялся индийскими факирами. В обоих случаях просторное одеяние используется, чтобы скрыть перемещения ассистента. В случае с факиром ребенок прячется под полой его костюма и таким образом залезает в корзину незаметно для зрителей. В случае с Золотой ведьмой оператор проскальзывал в ящик, пока демонстратор в своей необъятной мантии расхаживал по сцене и якобы просто гасил свет. Я и сам с успехом прибегал к этому приему во многих своих иллюзионных аттракционах.

Это возвращает нас к истории моей жизни.

Итак, моей самой удачной ролью стал прорицатель Ахриман (уж простите, что этого египтянина-коротышку я окрестил именем зороастрийского духа зла!). Бедняга Уилкин по сей день не догадывается, что тем бородатым карликом, которого он вырвал из лап правосудия, был Ваш покорный слуга. Он доблестно защищал меня в суде по делу о клевете и верил в мои способности общения с потусторонним миром. Так что, когда я решил вернуться в поместье и заявить свои права на наследство, мне подумалось, что назначить его моим адвокатом будет более чем справедливо. Ни в одном из моих гнусных делишек Уилкин, разумеется, не замешан, и Вы не должны его подозревать.

(То дело о клевете, признаться, до сих пор будоражит мое воображение. Я искренне надеялся, что во время процесса у меня будет возможность блеснуть своими сверхъестественными способностями. Мне было известно, что мой отец ходил с судьей в одну школу, и я готовился впасть в транс прямо на свидетельской трибуне, чтобы поразить аудиторию некоторыми реальными подробностями из биографии этого служителя закона. Надо сказать, мой отец в свое время был весьма заметной фигурой в лондонском обществе. Правда, выяснить все эти факты мне помог не столько удивительный дар Ахримана, способного «читать в сердцах» своих клиентов, сколько умение собирать информацию, на которой этот дар зиждился. Но что поделать – меня всегда отличала слабость к эффектам.)

По сути дела, с салона Ахримана и начинается мой главный рассказ.

Я и не предполагал, что мой попутчик с «Титаника» жив и, более того, именуется теперь «сэром Джоном Фарнли, баронетом», пока в один прекрасный день он не пожаловал в мой кабинет на улице Полумесяца в Лондоне и не поведал о своих злоключениях. Но я не рассмеялся в лицо этому человеку – констатирую это как факт. Сам Монте-Кристо не мог бы мечтать о подобном стечении обстоятельств! Я и бровью не повел. И все-таки после проведенного мной сеанса врачевания его мятущейся души он, думаю (хотя не смею утверждать наверняка), пережил несколько не самых приятных дней и ночей.

Но гораздо важнее, что тогда я встретил Молли.

Здесь мы вступаем на почву слишком пылких страстей, и гладкость слога меня покидает. Разве Вы не видите, как мы с ней похожи? Разве не понимаете, что Молли и я стали единым целым и готовы отправиться на край света, лишь бы быть вместе? С той самой встречи мы поняли, что нас настигла любовь. Молниеносная, безоглядная, всепоглощающая. Любовь жгучая и властная. Червонный флеш-рояль. Идеальная комбинация. А впрочем, пора остановить этот поток выспренних несуразностей. Иначе недолго и чувство юмора потерять. Словом, у нас с Молли случился роман. И мое изувеченное тело она не сочла ни смешным, ни отталкивающим. Я не был для нее ни жалким Квазимодо, ни обиженным судьбой клоуном. О, прошу Вас, не стоит недооценивать чувство, рожденное не небесной кротостью, а мятежным духом преисподней! Аид ведь был любовником ничуть не хуже, чем властелин Олимпа; он способствовал произрастанию злаков и плодородию, тогда как Зевс – бедняга – мог сходить на землю не иначе, как прикинувшись лебедем или золотым дождем. Простите мне это небольшое лирическое отступление.

Разумеется, все спланировали мы с Молли. (Вас не насторожило, что наши с ней пикировки в Фарнли-Клоуз были неумеренно яростными? Что она вела себя как-то уж слишком импульсивно и не скупилась на прямые оскорбления, а я – на изощренные колкости?)

