Н. Ф. Котляр

Древнерусская государственность

Алетейя

Санкт-Петербург

1998

Предисловие

О древнерусском государстве, которое отечественные источники XI–XIII вв. называют Русью или Русской землёй, а историки — Киевской или Древней Русью, написаны десятки книг и великое множество статей. Достаточно вспомнить среди работ последнего полувека фундаментальные сочинения Б. Д. Грекова[1], В. В. Мавродина[2], Б. А. Рыбакова[3], П. П. Толочко[4] и многие другие.

Однако почти все историки прошлого и настоящего в трудах древнерусской тематики уделяют основное внимание собственно истории Киевской Руси — политической, экономической, культурной. Проблема развития самой государственности остаётся как бы на втором плане. Даже в книге В. В. Мавродина «Образование Древнерусского государства» тема генезиса и эволюции государственности звучит тихо и приглушённо.

Между тем изучение истории государственности восточных славян IX–XIII вв. представляется чрезвычайно важным. История Киевской Руси нуждается в дальнейших углублении и конкретизации исследований, разработке проблем, которые раньше не всегда представлялись самостоятельно существующими и рассматривались в процессе создания трудов обобщающего характера. К ним относится и проблема восточнославянской государственности.

Исследовательская работа в области древнерусской истории имеет ту специфическую особенность, что круг основных источников, прежде всего летописей, сложился примерно полтора века назад и с тех пор заметно и принципиально не расширялся. В наши дни нет ни малейшей надежды на находку не то что ранее не известной летописи или хотя бы не известного её списка, но даже страницы, нескольких строк источника, не ведомого специалистам. Сказанное относится и к другим видам памятников древнерусской письменности. Эпиграфический же материал (берестяные грамоты, граффити на стенах храмов и различных археологических предметах) лишь добавляет отдельные детали и штрихи, но вряд ли способен внести принципиально новое в сложившиеся взгляды историков на тот или иной вопрос.

Поэтому, как мне представляется, в наше время изучение истории Древней Руси должно вестись двумя основными путями: 1) нахождение и обоснование ранее не установленных связей между фактами, явлениями, процессами и личностями и 2) оригинальное прочтение и интерпретация уже известных и комментированных сведений источников. В сочетании с привлечением археологических памятников, фонд которых ежегодно накапливается, и усовершенствованием исследовательского инструментария историков эти методы могут принести успех.

Обозначенная в заглавии этой книги тема в большой степени остаётся мало изученной. Обобщающих же работ по ней вообще не существует. В связи с этим автор не претендует на всестороннее и исчерпывающее её решение. Моя работа представляет собой серию очерков на заданную тему. Одни проблемы изучены более подробно, другие — менее; некоторые вопросы лишь поставлены или намечены. Основное же внимание сосредоточено на следующих проблемах: причины возникновения восточнославянского государства; основные факторы его развития; социально-экономический характер общества, в котором оно родилось и развивалось; государственная структура, её создание и эволюция; способы узаконения передачи верховной власти; форма государства и государственного правления; системы администрации, судопроизводства, взимания даней и повинностей; экономические, политические, культурные и идеологические факторы, способствовавшие развитию древнерусской государственности.

Как уже отмечалось, историография Древней Руси необычайно обширна. Сам характер написания этой книги и её ограниченный объём не позволили прибегать к обстоятельным обзорам научной литературы по каждому вопросу. Отсутствует в ней и чуть ли не обязательное (в плане следования давней традиции) историографическое введение. Взгляды предшественников предметно и конкретно рассматриваются в процессе работы. Во главу угла исследования поставлен источник: древнерусские летописи, свидетельства которых представляются мне далеко не полностью использованными и истолкованными в аспекте темы моей работы. Само исследование, как мне кажется, носит источниковедческий аспект, когда при изучении информации того или иного памятника письменности много внимания уделяется времени и месту его создания, особенностям текста, степени аутентичности его древнерусских известий — в тех случаях, когда используются более поздние летописные своды.

Надеюсь, что эта книга будет интересна и специалистам, и широкому кругу любителей истории[5]. Дискуссионность многих её положений, думается, не принадлежит к недостаткам работы.

Глава первая. Образование восточнославянского государства

1. Общий взгляд на проблему

Причины, хронология, основные этапы и обстоятельства образования государства в восточнославянском обществе поныне остаются мало изученными. Между тем эта тема уже более двухсот лет пребывает в фокусе внимания отечественных историков. Существующие теоретические построения в своём большинстве страдают излишними социологичностью и схематизмом, опираясь больше на логику, чем на объективный и кропотливый анализ свидетельств источников, пусть даже немногочисленных и часто противоречивых. Почти все исследователи солидарны во мнении, что Древнерусское государство родилось из союзов восточнославянских племён, однако пути его генезиса едва намечены.

В теоретическом плане проблема складывания государственности в раннесредневековых обществах принадлежит к кругу наиболее сложных и наименее исследованных. В последние годы количество публикаций на эту тему выросло. В преобладающем большинстве труды этой проблематики появляются в науке Запада и США. По разным причинам они остаются неизвестными большинству украинских, российских и белорусских исследователей. А ведь такие работы, хотя и построенные в основном на западноевропейском или американском материале, содержат важные теоретические положения и выводы, имеющие универсальный характер.

Марксистская методология, к тому же упрощённо и вульгарно истолкованная советскими историософами, объясняет возникновение и развитие государственности социально-экономической эволюцией общества. Ныне дилетанты призывают историков отказаться от поиска какой бы то ни было взаимозависимости между социально-экономической формацией и общественным развитием человечества. Но попытки абстрагирования от материальных условий жизни — а именно им отдаётся основное внимание при формационном штудировании истории — никого и никогда ещё не привели к успеху. Другое дело, что, наряду с общественно-экономическим развитием человечества, при исследовании его политической и социальной жизни необходимо учитывать и другие факторы: эволюцию самого этноса (племени, народности, нации и др.), культурно-ментальный фактор, особенности идеологии (религии) и др.

Теперь стало особенно модным — вновь среди дилетантов — стремление закладывать в фундамент исторического исследования главным образом этнокультурное развитие того или иного народа. По существу, возрождается в весьма элементарном виде народническое направление, основанное более ста лет назад. Кажется, что может быть привлекательнее, особенно для любителя старины?! Мол, сам народ создавал собственную культуру и государственность. И это в общем соответствует действительности. Но при этом народ никогда не переставал существовать в конкретных социально-экономических жизненных условиях. На мой взгляд, просто невозможно отказаться от изучения государствообразующих процессов в рамках социально-экономической истории, в параметрах развития общественной формации.

Само по себе исследование этнической истории наталкивается на большие трудности прежде всего через неразработанность понятийного аппарата. В последнее время дилетанты, особенно на Украине, часто высказывают сомнения по поводу правомерности термина «народность», прежде всего в отношении древнерусской. Они предлагают заменить его словом «этнос». Но ведь это вовсе не тождественные и не равноценные понятия. Этнос не обязательно связан с определённой территорией жизни и определённой социально-политической структурой (племенем, союзом племён, княжением, государством). К одному и тому же этносу могли принадлежать и считать себя принадлежащими к нему люди, связанные общностью языка и культуры, где бы они ни находились в мире. Например, славяне Балканского полуострова в X–XII вв. составляли единый этнос, но разные народности. Потому что, в отличие от этноса, народность есть территориально целостный этносоциальный организм[6].

Этнокультурным и этносоциальным исследованиям препятствуют и трудности источникового плана. Археологические памятники мало могут помочь в деле этнической идентификации и дифференциации. Ведь этнос и археологическая культура — вовсе не одинаковые по содержанию понятия. А письменные источники средневековья различают людей, как правило, не по этнической принадлежности, а главным образом по конфессиональному признаку, политическому фактору или при помощи противопоставления: свой — чужой[7].

В последние годы в научном мире ведутся кропотливые исследования в области теории этноса, однако до единства или хотя бы сближения взглядов по многим вопросам среди учёных пока ещё далеко. Хотя почти все исследователи сходятся на том, что так называемых материальных признаков этнической общности (происхождение, принадлежность к расе, язык, культура, обычаи) оказывается недостаточно для размежевания людей на племена, народности, нации. Поэтому многие этнологи связывают понятие этнической принадлежности со сферой коллективного сознания, которая исследуется социальной психологией. Иначе говоря, одно из первых мест в этнической идентификации занимает самоощущение человека. Не каждая крупная общность людей образует общность этническую, но лишь такая, которая апеллирует к единству происхождения или исторической судьбы и предусматривает возможность отдельного территориально-политического существования[8]. Следовательно, роль этнического самосознания представляется особенно большой. К сожалению, проявления такого сознания редко прослеживаются в памятниках письменности эпохи раннего средневековья на Руси, т. е. XI–XIII вв.

Исследование этнических процессов серьёзно затрудняется и тем обстоятельством, что термин «этнос» (так же, как и «феодализм») — не средневековое или античное определение, а современное слово. Поэтому учёным трудно удержаться от привнесения в него современных понятий. На большом материале письменных историков средневекового Запада установлено, что авторы того времени в качестве характеристик этнического единства (которое они, понятно, называют иначе) выделяют общность обычаев, языка и закона. Это же видим в «Повести временных лет», когда Нестор характеризует различные славянские племена: «Имяху бо (славяне. — Н. К.) обычаи свои, и закон отец своих и преданья, кождо свой нрав»; и в другом месте: «А язык словенски един»[9].

Как отмечают современные специалисты, все признаки этноса, названные древними источниками, представляются дискуссионными, а в сумме не дают оснований определять этническую общность индивидов или групп. Очевидно, определение этнической принадлежности выполнялось средневековыми авторами в контексте политики, а сама категория этноса воспринималась как функция обстоятельств, имевших основное значение при установлении отношений господства и подчинения[10].

Таким образом, изучение этнической эволюции, процесса образования народа само по себе оказывается недостаточным для определения закономерностей и особенностей государствообразования в Восточной Европе, да и в любом другом регионе Земли. По поводу самого термина «народность», вероятно, можно спорить. Возможно, этнологи в будущем предложат иное определение. Что же касается древнерусской народности, то как её ни называть — народностью или, например, этносоциальной и культурной общностью, — политически и национально не предубеждённый исследователь должен согласиться с тем, что источники XI–XIII вв., прежде всего летописи, рождают у читателя ощущение одного народа, обитавшего на общей территории от Чёрного моря до озера Ильмень, от Карпат до Волги. Это вовсе не означает, будто бы эта народность была монолитной.

Все процессы и явления времён средневековья вообще отличались относительным характером. Относительным было и единство древнерусской народности. Её составные части, союзы племён и племенные княжения, отличались друг от друга языковыми, культурными и бытовыми особенностями. Но то, что их объединяло, было сильнее того, что разъединяло.

Поэтому в штудиях проблемы образования древнерусской народности следует учитывать социально-экономические условия её жизни, соответствующие процессы и явления, происходившие в восточнославянском обществе. При этом не обойтись без изучения обстоятельств и хронологии эволюции феодализма на восточнославянских землях.

Долгое время советские историки абсолютизировали роль социально-экономических отношений в бытии общества. Состоянием производительных сил и производственных отношений, ходом их развития мы универсально и прямолинейно объясняли часто едва уловимые в источниках особенности жизни духовной, культурной, религиозной. Ныне многие впали в иную крайность, вообще отбрасывая роль общественно-экономических факторов в эволюции человечества и рассматривая как самостоятельные и не зависимые от суровых реалий жизни процессы истории культуры, духовности, религии и др. Дошло до того, что даже среди части специалистов стало модным избегать вообще понятий, связанных с формационным изучением исторического процесса: родоплеменной и рабовладельческий строй, феодализм, капитализм. Историческое начальство даже заменило термин «феодализм» другим: «средние века». В Институте истории Украины АН Украины отдел истории феодализма переименован в отдел истории средних веков. Однако эти понятия различны по содержанию и не синхронны по времени. Так, производственные феодальные отношения на Украине длились по крайней мере до конца XVIII в., тогда как период средневековья завершился не позднее последних десятилетий XVI в.!

изучение исторического процесса принадлежит к основным теоретическим основам мировой науки нашего времени. Не случайно абсолютное большинство учёных у нас и за границей охотно пользуются терминами «феодализм» и «капитализм». Эти понятия родились задолго до того, как к ним обратились К. Маркс и Ф. Энгельс. Они отражают объективную реальность исторической эволюции общества, делая акцент на главном в человеческих отношениях: характере собственности, социально-экономических и иерархических связях между членами общества, структуре последнего.

Обращусь для иллюстрации сказанного к творчеству крупнейшего знатока и теоретика истории средневековья на современном Западе — французского учёного Жака Ле Гоффа. Он считает, что феодальная система была универсальным способом экономической эксплуатации, схема которой при всём хронологическом и географическом разнообразии остаётся одной и той же. «Феодальная система, — пишет он, — это, в сущности, присвоение сеньориальным классом — церковным и светским — всего сельского прибавочного продукта, обеспеченного трудом крестьянской массы. Эта эксплуатация осуществляется в условиях, которые лишают крестьян возможности участвовать в экономическом прогрессе…». Ж. Ле Гофф видит в феодализме систему личных связей, иерархически связывавших членов высшего слоя общества. Поскольку наиболее важные вопросы общественной жизни сосредоточились вокруг земельных пожалований сюзеренов вассалам, это подводит под феодализм аграрную базу и даёт ясно понять, что феодализм — это, прежде всего, система землевладения и землепользования[11]. Однако французский учёный не абсолютизирует роли феодальных отношений в истории средневековья. Не стоит этого делать и нам[12].

2. Государственность как продукт классового общества?!

Именно упрощённым и догматическим пониманием и толкованием процессов общественно-экономического развития человечества и была, вероятно, рождена мысль, в сущности, до сих пор господствующая в отечественной исторической науке: будто бы государственность есть непременно продукт классового общества, применительно к славянам — общества феодального. Засвидетельствованное письменными источниками существование государства, в нашем случае — Древнерусского, признавалось, да и поныне признаётся решающим доказательством бытования… феодального способа производства на Руси. Этот, по существу, парадоксальный тезис долгое время почти никто не подвергал сомнению. Даже такой глубокий и авторитетный знаток древнерусской истории, как Л. В. Черепнин, разделял его: «Очень трудно определить: где искать грань, с которой можно было бы начинать историю феодальной формации. Если понимать под последней систему социально-экономических отношений и соответствующих им политико-юридических форм, то, очевидно, такой гранью может служить образование феодального государства. На Руси это произошло в конце IX в.»[13]. Вне сомнения, учёный имел в виду объединение восточнославянских Севера и Юга, ознаменовавшееся утверждением князя Олега в Киеве в 882 г. — согласно сомнительной для IX в. хронологии «Повести временных лет».

Между тем хорошо известно, что и в доклассовых обществах существовало немало государств. В Восточной Европе — аварское VIIVIII вв., хазарское VIII–IX вв., монгольское XIII в. Мне могут возразить: мол, дело здесь в особой специфике социального развития кочевнических этносов. Но мало кто сомневается сегодня в существовании государственности у скандинавов в конце IX–X вв., когда они переживали эпоху разложения родоплеменного строя.

Государственным образованием в родоплеменной среде было, на мой взгляд, и славянское «Государство Само», возникшее в VII в. на Среднем Дунае. Чешский славист А. Авенариус, посвятивший «Государству Само» статью, вместе с тем вовсе не считает его настоящим государством, как бы не замечая, что в своей работе приводит два главных признака государственности в этой стране: отчуждение власти от народа и организацию населения по территориальному принципу. Выразительным признаком, отличающим территорию «Государства Само» от других славянских областей, пишет он, было возникновение племенной структуры на ранней стадии эволюции общества. Этот процесс был столь быстрым и последовательным, что археологи не могут локализовать отдельные племенные территории (названия самих племён до нас не дошли)[14]. А. Авенариус допускает разрушение племенной структуры Само в процессе аварского завоевания. Однако упомянутый процесс носил исторически объективный характер, и его нельзя объяснить лишь внешнеполитическим, пусть и чрезвычайно важным фактором. Аварское вторжение и господство не нарушило структуры восточнославянского союза дулебских племён, о котором рассказывается во введении к «Повести временных лет».

Эту жёсткую связь между зарождением государственности и складыванием классового общества последовательно отстаивал академик Б. Д. Греков. В книге «Феодальные отношения в Древнерусском государстве» (1935) он рассматривал это государство как феодальное уже для X в. Эта мысль подверглась резкой критике со стороны известных учёных старшего поколения: Н. Л. Рубинштейна, С. В. Бахрушина, В. А. Пархоменко. Они отрицали саму возможнось существования феодальных отношений в Киевской Руси IX–X вв., ставя заодно под сомнение и существование в то время самой этой державы, объединяющей всех восточных славян[15].

Однако Б. Д. Греков, вероятно, ощущая поддержку институтов официальной идеологии, видевшей в особенно раннем существовании феодального государства на Руси доказательство её извечного вхождения в круг передовых стран Европы, а возможно, находясь под давлением этих институтов, в течение второй половины 30‐х гг. настойчиво отстаивал мысль о возникновении этого государства как феодального в IX в. И всё же под влиянием упрямого неприятия его взглядов и не утихавшей конструктивной критики[16] историк в годы Великой Отечественной войны был вынужден признать дофеодальный характер Киевской Руси IX–X вв.[17] Но ненадолго.

В конце 40‐х и особенно в начале 50‐х гг. в советской историографии, вновь под идеологическим давлением партии, утвердилось стремление отодвинуть как можно дальше во времени начала феодального общества и государства на Руси. Причины кроются в политических претензиях и амбициях партийно-государственной верхушки — провозгласить страну, только что победившую в изнурительной войне, исконно самой передовой в мире. Отсюда в значительной степени и пошли печальной памяти борьба против «космополитов» и назойливое стремление объявить едва ли не все открытия мировой науки и техники сделанными на Руси и в России. Официально признанный глава советской исторической науки, уже пожилой и тяжело больной Б. Д. Греков, вероятно, не нашёл в себе сил избегнуть подобного удревнения государственности и феодализма на Руси. В своих трудах того времени, в частности в последнем прижизненном издании «Киевской Руси»[18], он стал относить начало восточнославянской государственности к VII–VIII вв., одновременно предложив рассматривать как полуфеодальный период VI–VIII вв. А Киевская Русь, возникшая в IX в., с самого начала была феодальным государством. Эти мысли историка, не имевшие подтверждений в источниках, на долгие годы воцарились в нашей историографии.

Безусловное и прямое увязывание государственности с существованием феодального общества отразилось и на работах историков последующего времени. Например, В. Д. Королюк, меньше всего заслуживавший упреков в догматизме, предложил считать начальным рубежом раннефеодального периода для всех славян — западных, южных и восточных — VI–VII вв., отметив при этом, что в VII в. источники отмечают у всех трёх ветвей славян первые попытки создания относительно крупных политических формирований. В. Д. Королюк считал наиболее ранней и элементарной формой славянской государственности племенные княжения[19]. Но источники не дают оснований думать, будто бы в тех княжениях существовали феодальные отношения.

Большинство современных историков не разделяет всё же мнения о существовании феодальных отношений в восточнославянском обществе до X в. Недостаточная аргументированность этого положения постоянно вызывала критику у нас и за рубежом. Своеобразной реакцией на подобные априорные мысли можно считать работы И. Я. Фроянова, утверждающего, будто восточнославянское общество оставалось родоплеменным не только в VIII–IX, но и в X–XI вв.[20] По его убеждению, восточные славяне, в среде которых в X–XI вв. происходили важные и принципиальные изменения в социальноэкономической, политической и культурной областях, были лишённой развития, застывшей общностью. С этим решительно нельзя согласиться.

В советской историографии неоднократно предпринимались попытки определить время, характер и конкретно-исторические условия перехода восточнославянского общества от союзов племён к государству. Эта последовательность в его развитии, которая теоретически представляется несомненной, нечётко и невыразительно отражена в источниках. В соответствии с духом времени в конце 40‐х — начале 50‐х гг. историки искали очень ранние славянские протогосударства, на фундаменте которых могла сложиться Киевская Русь. С. В. Юшков, например, утверждал существование Антского государства IV–VI вв., а также Волынского, или Карпатского, VI–VII вв.[21] Его утверждение основывалось на трудах современных ему археологов, относивших к славянам большинство памятников материальной культуры Восточной Европы первых столетий нашей эры. Теперь археологи и историки уже не видят в союзах антских племён стойких и сколько-нибудь централизованных политических образований. Это же касается Волынской (Карпатской) «державы», которая в действительности была союзом или несколькими союзами племён.

Ради справедливости стоит заметить, что С. В. Юшков вовсе не считал предложенные им сверхранние восточнославянские государства феодальными. Один из немногих историков своего времени, он не связывал столь непосредственно (как абсолютное большинство его коллег) государственность с наступлением феодализма на Руси. Среди разновидностей дофеодальных держав он называл и такие, что возникали в процессе разложения родоплеменного строя. С. В. Юшков настаивал на многоукладности таких дофеодальных («варварских») государств, полагая, что в них существовал и феодальный уклад, роль которого с течением времени возрастала. Киевскую Русь IX–X вв. он относил как раз к дофеодальным государствам[22].Труды С. В. Юшкова были новаторскими и во многих отношениях опередили даже некоторые современные нам теории социальной сущности восточнославянского общества и начального этапа существования государственности на Руси.