Парадокс заключался в том, что, хоть я и законный наследник, обстоятельства не оставили нам другого выбора. Эта свинья прознала о ее, как вы изволите выражаться, сатанинском культе. Он шантажировал ее самым гнусным и коварным образом, только бы не лишиться титула и состояния, а в случае разоблачения был готов немедленно разоблачить и ее. А поскольку я твердо решил вернуть себе имение и, кроме того, сделать Молли своей законной женой – чтобы мы могли, к взаимному удовольствию, жить открыто, ни от кого не таясь, – было ясно, что вариант у меня только один: прикончить самозванца и представить дело как самоубийство.

Вот, собственно, и все. Молли пойти на убийство не могла, и я взял это на себя, поскольку сам я – если хорошенько настроюсь – способен, в общем, на что угодно. Не говоря уже о том, что это был прекрасный случай отдать должок моему незабвенному попутчику. Ну а когда я увидел, в какого несносного пуританина превратился этот праведник, у меня отпали последние сомнения.

Убийство было запланировано на тот вечер, когда оно и было совершено, но в какое именно время это случится – я не знал. До этого срока оно произойти точно не могло: объявляться в Фарнли-Клоуз заранее было слишком рискованно; и потом, чтобы самоубийство выглядело правдоподобным, наш друг должен был узнать, что против него имеются весомые доказательства. И вот, когда во время сравнения отпечатков он вышел в сад, я понял: надо ловить момент!

Дорогой доктор, позволю себе еще несколько слов восхищения в Ваш адрес. Вы взялись расследовать как будто совершенно невозможное преступление и, чтобы заставить Ноулза сказать правду, умудрились сплести из обрывков и лоскутков вполне логичную и разумную версию, объясняющую это невозможное. Красивая вышла история, и я рад, что Вы доставили своим слушателям интеллектуальное удовольствие.

И все же – как Вам прекрасно известно – невозможных преступлений не бывает.

Я просто подошел к нему, повалил на землю и перерезал ему горло тем самым складным ножом, который позднее нашли в кустах. Вот и все.

Ноулз, так уж вышло, все видел из окна «зеленой комнаты». Но это не имело бы значения, если бы я не совершил одну грубую ошибку, испортившую весь замысел. Ноулз не только подтвердил под присягой, что это было самоубийство, но еще и великодушно предоставил мне алиби, чем изрядно меня удивил. Впрочем, к покойному, как Вы успели заметить, он всегда относился с подозрением и антипатией; он ни на одну секунду не верил, что этот человек может быть из рода Фарнли, и скорее пошел бы на виселицу, чем признал, что настоящий Джон Фарнли убил обобравшего его мошенника.

Убил я его, разумеется, будучи без протезов. Это подсказывал элементарный здравый смысл, ведь проворно и быстро я могу передвигаться только на кожаных накладках; к тому же в протезах я не смог бы пригнуться настолько низко, чтобы меня не было видно в тисовых зарослях. Кустарники не только создавали великолепную ширму, но и предоставляли массу путей отступления в случае опасности. А на тот случай, если кто-нибудь меня заметит, я прихватил на чердаке и спрятал под пиджаком зловещую маску Януса.

Я приблизился к нему с северной стороны дома, то есть со стороны нового крыла. Зрелище, надо полагать, было жутковатое. Самозванец застыл как парализованный, и я без труда повалил его на землю – он не успел даже опомниться. Можете мне поверить, доктор, руки и плечи у меня за эти годы приобрели недюжинную силу.

Показания Натаниэля Барроуза по поводу непонятных конвульсий у пруда заставили меня впоследствии слегка понервничать. Барроуз стоял у двери в сад, футах в тридцати от пруда. Зрение у него, как он сам признал, неважное, особенно в сумерках. Он заметил возле пруда какую-то суету, но не мог взять в толк, что это такое. Меня он видеть, конечно, не мог (я был надежно скрыт кустами), и все-таки поведение жертвы его насторожило. Перечитайте его показания, и вы поймете, что́ я имею в виду. В конце он говорит: «Точно описать, как он двигался, я не могу. Выглядело так, будто что-то держит его за ноги».

Так оно и было.

Но куда более серьезную угрозу представляли показания Уилкина, который спустя всего несколько секунд после убийства видел что-то странное через дверь столовой. Вы, наверное, давно догадались, что через нижнее стекло той двери он лицезрел Вашего покорного слугу. С моей стороны было опрометчиво показываться кому бы то ни было на глаза даже мельком, но в тот момент я был (как скоро станет ясно) слишком расстроен срывом своего плана. По счастью, к тому времени я догадался нацепить маску.

Главная опасность заключалась даже не в самих показаниях Уилкина, а в том, как они были истолкованы, когда на следующий день дошло до обсуждения деталей этого инцидента. На сей раз отличился старина Маррей, большой любитель жонглировать словами. Когда Уилкин стал – сумбурно и неуверенно – описывать свои впечатления, Маррей интуитивно уловил их суть и, сам того не понимая, попал в точку. Он обратился ко мне и сказал: «И вот ты возвращаешься домой после стольких лет, а по саду шастает ползучее безногое нечто».

Полный провал! Он произнес вслух то, о чем никто не должен был догадаться; он озвучил ту единственную мысль, которая не должна была никому прийти в голову. Я почувствовал, как опрокинулось мое лицо, как схлынула с него вся краска. И еще я заметил, что Вы смотрите на меня. Тогда я сдуру напустился на беднягу Маррея и принялся его распекать. Для всех присутствующих это выглядело необъяснимой вспышкой, и только Вы знали истинную причину.

Впрочем, я уже и без того опасался, что дело мое труба. Выше я упомянул, что допустил непростительную ошибку, из-за которой все мои планы пошли прахом. Что же случилось?

Я воспользовался не тем ножом.

Изначально я собирался убить его самым обычным складным ножом, который заранее приобрел специально для этой цели. (Именно его я достал из кармана и показал Вам на следующий день, сделав вид, что это нож, который я постоянно ношу с собой.) Я планировал сунуть нож ему в руку, чтобы остались отпечатки, и оставить оружие у пруда, создав иллюзию самоубийства.

На деле же вышло так, что в решающий момент, когда отступать уже было поздно, я по ошибке выхватил свой собственный старенький нож, с которым не расстаюсь с самого детства. Этот ножик с выгравированным на лезвии именем Мэдлин Дейн тысячи людей видели у меня в Америке. И разумеется, при всем Вашем усердии Вам не удалось установить никакой связи между этим ножом и покойным самозванцем. Зато очень быстро выяснилось, какое отношение нож имеет ко мне.

После этого я пришел в совершенное отчаяние, ведь я помнил, что в вечер убийства, в библиотеке, упомянул как раз об этом ноже! Описывая инцидент на «Титанике», я рассказал, как познакомился с настоящим Патриком Гором, как мы с ним сцепились на глазах у остальных пассажиров и как мне помешали пырнуть его складным ножиком. Получалось, я на блюдечке поднес Вам все улики против себя. Идея-то была в другом: кое-что присочинить, но при этом рассказать и правду – всю правду, кроме того, что необходимо скрыть. Не рекомендую Вам повторять мой опыт.

Итак, я стоял у пруда, сжимая в руках этот проклятый нож с отпечатками самозванца. Сам я был в перчатках. По шуму голосов я понял: сейчас сюда сбегутся люди. Времени на размышления не было. Оставить нож у пруда я не решился. Я завернул его в носовой платок и сунул в карман.

Уилкин увидел меня в тот момент, когда я направлялся к северной части дома за протезами. Инспектору я потом сказал, что находился с южной стороны: мне показалось, так будет безопаснее. Взять окровавленный нож с собой у меня не хватило духу, и я решил спрятать его в саду, чтобы потом незаметно от него избавиться. Смею утверждать, что выбрал для этого идеальное место. Найти там нож было невозможно, – во всяком случае, теоретически вероятность стремилась к нулю. Ваш сержант Бёртон и сам признаёт, что у них был один шанс на миллион наткнуться на нож, обшаривая сад обычным порядком, а не выкорчевывая там каждый кустик.