Трудно возражать против того, что исследование предпосылок рождения древнерусской государственности следует начинать с VIVII вв. — времени создания союзов славянских племён, расселявшихся на восточноевропейской равнине. Но подобная работа связана с трудностями, которые вряд ли удастся преодолеть. Главный письменный источник, этногеографическое введение к «Повести временных лет», в рассказе о расселении славян опирается почти исключительно на фольклорную традицию (родовые и исторические предания, легенды, дружинные песни и др.), и поэтому ему присущи обобщённость свидетельств о славянских племенах, неясность хронологии их распространения в Восточной Европе и объединения в большие и малые союзы.

Учёные неоднократно рассматривали вопрос относительно исторической реальности картины расселения славян во введении к «Повести временных лет», времени, когда оно происходило, и стремились найти ей соответствия в иноземных источниках. Например, А. И. Рогов и Б. Н. Флоря, опираясь на свидетельства Баварского географа первой половины IX в., пришли к выводу, что сведения «Повести», вне сомнения, отражают историческую действительность того времени, а в отдельных случаях — и более раннего. Они считают, что племенные союзы существовали в VII–VIII вв., а в некоторых случаях, возможно, и раньше[23]. По этому поводу Л. В. Черепнин осторожно заметил, что к VIII–IX вв. перечисленные в летописи союзы племён уже сложились[24]. В исторической литературе неоднократно отмечалось, что введение к «Повести» застаёт восточнославянский мир по меньшей мере с VI — начала VII в. Имеются в виду рассказы о «примучивании» дулебов аварами, основании Киева и некоторые другие.

Учёные уже давно обратили внимание на то, что в повествовании Нестора о расселении восточных славян, возникновении у них княжеской власти, обычаях не существует обозначений для этнокультурных и политических общностей разных социальных уровней. Для удобства дифференциации этих общностей исследователи пользуются понятиями «племя» и «союз племён». Однако сам летописец во всех случаях употребляет термин «род», как при изложении ранней (VI–VIII вв.), так и позднейшей (IX–X вв.) истории восточного славянства. У Нестора и составителя Новгородской первой летописи младшего извода этот термин обозначает и род в прямом понимании слова, и племя, и союз племён, и племенное княжение, и даже крупные этнокультурные общности, «народы» («род словенский», «род ляхов», «род варяжский»)[25].

С особенно большими трудностями связано использование археологических источников в штудировании восточнославянского общества VI–IX вв. В наши дни учёные-археологи в общем сходятся во мнении, что достоверные славянские древности датируются временем не раньше середины I тысячелетия н. э. Им предшествуют во времени памятники эпохи Великого переселения народов, часть которых имеет непосредственное отношение к славянскому этногенезу. Последние представляют собой комплексы материальной культуры этнически смешанного населения, поэтому выявить преемственность славянских древностей VI–VII вв. от более ранних оказывается очень трудным делом[26]. Прибавлю к этому, что этнос и археологическая культура не являются тождественными понятиями[27], что материальные памятники во многих случаях этнически не окрашены, что, наконец, они чаще всего бессильны в вопросах изучения социальной структуры общества. Понятно поэтому, с какими трудностями встречается учёный, обратившийся к исследованию истории восточных славян времён группирования больших и малых племён в большие и малые союзы.

3. Предпосылки восточнославянской государственности

Главным, а во многих случаях и единственным источником исследования процессов образования восточнославянского государства до сих пор остаётся летопись. Знаменитое этногеографическое введение к «Повести временных лет», не раз цитировавшееся и толковавшееся исследователями, начинает свой рассказ о славянах со времени их расселения на пространствах Европы. Кратко сказав о южных и западных славянах, Нестор далее сосредоточивает внимание на восточных: «Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, зане седоша в лесех; а друзии седоша межю Припетью и Двиною и нарекошася дреговичи…» и т. д.[28]

Современные историки согласны в том, что поляне, древляне и другие общности Нестора представляли собой союзы восточнославянских племён. Известный польский славист X. Ловмяньский определял модель позднего племенного строя в славянском мире таким образом: все без исключения славяне имели двухступенчатую территориальную структуру, нижнюю ступень которой можно назвать малым племенем, а высшую — большим. У восточных славян, по его мнению, малыми племенами были полочане, жившие на ограниченной территории в бассейне небольшой речки Полота, и, возможно, радимичские пищанцы. Вероятно, малые племена входили в состав больших, таких, как поляне или северяне[29]. Таким образом, под малыми и большими племенами X. Ловмяньский понимал союзы племён. Поэтому предложенная им структура славянского общества на самом деле не двух-, а трёхступенчатая: племя — малый союз — большой союз племён.

Можно думать, что на стадии существования союзов племён общественный строй восточных славян сохранял демократические черты. Верховным органом племени и, возможно, малого союза племён было собрание (вече) всех его свободных членов. Вместе с тем на этой стадии уже существовала племенная знать, хотя, по меткому замечанию X. Ловмяньского, её контуры не очень выразительны[30]. На взгляд X. Ловмяньского и некоторых других историков, знать состояла из верхушки нескольких привилегированных родов, из среды которых общее собрание избирало вождей и старейшин. Но власть вождей на этом этапе ещё не была индивидуально наследственной — её унаследовали определённые роды.

Доказательством этого может служить рассказ Новгородской первой летописи младшего извода под весьма условным 854 г.: «Начало земли Русской. Живяху кождо с родом своим на своих местех и странах, владеюща кождо родом своим. И быша три братия: единому имя Кии, второму же имя Щек, третьему же имя Хорив, а сестра их Лыбедь… И беша мужи мудри и смыслене, наречахуся поляне, и до сего дне от них же суть кыяне»[31]. О том, что киевская княжеская династия берёт начало от рода Кия, Щека и Хорива, а не от них самих, чётко свидетельствует и Нестор: «И по сих братьи держати почаша род их княженье в полях» (полянах. — Н. К.)[32].

Западноевропейские средневековые источники позволяют сделать вывод, что славянская племенная знать имела какие-то владения, вела хозяйство при помощи рабского труда[33]. Поскольку уровень стадиального развития западных и восточных славян был приблизительно одинаковым, можно думать, что и в восточнославянском обществе на стадии существования союзов племён верхушка уже отделилась от массы свободных общинников в социальном и имущественном отношениях. Выделился слой воинов-земледельцев.

Завершая краткий рассказ о восточнославянских союзах племён, необходимо отметить, что они были выразительными этносоциальными и этнокультурными общностями, на что указывает летопись Нестора: «Имяху бо (племена. — Н. К.) обычаи свои, и закон отец своих и преданья, кождо свой нрав»[34]. Археология подтверждает существование различий между союзами племён в памятниках материальной культуры, прежде всего в погребальном обряде, а также в украшениях и некоторых бытовых вещах[35]. Эти различия так и не были преодолены за время существования древнерусской народности.

Интенсификация процессов разложения родоплеменного строя, сказавшаяся в усилении социальной и имущественной дифференциации, усилении позиций знати, следовательно, в важных изменениях в обществе, ускорении экономического развития, постепенно привела к созданию на основе союзов племён образований более высокого социального уровня — племенных княжений. О постепенности и плавности прохождения этого процесса можно судить из рассказа «Повести временных лет» о событиях после смерти Кия и его братьев. Упомянув о том, что после них «держати почаша род их княженье в полях» (полянах), Нестор продолжает: «А в деревлях свое (княжение. — Н. К.), а дреговичи свое, а словени свое в Новегороде, а другое на Полоте, иже полочане»[36]. Далее речь идёт о кривичах, северянах, веси, мере, муроме, черемисах, мордве, которые, судя из контекста, также имели свои княжения. (Как известно, Новгород возник лишь в X в., поэтому его название в приведённом отрывке было, скорее всего, интерполировано летописцем в свидетельство, почёрпнутое им из фольклорного источника.)

Хронология процессов перехода восточнославянского общества от союзов племён к племенным княжениям остаётся неясной. Современный этап исследованности источников не позволяет уточнить её. Летопись сообщает лишь, что такие княжения существовали на севере Руси в середине IX в., когда чудь, словены, кривичи и весь призвали варягов «княжить и володети нами»[37]. Можно допустить, что на юге, где по крайней мере до XI в. социальные и экономические процессы развивались быстрее, чем на севере, племенные княжения существовали уже в VIII в. В. Д. Королюк, которому вообще было присуще стремление отодвигать назад во времени социально-экономические и политические явления и процессы, думал, что эти княжения возникали ещё в VII в.[38] Однако учёный не привёл доказательств в пользу своего мнения.

Сдвиги в социальной и политической структуре восточнославянского общества, которые привели к складыванию племенных княжений, были значительными и принципиальными. Как образно писал Л. Г. Морган, народ стремился перейти из родоплеменного общества, в котором был с древних времён, к политическому обществу, основанному на территории и собственности[39]. Территориальная организация общества на стадии племенных княжений была ещё впереди, но частная собственность и связанное с ней имущественное и социальное расслоение стали, думаю, одним из главных факторов перехода от союзов племён к княжениям. Впрочем, не следует преувеличивать темпов внедрения частной собственности в восточнославянскую среду — испокон веков привыкшее к имущественному равенству родоплеменное общество долго не воспринимало её.

Важное, если не решающее, значение возникновения частной собственности в эволюции общества эпохи разложения родоплеменного строя отмечает и современная этнология. М. Фрид писал, что в так называемых стратифицированных обществах люди не имеют равных возможностей доступа к жизненным ресурсам. Система распределения ресурсов и определяет политическую систему[40]. С ним солидарен другой американский этнолог Э. Р. Сервис. Он, как и многие его западные коллеги, называет общество переходного типа от племенного строя к государству словом «чифдом» (chiefdom) — «вождество» — и замечает, что в нём основополагающее значение имеет форма перераспределения общественного продукта. Следовательно, в возможности доступа к распределению жизненных благ Э. Р. Сервис видел основу для выделения и усиления вождей, племенной аристократии[41]. Таким образом, экономическая эволюция определяет общественный прогресс. Не трудно понять, что подобные изменения в распределении общественного продукта могли быть вызваны только появлением и развитием частной собственности. Е. Н. Черных прибавляет к словам Э. Р. Сервиса, что вождество смыкается с раннеклассовыми государствами[42]. Не могу с этим согласиться, потому что раннеклассовое государство принципиально отличается от вождества, в нашем случае — племенных княжений.

Власть племенных вождей, в том числе и вождей союзов племён, и глав племенных княжений опиралась на систему укреплённых поселений-градов, о большом количестве которых у восточных славян середины IX в. сообщает Баварский географ. Существенная разница между градами племён и их союзов, с одной стороны, и племенных княжений — с другой, состоит, как мне представляется, в том, что в княжениях в ряде случаев возникали уже не просто укреплённые поселения, а протогорода. Некоторые из них в течение IX–XI вв. превратились в настоящие феодальные города. В историографии не раз отмечалась важная роль протогородов и далее городов в перерастании родоплеменного общества в раннеклассовое, в создании государственности[43]. Эта проблема нуждается в дальнейшем изучении.

Некоторые исследователи допускают существование зародышевого аппарата власти в племенных княжениях[44], постепенном формировании княжеской, отделённой от племенной, сокровищницы. Но представляется ошибочной мысль, будто бы в них существовала социально обособленная потомственная знать с князем и его дружиной[45], — для времени, предшествовавшего образованию государственности, это трудно представить. Ведь резкое и окончательное отчуждение власти от народной массы принадлежит к главным признакам государства. Точно так же модернизацией исторического процесса в VI–VII вв. следует признать мысль Б. Н. Флори, будто бы у славян «уже зарождался институт княжеской власти»[46]. Действительно, источники, западные и древнерусские, постоянно называют князьями племенных вождей, но это вовсе не означает, что они ими были. Князь в подлинном значении этого термина появится в восточнославянском обществе лишь тогда, когда начнёт рождаться государственность.

Племенные княжения не были начальной формой восточнославянской государственности, это ещё догосударственные объединения. Вместе с тем они стали фундаментом образования государственности и непосредственными предшественниками первого настоящего государства, возникшего в Среднем Поднепровье в середине IX в., и даже сосуществовали с государством.

Источники свидетельствуют, что племенные княжения сохранились после того, как Древнерусское государство уже возникло. Они входили в его состав. Можно считать, что по меньшей мере до конца X в. Киевская Русь была своеобразным федеративным государством. Вплоть до последней четверти XI в. существовало племенное княжение вятичей, о подавлении сопротивления которого и присоединении его к государству рассказывает в своём «Поучении» Владимир Мономах[47]. Другие завершили своё существование на сто лет раньше. Древнерусское государство складывалось в процессе подчинения и инкорпорации племенных княжений. Но, даже войдя в состав державы, эти княжения долгое время владели заметной автономией, в чём убеждают свидетельства летописи о военных предприятиях киевских князей конца IX — первой половины XI в.

Когда Олег отправился с русского Севера на Юг овладевать Киевом, он «поим воя многи, варяги, чудь, словени, мерю, весь, кривичи»[48]. В поход вместе с Олегом пошли представители тех славянских и неславянских племенных княжений, которые ещё до утверждения варяжской династии на Руси образовывали конфедерацию. Выходцы из тех же княжений двинулись в составе войска Олега на Царьград в 907 г., а вместе с ними «и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, иже суть толковины»[49]. В летописном отрывке названы главные племенные княжения, признавшие к тому времени власть киевских князей.

Признание было вынужденным. Поведав о том, как Олег заставил радимичей платить дань ему, а не хазарам, Нестор завершает эту историю словами: «И бе обладая Олег поляны и деревляны, и северяны, и радимичи, а с уличи и теверци имяше рать»[50]. Летопись донесла до нас яркую и эмоционально напряжённую картину сколачивания государства киевским князем. Эта картина отличается динамикой: одни племенные княжения уже покорены, обложены данью, с другими ещё воюют. То же самое происходило при преемнике Олега Игоре.

Когда в 943 г. Игорь выбрался проторённым его предшественниками путём на Царьград, он «совокупив вои многи, варяги, русь, и поляны, словени, и кривичи, и теверьце, и печенеги наа»[51]. Количество племенных княжений, поставивших воинов Игорю, заметно уменьшилось в сравнении с названными в войске Олега. Тиверцы уже не толковины (союзники), а упомянуты среди представителей других княжений, вошедших в состав молодой державы. На мой взгляд, это объективное свидетельство в пользу неуклонного развития процесса консолидации Древнерусского государства, последовательно поглощавшего племенные княжения.

В повествованиях о походах Святослава в Болгарию 968 и 970 гг. воины от племенных княжений уже не упоминаются. Летописец сообщает о походах лапидарно: «Иде Святослав на Дунай на Болгары» и «приде Святослав в Переяславець, и затворишася болгаре в граде»[52]. В составе войска Владимира, выступившего в поход на Корсунь летом 989 г., тем более рати Ярослава, пошедшей на Царьград в 1043 г., представители племенных княжений также не названы. Это может свидетельствовать об усилении процессов инкорпорации этих княжений в состав государства.

О немалой автономии племенных княжений рассказывают древнейшие памятники древнерусского международного права — договоры Руси с греками. Благодаря успешному походу на Царьград в 907 г. Олегу удалось подписать выгодный для Руси предварительный мирный договор с Византией. Об условиях этого договора летописец, в частности, сообщает: «Заповеда Олег … даяти уклады на рускыа грады: первое на Киев, та же на Чернигов, на Переаславль, на Полтеск (Полоцк. — Н. К.), на Ростов, на Любечь и на прочаа городы, по тем бо городом седяху велиции князи, под Олгом суще». А при подписании текста окончательного русско-византийского соглашения 911 г. русские послы заявили грекам: «Послани от Олга, великого князя рускаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояр»[53].

Эти «светлыи и велиции князи» могли быть лишь главами племенных княжений, входивших тогда в состав Киевского государства. Подчёркнуто почтительное отношение к ним киевского князя свидетельствует о том, что они обладали силой и влиянием в древнерусском обществе, с ними приходилось считаться. Возможно, эти князья или люди из их ближайшего окружения пребывали, пусть даже номинально, в дружине Олега во время похода и переговоров с греками. Но через три десятилетия в тексте договора Игоря с Византией 944 г. встречаем уже иную формулу: послы были «послании от Игоря, великаго князя рускаго, и от всякоя княжья, и от всих людий Руския земли». Далее послы молвят: «И великий князь наш Игорь, и князи и боляри его, и люди вси рустии послаша ны…»[54].

В договоре 944 г., следовательно, уже не упоминаются «светлыи и велиции князи», вместо этого использована не то что менее торжественная, но прозаическая формулировка: «всякое княжье» и просто «князи». Нет даже уверенности в том, упоминаются тут то ли главы племенных княжений, то ли члены семейства Игоря. Склоняюсь всё же к мысли, что речь идёт о племенных князьях, но их значение в общественно-политической жизни страны уменьшилось и поблёкло. Контекст договора 944 г. оставляет возможность для предположения, что к ним относились не как к сильным и автономным властителям, а как к подчинённым киевскому князю правителям племенных территорий. Об этом же, как мне кажется, свидетельствуют и упоминания в тексте соглашения 944 г. «всех людий Руския земли», «людий всех руских» — речь идёт о населении государства с общей для всех территорией, в котором место племенных княжений делалось всё скромнее.

Тем не менее вожди княжений чувствовали себя достаточно уверенно и в годы правления Игоря. Недаром формула его договора с греками в части, касающейся глав княжений, осталась по содержанию неизменной со времён Олега. В преамбуле договора 911 г. говорится о том, что русские послы пришли от Олега и светлых и великих князей, соглашения же 944 г. — от Игоря и всякого княжья[55].

И после Игоря, при Святославе и его сыне Ярополке, «светлыи и велиции князи» сохранили, пусть даже в урезанном виде, автономию, богатства и влияние в обществе. Положил конец автономному статусу племенных княжений, а заодно и могуществу их вождей Владимир Святославич. Он заменил в главных городах Русской земли племенных князей своими сыновьями[56] (и, можно думать, ближними боярами), чем поставил эти города с окружающими их землями в прямую зависимость от киевского центра. Было окончательно ликвидировано деление общества по родоплеменному признаку, на котором продолжали стоять племенные княжения. Победил территориальный принцип построения страны и государства. Произошло это, согласно приблизительной хронологии «Повести временных лет», в 988 г. Однако думаю всё-таки, что восточнославянская государственность родилась полутора столетиями ранее.

4. Начало государства (Аскольд)

Одна из причин расхождения мнений относительно времени возникновения государства на Руси состоит в нечёткости самого понятия государственности в литературе, а также в догматизме некоторых историков. Например, И. Я. Фроянов, называя главные признаки государственности: 1) размещение жителей по территориальному признаку, 2) существование публичной власти, отделённой от массы народа, и 3) взимание податей для содержания княжеской власти, уверяет читателя в том, что говорить о государстве можно только тогда, когда существуют все перечисленные признаки[57]. Иначе говоря, государство или существует или его нет — промежуточных стадий историк не признаёт. И на этом шатком основании отказывает Киевской Руси времён Владимира Святославича в праве называться государством. К такому утверждению можно отнестись разве что с иронией.

Названные И. Я. Фрояновым вслед за другими исследователями[58] основоположные признаки государственности в общем верны. Однако неминуемо возникает вопрос: в каких конкретных формах они проявлялись в восточнославянском обществе? Полагаю, что для эпохи формирования Киевского государства этими формами были: окняжение территории, подчинение власти центра земель племенных княжений и рождённое им распространение на эти территории систем взимания дани, управления (администрации) и судопроизводства. Сведения об этом в источниках начинаются с середины IX в. Все они относятся к южнорусским землям. Отчуждение носителей власти от прочих жителей страны проявилось, в частности, в выдвижении единоличных и наследственных правителей, что отразилось в изменении формулировок летописей, повествующих о восточнославянском обществе, начиная с середины IX в.

Рассматривая известия Нестора о расселении восточнославянских племён и их дальнейших судьбах, я обратил внимание на то, что в них долгое время выступают лишь племенные названия: поляне, древляне, радимичи и др. Все они фигурируют в летописи безлично, общей массой населения земель союзов племён или племенных княжений, что соответствует социальному уровню этих объединений. Вожди «родов» (союзов племён и даже племенных княжений) летописцами не называются. Единственное исключение — история Кия, Щека и Хорива, которую Нестор рассказал столь подробно, вероятно, лишь благодаря полемике с новгородским книжником, поставившим под сомнение княжеское достоинство главы полянского союза.

Формулировки летописцев в этом смысле тождественны для всего догосударственного периода эволюции восточнославянского общества: «Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне…»; «поляном же живущем особе, яко же рекохом, сущим от рода словеньска и нарекошася поляне»; «быша обидимы (поляне. — Н. К.) древлянами и инеми околними»[59].