Считаете, мойры обошлись со мной слишком круто? Даже не знаю. Не стану отрицать, что с самого начала все пошло наперекосяк и я был вынужден, вопреки собственному плану, выразить уверенность, что это убийство. С другой стороны, Ноулз, с его благородным сердцем, немедленно предоставил мне алиби. Он шепнул мне об этом тогда же ночью, перед моим уходом, так что на следующий день я уже был готов к расспросам инспектора.

Об остальном догадаться несложно. Поскольку я уже успел посеять мысль об убийстве, требовалось отвести от меня подозрения. И тогда мы по настоянию Молли стащили дактилограф. Логика понятна: не мог же я украсть доказательства, которые свидетельствуют в мою пользу! Мы в любом случае собирались его вернуть, а когда выяснилось, что это фальшивка, то были только рады поскорее от него избавиться.

Согласитесь, Молли была очень убедительна во всех своих выходах! Та маленькая сценка в саду вскоре после обнаружения тела («Будь он проклят, что оказался прав!») – плод тщательных репетиций. Реплику должны были истолковать в том смысле, что я оказался прав, заявив, что она никогда по-настоящему не любила мужа (еще один заготовленный эпизод) и всю жизнь была влюблена в одного меня. Изображать безутешную вдову она не могла, а то создалось бы впечатление, что она раздавлена горем, – и тогда ее последующее расположение ко мне выглядело бы неправдоподобно. Как видите, у нас был дальновидный план – воссоединиться через некоторое время, когда улягутся страсти, – но этот план рухнул!

Последний гвоздь в гроб нашего беззаботного будущего был забит на следующий день, когда Бетти Харботл застала меня на чердаке, где я возился с куклой. Каюсь, каюсь – мне снова некого винить, кроме самого себя. Вообще-то, я поднялся туда за дактилографом. Но когда увидел ведьму, то подумал: почему бы не попробовать ее «оживить». В детстве я знал, как это делается, но забраться внутрь ящика не мог: рост не позволял. А теперь мне страсть как захотелось повозиться с механизмом – ни дать ни взять добропорядочный супруг, который старательно чинит какие-нибудь фамильные часы.

Через некоторое время Молли встревожилась, что меня долго нет, и поднялась на чердак. Пришла она ровно в тот момент, когда Бетти изучала содержимое чулана. Сам я уже находился внутри куклы.

Молли, как я понимаю, была уверена, что я обойдусь с бедняжкой точно так же, как с нашим дорогим покойником. Заметив в чулане Бетти, она закрыла дверь на замок. Но я не хотел причинять девушке вред. Видеть меня она, конечно, не могла; но я страшно боялся, что она увидит мои протезы, которые стояли в углу. Полагаю, Вы представляете, как было дело. К счастью, применять насилие не пришлось: хватило нескольких жестов куклы (хотя я почти уверен, что Бетти видела мои глаза в смотровых отверстиях!). Это происшествие не грозило нам с Молли серьезной опасностью. Если бы Вы стали допытываться, где мы были в это время, мы предоставили бы друг другу надежное алиби – разумеется, с должным презрением и неохотой. Однако я допустил большую ошибку, оставив в чулане фартук Бетти, который ведьма порвала своими когтями во время нашего небольшого представления.

Должен признать, что действовал глупо – и поплатился за это. Уже на следующий день после убийства я убедился, что все складывается против меня. Вы нашли нож. Правда, я попытался умыть руки, заявив, что этот ножик уже много лет как принадлежит самозванцу; да и Маррей невольно мне подыграл, когда высказал весьма убедительные сомнения в том, что убийство действительно могло быть совершено таким оружием. Но это не решало главного. Я внимательно следил за ходом Ваших рассуждений и знал: Вы меня раскусили и даже отсутствие у меня ног для вас не секрет.

Ведь именно Вы первый заговорили о египтянине Ахримане. Инспектор Эллиот тогда принялся расспрашивать Уилкина о том, что за таинственное существо тот видел в саду. Затем вмешались Вы и задали несколько чрезвычайно метких вопросов на тему колдовства, ловко втянув в разговор Молли. В ответ я тоже Вас кое о чем спросил, и Вы обронили пару красноречивых намеков. Потом Вы подчеркнули наличие связи между всеми этими звеньями – смертью Виктории Дейли, поведением покойного Патрика Гора в вечер его убийства и, наконец, происшествием с Бетти Харботл на чердаке.