Даже в прославляющем полян повествовании Нестора об уплате ими хазарам дани мечами, относящемся, на мой взгляд, к эпохе существования племенных княжений, поляне выступают общей массой: их князь (или князья) не назван и не упомянуто о его существовании. Это трудно объяснить забывчивостью летописца, потому что он не преминул молвить о хазарском князе и его старейшинах («несоша козари (меч. — Н. К.) ко князю своему и к старейшиным своим»). Вероятно, Нестор мог знать, что в те времена у полян не существовало единоличной власти, но далее подчеркнул, что в его дни положение изменилось: «Володеють бо козары русьскии князи и до днешнего дне»[60].

Известия летописцев о восточнославянском обществе персонифицируются со второй половины IX в. Рассказывая под весьма условным 862 г. об утверждении в Киеве воевод Рюрика, «Повесть временных лет» сообщает: «Аскольд же и Дир остаста в граде семь, и многи варягы съвокуписта, и нача владети польскою (полянской. — Н. К.) землею; Рюрику же княжащу в Новегороде»[61]. С той поры летописцы ведут повествование, всегда называя имена князей, активных действующих персонажей исторического процесса. Следующая запись в «Повести» о политических событиях в Поднепровье, на бывшей Полянской земле, молвит: «Иде Асколд и Дир на греки»[62], но не «идоша поляне на греки», как могло бы быть сказано в недавнем прошлом. Утверждение затем Рюриковичей в Киеве институировало центральную власть, сделав её наследственной, в чём современная этнология справедливо видит один из главных признаков государственности[63].

Идея наследственности княжеской власти проступает в повествовании Нестора о приходе Олега к Киеву и столкновении его с местными князьями: «И рече Олег Асколду и Дирови: „Вы неста князя, ни рода княжа, но аз есмь роду княжа“, и вынесоша Игоря: „А се есть сын Рюриков“»[64]. Подчёркивается избранность людей, принадлежащих к княжескому роду. В реконструированном А. А. Шахматовым сообщении Древнейшего Киевского свода 1037–1039 гг. проводится, думаю, мысль о законности и наследственности власти Аскольда и Дира, ради чего составитель свода объявил их непосредственными преемниками Кия, Щека и Хорива: «И по сих братьи княжиста Кыеве Асколд и Дир и беаста владеюща полями» (полянами. — Н. К.)[65].

В первой половине IX в. в Среднем Поднепровье уже существовало политическое объединение восточных славян. Историки и археологи называют его «Русской землёй». Процесс слияния союзов племён и их сплочение «Русской землёй» в этносоциальную и культурную общность не отражён в письменных источниках. Не раз предпринимались попытки исследовать его на археологическом материале[66]. Эти штудии ждут своего продолжения.

Летопись даёт определённые основания утверждать о складывании первого восточнославянского государства в Поднепровье к середине IX в. Однако современное состояние изученности проблемы социально-экономических отношений на Руси позволяет считать, что феодальные отношения начинают утверждаться там не ранее второй половины X в. Во всяком случае, тогда в источниках проступают их первые признаки. Следовательно, процессы образования государственности у восточных славян начались и вначале происходили в обществе, которое по преимуществу было родоплеменным. Ничего принципиально не может изменить признание этого общества переходным от родоплеменного к феодальному строю, поскольку ростки нового уклада тогда едва проклёвывались, не изменяя социально-экономической сущности общества.

Первое, как мне кажется, несомненное свидетельство источника по поводу существования древнерусской государственности относится ко времени после утверждения Олега в Киеве (около 882 г.): «Се же Олег нача городы ставити и устави дани словенам, кривичем и мери…»[67]. Был определён порядок взимания дани на подвластных князю землях, которые окняжались таким образом; создавались опорные пункты центральной власти в племенных княжениях. Но существует летописное известие, позволяющее думать, что процессы огосударствления территории Руси проходили на юге уже во времена Аскольда и Дира. Авторитетный источник, по мнению А. А. Шахматова, полнее других отразивший Древнейший (1037–1039) и позднейшие изводы XI в. — Новгородская первая летопись младшего извода уверенно отмечает: «И по сих, братии той, (Кие, Щеке и Хориве. — Н. К.) приидоста два варяга и нарекостася князема: одиному бо имя Асколд, а другому Дир; и беста княжаща в Киеве и владеюща полями (полянами. — Н. К.); и беша ратнии с древляны и с улици»[68]. В свете этого сообщения делаются понятными позднейшие войны Олега и Игоря с теми же «племенами». Во всех случаях речь шла об окняжении территорий племенных княжений уличей и древлян, обложении их данью.

Это свидетельство Новгородской первой летописи младшего извода подкрепляется, по моему мнению, известием летописи Никоновской под очень условным 865 г.: «Того же лета воеваша Асколд и Дир полочан и много зла створиша»[69]. При всём распространённом в наше время в научной среде скептическом отношении к ранним известиям Никоновского свода отмечу всё же, что приведённая запись заслуживает доверия, перекликаясь со словами Нестора под 862 г.: «И прия власть Рюрик и раздал мужем своим грады, овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городом суть находници варязи»[70].

Наконец, в пользу мнения относительно существования в Поднепровье во времена Аскольда общества, которому свойственны были значительная организованность, а также социальное расслоение (то, что М. Фрид и многие зарубежные этнологи называют стратифицированным обществом[71]) и чётко выраженная княжеская власть, свидетельствует и знаменитый поход под водительством этого князя на Царьград в 860 г. — в «Повести временных лет» он ошибочно поставлен под 866 г.[72] Грандиозные масштабы и сам характер похода, отражённые русской летописью и византийскими современниками, среди них патриарх Фотий, препятствуют суждению о нём как о типичном для позднего родоплеменного строя набеге «варваров» на богатых соседей — это была внешнеполитическая акция молодого государства. Напротив, в рамки подобных набегов вполне укладываются описанные в житиях Стефана Сурожского и Георгия Амастридского нападения русов на византийские города Сурож и Амастриду в конце VIII — первой трети IX в.

На мой взгляд, Киевское княжество Аскольда стало той этносоциальной и политической сердцевиной, вокруг которой начала складываться Древнерусская держава. Споры относительно того, откуда, с Севера или с Юга, «пошла Руская земля», ведущиеся в последние годы, могут быть однозначно решены в пользу последнего. Южные русские земли заметно опережали в развитии северные. Дело не только в том, что в IX в., когда рождается восточнославянская государственность в Поднепровье, Новгород просто ещё не существовал. В племенном княжении ильменских словен, организующим и правящим центром которого в X в. стал этот город, в IX в. источники не отмечают социально-политических процессов, которые можно было бы считать государствообразующими. По крайней мере, на этот счёт вообще отсутствуют свидетельства авторитетных письменных памятников. Это можно объяснить, в частности, тем обстоятельством, что словены относительно поздно (где-то в конце VII–VIII вв.) пришли на север с исторической прародины.

5. Рождение общерусской государственности

Предлагая считать временем рождения первого восточнославянского — ещё не общерусского! — государства середину IX в., не могу возражать против того, что систематические известия о рождении государственности на Руси начинаются в летописи с конца IX в. Утверждение Олега в Киеве стало решающим шагом на пути государственного строительства в Восточной Европе. Русский Север был объединён с русским же Югом[73], а Киев провозглашён столицей уже Древнерусского государства — в уста Олега летописец вложил знаменательные слова: «Се буди мати градом русьским»[74].

После известий о строительстве Олегом городов и установлении князем даней «Повесть временных лет» рисует картину последовательного распространения центральной власти на земли племенных княжений: «Поча Олег воевати деревляны, и примучив а, имаше на них дань по черне куне»[75]. Далее настала очередь северян и радимичей. Вначале в состав формировавшегося государства вошли южнославянские (за исключением радимичского) племенные княжения. Древнерусская государственность в IX — первой половине X в. складывалась в основном на юге.

Земли присоединяемых к Киеву племенных княжений сразу же огосударствливались, прежде всего, путём распространения на них систем собирания дани, судопроизводства и администрации[76]. Вскоре после утверждения в Киеве Олег обложил данью древлян, далее северян и радимичей[77]. По мнению А. А. Шахматова, в Начальном своде 1095 г. читалось, что во времена Олега к государству на какое-то время присоединили и уличей[78]. А затем летописец на многие годы будто забывает об Олеге и вспоминает о нём в описании событий похода на греков 907 г. Из перечисления племён, принявших участие в походе, узнаём, что в состав государства к тому времени вошли ещё княжения вятичей, хорватов и дулебов. В рассказах летописцев о подчинении племенных княжений киевскими властителями первое место занимает забота последних о взимании дани, стремление воспрепятствовать её собиранию соседями. Эта политика проводится, согласно прямым свидетельствам летописи, начиная с Олега. Но ещё вокняжение Аскольда и Дира в Киеве освободило полян от уплаты дани хазарам, следовательно, дань досталась новым князьям[79]. В летописи Нестора читаем: «Иде Олег на северяне, и победи северяны, и възложи на нь дань легъку, и не дасть им козаром дани платити». То же самое князь велел и радимичам[80]. Первоочередное стремление обложить данью только что присоединённые к Киеву племенные княжения прослеживается и в деятельности Игоря. При этом размер дани использовался князем как средство экономического и политического давления на непокорных: «Иде Игорь на деревляны и, победив а, возложи на ня дань болши Олгови»[81]. Вместе с тем с первых лет существования Древнерусского государства дань долго оставалась, как правило, ненормированной.

6. Основные этапы развития государства в X в

Вхождение племенных княжеств в состав государства долгое время было непрочным. Смена князя в Киеве обыкновенно приводила к отпадению сильнейших княжеств. Под 913 г. «Повесть временных лет» сообщает: «Поча княжити Игорь по Олзе… И деревляне затворишася от Игоря по Олгове смерти»[82]. И Ольге, и Владимиру Святославичу доводилось начинать правление с возвращения под власть Киева отпавших племенных княжений. И всё же к середине X в. первый этап складывания Древнерусского государства можно считать завершённым.

По мнению известного историка, период Олега и Игоря не внёс принципиальных изменений в социально-экономические отношения в Древней Руси. Он имел в виду то обстоятельство, что эти отношения существенно не отличались от господствовавших в восточнославянском обществе предыдущего времени. Думаю, что это было не так. И уже вовсе ошибался этот учёный, когда считал, что оба князя увлекались внешней политикой во вред внутренней[83]. Они были строителями первого этапа государственности, и не стоит требовать от них большего, чем они могли дать.

Второй этап в развитии государственности Руси начался, на мой взгляд, с наступления княжения преемницы Игоря Ольги, с решительных мер княгини по упорядочению системы и норм взимания дани, организации опорных пунктов центральной власти на местах, распространения административной и судовой систем на подвластные Киеву земли[84]. Умные, дальновидные и целенаправленные действия правительства Ольги были решающим шагом на пути огосударствления племенных княжений, превращения их земель в государственную территорию Киевской Руси. Этот этап завершается в начале княжения Владимира, когда племенные княжения окончательно вошли в состав государства. Тогда оно начало превращаться в раннефеодальное.

Как подчёркивают летописцы, в последней трети X в. княжеская власть, оставаясь наследственной, делается единоличной. Впервые понятие единовластия в «Повести» применено к старшему брату Владимира Ярополку[85] под 978 г.: «А Ярополк посадники своя посади в Новегороде, и бе володея един в Руси». Победивший Ярополка в поединке за киевский престол Владимир также провозглашён Нестором единовластным правителем государства: «И начал княжити Володимер в Киеве един»[86].

Таким образом, государственность сложилась в обществе восточных славян, остававшемся ещё родоплеменным. Предлагаю назвать первое русское государство середины IX — большей части X в. надплеменным, поскольку власть не только отделилась от массы народа, но и поднялась над самой племенной верхушкой, приобрела индивидуальный характер. Кроме того, государство было организовано уже по территориальному принципу и этим решительно отличалось от предшествующих ему протогосударственных объединений. Такой была социальная сущность Древнерусского государства IX — первой половины X в.

Договоры с греками, и уже первый среди них 911 г., представляют Русь как совокупность населения всех её земель. Она выступает в этом договоре не только как особенная политическая общность со своей верховной властью, собственными «законами» и «поконами», но и как общность этническая. В преамбуле договора 911 г. послы Олега и других князей выступают «от рода рускаго»[87]. В договоре Игоря 944 г. подчёркнуто, что послы представляют как Игоря и «всякое княжье», так и «всех людий Руския земля». А дальше «люди вси рустии» названы полноправными участниками русско-византийского соглашения[88].

Что же касается формы Древнерусского государства IX–X вв., то стоит принять удачное определение, предложенное известным скандинавистом Е. А. Мельниковой: дружинное государство[89]. Потому что господствующий слой такого государства был представлен верхушкой дружины, из её членов состоял в течение долгого времени элементарный аппарат управления. Дружина осуществляла собирание дани и судебные функции.

7. Полиэтничность Киевской Руси

Следует принимать во внимание то, что Древнерусское государство с начала своего существования было полиэтничным. В Восточной Европе вместе со славянами жили более двадцати неславянских народов. Древнерусские летописцы хорошо знали об этом и учитывали это в собственных этноисторических построениях. Описывая племенные княжения в Восточной Европе, «Повесть временных лет» сообщает: «На Белоозере седять весь, а на Ростовьском озере меря, а на Клещине озере меря же. А по Оце реце, где втечеть в Волгу, мурома язык свой, и черемиси свой язык, моръдва свой язык»[90]. Нестор ещё неоднократно будет обращаться к неславянским, прежде всего угро-финским народам, которые сосуществовали с Русью в Восточной Европе.

Угро-финны и литовцы Восточной Европы в IX–X вв. переживали стадию разложения родоплеменного строя. В их среде также складывались союзы племён и затем племенные княжения, хотя хронология этих явлений ещё менее ясна, чем у славян. Можно допускать существование крупных племенных княжений: чудского мерьского, веского.

Нестор подчёркивает зависимое положение неславянских народов от Руси: «А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, моръдва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, норома, либь — си суть свой язык имуще»[91]. Летописец видит различие неславянских народов и Руси, во-первых, в языке (говорят на собственных языках), во-вторых, в ином происхождении (ибо Русь принадлежит к славянским народам), в-третьих, в зависимом положении (дают дань Руси)[92].

Как справедливо заметил более четверти столетия назад В. Т. Пашуто, «и доныне в сущности остаётся не поколебленным взгляд, что Древнерусское государство возникло в результате насильственного объединения племён и охватило огромный кусок восточноевропейской территории»[93]. Речь идёт о славянских и неславянских племенах. Этот взгляд поныне разделяется многими историками, хотя и лишён источниковых оснований.

Главный путь, которым неславянские земли вошли в состав Киевской Руси, — это в основном мирная колонизация, освоение и заселение их славянами.

Ни письменные, ни вещественные источники не дают оснований утверждать сколько-нибудь заметную насильственную колонизацию славянами иноязычных племён и их земель. До сих пор археологам не удалось найти следов масштабной принудительной колонизации. Имею в виду остатки разрушенных и сожжённых поселений и протогородов, костяков людей, умерших насильственной смертью, и пр. Приходится признать правоту М. К. Любавского, в 20-е гг. нашего столетия обобщившего свидетельства источников о заселении Верхневолжского и Окского бассейнов и пришедшего к выводу, что, начиная с доисторических времён, основную роль в нём сыграло стихийное народное движение. Именно народной колонизации обязаны своим появлением многочисленные погосты и волости, сёла и сельца. Намного позже в колонизационном процессе проявится организующая роль феодалов, князей и бояр[94].

К сожалению, невозможно определить хотя бы приблизительную хронологию очень протяжённых во времени процессов расселения славянских племён по восточноевропейской равнине и их отношений с неславянами. Нет сомнений, однако, в том, что эти отношения берут начало в очень ранние, безусловно, догосударственные времена существования восточных славян. Например, кривичи, начавшие формироваться на будущей Псковщине, унаследовали от тамошнего балтского населения некоторые детали погребального обряда и в эпоху дальнейшего расселения в Витебско-Полоцком Подвинье и Смоленском Поднепровье осваивали земли днепро-двинских балтов. А славяне, пришедшие на Оку под водительством Вятко, продолжали формироваться в этнокультурных контактах с местным населением, впоследствии славянизированным[95]. Логично допустить, что подобное расселение славян не вытесняло совсем местные племена, а пополняло их земли «разрозненными славянскими ячейками»[96].

Относительно неплохо изучены историками и археологами обстоятельства и хронология заселения Волго-Окского бассейна славянами, двигавшимися с восточной части территории прародины. Но и тут остаётся немало неясных проблем, прежде всего — судьба неславянского (угро-финского) населения этого Залесского края, мери. Последнее время археологи установили, что в этом регионе древнерусская народность формировалась в основном в X–XI вв. и что вещественные памятники, оставленные мерским населением, были относительно «чистыми» в этническом плане вплоть до X в., а далее меря входит как один из субстратных компонентов в древнерусскую материальную и духовную культуру[97].

Значительно раньше появились славяне в бассейне озера Ильмень. В конце VII в., продвигаясь из более южных районов, они начали расселяться на северо-западе. Археология свидетельствует, что в VIII в. в Центральном Приильменье появляется вторая волна славянской колонизации. То были новгородские словены, земледельческое население с относительно развитым хозяйством. Они постепенно ассимилировали немногочисленное и разъединенное угро-финское население[98].

Особенно рано, где-то в конце V в., начинается славянская колонизация Юго-Восточной Европы. А в IX–X вв. древнерусское население Южного Поднепровья было представлено потомками племён уличей и оседлой части алано-болгарских племён, переместившихся из Подонья под давлением печенегов[99]. Южные степи, понизья Дона, Днестра и Дуная были колонизованы восточными славянами также в догосударственные времена. Однако в древнерусскую эпоху от когда-то компактных и многочисленных славянских поселений там впоследствии остались лишь некоторые, о чём красочно повествует Нестор. Рассказывая о расселении славян на юге, он замечает: «А улучи и тиверьци седяху бо по Днестру, приседяху к Дунаеви. Бе множьство их: седяху бо по Днестру оли до моря, и суть гради их и до сего дне»[100]. Речь идёт, вероятно, об остатках тех городов — городищах. Главной причиной оттеснения восточных славян от Чёрного моря и устьев больших рек было нашествие печенегов в X в., которых в XI в. сменили другие кочевники — половцы. Эта мало исследованная южная славянская колонизация издавна встречалась с могучим встречным потоком кочевников: аваров, тюрков-болгар, угров, печенегов, торков, половцев, наталкивалась на сильное сопротивление Византии и Хазарии.

Достаточно рано, по крайней мере с IX в., завязывались политические отношения между союзами славянских и неславянских племён на Севере. Уже в первых записях датированной части «Повести временных лет» (с 852 г.) встречаем известия о федеративном объединении на северо-западе, состоявшем из двух славянских (словены и кривичи) и двух угро-финских (чудь и меря) союзов племён, скорее, племенных княжений. Под 859 г. (дата условная, как и почти все годы, проставленные позднейшими летописцами в рассказах о IX и большей части X вв.) Нестор сообщает, что «имаху дань варязи из Заморья на чюди и на словенех, на мери и на всех кривичех». Славяне и неславяне названы здесь вперемешку, что и навело В. Т. Пашуто на мысль о существовании в то время конфедерации этих народов. Далее эти племенные образования «изъгнаша варяги за море, и не даша им дани и почаша сами в собе володети»[101]. Упомянутая конфедерация славян и неславян была, по-видимому, стойкой, о чём свидетельствуют последующие страницы летописи. А «согласованное действие четырёх земель свидетельствует об усилении тенденции к их слиянию, ускоренной северной (варяжской. — Н. К.) опасностью»[102].

Союзы славянских и неславянских земель сложились, как видим, ещё до образования Древнерусского государства. На севере их ядро составили новгородская Словенская земля и полоцкая Кривичская. В длительном и неоднозначном процессе образования древнерусской государственности неславянские земли попали в подчинённое положение. Когда с конца IX в. начался первый этап объединения Руси, государственный центр в Киеве постепенно присоединял и неславянские земли, превращая их в объект нарастающей государственной, а затем и феодальной эксплуатации. Часть неславянских народов растворилась в славянском этносе (мурома, водь, ижора, позднее — меря), другая устояла. Так, совокупность эстонских племён слилась в Чудскую землю, а укшайтско-жемайтско-ятвяжских — в Литву[103].

Неславянские союзы племён Восточной Европы на первых порах строительства Древнерусского государства были её союзниками, быть может, и подневольными. Рассказывая о знаменитом походе Олега из Новгорода на Киев около 882 г., следствием которого стало объединение восточнославянских племён (что принимается современной наукой за начальную дату существования Древнерусского государства), Нестор пишет: «Поиде Олег, поим воя многи, варяги, чудь, словени, мерю, весь, кривичи…». Точно так же неславянские племена пребывали в составе громадного войска Олега, двинувшегося в 907 г. на Царьград: «Иде Олег на Грекы, Игоря оставив Киеве, поя же множество варяг и словен, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны…». Но в войске преемника Олега Игоря, также ходившего на Царьград в 943 г., представители неславянских народов уже не упоминаются[104]. Логично допустить, что одни из них (меря) были к тому времени уже поглощены Киевской Русью, другие не имели с ней союзнических отношений. В дальнейшем летопись ни разу не упоминает воинов из чуди, веси, мери и других угро-финских народов в составе войска русских князей.

Археологические исследования подтверждают как политическое сосуществование славян и неславян, так и бытование славяно-фин-но-угорского, славяно-тюркского, славяно-иранского и славяно-балтского социально-культурного симбиоза в Восточной Европе. Следует считать несомненным прогрессивный характер влияния Руси на подвластные народы. Восточные славяне-земледельцы, носители более высокой культуры, положительным образом влияли на неславян, бывших в основном охотниками и скотоводами. «Главной фигурой могучей экономической колонизации, развернувшейся во второй половине первого тысячелетия на Восточноевропейской равнине, был славянский земледелец… Экономический прогресс выражался во внедрении земледелия в среду скотоводческих, охотничьих и промысловых народов»[105]. Этнологи считают, что славянское экономическое и культурное влияние во многих случаях благоприятствовало даже этническому сплочению неславянских народов.

Завершая рассмотрение сюжета о вхождении неславянских народов в восточнославянские протогосударственные, а далее и государственное объединение — Киевскую Русь, необходимо подчеркнуть, что всегда в территориальном, политическом, экономическом и культурном отношениях в этих объединениях преобладал собственно славянский, далее древнерусский этнос. Сам феодальный способ производства, стимулировавший развитие государственности, возник и развивался у славян раньше, чем у подвластных им народов, долгое время остававшихся на родоплеменной стадии социальной эволюции. Киевская Русь была исторической прародиной не только российского, украинского и белорусского народов. В составе этого государства жили и приобщались к общественно-политической и культурной жизни страны десятки больших и малых неславянских народов Причерноморья, Прибалтики, европейского Севера, Поволжья, Северного Кавказа.

8. Дружинное государство

Возвращаясь к теме формирования древнерусской государственности, обратим внимание читателя на то, что социальная структура Киевской Руси времён Олега и Игоря представлена в договорах 911 и 944 гг. таким образом: киевский князь, светлые и великие князья или «всякое княжье» (и те и другие — вожди племенных княжений)[106], великие бояре и люди все русские. Дружинники в текстах договоров Руси с греками не названы. Однако великие бояре и, вероятно, племенные князья были членами дружины киевского князя, её привилегированной верхушкой. Они же составляли первоначальный аппарат управления.

Возникновение дружины у славян как социального слоя и военного института историки относят к различным временам: от VI до первой половины X в.[107] Мнения исследователей разделились и в отношении стадии развития общества, на которой складываются дружины. Т. Василевский напрасно, на мой взгляд, видел возможность формирования дружины в родоплеменном обществе. Ему возразил X. Ловмяньский, допускавший очень гипотетическую возможность создания дружины в родоплеменной среде, да и то непостоянной, а лишь для одноразового набега на соседей. В дофеодальный период для содержания дружины у вождей просто не хватало средств[108]. В последнее время этой проблемой занимался А. А. Горский. Он считает, что институт дружины был присущ обществам времён генезиса феодализма, а дружинная знать складывается во времена возникновения раннефеодальных обществ[109]. Работам А. А. Горского, как мне кажется, вообще присуща модернизация восточнославянского общества IX–X вв. Он видит в нём даже домениальное землевладение киевских князей. В действительности оно возникло одним-двумя столетиями позднее.

На мой взгляд, дружина представляла собой продукт не столько решительного изменения социальных отношений, сколько зарождения и развития государственности. В руках князя она была средством принуждения и управления, взимания дани, защиты собственных интересов и населения страны от врагов. А. А. Горский приводит археологические материалы, свидетельствующие, что наиболее мощные контингенты дружинников были сосредоточены в ядре Древнерусского государства в Среднем Поднепровье[110]. А это как раз и свидетельствует о созидательной деятельности дружины в эпоху становления восточнославянской государственности.

Соотношение дружины с аппаратом управления подробно рассмотрено в книге А. А. Горского[111]. Мне же хочется остановиться на взаимоотношениях князя и дружины, освещающих некоторые особенности социального и политического строя Древнерусского государства IX–X вв. Следует учитывать то обстоятельство, что свидетельства об этом заимствованы летописцем главным образом из фольклорных источников, поэтому им присущи хронологическая неопределённость и, главное, идеализация княжеско-дружинных связей.

Интересно отметить, что известия об отношениях между князем и дружиной в «Повести временных лет» берут начало лишь с правления Игоря (после 912 г.). Да и само слово «дружина» появляется в источнике поздно, только в описании похода Игоря на греков в 941 г.[112] Возможно, это произошло не случайно и может свидетельствовать о резко возросшей роли дружины в обществе и превращении её верхушки в аппарат государственного управления и в совет при князе. В ходе второго похода на Царьград в 944 г. Игорь «созва дружину и нача думати» по поводу предложения византийского императора заключить мир. Дружинники предложили князю взять предложенные греками золотые паволоки и «не воевать их». И «послуша их Игорь»[113]. Как заметил В. И. Сергеевич, «дружине нельзя приказывать, её нужно убеждать»[114]. Так было, вероятно, до установления раннефеодальной монархии на Руси при Владимире Святославиче.

В летописи Игорь выглядит зависимым от своей дружины князем. По-видимому, в его времена государственная власть ещё не была достаточно сильной, а сам он, кажется, не имел независимого характера и необходимого авторитета среди воинов подобно своему предшественнику Олегу. Игорь слушается дружину не только в важном деле подписания мира с Византией. Она побуждает князя пойти в последний, гибельный для него поход за древлянской данью. Но уже его преемница Ольга выступает в летописи независимой в своих государственных поступках от дружинников.

Властители Руси второй половины X в. Святослав и Владимир изображены в «Повести» как настоящие дружинные князья. Таким выступает Святослав в летописном рассказе 964 г. о начале его самостоятельной деятельности. Дружина во всём слушается князя, но и он считается с её мнением, ценит его. На уговоры Ольги креститься Святослав отвечает: «Како аз хочю ин закон прияти един? А дружина моя сему смеятися начнуть»[115]. Охотно и подробно рассказывает Нестор о внимании Владимира Святославича к своей дружине: эпизод с заменой дружинникам деревянных ложек серебряными. Своеобразным апофеозом дружинности звучает слова летописца: «Бе бо Володимер любя дружину и с ними думая о строи земленем и о ратех, и о уставе земленем»[116]. Понятно, что советниками Владимира были не несколько сотен дружинников, а лишь верхушка, из которой сложились и аппарат управления, взимания дани и судопроизводства, и княжеский совет.

Есть основания утверждать, что в эпоху Владимира завершается существование дружинной формы государственности. В повествованиях летописи о его сыне Ярославе дружина играет уже исключительно военную роль. Но и Ярославу до времени приходилось считаться с нею. Рассказывая о его вокняжении в Киеве, Нестор не забывает вспомнить и об обеспечивших ему победу дружинниках: «Ярослав же седе Кыеве, утер пота с дружиною своею»[117]. И в описании событий первой половины XI в. летописи вслед за фольклорной традицией и отдавая дань общественному мнению, в котором столь много значила традиция, продолжают воспевать любовь к дружине как высшую княжескую добродетель. Брата Ярослава, тмутороканского, а затем черниговского князя Мстислава, источники изображают последним дружинным властителем. В посмертном панегирике Мстиславу сказано, что он «любяше дружину по велику»[118]. Тогда как в обширной посмертной похвале Ярославу превозносится мудрость князя, но ни словом не упомянута его дружина.

Во времена Ярослава дружина и дружинность как фактор политической жизни, аппарат управления и судопроизводства утеряла свои позиции, что отмечено А. Е. Пресняковым на материале памятников древнерусского права. Он заметил, что в древнейшей части Русской Правды сохранились черты дружинного права, но они отошли на второй план, потому что новгородцы добились от князя защиты против самоуправства дружинников. «Если так, — подытожил свои наблюдения учёный, — то княжеская власть впервые при Ярославе сперва на новгородской почве получает характер правительственной власти и князь из „начальника дружины“ становится „земской властью“»[119], т. е. властью для всего народа, а не выразителем интересов дружины, как было раньше.

Вместе с тем дружина занимала заметное место в древнерусском обществе и после княжения Владимира Святославича. Но это не означает, что государство сохраняло дружинную форму в XI–XII вв. Сама дружина всё более расслаивается, из неё выделяется боярство — источники различают старших и младших дружинников. Она перестаёт быть единым правящим слоем, в него входит лишь её верхушка. А рождение в течение XI–XII вв. индивидуального феодального землевладения выдвинуло на первый план другую социальную верхушку: земельную аристократию из числа всё тех же старших дружинников, боярства и части старой племенной знати, сумевшей превратиться в бояр.

Постепенно перерастая в феодальную знать, дружинная верхушка продолжала играть определённую роль и в политической жизни Древнерусского государства. Из неё выходили управленцы и советники князя. Накануне похода на половцев 1103 г. «седе Святополк (Изяславич. — Н. К.) с своею дружиною, а Володимер (Мономах. — Н. К.) с своею в единое шатре» и обдумывали будущую войну с кочевниками. А Мономах в «Поучении» начинает описание повседневных занятий князя со слов: «И седше думати с дружиною»[120].

В течение XII в. многие старшие дружинники заменяются в аппарате государственного управления младшими, а также людьми, уже не связанными с дружиной. В источниках появляется термин «дворяне», т. е. люди княжеского двора. Они пребывали в жёсткой служебной и личной зависимости от князя[121]. Дружинные реальности и традиции постепенно отошли в прошлое. Отмеченная исследователями на материале Северо-Восточной Руси, эта закономерность может быть применена ко всем русским землям XII в.

Превращение надплеменного государства в раннефеодальное началось с середины X в., в княжение Ольги. Оно проходило в обществе, пронизанном родоплеменными отношениями, которое не стало ещё феодальным — хотя бы потому, что не знало индивидуальной земельной собственности и иерархических феодальных отношений в среде господствующего класса.

Глава вторая. Эпоха Владимира Святославича

1. Характер, социальная сущность и структура государства

Времена княжения в Киеве сына Святослава Владимира (978–1015) можно с определёнными оговорками назвать эпохой завершения строительства государства на Руси, важных изменений в её социальной сущности и структуре. Именно в правление этого князя общество начинает приобретать феодальные черты. Однако феодализация государства проходила медленно, растянувшись более чем на полтора столетия. Родоплеменные элементы в общественной жизни во времена Владимира Святославича были ещё весьма ощутимы. Источники, а это почти исключительно летописи, содержат слишком скупую и часто неопределённую информацию о процессах и явлениях в стране для того, чтобы делать однозначные выводы. Не будем забывать, что летописания во времена этого князя не вели. Оно появилось на Руси при Ярославе: первый Киевский, так называемый Древнейший свод 1037–1039 гг. и Новгородский, созданный около 1050 г. С этой мыслью А. А. Шахматова согласны ныне все авторитеты в области истории летописания. Поэтому при описании княжения Владимира летописцы XI — начала XII в. воспользовались главным образом устными, фольклорными источниками, а это придало их известиям о событиях конца X — начала XI в. слишком общий, легендарный по форме и временами по содержанию характер.

Для европейских государств эпохи раннего средневековья были вообще характерны хрупкость структуры, слабость и спорадичность внутренних связей, а также недостаточная организация власти. Специалисты не раз обращали внимание на контраст между внешним оформлением и пышностью, с одной стороны, и незначительной консолидированностью ранне-средневековых государств — с другой, будь то империя Каролингов или держава Рюриковичей. Внутренняя слабость подобных империй и «королевств» в определённой степени компенсировалась непрерывной и масштабной внешней экспансией. Необходимые для этого средства государи в значительной степени получали из покорённых или соседних зависимых стран, от племенных вождей, поставленных ими в вассальную зависимость[122]. И действительно, Русское государство времён Олега или Игоря было едва сколочено, связи между его отдельными областями были непрочными и спорадическими. Но при этом оно оказалось в состоянии осуществить грандиозные походы на Константинополь в 907 и 944 гг.

Княжение Святослава (964–972) не принесло укрепления государственной структуры Руси. Следом за А. А. Шахматовым А. Е. Пресняков думал, что смерть Святослава и, быть может, всё его бурное княжение привело к распаду Киевского государства, к усилению в нём варяжского элемента. Так, в земле полоцких кривичей основал своё княжение варяг Рогволод, а в землях дреговичей и кривичей возникло другое, и также варяга — Туры[123]. На мой взгляд, имя Туры принадлежит, скорее всего, к этимологическим легендам. И всё же нельзя не отметить, что после смерти Святослава на Руси не оказалось ни сильной централизованной власти, ни сколько-нибудь объединённого государства. Дело укрепления внутренних связующих сил в стране встало на порядке дня перед Владимиром, когда он вокняжился в Киеве.

Старая историография, прежде всего в лице таких выдающихся учёных, как В. О. Ключевский, В. И. Сергеевич, А. Е. Пресняков, подвергала сомнению факт самого существования единого государства — Киевской Руси. Наиболее чётко выразил эту мысль В. И. Сергеевич, считавший, что на Руси было бесчисленное количество одновременно существовавших небольших государств, называвшихся княжествами, волостями, землями[124]. Эта концепция в значительной степени повлияла на советскую историографию.

Известному авторитету в области исследования древнерусской государственности Л. В. Черепнину принадлежит в общем оригинальная мысль, на которой, возможно, всё-таки сказалась только что упомянутая концепция, согласно которой Русское государство X в. предстаёт как политическая ассоциация ряда «светлых и великих князей» и «великих бояр», «седящих по городам», и находящихся под рукою «великого князя русского». Развивая эту мысль, учёный заметил: «не уверен, что политический строй рассматриваемого времени можно назвать монархией в смысле единовластия», оно складывается лишь во времена Владимира Святославича[125].

Набросанная видным историком картина выглядит, на мой взгляд, несколько лишённой динамики и вообще слишком спокойной. Ведь в течение трёх четвертей X в. русская государственность непрерывно развивалась. В летописях заметна ощутимая разница между государствами Олега и Ольги. В княжение Ольги страна выглядит более консолидированной. Складывается административная система, организуются опорные пункты княжеской власти в землях племенных княжений (погосты и стоянки), наконец, регламентируется собирание дани — преимущественно в форме полюдья. Всего этого недоставало государству времён Олега, да и его преемника Игоря. Вместе с тем вплоть до первых лет княжения Владимира разные племенные княжения пребывали в различной степени зависимости от Киева. Киевскому князю приходилось вести беспрерывную борьбу за инкорпорацию тех или иных княжений в состав державы. Вот почему термин «ассоциация» нельзя, как мне кажется, признать удачным. А вот с тем, что Русь довладимировой эпохи не стоит называть монархией, можно и согласиться, хотя черты монархического правления проглядывают уже в княжение Святослава.

Перед тем как перейти к рассмотрению государствообразующих процессов во времена Владимира, следует ответить на вопрос: какой была социальная сущность Древнерусского государства последней четверти X в.? Полагаю, её общество ещё не стало феодальным. Как писал крупнейший знаток проблемы, «термины „полупатриархальные — полуфеодальные“ или „патриархально-феодальные“ подчёркивают неразвитость феодализма, и в этом смысле имеют право на существование, но они не указывают на то, что же является ведущим в отношениях такого типа, т. е. в них отсутствует динамический признак»[126]. Учёный считал, что для IX–X вв. вернее говорить о периоде генезиса феодализма, бывшем длительным историческим процессом.

Древнерусская общность времён Владимира, думается, была обществом действительно переходного типа, социальные процессы в котором быстро прогрессировали. Если правление Владимира начинается в государстве, в котором господствовали родоплеменные отношения, то в течение его княжения это государство приобретает постепенно раннефеодальные черты.

Феодализации страны и при Владимире и, ещё больше, при его предшественниках препятствовали различная степень окняжения восточнославянских земель, неодинаковый уровень их социально-экономической эволюции. Как писал в 30-е гг. нашего столетия известный историк, территориальное государство времени начального этапа развития феодализма обыкновенно представляет собой пёстрый комплекс различных земельных единиц, часть из которых были вполне феодализованными княжествами, другие же — «племенными государствами», в которых процессы феодализации ещё только начинались[127]. В духе своего времени учёный преувеличивал степень феодализации Древней Руси в X в. Действительно, сохранение племенных княжеств с их немалой автономией препятствовало общественному прогрессу, тормозило государствообразующие процессы. Поэтому логичным выглядит то, что одной из первых мер укрепления государственной структуры стала административная реформа Владимира.

До сих пор остаются, по существу, не разработанными вопросы становления и эволюции княжеской власти на Руси. Как могло случиться, что в обществе, находившемся на стадии разложения родоплеменного строя, княжеская власть сумела вознестись над массой народа и противопоставить себя ему? Вряд ли это было достигнуто самой лишь военной силой, опорой князя на дружину. Один из немногих исследователей этой темы справедливо считает, что уже со второй половины IX в., во времена Рюрика и Олега, постепенно оформляется власть князя как главы государства. Безусловно, она опиралась на «авторитет силы» дружины, но в глазах современников главным признаком легитимности властителя была наследственность его власти[128].

Как считает специалист в области истории русского права, уже в княжение Олега был проведён ряд государственных мероприятий, благодаря которым наследственная власть князя начала восприниматься правосознанием того времени как власть государственная. На его взгляд, с вокняжением Игоря «стабилизация княжеской власти вступила в завершающий этап», с чем трудно согласиться. Ведь процессы государственного строительства, укрепления и углубления княжеской власти на Руси продолжались во взаимосвязи в последующие столетия. Но стоит признать верной мысль этого исследователя, когда он замечает, что в процессе отношений с Византией на древнерусскую почву переносилась «практика императорского могущества». Само уже подписание договоров с Византией возвышало власть князя, равноправного участника переговоров и самих соглашений. Практика дипломатических отношений, обмена посольствами также усиливала и институировала княжескую власть[129]. Эти слова ярко иллюстрируются внешней политикой Владимира Святославича.

Исследуя процессы эволюции государственности в восточнославянском мире, в данном случае для конца X — начала XI в., придётся рассматривать во взаимосвязи и взаимодействии два глобальных явления: 1) укрепление и социально-экономическое развитие самого государства и 2) повышение общественного статуса и легитимизация, упрочение власти князя.

Ко времени утверждения Владимира Святославича на киевском столе, а это произошло, согласно авторитетному свидетельству Иакова Мниха, 11 июня 978 г.[130], Киевская Русь только что вышла из состояния гражданской войны между сыновьями Святослава Игоревича. После смерти Святослава (972) центральная княжеская власть на Руси пришла в упадок. Младшие сыновья Олег и Владимир не желали признавать «отцем и господином» старшего брата Ярополка. Самовластия киевского князя не существовало. Далеко не все племенные княжения были присоединены к государству. Да и, наверное, смена князя в Киеве, когда Ярополка заменил Владимир, привела к тому, что часть княжений вышла из повиновения, как это бывало обычно в такие моменты на Руси. Не случайно Владимир начал свою государственную деятельность с походов на отпавшие княжения.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что Русь середины — второй половины X в. обладала определёнными и постоянными признаками государственной организации. Основные восточнославянские земли были инкорпорированы в её состав. При княгине Ольге регламентировали дани и другие повинности. Работал примитивный государственный аппарат, состоявший из княжеских дружинников. В стране действовало устное обычное право — свод его норм под названием «Закон Русский». В правосознании общества утвердилось понятие о князе как наследственном, следовательно, законном властителе. От предшественников Владимиру досталась и стратегия внешней политики, всем остриём своим направленная на Византию.

Выше отмечалось, что само понятие единовластия в «Повести временных лет» впервые применено под 977 г. к старшему брату Владимиру Ярополку: «А Ярополк посадники своя посади в Новегороде и бе володея един в Руси»[131]. Однако единовластие Ярополка было кратковременным, потому что через год он потерял и Киев и жизнь. Мне кажется, что это понятие было употреблено в отношении Ярополка только потому, что Владимир «переял» его власть, — а Владимир действительно был «самовластьцем»! Под 980 г. (как мы знаем, верная дата — 978 г.) Нестор торжественно сообщает: «И нача княжити Володимер в Киеве един»[132].

Отказ от взгляда на Древнюю Русь как на объединённое государство не позволял, естественно, большинству историков прошлого рассматривать киевского князя как её верховного сюзерена. В лучшем случае учёные воспринимали его как первого среди равных в господствующей верхушке. Отечественные историки 20–40‐х гг. также отдали должное этой теории. Б. Д. Греков утверждал, что киевский князь хоть и признанный глава государства, «но это не самодержец. Он представитель правящей знати, признающей над собой власть великого князя в своих собственных интересах, разделяющей с ним власть»[133]. Главный оппонент Б. Д. Грекова в проблематике складывания Древнерусского государства С. В. Юшков ещё менее был убеждён в том, что на Руси существовала сильная и единая верховная власть. Для него киевский князь был лишь первым среди Рюриковичей, своеобразным верховным сюзереном, во всём зависевшим от других князей и бояр[134]. Наша наука с началом 70‐х гг. отказывается от подобной точки зрения и формирует новую концепцию. Наиболее ярким и последовательным её выразителем был Л. В. Черепнин.