Ваши многозначительные реплики после того, как мы поднялись на чердак, подтвердили мои опасения. Вы сказали о «мнимом противоречии»: убийца находился в чулане и что-то делал с куклой, однако Бетти странным образом его не видела – это было ясно из того, что убийца не побоялся разоблачения и не стал затыкать девушке рот. Потом, когда я предложил разгадать секрет куклы, Вы не проявили к этому ни малейшего интереса и только заметили, что демонстратор, вероятно, выступал в традиционном костюме фокусника. В заключение Вы сказали несколько слов, из которых следовало, что сатанинские дела Молли вот-вот будут раскрыты, а может, и уже раскрыты. Тогда я и столкнул куклу с лестницы. Поверьте, дружище, у меня и в мыслях не было причинять вред Вам! Моей мишенью была кукла. Я хотел повредить механизм настолько, чтобы он больше не подлежал ремонту и никто уже не смог понять принцип его работы.

На следующий день во время дознания всплыло еще два опасных факта. Ноулз явно лгал, и Вы это поняли. А Мэдлин Дейн слишком много знала о делах Молли.

Неприятно об этом говорить, но Молли ее не любит. И она задалась целью терроризировать Мэдлин, чтобы заставить ее молчать, а если это не поможет – пойти на крайние меры. В русле этого плана Молли и придумала свой нехитрый трюк с телефонным звонком от имени Мэдлин, которой якобы вдруг понадобилась кукла. Молли взяла с меня обещание, что я снова «оживлю» автомат, чтобы запугать Мэдлин (она знала, какой ужас у той вызывает наша ведьма). Но я этого не сделал. Нашлись занятия поважнее.

Во время вашего ужина с Мэдлин и Пейджем в «Монплезире» я – к счастью для нас с Молли – находился в саду, и мне удалось подслушать ваш разговор. Я понял, что Вам известно все – абсолютно все; вопрос только в доказательствах. Когда Вы с инспектором ушли, я решил, что разумнее всего будет последовать за вами и послушать вашу беседу.

Поэтому я ограничился тем, что подкатил безобидную железную каргу к окнам, а сам поспешил за вами в лес. Когда я расшифровал смысл вашей беседы, мне стало ясно: все мои опасения по поводу Ваших методов работы, увы, справедливы. Теперь-то мне доподлинно известно, какую интригу Вы провернули; но общие ее контуры я отчетливо увидел уже тогда. Я понял, что Ваша цель – Ноулз. Я понял, что главная угроза для меня – Ноулз. Я понял, что свидетель, чьи показания могут стать для меня смертным приговором, – Ноулз. Конечно, я знал: добровольно он ни за что на свете не скажет, кто преступник. Однако у него было уязвимое место – человек, ради которого он был готов на все. Он не мог допустить, чтобы даже волос упал с головы этого человека. Речь, разумеется, о Молли. Это был единственный способ заставить Ноулза говорить: надеть ей на шею гарроту и медленно завинчивать болты у него на глазах, пока он наконец не дрогнет. Именно таков был Ваш план. У меня хватило сообразительности разгадать Ваш замысел и хватило трезвости ума, чтобы осознать: теперь нам точно крышка.

Нам оставалось только одно – бежать. Будь я этаким кровожадным монстром, для которого убить человека все равно что плюнуть (каким, вероятно, многие захотят меня представить), я бы не задумываясь прикончил Ноулза. Но разве это мыслимо? Как можно убить Ноулза? Как можно убить Мэдлин Дейн? Как можно убить Бетти Харботл? Все это живые люди, которых я знал, а не вымышленные персонажи детективного романа; с ними нельзя обращаться, как с чучелами на ярмарке. Откровенно говоря, за эти несколько дней я совершенно выбился из сил. Меня мутило от усталости и обреченности, как будто я давно блуждаю по лабиринту и не могу выбраться.