«Со времени княжения Владимира, — писал он, — имеются все основания говорить о раннефеодальной монархии на Руси… Форма государства при Владимире и Ярославе выглядит иначе, чем при Олеге, Игоре и Святославе»[135]. Другой стала во времена Владимира и структура государства.

Консолидация государства довладимировой эпохи была недостаточной. Для действенного управления была слишком большой и его территория. Власть на местах, в отдалении от центра на много дней, а то и месяцев конного пути чувствовала себя и независимо и безнаказанно. Разной была также степень зависимости тех или иных племенных княжений от киевского властелина. Древняя Русь до Владимира, да и в первые годы его правления, оставалась, по выражению Б. А. Рыбакова, «достаточно аморфным» государством. Поэтому задание укрепить внутренние связи в стране принадлежало к первоочередным — среди тех, что встали перед Владимиром и его советниками.

2. Укрепление страны Владимиром

После того как «нача княжити Володимер в Киеве един», он посадил верных ему людей в ряде городов Руси. Вероятно, он не считал надёжными ни местных племенных вождей, ни дружинников свергнутого им Ярополка: «И набра от них (варягов. — Н. К.) мужи добры, смысленны и храбры, и раздая им грады» — не предвестник ли это проведённой несколькими годами позднее административной реформы? По-видимому, дружинники Владимира поехали тогда в основном в не очень отдалённые от Киева города Южной Руси. Тогда же дядя и наиболее доверенный советник князя был послан в северную столицу: «Володимер же посади Добрыну, уя своего, в Новегороде»[136]. Лишь после этого настала очередь укрепления земельной структуры государства.

Не успев ещё обжиться в Киеве, Владимир осуществляет походы на Запад и Северо-Восток. Согласно сомнительной для X в. хронологии «Повести временных лет» это произошло в 981 г. Краткая и динамичная статья летописи под этим годом заслуживает того, чтобы привести её: «Иде Володимер к ляхом и зая грады их, Перемышль, Червен и ины грады, иже суть и до сего дне под Русью. В сем же лете и вятичи победи, и възложи на ня дань от плуга, яко же и отець его имаше»[137]. Эта статья в части, посвящённой походу на «ляхов», много раз обсуждалась в научной литературе. Постепенно часть учёных пришла к выводу, что в действительности Владимир ходил не на Польшу, а на западнорусские племенные княжения, чтобы присоединить их к государству. В. Д. Королюк следующим образом реконструировал начало летописной статьи 981 г.: «Иде Володимер на хорваты и дулебы». Историк комментировал её словами: «Поход 981 г. был направлен не против Древнепольского или Древнечешского государств[138], а против независимых восточнославянских племенных княжеств, лежавших на большом торговом пути, соединявшем Киев, Краков и Прагу»[139]. Считаю реконструкцию В. Д. Королюка начала статьи 981 г. верной. Убеждён, однако, что Владимир заботился не столько о торговых выгодах — в то время из-за слабости власти на местах и отсутствии сколько-нибудь постоянных экономических связей очень проблематичных, — а об объединении всех племенных княжеств вокруг Киева.

В свете гипотезы В. Д. Королюка выглядит естественным продолжение статьи 981 г., в которой речь идёт о типичном для предшественников Владимира походе на племенное княжение вятичей: они были большой заботой его отца Святослава, дважды укрощавшего вятичских князьков. Да и Владимиру пришлось ещё раз подавлять стремление старейшин вятичей к независимости: «Заратишася вятичи, и иде на ня Володимир, и победи я второе»[140] (982).

Не существует, однако, уверенности в том, что летопись последовательно и без пропусков описала все действия Владимира по упрочению государственной структуры. «Повесть временных лет» сосредоточила рассказы о походах Владимира на племенные княжения под первыми тремя годами его правления, вероятно, потому, что вначале летописание велось без обозначения лет, а даты были расставлены намного позднее, в изводе 1095 г., а то и в «Повести», и временами наугад из-за отсутствия у книжников необходимых письменных источников. Эти рассказы оканчиваются описанием похода на радимичей в 984 г.[141] Статья того года завершается замечанием, что радимичи «платять дань Руси, повоз везуть и до сего дне»[142]. Эти слова свидетельствуют о существовании в земле радимичей системы княжеских погостов и киевских чиновников, следивших за своевременным и в установленных размерах поступлением дани и выполнением повинностей.

Меры Владимира, направленные на сплочение государства, прежде всего военные экспедиции против непокорных племенных княжений, укрепляли авторитет и возвышали власть князя. В ходе таких походов в господствующем слое складывалась идеология, согласно которой князь рассматривал свой статус как особенный, что ещё больше возвышало его над массой. Походы подталкивали и к созданию княжеского совета[143].

Но сами лишь военные действия не могли окончательно закрепить склонные к сепаратизму племенные княжения в составе Древнерусского государства. В этом Владимира должна была убедить практика предшественников, неоднократно осуществлявших подобные походы, которые заставляли непокорных вождей тех или иных княжений покориться лишь на время. А уже смена князя в Киеве приводила к тому, что из-под руки нового властелина выходили одно или несколько княжений. Нужны были радикальные меры для укрепления государства. Вероятно, вследствие подобных размышлений Владимир пришёл к идее проведения административной реформы, имевшей целью раз и навсегда сломить власть местных князьков и старейшин и окончательно закрепить земли племенных княжений в составе государства.

3. Административная реформа

Под 988 г.[144] летопись Нестора поведала: «Бе у него (Владимира. — Н. К.) сынов 12: Вышеслав, Изяслав, Ярослав, Святополк, Всеволод, Святослав, Мьстислав, Борис, Глеб, Станислав, Позвизд, Судислав. И посади Вышеслава в Новегороде, а Изяслава Полотьске, а Святополка Турове, а Ярослава Ростове. Умершю же старейшему Вышеславу Новегороде, посадиша Ярослава Новегороде, а Бориса Ростове, а Глеба Муроме, Святослава Деревех, Всеволода Володимери, Мстислава Тмуторокани»[145]. То же сообщение читаем и в Новгородской летописи[146].

А. А. Шахматов полагал, что рассказ летописцев о распределении волостей между сыновьями Владимира отсутствовал в Древнейшем своде 1037–1039 гг. и стал результатом работы позднейшего редактора: «Толчком к составлению этого сообщения было соответствующее известие Новгородского владычного свода о том, что в Новгороде был посажен Вышеслав, а по смерти Вышеслава в Новгороде сел Ярослав»[147]. Однако А. Е. Пресняков признал неубедительной критику А. А. Шахматовым летописного сообщения о предоставлении Владимиром волостей своим сыновьям и заметил, что это аутентичное известие страдает разве что тем, что сводит воедино разновременные явления[148]. Действительно, трудно представить, что Владимир Святославич одновременно и мгновенно рассадил сыновей в наиболее ответственных, ещё и отдалённых от Киева городах Руси. Вероятнее всего, реформа растянулась на несколько лет.

Ещё в конце прошлого столетия историки обратили внимание на то, что перечень городов, в которые Владимир послал наместниками сыновей, не случаен. Летописец вложил в него особый смысл: наместников получили главным образом города, стоявшие на окраинах складывавшегося государства: Тмуторокань, Муром, Ростов, Новгород, Псков, Полоцк, Владимир-Волынский. Их следовало особенно бдительно охранять от врага. Поэтому, наверное, в города, находившиеся внутри страны (Чернигов, Переяславль, Любеч), никто из сыновей Владимира не поехал.

Впрочем, возможно, южная «Русская земля» осталась под непосредственным управлением самого киевского князя?!

«В исторической литературе, — писал один из основных знатоков древнерусской исторической географии, — недооценён тот факт, что князья Игоревой династии до второй половины XI в. сажают своих сыновей по разным городам, но не сажают ни в Чернигове, ни в Переяславле». Учёный полагал, что киевские князья заботились о сохранении целостности южной «Русской земли»[149]. Думаю, что в подобных действиях Владимира и его преемников просматривается тенденция к созданию великокняжеского домена, факт существования которого в Древней Руси до сих пор подвергается в науке сомнению.

Уже давно было обращено внимание на то, что Владимир посадил четырёх старших сыновей в наиболее уязвимых точках создаваемого им государства: Вышеслава в Новгороде, источнике военной силы самого Владимира, общавшегося с варяжским миром; Изяслава — в только что покорённом Полоцке; Святополка — в Турове, где незадолго перед вокняжением Владимира сидел будто бы варяжский князь Туры; Ярослава — в отдалённом от государственного центра Ростове. Историк связывал это со стремлением Владимира монополизировать в своих руках княжеское владение на Руси[150]. Мне же кажется, что князь более заботился о централизации государства.

Убеждён также в том, что потомки Владимира были посланы им прежде всего в те центры племенных княжений, верхушка которых особенно стремилась к отдалению от Киева. Естественно, что наиболее отдалённые от центра и приближенные к внешним рубежам Руси княжения, до того времени пользовавшиеся наибольшей свободой, представляли главную опасность единству государства. С той поры «светлые и великие князья» договора Олега с греками были заменены на местах сыновьями-посадниками киевского князя. В этом состоял главный смысл административной реформы Владимира. Можно допустить, что, наряду с сыновьями, в различные земли были посланы ещё и доверенные дружинники и бояре, «лучшие мужи» летописи. Полстолетия назад историк лаконично подытожил свои исследования летописного повествования о посажении Владимиром сыновей в разных русских городах: «Так закончился длительный процесс объединения в едином государстве земель восточных славян. Племенные княжения исчезли. Не случайно именно к этому времени исчезают большие курганы типа Чёрной могилы в Чернигове, бывшие, по-видимому, погребениями „светлых и великих князей“»[151].

Административная реформа Владимира вовсе не означала, что государство разделилось на 12 или даже больше удельных княжеств, как думали некоторые историки прошлого. Наоборот, государственное единство Руси окрепло. Сыновья Владимира были не князьями в тех городах и прилегающих к ним землях, куда их послал отец, а лишь его наместниками. Не случайно летописец подчёркивает, что киевский князь мог свободно перемещать их из одного города в другой, из одной земли в другую. Они были полностью в воле верховного властелина, своего отца, и этим принципиально отличались от своих предшественников — племенных князей и старейшин, прочно сидевших в тех или иных землях, опиравшихся на местные силы, ресурсы и традиции и противодействовавших централизации страны. Так была усовершенствована структура государства.

Реформа 988 г. имела ещё одно важное следствие: она укрепила систему государственной власти на местах. Ранее подобная система была в зародыше и действовала спорадически — вспомним посажение Игорем Святослава в Новгороде, Святославом Олега в Овруче, а Владимира в Новгороде Великом. После проведения административной реформы в основных городах государства управляют, собирают дань и вершат суд наместники киевского князя, которые, в свою очередь, имеют в подчинении чиновников меньшего ранга, распоряжавшихся в той или иной волости. Всё это привело к концентрации, пусть и относительной, государственной территории, к упрочению рубежей Руси.

Из летописи создаётся впечатление, что Владимир намного больше своих предшественников на киевском столе занимался внутренними делами государства. Его можно назвать первым реформатором на Руси. Историки издавна отмечали эту особенность его правления: «Изгнав скандинавских авантюристов за пределы своей страны, опираясь на городских „воев“, на крепкое местное управление», Владимир коренным образом изменил ориентацию киевских князей. «Он уже не жаждет „чюжея земли“, не рассматривает Киев только как базу для нескончаемых походов и завоеваний. Для него Киев — „мати градом Руським“, где он собирается обосноваться надолго, навсегда… И если его отец и дед ставили превыше всего „рати“, забывая, вернее, не очень интересуясь, „строем землянем“ и „уставом землянем“, то Владимир первое подчиняет второму, и деятельность Владимира вне Руси определяется его планами внутреннего устройства и жизни Русской державы, а не наоборот, как это было при „передних“ князьях, ставивших Русь на службу своим походам и завоеваниям»[152].

Эту оценку Владимира Святославича, данную известным учёным, можно считать в общем справедливой. Разве что современная наука не столь решительно противопоставляет Владимира его предшественникам. Дело было не в личностях, а в разных эпохах древнерусской истории, представленных ими. Олег, Игорь и Святослав были типичными властителями дофеодальной эпохи. Владимир же своей деятельностью и самой своей незаурядной личностью объединил две исторических эпохи: родоплеменную и феодальную.

4. Правовая реформа

Владимир Святославич внёс важный вклад в древнерусское законодательство. В «Повести временных лет» под 996 г. рассказывается в фольклорно-эпическом духе: «Бе бо Володимер любя дружину и с ними думая о строи земленем, и о ратех, и о уставе земленем»[153]. В Новгородской первой летописи младшего извода это место выглядит несколько иначе: «Бе бо Володимир любя дружину, и с ними думая о строении земьском, и ратех, и о уставе земном»[154]. Вне сомнения, речь шла о деятельности киевского князя в области государственного устройства, о выработке «устава» (закона), регулировавшего общественно-правовые отношения в Древнерусском государстве. По меньшей мере — об усовершенствовании существующего кодекса обычного права, приспособления его к условиям времени. О том, что в приведённом тексте говорилось именно о важнейших вопросах государственной политики, свидетельствует его продолжение: «И бе живя (Владимир. — Н. К.) с князи околнии миром, с Болеславом Лядьскым, и с Стефаном Угрьскымь, и с Андрихомь Чешьскымь. И бе мир межю ими и любы»[155].

Летописцы более не упоминают об «уставе земленом» («земном») Владимира. Поэтому историки мало интересовались этим кодексом. Достаточно сказать, что в посвящённой древнерусскому законодательству книге М. Б. Свердлова этот свод норм обычного права даже не упомянут. Лишь Л. В. Черепнин посвятил ему небольшое исследование. Он заметил, что летописные свидетельства дают возможность судить хотя бы о некоторых чертах устава Владимира. Учёный попытался отыскать в Русской Правде следы законодательства этого князя и достиг, кажется, успеха. Л. В. Черепнин пришёл к выводу, что «Устав земленой» Владимира продолжил политическую линию, намеченную «уроками» и «уставами» княгиней Ольгой. Заданием этой линии было, во-первых, упрочение власти над общинниками-данниками, жившими на землях, которые считались собственностью киевских князей, т. е. государственной; во-вторых, устройство вотчинного хозяйства на земле, перешедшей в дворцовую княжескую собственность[156].

На мой взгляд, Л. В. Черепнин, исходя из всеобщей убеждённости в его время в раннефеодальной сущности древнерусского общества X в., модернизировал цель законодательства Владимира. В конце X в. ещё не дошло до ведения собственного княжеского хозяйства. Но общая тенденция кодекса обычного права времён Владимира уловлена во многом верно.

5. Реформа язычества

Первой по времени, если судить из последовательности событий в летописи, реформой Владимира была религиозная. Речь идёт о рассказе летописца под 980 г. об устройстве в Киеве вблизи княжеского дворца своеобразного пантеона из шести языческих богов с громовержцем Перуном во главе.

Этот рассказ принадлежит к числу наиболее часто исследуемых историками текстов «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода: «И нача княжити Володимер в Киеве един, и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь»[157]. Долгое время историки безоговорочно верили этому сообщению источников. Однако развёртывание исследовательской работы над древнерусскими летописями постепенно привело к выводу, что «Повесть», так же как и Новгородская первая летопись младшего извода, состоит из нескольких разновременных слоёв, вобрав в себя по меньшей мере три предыдущих свода: Древнейший 1039 г., Первый Печерский или Никоновский 1073 г. и Начальный 1095 г. Текстологическому анализу подвергся и рассказ Нестора о пантеоне языческих богов. Он дал неожиданные результаты.

В начале нашего столетия польский учёный С. Рожнецкий, исследовав известия «Повести» о религиозной реформе Владимира в Киеве и Новгороде, а также другие контексты источника, пришёл к выводу, что в первичном киевском тексте, предшествовавшем «Повести», был назван лишь один Перун[158]. Неизвестно, был ли знаком с этой работой А. А. Шахматов, полагавший, что текст об устройстве пантеона языческих богов в Киеве впервые появился в Древнейшем своде 1039 г. и имел следующий вид: «И нача княжити Володимер Кыеве един, и постави кумиры на хълму въне двора теремьнаго, и творяше потребу кумиром с людьми своими». Даже имени Перуна в том тексте не было. Имена шести богов появились, по мнению А. А. Шахматова, в изводе 1095 г.[159] Однако польский историк X. Ловмяньский, тщательно проштудировав «Повесть», Новгородскую первую летопись младшего извода и другие источники, пришёл к мысли, будто бы шесть богов пантеона Владимира появились под пером составителя киевского извода 1073 г. игумена Никона, а в тексте Древнейшей летописи (которую он датирует временем около 1030 г.) стояло имя одного лишь Перуна[160].

В своё время к аналогичному выводу пришёл А. Е. Пресняков на основании изучения Радзивилловского и Московско-Академического списков «Повести временных лет», в которых сказано не «кумиры», а «кумир». Учёный также считал, что в Древнейшей летописи упоминался только Перун, что согласуется с дальнейшим известием Новгородской первой летописи младшего извода о поставлении в Новгороде одного лишь Перуна[161].

Принимая хорошо аргументированное мнение А. Е. Преснякова и X. Ловмяньского, замечу, что попытка установления на Руси культа верховного языческого божества Перуна выглядит симптоматичной. Она свидетельствует о том, что Владимир Святославич стремился к монотеистическому культу, полагая, вероятно, что единоличной власти должен соответствовать единый и общий для всех в стране бог. Но сама реформа язычества была обречена на неудачу, потому что старая, отжившая своё языческая религия не соответствовала новым условиям, новым отношениям в обществе, в котором рождался феодальный способ производства. Вероятно, это стало понятно Владимиру, — конечно, лишь то, что старая вера не способна служить ему действенно, — и приблизительно через десять лет (время в развитии общества мгновенное!) её сменила вера новая, христианская. Таким образом, даже неудачная по последствиям реформа язычества объективно свидетельствует об укреплении руководства государством со стороны князя и его окружения, о чётком стремлении к централизации страны.

6. Стратификация общества и начало феодализации государства

Полагаю, что Владимир Святославич был последним князем того государства, которое сохраняло ещё дружинную форму. Это означает, что дружина, по крайней мере в первой половине его правления, ещё играла значительную роль во всех сферах государственной жизни и внешней политики. Венцом дружинных симпатий князя звучит фольклорно-эпический по форме рассказ летописи о недовольстве дружины князя деревянными ложками: «Се слышав Володимер, повеле исковати лжице сребрены ясти дружине; рек сице, яко сребромь и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато, яко же дед мой и отець мой доискася дружиною злата и сребра»[162].

Вряд ли подобный эпизод имел место в действительности. Но для рассказчика, выразителя общественного мнения тех лет, любовь князя к дружине была наивысшей добродетелью. Без этого общество просто не представляло себе своего властелина. Зато есть основания доверять летописцу, когда он сообщает, что «бе бо Володимер любя дружину, и с ними думая о строе земленем…» и т. д.[163] Верхушка дружины тогда ещё серьёзно влияла на решение князем важнейших вопросов. Из неё состоял и княжеский совет.

Высказывалась мысль, что сам термин «дружина» Владимир понимал весьма широко, распространяя его на бояр, гридей, соцких, «детских», одним словом, на «нарочитых мужей»[164]. Это кажется вероятным.

Историки давно уже заметили, что, начиная с княжения Владимира, дружина постепенно изменяет свой характер и состав. Она пополняется за счёт «нарочитой чади» и «старейшин градских» и всё больше прикрепляется к своим усадьбам. Поскольку Русская земля была объединена общей властью, то естественным образом происходило слияние социальных групп господствующего класса[165]. В Воскресенской летописи XVI в. сюжет о любви князя к дружине читается так: «Бе бо Володимер любя людей (здесь и в дальнейшем подчёркнуто мной. — Н. К.), и думал с ними о устроении земном, и о ратех, и о составе земных»[166].

Как известно, Воскресенская летопись основывается на Московском великокняжеском своде 1479 г., составитель которого, как показано недавно, пользовался Киевской летописью первой половины XIII в.[167] Кажется, в приведённой цитате отражены древние представления в обществе о размывании дружины, разбавлении её новыми людьми. Это началось в княжение Владимира. Как заметил С. В. Юшков, «признаком начавшегося распада (дружины. — Н. К.) есть то, что термин „дружина“ начинает иметь неопределённый, а иногда — бессодержательный характер. Под дружиной начинают понимать вооружённые отряды»[168]. Правда, до того, чтобы стать землевладельцами, а в этом С. В. Юшков видел главную причину разложения дружины, дружинникам было ещё очень далеко. Это произойдёт в Южной Руси разве что в конце XI, а то и в XII в., а в Северной — ещё позже. Но социальное расслоение дружинников постепенно делается всё заметнее, и уже при Владимире они начинают обрастать имуществом. В его время не все дружинники живут при княжеском дворе, как было раньше. Он уже сзывает своих бояр и приказывает им собираться «по вся неделя… при князи и без князя»[169].