Следуя за Вами с инспектором, я пришел в Фарнли-Клоуз. Я нашел Молли и объяснил ей, что надо бежать. Торопиться как будто не было необходимости. Поскольку Вы с инспектором собирались тем вечером в Лондон, мы думали, что несколько часов в запасе у нас еще есть. Молли согласилась, что это единственный выход. Как я понимаю, Вы видели ее из окна «зеленой комнаты», когда она, с чемоданом в руке, уезжала из Фарнли-Клоуз. Вы дали нам беспрепятственно уйти, чтобы мы сами себя разоблачили поспешным побегом. По-моему, доктор, с Вашей стороны это было недальновидно. Подобный метод хорош только в том случае, когда охотник уверен, что сможет настигнуть добычу.

Завершая свой отчет, замечу, что в одном вопросе Молли проявила совершенно несносное упрямство (пишу об этом только потому, что знаю: леди не сомневается в моей любви!). Она ни в какую не соглашалась уехать, не поквитавшись напоследок с Мэдлин. Мы уже сидели в машине, а ее обуревали самые дикие фантазии по поводу того, как разделаться «с этой гадюкой».

Отговаривать ее было бесполезно. Мы за пару минут доехали до «Монплезира» и оставили машину в закоулке у бывшего дома полковника Мардейла. Подобравшись к окнам столовой Мэдлин, мы прислушались – и были вознаграждены. Мистер Пейдж, сам того не подозревая, представил нашему вниманию убедительную психологическую зарисовку, посвященную обстоятельствам смерти Виктории Дейли и характеру некой зловредной персоны, заманившей ее в сети своего культа. Кукла стояла на прежнем месте, и я был вынужден откатить ее в угольный сарай: Молли, понимаете ли, взбрело в голову швырнуть ее через окно на Мэдлин. Ребячество, конечно. Но нельзя не учитывать, что ее счеты с Мэдлин – личного свойства (как у нас с покойным Патриком Гором). Стоит ли удивляться, что, услышав эти речи в столовой, Молли пришла в такое бешенство.

Молли не говорила мне, что у нее с собой пистолет. Это обнаружилось, только когда она вынула его из сумочки и постучала дулом по стеклу. И тогда, доктор, я понял: надо торопиться! Во-первых, было очевидно, что сейчас не время заниматься выяснением отношений между двумя дамами; а во-вторых, перед домом остановилась машина (приехал Барроуз). Я схватил Молли под руку и поспешно утянул за собой. К счастью, в столовой работало радио, и никто нас не услышал. Последовавшая затем любовная сцена у окна – на редкость неожиданный поворот сюжета – на время притупила мою бдительность, и Молли воспользовалась этим, чтобы послать Мэдлин прощальный привет в виде пули. Стреляет моя прелестница великолепно, но она нарочно метила в сторону, не желая никого задеть. Она просит Вам передать, что с ее стороны это был не более чем комментарий по поводу небезупречной нравственности Мэдлин – и она с удовольствием бы его повторила.

Все эти незначительные и даже курьезные детали я описываю с одной лишь целью, о которой сказал в самом начале. Я не хочу, чтобы у Вас сложилось впечатление, будто наш побег совершался в стиле высокой трагедии, сопровождаясь молниями и проклятиями богов. Я не хочу, чтобы Вам представлялось, будто при нашем бегстве вся природа содрогнулась от ужаса и птицы умолкли. Потому что мне все-таки кажется, доктор, – я правда так думаю, – что, ради того чтобы надавить на Ноулза, Вы нарочно изобразили Молли куда более коварной, чем она есть на самом деле.

В ней нет коварства – совсем наоборот! Ее увлечение колдовством не было изощренной забавой хладнокровной женщины, которой нравится наблюдать, как разлагаются умы. Она лишена всякой расчетливости, и Вы прекрасно это знаете. Всем этим она занималась лишь по велению сердца и, полагаю, продолжит заниматься. Утверждать, будто она убила Викторию Дейли, нелепо! Что же до той женщины близ Танбридж-Уэллса, то обстоятельства ее смерти настолько туманны, что ни о каких обвинениях и тем более доказательствах и речи быть не может. Не спорю, в ее душе (как и в моей) хватает мрачных уголков, но что с того? Не стоит воспринимать наше бегство из Англии как финал суровой нравоучительной пьесы. Намного больше оно походило на хаотичный отъезд самой обыкновенной семьи на море, когда отец не может вспомнить, куда подевал билеты, а мать уверена, что забыла выключить свет в ванной. Подозреваю, примерно такая же спешка и суматоха сопутствовали изгнанию наших прародителей из несколько более просторного сада. А это, как ни крути, самая старая история на свете.