Думаю, что главной причиной стратификации дружины была неуклонная, хотя и едва ощутимая вначале, феодализация общества во времена Владимира Святославича. Сама эта стратификация, в свою очередь, свидетельствует о развитии элементов нового уклада в обществе, в котором какое-то время и при Владимире преобладали родоплеменные черты. В ряды профессиональных воинов проталкиваются «нарочитые мужи», верхушка племенных княжений — все те элементы, которые поднимались на волне феодализации, всячески приспособливаясь к ней.

Следовательно, эпоха Владимира была временем феодализации общества Руси. Она зародилась ещё в княжение Ольги. Эта феодализация выразилась не только в углублении расслоения общества, но и в определённых изменениях на ниве землевладения и землепользования. Исследуя зарождение феодальных отношений на Руси, следует иметь в виду, что «для процесса генезиса феодализма, особенно в начальной его стадии, характерна неразвитость, эмбриональность его форм — они зачастую настолько отличны от форм развитого феодального организма, что, на первый взгляд, кажутся совершенно несовместимыми с его природой»[170]. Конкретные формы генезиса феодализма на Руси до сих пор ждут своего исследователя.

В науке до сего времени господствует мнение, что до середины, а то и конца XI и части XII вв., господствующей формой феодальной собственности на землю была государственная, а главным методом эксплуатации — взимание дани[171]. Однако подобная собственность и способ эксплуатации населения присущи и позднему родоплеменному обществу. Разница между родоплеменной и феодальной собственностью на землю состоит, очевидно, прежде всего в том, что феодальная должна обязательно давать отработочную или продуктовую, или денежную ренту. Не стоит смущаться тем обстоятельством, что земля находилась частично или даже полностью во владении крестьян[172] — они были зависимы от феодалов. И всё же, как мне кажется, можно говорить о реальной феодализации Руси лишь со времени, когда возникает индивидуальная земельная собственность — вначале, естественно, княжеская, а уже затем боярская.

Прибавлю к этому, что и само общество должно быть организовано по феодальному принципу; внутри господствующего класса обязательны иерархические отношения (сюзеренитет-вассалитет).

Перерастание корпоративной (коллективной) земельной собственности в индивидуальную имело тождественные черты в различных странах и обществах раннесредневекового мира. Исследовав ход процесса возникновения и развития земельной собственности в Закавказском регионе, А. П. Новосельцев высказал мысль, что существо этого процесса состояло в разложении и изживании коллективных форм земельной собственности различных типов и постепенном возникновении на этом фундаменте частной феодальной собственности. Учёный подчеркнул важную роль государства как основного получателя и держателя общинных прав на земельный фонд[173].

Подобным образом складывалась феодальная собственность и в Западной Европе. Согласно представлениям древних германцев, вся добытая силой оружия земля считалась собственностью племени и его вождя. По мере того как власть вождя превращалась в королевскую, все земли, находившиеся в пользовании общинников, начали, вероятно, рассматриваться как королевские владения. Складывание и кристаллизация королевских прав на леса и другие земли проходила очень медленно, вряд ли заметно для современников. Они ещё долгое время не видели разницы между владениями короля и племени[174]. Нечто подобное происходило в восточнославянской среде и в X и в первой половине XI в.

Конкретные пути возникновения земельной собственности на Руси начертил Л. В. Черепнин. Он отдавал должное важному значению в этом процессе складывания Древнерусского государства с конца IX в., но полагал, что лишь «к XII в. складывается землевладение княжеское (домениальное), боярское, церковное, основанное на присвоении прибавочного продукта, произведённого трудом зависимого крестьянства и посаженных на землю холопов»[175].

На начальном этапе развития феодальных отношений на Руси формы собственности развивались, по мысли Л. В. Черепнина, путём «окняжения» земли и обложения свободных общинников данью, постепенно переросшей в феодальную ренту. Частная некняжеская собственность складывалась за счёт расслоения соседской общины, из которой выделялись крестьяне-аллодисты, часть которых впоследствии превратилась в феодалов[176], а также путём земельных пожалований вассалам, вначале со стороны князей, а затем и бояр. Последний путь привёл к перераспределению земельных владений в позднейшие времена.

Из летописи известно, что одной из начальных форм эксплуатации земли в Древнерусском государстве дофеодальной эпохи было «кормление», когда князь даровал вассалу право собирания дани (или её части) в свою пользу с той или иной волости без владения самой волостью.

Приведённый мною в начале этой главы текст из «Повести временных лет», в котором говорится, что Владимир «раздая грады» лучшим своим дружинникам-варягам[177], можно рассматривать как свидетельство того, что эти варяги получили грады с землями в «кормление». Оно, как я полагаю, также стало одним из главных источников возникновения частного землевладения. На Руси, как и в других странах, «лены, выраженные в данях» (т. е. «кормления». — Н. К.), предусматривали в дальнейшем возможность превращения суверенитета в верховную собственность на землю[178].

Для того чтобы стала возможной индивидуальная земельная собственность, нужны были, наряду с социально-экономическими факторами, изменения в общественном сознании, возникновение нормы частного землевладения в обычном праве. Согласно моим наблюдениям над летописью, подобная норма начала формироваться на Руси незадолго перед вокняжением Владимира и стала правовой основой возникновения вначале княжеского, а затем и боярского землевладения[179].

И всё же во времена Владимира частная земельная собственность ещё не начала рождаться, хотя в общественном сознании князь, вероятно, уже считался верховным собственником государства и всего его имущества, следовательно, и земли. Для этого тогда не сложились соответствующие социально-экономические условия. Очень много значила традиция, сдерживающая движение вперёд. Летописные слова: «И живяше Володимер по устроенью отъню и дедню»[180] были, на мой взгляд, не только данью старым фольклорным и литературным клише, но и отражением реальностей жизни того времени.

Эпоха Владимира Святославича на Руси была временами дальнейшего углубления процесса размежевания социальных функций, прогрессирующего обособления знати, сосредоточившей в своих руках военную силу, охрану порядка, управление, ещё и власть над простолюдинами. Это размежевание функций в обществе сыграло в своё время, в IX в., важную роль в рождении начальных элементов государственности, приведя к появлению профессиональной дружины.

Однако было бы неверным считать само лишь нарастающее размежевание социальных функций фундаментом, тем более двигателем, феодализации общества. Вообще-то тонкий знаток западноевропейского феодализма А. Я. Гуревич не так давно писал, что вовсе не разложение общины и разорение общинников были источником феодализации, а превращение основной массы общинников в крестьян, поглощенных сельскохозяйственным трудом, сделало неизбежным возвышение знати, сосредоточившей в своих руках военное дело, суд, управление, охрану порядка и власть над народом. Прогрессирующее размежевание социальных функций, по мнению историка, было основой процесса феодального развития общества и вместе с тем — возникновения начальных элементов государственности[181].

Написав подобные слова, историк вряд ли задумался над вопросом: почему одни люди покорно и массово превращались в бесправных крестьян, а другие сосредоточили в своих руках силу и власть? А потому, что нарастание имущественного неравенства и сосредоточение богатства в руках племенной верхушки и её окружения и привело к феодализации общества, которая сопровождалась размежеванием социальных функций.

В правление Владимира Святославича социальная стратификация набирала силу. Это было тесно связано с нарастанием феодализации общества, с сосредоточением князя и правительства на внутренних делах, с уменьшением военной активности. Как образно писал В. В. Мавродин, из больших походов против Византии и других стран «на Русь возвращались бесчисленные „вои“. Они заполняли княжеские горницы и гридницы, становясь фактически членами княжеского огнища, выступая в роли и слуг, и младшей княжеской администрации, и воинов, составлявших личную дружину князя. Это была гридь, гридьба… Другие, имевшие собственные хоромы и дворы, свои хозяйства … это были бояре. Третьи, простые вои … чаще всего возвращались к своему старому очагу, к своему земледельческому и ремесленному труду»[182].

Когда в конце X в. Владимир устроил торжественный праздник в честь победы над печенегами, то он «съзываше боляре своя, и посадникы, старейшины по всем градом, и люди многы»[183]. В этом контексте привилегированная верхушка как бы отделяется от простых людей Русской земли. Точно так же выделяет летопись представителей правящего слоя в рассказе о прославленных в былинах пирах Владимира: «Се же пакы творяше (князь. — Н. К.) людем своим: по вся неделя устави на дворе в гриднице пир творити и приходити боляром, и гридем, и съцьскым, и десяцьскым, и нарочитым мужем»[184]. Простые люди здесь не названы вовсе. Это только в былинах на пир мог свободно прийти бедняк и убогий.

7. Преодоление кочевнической угрозы

Внешняя угроза была важным фактором в деле сплочения общества и дальнейшего институирования князя и его власти. Защита родной земли от врагов считалась в глазах общества главной задачей и добродетелью князя. Владимир был просто вынужден сдерживать натиск печенегов, и его борьба против степняков объективно ещё выше поднимала князя в общественном сознании, делала его защитником и выразителем интересов народа.

Владимир Святославич был первым русским князем, поставившим борьбу против кочевников в ряд первоочередных государственных задач. Если его отец лишь защищался от печенегов, когда те нападали на Русь, и не имел выраженной и последовательной политики в отношении этих главных тогда врагов Руси, то действия Владимира отличаются и целеустремлённостью и последовательностью.

Под достаточно условным 988 г. летописи повествуют: «И рече Володимер: „Се не добро, еже мал город около Киева“. И нача ставити городы по Десне, и по Востри, и по Трубежеви, и по Суле, и по Стугне. И нача нарубати муже лучшие от словен, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь, и от сих насели грады; бе бо рать от печенег. И бе воюяся с ними и одолая их»[185].

Наряду с оборонительными замками и крепостями южные рубежи государства защищали могучие, простиравшиеся на много сотен вёрст земляные валы и рвы вдоль названных в летописи рек. До сих пор сохранились остатки валов времён Владимира, принадлежащих к системе так называемых змиевых валов[186]. Благодаря целенаправленной деятельности Владимира, не раз наносившего печенегам поражения в битвах, кочевническая угроза была ослаблена, и в последнее двадцатилетие его княжения степняки почти не угрожали Руси.

8. Христианизация Руси

Владимир и его советники, вероятно, понимали важность эффективных внешнеполитических действий для укрепления своей власти и государства. С одной стороны, реалии жизни заставляли князя вести активную внешнюю политику, обеспечивать главный рынок сбыта русских товаров в Византии, соперничать с империей в причерноморских регионах вообще. С другой — такая политика объективно повышала авторитет древнерусского государя и выглядит целенаправленной в аспекте упрочения государственности на Руси. Осада и взятие Херсона в Крыму, женитьба на греческой принцессе — всё это ещё выше поднимало князя в глазах древнерусского общества, ставило его чуть ли не на одну ступеньку с византийским василевсом. Той же цели, кроме всего прочего, служило и введение христианства в качестве официальной идеологии Древнерусского государства в 990 г.

В наше время стало не модным ссылаться на К. Маркса, тем паче — цитировать его. Однако он тонко заметил ещё одно принципальное отличие правления Владимира от княжений его предшественников: сделавшись христианином и введя христианство на Руси, князь соединил теократический деспотизм византийских императоров с военным счастьем (победой над Византией) и стал одновременно господином для своих подданных на земле и их покровителем и заступником на небе[187].

Церковь всеми доступными ей силами и средствами укрепляла авторитет князя, провозглашала его власть божественной, а самого государя помазанником божиим. В 996 г. собор русских епископов торжественно и верноподданно заявил Владимиру: «Ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милованье»[188].

Брак с «порфирородной» Анной и христианизация державы нашли отражение и в эмиссии Владимиром Святославичем собственных монет: золотых (златников) и серебряных (сребреников). На них был изображён князь в парадном одеянии с венцом на голове. Надпись на большей части серебряных монет гласила: «Владимир на столе, а се его сребро». Роль денег Владимира в обращении была очень скромной, ведь их отчеканили совсем мало[189]. Но, выпуская златники и сребреники, Владимир меньше всего заботился о финансовых выгодах. Монеты князя должны были оповестить весь христианский мир о выходе на арену большой политики молодого независимого восточнославянского государства и о величии и власти её государя.

Актом государственной политики был и последний брак Владимира Святославича. Его греческая супруга умерла в 1011 г., и вскоре князь женился на внучке германского императора Оттона Великого, дочери графа Куно. Эта последняя жена пережила Владимира и, согласно свидетельству Титмара, попала в плен, когда в 1018 г. польский князь Болеслав Храбрый ворвался в Киев[190].

В глазах древнерусского общества Владимира особенно возвысило строительство торжественного и нарядного, главного храма державы — Пресвятой Богородицы, более известного под названием Десятинного (потому что на содержание его и всей церковной организации Руси князь отдал десятую часть государственных доходов). О том громадном значении, которое имело в общественно-политической и идеологической жизни государства строительство Десятинной церкви, свидетельствует летописец. Сначала, под 989 г., он торжественно сообщает, что «Володимер живяше в законе хрестьянстве, помысли создати церковь Пресвятыя Богородица, и послав приведе мастеры от Грек. И наченшю же здати, и яко сконча зижа, украси ю иконами и поручи ю Настасу Корсунянину, и попы корсуньскыя пристави служити в ней, вдав ту все, еже бе взял в Корсуни: иконы и съсуды, и кресты». А под 996 г., поведав о завершении строительства храма, Нестор вкладывает в уста князя трогательную речь, обращённую к Богу. Летописный рассказ завершается весьма торжественно: «И створи (Владимир. — Н. К.) праздник велик в тъ день боляром и старцем градским, и убогим раздая именье много»[191].

9. Рост Киева

Не меньше, вероятно, других свершений способствовало возвеличению и повышению авторитета князя, укреплению его верховной власти строительство киевского детинца — «города Владимира». К сожалению, по неизвестным причинам это огромного значения событие не отразилось в летописании. «Город Владимира» известен нам по раскопкам археологов. Территория детинца была увеличена до 10 га и окружена могучими земляными валами с каменными Софийскими воротами[192].

Уже в первые годы своего существования Киев был городом своеобразным и причудливым. В годы правления Владимира он был расстроен и украшен. Среди невысоких домов киевских жителей, ремесленников и купцов, возвышалась розово-белая, с золотыми куполами Десятинная церковь, окружённая каменными дворцами и живописными деревянными боярскими хоромами. На большой соборной площади Владимир велел поставить привезённую им из Херсона бронзовую квадригу и скульптуры античных богинь. Вероятно, благодаря последним площадь стали назвать «Бабиным Торжком»[193]. Величие и невиданные ранее роскошь и грандиозность монументальных сооружений эпохи Владимира вызывали не только удивление и восхищение, но и преклонение перед властелином, который смог создать это чудо.

Подытоживая рассмотрение истории древнерусской государственности времён Владимира Святославича, выскажу мнение, что с этого времени начинается феодальная эпоха на Руси. Государственное строительство было в основном завершено. Государство приобрело отчётливые признаки единоличной монархии. Дело было не только в том, что Владимир стал «самовластьцем Руския земли», но и в том, что страна сделалась единой, пусть и относительно. Была окончательно сломана племенная структура, ликвидированы племенные княжения и власть их вождей. На всю территорию государства были распространены централизованные системы сбора дани, администрации и судопроизводства. Князь высоко поднялся над правящим слоем. Его династические права в общественном правосознании были несомненными. В народном представлении он олицетворял Русь, Русскую землю, восточнославянское государство. Следующий шаг в развитии государственности на Руси был сделан в княжение сына Владимира — Ярослава.

Складывание раннесредневековой (в условиях Восточной Европы), раннефеодальной государственности протекало в борьбе противоборствующих сил, старого и нового, развивалось сложно и противоречиво. Его извилистый, неровный путь обозначен такими исторически весомыми фигурами, как Олег и Рюрик, Ольга и Святослав. Рассматривая деятельность Карла Великого, историк отметил, что для доведения до требуемого результата процесса государственного строительства была нужна действительно выдающаяся личность. Вместе с тем триумф сил политической концентрации, пусть и недолговечной, триумф светской государственности наполнил силой и выразительностью личность Карла[194]. Подобными личностями, сыгравшими важнейшую роль в процессе создания государственности на Руси, можно смело считать Владимира Святославича и его сына Ярослава Мудрого.

Глава третья. Завершение строительства государственности при Ярославе Владимировиче

1. Нарушение целостности государства

Вторая половина княжения Владимира в Киеве (998–1013) по неизвестным науке причинам вовсе не отразилась в летописях: «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода, основных и в абсолютном большинстве случаев единственных источниках по истории этого времени. Поэтому особенно впечатляет читателя, в воображении которого сложился образ полновластного властелина Руси, своим неожиданным содержанием, динамичностью и эмоциональностью рассказа статья «Повести» под 1014 г.: «Ярославу же сущю Новегороде, и уроком дающю Кыеву две тысяче гривен от года до года, а тысячю Новегороде гридем роздаваху. И тако даяху вси посадници новьгородьстии, в Ярослав сего не даяше к Кыеву отцю своему. И рече Володимер: „Требите путь и мостите мост“ — хотяшеть бо на Ярослава ити, на сына своего, но разболеся»[195]. Аналогичный текст читается и в Новгородской первой летописи младшего извода, но вместо «вси посадници новьгородьстии» там сказано: «Вси князи новгородстии»[196] — вероятно, сказалось стремление новгородских книжников представлять Новгород обособленным с самого начала его существования и независимым от Киева городом.

Однако мятеж Ярослава против могущественного отца был не единственным, а лишь последним в ряду подобных же событий на Руси конца X — начала XI в. Просто наши летописи не знают о выступлениях ещё двух братьев Ярослава против Владимира. Есть основания думать, что они начались ещё в 90‐х гг. X в., когда Владимир пребывал в зените славы и могущества.

Историков давно смущает непонятное исчезновение со страниц древнерусских источников Всеволода Владимировича, посаженного отцом во Владимире Волынском согласно рассказу летописца об административной реформе 988 г.[197] А. Е. Пресняков обратил внимание на указанное Ф. А. Брауном известие скандинавского источника о том, что князь Visivald удрал «за море» в 994 г. и погиб на скандинавском Севере около 995 г.[198] «Естественно предположить, что и он ушёл за море в „Варягы“ (как Ярослав в 1015 г. — Н. К.) вследствие разрыва с отцом»[199]. Это известие непрямо подтверждается не известным нам источником позднего (XVII в.) Густинского свода о том, что в 90‐х гг. Х в. во Владимире Волынском сидел наместником другой сын Владимира Святославича — Позвизд[200].

Точно так же не знают русские летописцы и о попытке восстания против Владимира, задуманной его пасынком Святополком Ярополчичем. Из летописей известно лишь, что во время проведения административной реформы Владимиром Святополку достался Туров[201]. Далее летописцы почти на три десятилетия теряют из поля зрения Святополка и вновь вспоминают о нём в связи с кровопролитной войной за киевский престол, развернувшейся после смерти Владимира летом 1015 г.

Между тем Святополк вовсе не сидел смирно в Турове, ожидая смерти отчима, как может показаться, исходя из молчания о нём «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода. Зато в «Хронике» саксонского епископа Титмара, современника описываемых здесь событий, сказано, что между 1008 и 1013 г. Русь и Польша заключили союзное соглашение, скреплённое браком «старшего сына» (имеется в виду Святополк) Владимира Святославича и дочери польского князя Болеслава Храброго. Историки относят этот брак к 1009 или к началу 1010 г.

Вместе с польской княжной на Русь прибыл её духовник, капеллан Рейнберн, перед тем занимавший епископскую кафедру в польском городе Колобжеге. Он чуть ли не сразу получил большое влияние на Святополка. Титмар свидетельствует, что когда Владимир Святославич узнал о том, что Святополк по наущению Болеслава и при содействии Рейнберна собирается восстать против него, он заточил мятежного пасынка вместе с женой и её духовником. В заключении Рейнберн вскоре умер, а Святополк с женой остались сидеть в темнице. Описанные события относятся приблизительно к 1012 г. Далее, по словам германского хрониста, оскорблённый за дочь и зятя князь Болеслав начал мстить киевскому князю. В 1013 г. польское войско вторглось на западнорусские земли и опустошило порубежье. Так был разорван русско-польский союз[202].

Почему-то обойдя молчанием стычки Владимира с Всеволодом и Святополком, летописцы сосредоточиваются на ссоре Ярослава с отцом. Поведав под 1014 г. о том, как Ярослав отказался уплачивать дань Киеву, Нестор продолжает под следующим, 1015 г.: «Хотящю Володимеру ити на Ярослава. Ярослав же послав за море, приведе варягы, бояся отца своего»[203]. Ярослав поступил точно так же, как Владимир в 977 г. в поединке с Ярополком: не полагаясь на собственные силы, послал в Скандинавию и набрал войско из наёмников-варягов, лучших воинов средневекового мира. Но до войны между отцом и сыном не дошло: 15 июля того же года Владимир внезапно умер.

Историки по-разному объясняли причины выступлений сыновей и пасынка против Владимира Святославича. Кажется, прав был известный историк, когда написал по этому поводу: «Рознь личных интересов и стремление к независимости, видно, пробуждались тотчас, как в руки отдельных князей попадала власть над теми или иными областями»[204]. Такой была отрицательная сторона административной реформы Владимира: будучи официально лишь посадниками на местах, его сыновья и пасынок ощущали себя там чуть ли не суверенными властителями. Отдалённость от Киева и слабость коммуникаций способствовали этому. Но во всех трёх известных нам случаях выступлений потомков против Владимира речь не шла, вероятно, о желании захватить общерусскую власть. Лишь неожиданная смерть Владимира привела к четырёхлетней войне за киевский княжеский стол.

Возвратимся на четыре десятилетия назад и заметим, что борьба за власть между сыновьями Святослава Игоревича Ярополком, Олегом и Владимиром началась в значительной мере потому, что в древнерусском обычном праве и общественном правосознании не был ещё определён порядок престолонаследия. Не родился он и при Владимире. В. О. Ключевский заметил по этому поводу: «…Когда умирал отец, тогда, по-видимому, разрывались все политические связи между его сыновьями: политической зависимости младших областных князей от старшего их брата, садившегося после отца в Киеве, незаметно. Между отцом и детьми действовало семейное право; но между братьями не существовало, по-видимому, никакого установленного, признанного права, чем и можно объяснить усобицы между сыновьями Святослава и Владимира»[205].

Правовые нормы отношений между властителями, сложившиеся в родоплеменном обществе, оказались бессильными удовлетворить потребности нарождавшегося феодального общества, запросы и амбиции руководителей этого общества. Только Ярослав Владимирович сумел наметить нормы старейшинства в отношениях между князьями.

2. Ярослав, Святополк и Мстислав

В «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода не следует искать исторически достоверного рассказа о войне за власть на Руси между потомками Владимира. Вместо него в летописях помещена церковная легенда, приписавшая убийство Бориса, Глеба и Святослава Владимировичей Святополку «Окаянному». Между тем «Хроника» Титмара недвусмысленно свидетельствует, что Святополк не убивал своих двоюродных братьев[206]. Несмотря на это, легенда об ужасных, «каиновых» преступлениях Святополка до сих пор переходит из одного учёного труда в другой. Вероятно, большинство специалистов в древнерусской истории Титмара не читало…

Остаётся несомненным лишь одно: в борьбе за киевский стол в 1015–1019 гг. погибли Борис, Глеб, Святослав Владимировичи и Святополк Ярополчич. Младший сын Владимира Судислав не принимал участия в соперничестве за первенство на Руси. Далее борьба за Киев свелась к поединку между Ярославом и его братом Мстиславом.

Образчик князя-воина, Мстислав Владимирович был громко знаменит на Руси. «Повесть временных лет» уделяет ему немало внимания, повествуя о его подвигах. Вместе с тем в биографии Мстислава остаётся много неясного. Время рождения этого сына Владимира неизвестно, нет уверенности и в имени его матери. Учитывая перипетии борьбы Мстислава с Ярославом за верховную власть на Руси, особенно важным представляется его место среди сыновей Владимира — был ли он старшим или младшим братом Ярослава?

Свидетельства Нестора на этот счёт противоречивы. Под 980 г. летописец так рассказывает о сыновьях Владимира: от Рогнеды князь «роди 4 сыны: Изяслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дщери; от грекине — Святополка;[207] от чехине — Вышеслава; а от другое — Святослава и Мьстислава; а от болгарыни — Бориса и Глеба»[208]. Из этого перечисления выходит, что Владимир имел двух сыновей по имени Мстислав, и один из них был старше Ярослава. Но под 988 г., передавая обстоятельства проведения Владимиром административной реформы, «Повесть» упоминает лишь одного Мстислава, назвав его после Святослава: «Изяслав, Ярослав, Святополк, Всеволод, Святослав, Мьстислав…»[209], откуда вытекает логичный вывод, что тот Мстислав, который сошёлся в поединке с Ярославом в 1024 г., был его младшим братом.

Это противоречие попробовал объяснить А. А. Шахматов. По его мнению, процитированный первым перечень сыновей Владимира был позднейшей вставкой в Начальный свод 1095 г., который был положен в фундамент «Повести временных лет». Учёный полагал, что составитель Начального свода заимствовал перечень детей Владимира под 980 г., в котором содержатся два Мстислава, «из особой повести о Владимире». Перечисляя детей Рогнеды, автор Начального свода просто ошибся и после Изяслава написал вместо «Вышеслав» — «Мстислав»[210]. Но ведь Вышеслав также присутствует в том перечне, и он назван сыном «чехини»! Поэтому считаю аргументацию А. А. Шахматова в пользу старшинства Ярослава в отношении Мстислава явно недостаточной. Вероятно, поэтому её не стал учитывать другой знаток летописания А. Е. Пресняков, уверенно заметив: «Его (Мстислава. — Н. К.) „Повесть временных лет“ считает сыном Рогнеды, старшим Ярослава, вторым сыном после Изяслава Полоцкого»[211].

На мой взгляд, не стоит особенно доверять словам Мстислава, сказанным им Ярославу, согласно «Повести», после Лиственской битвы 1024 г.: «Сяди в своемь Кыеве — ты еси старейшей брат»[212]. Ведь к тому времени Ярослав уже пять лет княжил в Киеве, был главой «Володимерова племени» и должен был считаться всеми своими родичами старшим в роде, «отцем и господином». Кроме того, выглядит вероятным, что эти слова были вписаны впоследствии покорным Ярославу летописцем, чтоб утвердить его преимущественные семейные права на киевский стол.

Думается, Мстислав всё-таки был старшим братом Ярослава. Нет весомых оснований просто отбрасывать (или объяснять опиской летописца) свидетельство Нестора под 980 г., согласно которому Мстислав был вторым среди сыновей Рогнеды, а Ярослав — третьим. Главное же — иначе трудно объяснить ту решительность, последовательность и настойчивость, с которыми Мстислав стремился вокняжиться в Киеве в 1023–1026 гг., ещё при этом и легальным путём. Воинственный и вспыльчивый Мстислав не сделал даже попытки силой оружия захватить Киев, а просто предложил свою кандидатуру киевскому вечу: «Ярославу сущю Новегороде, приде Мьстислав ис Тъмутороканя Кыеву, и не прияша его кыяне. Он же шед седе на столе Чернигове»[213] (1023 или начало 1024 г.). Можно допустить, что Мстислав считал свои права на Киев более легитимными, по меньшей мере не уступавшими правам Ярослава, и надеялся на мирное решение в свою пользу спора с братом за киевский стол.

Опосредствованно свидетельствует в пользу подобной мысли и дальнейшее развитие событий. В 1024 г. Ярослав с наёмникамиварягами пошёл на Мстислава. Битва возле села Листвена вблизи Чернигова принесла победу Мстиславу. Ярославу пришлось бежать в Новгород. Нестор не забывает упомянуть, что «беяху Кыеве мужи Ярославле»[214] (т. е. Ярослав удержал за собой стольный град Руси). Вернувшись в Киев с большим войском, «совокупи воя многы», Ярослав «створи мир с братом своим Мьстиславом у Городця[215]. И разделиста по Днепр Русьскую землю: Ярослав прия сю сторону, а Мьстислав ону. И начаста жити мирно и в братолюбьстве, и уста усобица и мятеж, и бысть тишина велика в земли»[216].

3. Первый дуумвират на Руси

Как это ни удивительно, жаждавший единоличной власти на Руси и победивший в изнурительной войне Святополка, Ярослав смирился с этим разделом южной (речь шла лишь о ней) Русской земли и не делал больше попыток подчинить себе Мстислава. Возможно, побаивался военной силы брата. А может быть, и потому, что Мстислав обладал по крайней мере не меньшими, чем он сам, правами на верховную общерусскую власть. В общественном мнении того времени — и это засвидетельствовано летописью! — братья считались соправителями Руси, своеобразными дуумвирами. Лишь в 1036 г., когда умер Мстислав, Нестор смог отметить: «Посемь же перея власть его (Мстислава. — Н. К.) всю Ярослав, и бысть самовластець Русьстей земли»[217].

В этом дуумвирате, если судить даже по исключительно благоприятному в отношении Ярослава тону летописца, братья были равны. В 1031 г. Мстислав помог Ярославу отвоевать у Польши Червенские грады[218]. Можно доверять известию Никоновской летописи под 1029 г.: «Ярослав ходи на ясы (осетинов. — Н. К.) и взят их»[219] — вне сомнения, содействуя Мстиславу, интересы которого на Северном Кавказе и в Тмуторокани требовали постоянного военного присутствия и вмешательства.

С другой стороны, мир и спокойствие, наступившие в Русской земле после договора в Городке 1026 г., объяснялись ещё и тем, что общество и государственность на Руси достигли более высокого, чем раньше, уровня развития, когда подписанное между князьями мирное соглашение могло действовать в течение десяти лет. Трудно представить себе подобную ситуацию в 70‐х гг. X в., во времена раздоров между Ярополком, Олегом и Владимиром Святославичами.

Древнерусское общество высоко оценило это первое соглашение между Рюриковичами, призванное обеспечить мир и согласие на Руси. Память о нём жила по меньшей мере до конца XII в. На него ссылались в междукняжеских отношениях как на правовой прецедент, его стремились использовать Мономашичи против черниговских Ольговичей в соперничестве за киевский великокняжеский стол. Так, в разгаре феодальной раздробленности, в 1195 г. Рюрик Ростиславич киевский при поддержке Всеволода Юрьевича суздальского требовал от Ярослава Всеволодича и других Ольговичей «не искати отцины нашея, Кыева и Смоленьска, под нами, и под нашими детми, и под всим нашим Володимеримь (Владимира Мономаха. — Н. К.) племенемь: како нас разделил дед нашь Ярослав по Днепр, а Кыев вы не надобе». На это Ольговичи ответили, что не претендуют на Киев, но имеют такие же права на него, как и Мономашичи: «Мы есмы не Угре, ни Ляхове, но единого деда есмы внуци»[220].

Более чем за двадцать лет перед тем, в конце 1173 г., в Киеве вокняжился другой Мономашич, Ярослав Изяславич. Тогда глава Ольговичей Святослав Всеволодич стал требовать у него владения («части») в Киевской земле. Ярослав ответил ему: «„Чему тобе наша (Мономашичей. — Н. К.) отчина? Тобе си сторона (Днепра. — Н. К.) не надобе“. Святослав же поча ему молвити: „Я не угрин, ни лях, но одиного деда есмы внуци, а колко тобе до него, толко и мне“»[221].

Можно допустить, что стремлением к миру и стабильности в государстве объясняется снисходительное отношение Ярослава к непокорному полоцкому князю Брячиславу Изяславичу. Брячислав осуществил грабительский набег на Новгород, захватил полон, много добра и повёз всё это в Полоцк. Ярослав стремительно вышел из Киева, догнал Брячислава, разбил его, отнял полон и награбленное. Брячислав бежал в Полоцк[222], а Ярослав не стал преследовать его и позволил досидеть на полоцком столе до смерти (1044). Позднейшие летописи, берущие начало от Новгородского извода конца XV в. (Никоновская, Софийская первая, Воскресенская и др.), следующим образом повествуют о мирном завершении стычки Ярослава с Брячиславом: «Ис Киева призва (Ярослав. — Н. К.) его (Брячислава. — Н. К.) к себе, и вда ему два града, Свячь и Видбеск (Усвяту и Витебск. — Н. К.), и рече ему: „Буди же со мною един“. И воеваше Брячислав (вместе. — Н. К.) с Ярославом вси дни живота своего»[223].

Кончина Мстислава, как упоминалось, сделала Ярослава в 1036 г. единовластным правителем Руси. Сразу же он принимает меры к укреплению своей власти и консолидации государства. В статье «Повести временных лет» того же 1036 г. говорится: «Иде Ярослав Новугороду, и посади сына своего Володимера Новегороде, епископа постави Жидяту» (Луку. — Н. К.)[224].

4. Овладение Ярославом общерусской властью

Историки издавна должным образом оценили получение Ярославом власти в государстве: «Вообще „единовластьство“ Ярослава… было дальнейшим очень сильным движением в эволюции внутренних связей, внутреннего единства земель Древнерусского государства, основанного Владимиром». Но далее автор этих строк, думаю, ошибался, когда писал, что единовластие Ярослава не внесло в государственность ничего нового, «развивало предыдущее»[225]. Нового как раз было много, и далее читатель, надеюсь, убедится в этом.

Летописная статья 1036 г. заканчивается симптоматичным сообщением: «В се же лето всади Ярослав Судислава в поруб, брата своего, Плескове, оклеветан к нему»[226]. Подробнее и выразительнее выглядит это известие в Никоновской летописи: «Того же лета разгневася Ярослав на менший брат свой Судислава, и посади его в поруб во Пскове до живота своего…»[227] — из этого выходит, что вина Судислава была тяжёлой, он почему-то оказался опасен для киевского князя. Недаром, вероятно, триумвиры-Ярославичи выпустили Судислава из «поруба» лишь через пять лет после смерти отца, да ещё и взяли с него присягу не принимать участия в политической жизни и бросили его в монастырь: «Заводивъше кресту, и бысть чернцем»[228]. Убеждён в том, что рассказ о расправе с Судиславом стоит в прямой связи с двумя предыдущими сообщениями статьи 1036 г.: о «самовластьстве» Ярослава и о посажении им сына в Новгороде.

Дело было, вероятно, не в том, что кто-то оклеветал Судислава. В действительности речь шла о скреплении государства, подавлении сепаратизма в отдалённых его землях. Ведь заточение Судислава произошло вскоре после посажения Владимира Ярославича в Новгороде. И Новгород и Псков были очагами автономистских устремлений местного боярства. Эти города были в те времена важнейшими форпостами Киева на Западе, особенно при учёте того, что Ярослав отдавал предпочтение западной политике перед традиционной для его предшественников южной (византийской). Поэтому киевский князь стремился укрепить свои позиции в обоих главных городах русского Северо-Запада. Наконец, Ярослав мог считать Судислава потенциальным претендентом на киевский стол и решил избавиться от него. Таким образом, все действия киевского князя вели к абсолютизации его власти и укреплению его авторитета в правящих слоях Древнерусского государства.

Так же, как Владимир Святославич, его сын Ярослав принадлежал к числу князей-реформаторов. Но его реформы были несколько иного рода, чем подобные свершения отца. Они проводились уже в иную историческую эпоху и должны были объективно соответствовать развитию феодальных отношений, которыми ознаменовано княжение Ярослава. Следует считать ошибочным распространённое в научной литературе мнение, по которому Ярослав, подобно Владимиру, сажал сыновей-посадников в разных городах страны[229]. Оно основывается на некорректном толковании завещания («ряда») Ярослава сыновьям 1054 г., а также сведений летописей о том, в каких городах сидели Ярославичи после смерти отца: мол, он посадил их в этих городах ещё при жизни[230].

Однако ни один источник не содержит прямых свидетельств о том, что Ярослав посадил потомков в этих городах. Напротив, сам текст «ряда» недвусмысленно свидетельствует о том, что киевский князь лишь незадолго до смерти назначил города, ранее пребывавшие под его непосредственной властью, своим сыновьям: «Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Володимерь, а Вячеславу Смолинеск»[231] — следовательно, перечисленные в завещании Ярослава князья теми городами ранее не владели, а получили их из милости своего отца-сюзерена согласно его завещанию.

Можно думать, Ярослав на собственном опыте убедился в том, что административная реформа Владимира Святославича имела тот недостаток, что превращала постепенно сыновей-наместников киевского князя в тех или иных городах Руси в чуть ли не суверенных властителей, что сделало их сильными и помогло отважиться на выступления против отца. Ярослав, по-видимому, решил избегнуть этого, держа сыновей возле себя или посылая их с поручениями в те или иные города и земли[232].

Остаётся допустить, что в различных городах Киевской Руси при Ярославе сидели обыкновенные посадники из числа его бояр и чиновников. Это также знаменовало отход в прошлое дружинных порядков и дружинного государства с его замкнутостью на членах княжеского рода и их дружинном окружении. Страна сделалась более консолидированной, потому что сломанный Владимиром сепаратизм племенной верхушки исчез. Так Ярослав сделал дальнейший шаг на пути усовершенствования системы управления разными землями, составлявшими Киевское государство. В сущности, это было развитие административной реформы Владимира.

В пользу такого мнения свидетельствует и резкое уменьшение роли дружины в политической жизни Древнерусской державы. Одновременно отмирают реликты старого племенного деления страны и сами племенные названия. Оба явления проступают в летописи в ходе гражданской войны 1015–1019 гг. за киевский стол между потомками Владимира Святославича и его пасынком.

5. Отмирание остатков родоплеменного строя и дружинной формы государства

Описывая войну 1018 г. между Ярославом, с одной стороны, и Святополком и Болеславом Храбрым — с другой, Нестор сообщает: «Ярослав же, совокупив Русь и варягы, и словене, поиде противу Болеславу и Святополку»[233]. Однако в дальнейшем племенные названия исчезают со страниц летописей. Когда в 1036 г. Ярославу пришлось отражать нашествие печенегов на Киев, он, по словам «Повести временных лет», «постави варягы по среде, а на правей стороне кыяне, а на левемь криле новгородци»[234]. Постепенность и естественность замены племенных названий терминами, образованными от городских центров (Русь — кыяне, словени — новгородци), прослеживается в источнике достаточно чётко.

Подобно этому теряет своё значение в государственной жизни княжеская дружина. На неё и на наёмников-варягов опирается Ярослав Владимирович, утверждаясь в Киеве и победив, наконец, Святополка: «Ярослав же седе Кыеве, утер пота с дружиною своею, показав победу и труд велик»[235] (1019). Но это упоминание о дружине как об активно действующей политической силе — последнее в летописании времён этого князя. Далее она вообще упоминается в связи с Ярославом всего один раз, но уже в другом значении — войска вообще. В начале недавно упомянутой битвы с печенегами 1036 г. «Ярослав… исполчи дружину, и постави варягы по среде…» и т. д. Человек нового времени, реформатор и книжник, Ярослав в течение своего 35-летнего княжения на Руси опирался в государственных делах на других людей, рождённых новыми условиями жизни.

Совсем иным был брат Ярослава Мстислав, настоящий реликт дружинной эпохи. Всю свою жизнь он, подобно своему деду Святославу, провёл в походах, был окружён дружинниками, полагался на них во всём и ставил их выше всех других подданных. Отдавая дань древней традиции, Нестор в образе Мстислава рисует идеального дружинного князя. И, следует заметить, этот возвышенный портрет в общем соответствовал мировоззрению и характеру жизни этого былинного богатыря…

Само появление Мстислава на страницах летописи эффективностью рассказа и патетичностью изобразительных средств не уступает описанию в той же «Повести временных лет» выхода на историческую сцену героического Святослава. Под 1022 г. летописец рассказал, как княживший тогда в Тмуторокани Мстислав пошёл войной на касожского (черкесского) князя Редедю. Когда оба войска сошлись, «рече Редедя к Мьстиславу: „Что ради губиве дружину межи собою? Но снидеве ся сама борот. Да аще одолееши ты, то возмеши именье мое, и жену мою, и дети мое, и землю мою. Аще ли аз одолею, то възму твое все“». Мстислав охотно согласился на поединок. Словно античные герои, они с Редедей решают дело не оружием, а борьбой, в которой победил тмутороканский князь[236]. Отвага и сила Мстислава были широко известны на Руси. Во вступлении к «Слову о полку Игореве» вещий Боян «песнь пояше старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред пълкы касожьскыми»[237].

Своеобразным апофеозом дружинности Мстислава представляется яркий рассказ «Повести» о Лиственской битве 1024 г. между ним и Ярославом. Этот рассказ, равно как и предыдущий, вероятнее всего, почерпнут из воинского, дружинного эпоса. Со стороны Ярослава битву начали наёмники-варяги, главная ударная сила его войска. Мстислав же бросил в бой «север», т. е. своих подданных северян, ибо княжил тогда в Чернигове, главном центре Чернигово-Северской земли. Свою же приведённую из Тмуторокани дружину, состоявшую из хазар и касогов[238], он придержал до решительного момента сражения. «И трудишася варязи секуще север, и посем наступи Мстислав со дружиною своею и нача сечи варяги». Уставшие наёмники не смогли противостоять свежим дружинникам Мстислава и побежали. Ярославу пришлось податься в Новгород. «Мьстислав же, о свет заутра, видев лежачие сечены от своих север и варягы Ярославле, и рече: „Кто сему не рад? Се лежить северянин, а се варяг, а дружина своя цела!“»[239] Дружинному князю Мстиславу были дороже собственных подданных-русичей хазарские и касожские воины, потому что они составляли его дружину.

В кратком посмертном панегирике Мстиславу, вписанном в «Повесть временных лет» под 1036 г., главный акцент сделан на отмеченных выше качествах князя: «любяше дружину по велику, именья не щадяше, ни питья и еденья браняше»[240]. Зато в более подробном жизнеописании Ярослава в том же источнике ни слова не сказано о его привязанности к дружине. Ярослав, наверное, отвёл дружине подобающее, на его взгляд, место: собственной охраны и привилегированной части войска. Государственные дела князь поручал своим чиновникам, среди которых, ясное дело, могли быть и выходцы из дружинной среды. С кончиной Мстислава дружинность как мировоззрение господствующего класса окончательно отошла в прошлое, как при Владимире отошло в прошлое само дружинное государство.