Искренне Ваш,

Джон Фарнли (бывший Патрик Гор).

Примечания

1

Те, кто следил за ожесточенными спорами, развернувшимися на страницах газет после трагедии в деле Фарнли, возможно, помнят, что вопрос о честности Маррея не раз поднимался досужими любителями расследований. Сам я, пытаясь разгадать это таинственное происшествие, некогда потратил массу времени на ошибочные предположения, а потому считаю нужным сразу же прояснить ситуацию. Порядочность и добросовестность Маррея не подлежат сомнению и могут считаться установленным фактом. Доказательство, которым он располагал в деле установления личности законного наследника, было подлинным; более того, впоследствии оно, как известно, помогло раскрыть истину. – Примеч. авт.

2

Перевод Н. Рахмановой.

3

Строка из стихотворения британского поэта, ученого и богослова Томаса Эдварда Брауна (1830–1897) «Мой сад».

4

«Подле милой блондинки моей» (фр.).

5

«Слетаются туда все птицы, свивают гнезда» (фр.).

6

Цитата из монолога Жака, героя комедии У. Шекспира «Как вам это понравится» (перевод Т. Щепкиной-Куперник).

7

То есть большого формата.

8

«Удольфские тайны» – роман британской писательницы Анны Радклиф, опубликованный в 1794 г.; стал эталонным образцом жанра готического романа.

9

Перевод Т. Х – й.

10

Медицинский анализ этих составов можно найти в трудах: Murray M. A. The Witch-Cult in Western Europe. Appendix V. Oxford University Press. 1921. P. 279–280; Wickwar J. W. Witchcraft and the Black Art. Herbert Jenkins. 1925. P. 36–40. См. также: Summers M. History of Witchcraft and Demonology. Kegan Paul. 1926. – Примеч. авт.

11

Строки стихотворения У. Вордсворта.

12

Строки стихотворения А. Ч. Суинберна.

13

Criminal Investigation: A Practical Textbook for Magistrates, Police Officers, and Lawyers. Adapted from the System der Kriminalistik of Dr. Hans Gross, Professor of Criminology in the University of Prague, by John Adam, M. A., Barrister-at-Law, and J. Collyer Adam, Barrister-at-Law; edited by Normal Kendal, Assistant Commissioner, Criminal Investigation Dept., Metropolitan Police. London: Sweet & Maxwell, 1934. – Примеч. авт.

14

Перевод Н. Трауберг.

15

Мистер Гор абсолютно прав. Это объяснение впервые попалось мне в старом издании Британской энциклопедии. Автор статьи, Дж. Э. Кларк (J. A. Clarke), пишет: «Первым шахматистом, игравшим за автомат, был польский патриот по фамилии Воровский, который потерял обе ноги во время сражения. Поскольку на людях он всегда носил протезы, о его физическом недостатке не догадывались. Это обстоятельство наряду с тем фактом, что Кемпелена в его турне не сопровождал ни ребенок, ни карлик, позволяло исключить подозрения публики, что внутри автомата прячется человек. Кемпелен неоднократно гастролировал с автоматом в столицах и при дворах Европы. Некоторое время автомат находился у Наполеона I. После смерти Кемпелена автомат принадлежал инженеру Мельцелю, который в 1819 году выступал с ним в Лондоне. Впоследствии автомат хранился в музее в Филадельфии, где в 1854 году был уничтожен пожаром». См.: The Encyclopaedia Britannica. Ninth Edition. Edinburgh, 1883. Vol. XV. P. 210. – Примеч. авт.

Content

Джон Диксон Карр
Изогнутая петля

Часть первая Среда, 29 июля Загадочная смерть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Четверг, 30 июля Кукла оживает

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть третья Пятница, 31 июля Визит ведьмы

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть четвертая Суббота, 8 августа Письмо из-за океана

Глава двадцать первая

Примечания