6. Реформа права

Одним из главных государственных свершений Ярослава Владимировича было создание по его инициативе первого письменного кодекса норм древнерусского права — Русской Правды. Когда Ярослав первый раз в 1016 г. вошёл в Киев и сел «на столе отни и дедни», он, согласно Новгородской первой летописи младшего извода, щедро вознаградил новгородцев, благодаря поддержке которых смог вокняжиться в стольном граде Руси. Князь также «дав им правду и устав списав, тако рекши им: „По се грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите. А се есть Правда Русскаа“…»[241]. Далее помещён текст Древнейшей редакции Русской Правды.

В науке утвердилось мнение, что Русская Правда 1016 г. была рождена острой политической борьбой в Новгороде накануне похода Ярослава на Киев. Тогда новгородцы вступили в конфликт с наёмникамиварягами, издевавшимися над ними. Русская Правда должна была обеспечить права как горожан-новгородцев, так княжеской дружины и варягов[242] (впрочем, новгородская дружина Ярослава в большинстве состояла из тех же варягов).

Помещённый в Новгородской первой летописи младшего извода текст Правды Русской вошёл в качестве её древнейшей редакции в Краткую редакцию этого памятника (статьи 1–7, 9–16, к которым впоследствии прибавили статьи 8, 17, 18)[243]. Ярослав не удовлетворился Правдой 1016 г. и через два десятилетия вернулся к тексту своего новгородского законодательства. Это произошло вскоре после смерти его брата Мстислава Владимировича, сделавшей Ярослава «самовластьцемь Русьстей земли». Тогда он, как упоминалось, посадил своего сына Владимира в Новгороде Великом. Новгородская первая летопись младшего извода прибавила к этому сообщению «Повести»: «И писа грамоту Ярослав, рек тако (новгородцам. — Н. К.): „По сей грамоте ходите“»[244]. Это и была, как считают исследователи, новая, расширенная редакция Правды Ярослава 1036 г. Далее была создана киевская редакция этой Правды в 1037 г.[245]

Кодификационная деятельность Ярослава Мудрого была вызвана насущными потребностями общества, прежде всего его господствующего класса. Она объективно отражала неуклонную эволюцию феодальных отношений в Древнерусском государстве. Письменная Правда появилась именно при Ярославе потому, что в ней нуждалось движение общественной жизни, развитие новых социальных отношений. Поэтому выглядит сомнительной мысль о постепенном и медленном складывании устной Русской Правды и её распространении на территории формировавшегося государства во второй половине X — начале XI в.[246] В соответствии с этим мнением, заслугой Ярослава было в основном воссоздание в годы его княжения Русской Правды в письменном виде. На самом деле Ярослав был основоположником русского письменного законодательства, которое принципиально отличалось от предшествующих ему «Закона Русского» и «Устава земляного». Русская Правда времён Ярослава защищала интересы не только князя, дружинников и бояр, но и широких слоёв населения, в частности горожан. Глубоко прав был известный историк, когда, изучив законодательство Ярослава (Древнейшая и Краткая редакции Русской Правды), подытожил свои штудии следующим образом: «Я вижу в Древнейшей части Русской Правды черты… дружинного права, но эти нормы получили тут уже более общее значение, так как новгородцы добились признания той же княжеской защиты, как средства ограничить самоуправство дружины… Если так, то княжеская власть впервые при Ярославе сперва на новгородской почве получила характер правительственной власти…»[247].

Письменный свод законов закреплял имущественное и классовое деление общества, повышал авторитет государства и лично князя. Княжеская власть всё больше стабилизировалась и укреплялась. Этому благоприятствовала также внутриполитическая деятельность Ярослава Владимировича: укрепление рубежей и защита их от кочевников, приведение в систему внешнеполитических мероприятий, развёртывание международных связей, расстраивание и украшение стольного града Руси. Всё это означало укрепление государственности.

7. Строительство в Киеве

Летописи почти не сохранили свидетельств о строительной деятельности Ярослава в Киеве. «Повесть временных лет» описала её лишь в одной статье 1037 г.: «Заложи Ярослав город великый, у него же града суть Златая врата; заложи же и церковь святыя Софья, митрополью, и посемь церковь на Золотых воротех святыя Богородица благовещенье, посемь святаго Георгия манастырь и святыя Ирины»[248]. Ещё лапидарнее выглядит известие Новгородской первой летописи младшего извода под тем же 1037 г.: «Заложи Ярослав город Кыев, и церковь святыя Софья сверши»[249]. Никоновский свод прибавляет к этому: «И ины многи церкви постави, манастыри устрои»[250].

Летописцы вспомнили лишь главнейшие архитектурные сооружения «города великого» Ярослава и почему-то обошли вниманием циклопические фортификации нового киевского детинца. Между тем валы, стены и башни «города Ярослава» не имели себе равных в Древней Руси. Достаточно сказать, что окружённая укреплениями при Ярославе городская территория в семь раз (!) превышала площадь кремля времён Владимира. Могучие валы «города Ярослава» простёрлись на 3,5 км. Кроме названных в статье «Повести» 1037 г. сооружений археологи нашли остатки забытого летописцем большого каменного храма, каменной стены вокруг усадьбы митрополита и ряда других построек. Такой огромный объём строительных работ мог быть выполнен разве что за 20–25 лет[251]. Исследовав статью «Повести» 1037 г., Д. С. Лихачёв заметил, что она содержит общую характеристику деятельности Ярослава в Киеве за все годы его княжения[252].

8. Борьба с кочевниками

В течение первой половины своего княжения в Киеве Ярославу пришлось сдерживать натиск кочевников степей Северного Причерноморья, почти исключительно печенегов, которые уже целое столетие угрожали южным землям Руси и самому Киеву. Ярослав сумел первый раз вокняжиться в Киеве в 1016 г., лишь сломив сопротивление печенегов. А в решающей битве за киевский стол со Святополком на р. Альте в 1019 г. он разгромил соперника, пришедшего «с печенегы в силе тяжьце»[253].

Трудно сомневаться в том, что печенежские ханы и в дальнейшем, в течение 20‐х гг. XI в., нападали на Переяславщину и Южную Киевщину. Но летописцы обошли вниманием их вторжения на Русь в те годы. Поэтому, утвердившись в стольном граде государства, Ярослав уделяет большое внимание отражению печенежской угрозы, укреплению оборонительных линий против степняков. Летопись донесла до нас лишь отдельные страницы подобной деятельности князя. Под 1032 г. «Повесть временных лет» извещает: «Ярослав поча ставити городы по Ръси»[254] (реке Роси). Князь продолжает начатое Владимиром Святославичем строительство длинной (в несколько сотен километров), разветвлённой фортифицированной линии укреплений, защищавших Киев с юга и востока — так называемых змиевых валов[255]. Но и эти совершенные для своего времени защитные сооружения не могли обезопасить государство от нашествия огромных масс печенегов, как это случилось в памятном для Руси 1036 г.

Угроза со стороны кочевнической степи требовала от Руси предельного напряжения сил и больших человеческих жертв: «…Богатырей много подвизалось и полегло в смежных со степью русских областях XI и XII вв. Одно старинное географическое описание Юго-Западной Руси XVI в. изображает одну местность на пути между Переяславлем Русским и Киевом в виде богатырского кладбища: „…А тут богатыри кладутся русские“»[256].

Итак, в 1036 г. с востока в причерноморские степи хлынули волны исключительно многочисленных кочевников тюркского происхождения: торков и половцев. Под их давлением печенежские орды снялись с насиженных мест и двинулись на Южную Русь[257]. Печенеги сумели прорвать недавно возведённые Ярославом защитные валы вдоль Роси и осадили Киев. Битва между печенегами и русским войском произошла вблизи валов города. Ярослав «выступи из града, и исполчи дружину, и постави варяги по среде, а на правей стороне кыяне, и на левемь криле новгородци… И бысть сеча зла, и одва одоле к вечеру Ярослав»[258]. Последний раз киевский князь воспользовался услугами скандинавских наёмников. Печенеги были навсегда отброшены от южных рубежей Киевской Руси. Вплоть до смерти Ярослава (1054) ни они, ни другие кочевники не осмеливались нарушать спокойствие Древнерусского государства.

9. Внешняя политика Руси

Внешняя политика Древнерусского государства в княжение Ярослава претерпела принципиальные изменения. Речь идёт о её характере, направлениях, методах проведения в жизнь. Князь пересмотрел традиционное внешнеполитическое направление страны — на Юг, к Царьграду. Это произошло не в первые годы его правления, но раньше, чем вспыхнула русско-византийская война 1043 г. Корректирование внешнеполитических отношений в значительной степени было вызвано внутренними причинами, постепенной заменой «полюдья» более цивилизованными и регламентированными данями продуктами и деньгами, а также развитием экономических связей со странами Запада.

Как известно, походы Руси на Византию начались по крайней мере с 60‐х гг. IX в. (Аскольд в 860 г.). Одним из главных побудительных факторов этих масштабных предприятий было стремление правящей верхушки Киевской Руси обеспечить главный для IX–X вв. рынок сбыта (византийский) для продукции сельского хозяйства и промыслов, взимавшихся с подвластного населения в виде дани в её наиболее примитивной и насильственной форме «полюдья». Поэтому вовсе не случайно в договорах Руси с греками X в., уже в первом Олега 907 г., ощущается последовательное и настойчивое стремление киевского правительства обеспечить права и привилегии русских купцов в Царьграде и других городах Византийской империи[259].

Современник княгини Ольги византийский император Константин Багрянородный описал сборы «полюдья» на Руси и последующий его вывоз на продажу в Византию: «Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты (князья. — Н. К.) выходят со всеми росами из Киева и направляются в полюдия, что именуется „кружением“, а именно в Славинии (славянские земли. — Н. К.) вервианов (древлян. — Н. К.), другувитов (дреговичей. — Н. К.), кривичей, севериев (северян. — Н. К.) и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками. — Н. К.) росов[260]. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лёд на реке Днепр, возвращаются в Киев». Затем русы снаряжают ладьи-однодревки и отплывают в Византию[261] — сбывать добытое в ходе того «кружения».

Во времена Ярослава Владимировича, полагаю, уже произошёл переход от насильственного и грубого взимания полюдья к организованному, систематическому и упорядоченному собиранию обычной дани, характерной для общества раннефеодальной эпохи. Реализация её продукции, а также изделий древнерусского ремесла, могла происходить уже не только на византийских рынках. Завязываются политические и экономические связи с другими странами, и византийский рынок перестаёт быть главным и чуть ли не единственным для Руси. А ввиду опасности путей из Киева на юг через степи, в которых купцов поджидали хищные кочевники, печенеги, а затем половцы, русские «гости» постепенно начинают предпочитать более спокойные пути на Запад.

Наряду с экономическими существовали и политические причины для изменения ориентации внешней политики Древнерусского государства в эпоху Ярослава Владимировича. Византия всегда была и оставалась опасным соседом для Руси, посягая на её политическую и идеологическую (церковную) независимость и стремясь включить её в круг государств-сателлитов. Однако до времени Ярослав проводил дружественную политику в отношении Византийской империи. Продолжали действовать прежние союзные русско-византийские соглашения. Как и раньше, империя нуждалась в военной помощи Древнерусского государства. На византийской службе постоянно находились русские отряды.

Однако в 1043 г. вспыхнула русско-византийская война, вызванная изменением внешнеполитического курса империи новым императором Константином IX Мономахом. Он занял откровенно враждебную позицию в отношении Руси. Константин IX пришёл к власти в 1042 г., и в том же году дала себя знать его антирусская политика. Произошла ссора на константинопольском рынке, вследствие чего был убит знатный русич. Большие убытки понесли русские купцы. Вероятно, именно тогда (по-видимому, не без ведома императора) были разграблены греками пристань и склады русского монастыря на Афоне[262].

Ярослава вынудили реагировать на эти враждебные действия Константина IX. В мае или июне 1043 г. русский флот во главе со старшим сыном киевского князя Владимиром появился вблизи Константинополя. Поход окончился неудачно для Руси. И здесь Ярослав повёл себя совсем не традиционно. Он не стал, желая реванша, готовиться к новому походу, как бы сделали Игорь и, вне сомнения, Святослав, если бы не сложил голову в Печенежской степи в 972 г. В источниках содержатся сведения, что киевский князь наладил обмен посольствами с Германией и Польшей, стремясь, наверное, сколотить коалицию против Византии. Вместе с тем он был не против мирных переговоров, которые начал вскоре после войны 1043 г. Константин IX.

Империя нуждалась в помощи Руси против печенегов. В 1046 г. было подписано русско-византийское соглашение. Византийская сторона возместила убытки русским купцам и русскому монастырю на Афоне. Между 1046 и 1052 г. (пока что историкам не удалось более точно определить время события) договор был скреплён династическим браком любимого сына Ярослава Всеволода с дочерью Константина IX (возможно, её звали Марией). Соглашение предусматривало и продолжение службы русских воинов в Византии. Уже в 1047 г. они помогли императору подавить мятеж под водительством Льва Торника[263]. Добрые отношения между двумя странами как будто восстановились, однако Ярослав продолжал настороженно и недоверчиво относиться к империи.

Демонстрацией воли киевского князя отстаивать независимость государства и в политической и в идеологической сферах (а они были тесно переплетены) было, на мой взгляд, и поставление в киевские митрополиты без согласования с константинопольским патриархом в 1051 г. близкого к Ярославу священника-русина Илариона. Трудно принять распространённую в нашей историографии псевдо-патриотическую мысль, будто бы Ярослав стремился избавиться от церковной зависимости от Византии. О самостоятельной — автокефальной! — церкви на Руси тогда не могло быть и речи. Вряд ли князь мог серьёзно задумываться и о подчинении киевской митрополии папскому престолу. В источниках не найдено даже намёков на это.

«Повесть временных лет» скупо рассказала о восхождении Илариона на митрополичий престол: «Постави Ярослав Лариона митрополитом русина в святей Софьи, собрав епископы»[264]. Никоновская летопись на основании неизвестного нам источника подробно объясняет действия киевского государя: «Поставлен бысть митрополит на Руси своими епископы. Ярославу, сыну Володимерю, внуку Святославлю, с греки брани и нестроения быша; сице Ярослав с епископы своими рускими умыслиша по священному правилу и по уставу епископскому… поставиша Илариона, русина, митрополита Киеву и всей Русской земле, не отлучающеся от православных патриарх и благочестия греческаго закона…»[265].

В приведённом тексте содержится противоречие: с одной стороны, поставление Илариона было ответом Ярослава на «брани и нестроения с греки», с другой — киевский князь действовал будто бы в рамках церковных узаконений и не собирался отделять русскую церковь от вселенской православной. И всё же, на мой взгляд, это свидетельство Никоновской летописи заслуживает доверия. Думаю, что самовластным поставлением митрополита Ярослав Владимирович продемонстрировал своё недовольство условиями русско-греческого соглашения 1046 г. Он желал большего: вероятнее всего, почётного для Руси династического брака своего сына с византийской порфирородной принцессой. И когда этот брак состоялся, киевский князь мог принести в жертву интересам русско-византийского союза своего сподвижника Илариона.

Действительно, поведав о поставлении Илариона общерусским митрополитом, летописцы сразу же забывают о нём, не упомянув этого главу Русской Православной Церкви больше ни одним словом. Известно лишь, что когда Ярослав 20 февраля 1054 г. умер, то службу над ним совершил не митрополит, а обычные священники, — значит, тогда в Киеве митрополичья кафедра была свободной: «Всеволод же спрята тело отца своего, възложьше на сани, везоша и Кыеву; попове поюще обычныя песни»[266]. Вероятно, когда Ярослав достиг цели — династического брака Всеволода и дочери Константина IX, он не стал упорствовать в отношении Илариона, и тот тихо оставил митрополичью кафедру. Возможно, Иларион постригся в монахи и принял монашеское имя Никона[267]. Таким образом, возникает возможность сузить промежуток времени, когда состоялся этот брак, до 1051–1052 гг.

Свою широкомасштабную и, судя по её развитию, хорошо продуманную западную политику Ярослав принялся осуществлять в 30‐х гг. XI в. Его первые внешнеполитические акции в этом направлении были, на первый взгляд, традиционными — военными. Дело в том, что киевскому князю пришлось отвоёвывать у Польши земли, которые он потерял в войне с Болеславом Храбрым в 1018 г., когда польский князь поддержал его соперника Святополка Ярополчича. Под 1030 г. «Повесть временных лет» сообщает, что Ярослав вернул себе Белзскую землю на Волыни: «Ярослав Белзы взял». В том же году он осуществил, вероятно, из Новгорода поход на чудь и основал в Чудской земле свой форпост, город Юрьев[268].

В следующем, 1031 г. Ярослав вместе с братом Мстиславом черниговским осуществил большой и победоносный поход на Запад: «Ярослав и Мьстислав собраста вой мног, идоста на ляхы, и заяста грады Червеньскыя опять, и повоеваста Лядьскую землю, и многы ляхы приведоста, и разделивша я. Ярослав посади своя (ляхы. — Н. К.) по Рьси, и суть до сего дне»[269]. Одновременно были созданы гарнизоны городов и крепостей оборонительной линии против кочевников, которую в те годы строил Ярослав, продолжая линию своего отца, и которая упомянута в летописи под 1032 г.

Обеспечение западных рубежей Древнерусского государства от нападений врагов проводилось и путём походов на литовцев и ятвягов. И те и другие постоянно терзали порубежные земли Руси, в частности Берестейскую и Белзскую. В 1038 г. «Ярослав иде на явтягы»[270], в 1040 г. — на Литву; в 1041 и 1047 гг. киевский князь осуществил новые успешные походы на Польшу, войдя в Мазовию[271].

Но постепенно мирные средства внешнеполитической деятельности на Западе у Ярослава начинают брать верх над военными. В 1043 г. он отдал свою сестру Добронегу за польского князя Казимира: «И вдасть Казимир за вено людий восемь сот, яже бе полонил Болеслав (Храбрый. — Н. К.), победив Ярослава»[272]. Так был исчерпан давний военный конфликт 1018 г. Никоновская летопись прибавляет к поведанному «Повестью временных лет», что Ярослав дважды ходил в Мазовию лишь потому, что «обидяше Моислав (мазовецкий князь. — Н. К.) Казимира»[273]. Таким образом, киевский князь начал играть ведущую роль во внутренних польских делах, обеспечив тем самым себя от угрозы со стороны опасного ранее западного соседа.

Ещё в годы первого княжения в Киеве (1016–1018) Ярослав Владимирович завязал отношения с германским императором Генрихом II. В 1017 г. было подписано соглашение, которое, впрочем, не имело реальных последствий. В 1040 и 1043 гг. послы Ярослава посетили нового императора Германии Генриха III. Названное последним посольство прибыло 6 января 1043 г., накануне военного конфликта Руси с Византией[274]. Логично думать, что Ярослав стремился заручиться поддержкой императора в будущей войне с греками. Возможно, вследствие этих переговоров 40‐х гг. установились родственные связи между германской императорской и киевской княжеской династиями, о которых много писалось в научной литературе.

Династические браки вообще стали в руках Ярослава действенным средством проведения внешней политики на Западе. Подобная практика была широко распространена в Европе. Эти браки не раз были предметом специальных исследований. Поэтому, не останавливаясь на них подробно, отмечу, что дочери киевского князя Анна, Елизавета и Анастасия стали соответственно французской, норвежской и венгерской королевами. К сожалению, древнерусские летописи обошли вниманием эти браки, повышавшие авторитет Древнерусского государства в средневековом мире. О них учёные узнают из сообщений, часто случайных и неточных, источников иноземных. Вероятно, и другие члены большого семейства Ярослава (кроме упомянутых в источниках и научной литературе) вступали в брачные связи с королевскими и княжескими домами Центральной и Западной Европы. Но даже из скупых известий зарубежных памятников письменности можно сделать вывод, что, завязывая родственные связи с королями и князьями Европы, Ярослав не впадал в эйфорию по поводу эти событий и заботился прежде всего об интересах своего государства, не идя ни на какие принципиальные уступки.

10. Культурная и просветительская деятельность Ярослава

Общеизвестными являются то огромное внимание, которое Ярослав Владимирович уделял развитию древнерусской культуры, равно как и систематические усилия князя относительно строительства церквей и монастырей, очагов образования и книжности, прежде всего первого на Руси Киево-Печерского монастыря, собирания библиотек, устройства школ, создания книгописных (скрипториев) и иконописных мастерских. Нестор с гордостью и восхищением своим героем пишет, что князь «книгам прилежа, и почитая е часто в нощи и в дне. И собра писце многы и прекладаше от грек на словеньское писмо. И списаша книгы многы»[275]. Как заметил известный учёный, целые дружины переводчиков трудились в Киеве при Ярославе Мудром[276]. Наряду с церковными переводились, переписывались и распространялись на древнерусских землях книги по истории, философии, юриспруденции, трактаты по естественным наукам и т. п.

В течение многих лет отдельными учёными и, в особенности, дилетантами делаются попытки «удревнить» начало летописания на Руси. Его рождение относят то к Аскольду, то к Олегу, то к Игорю, то к Владимиру. Но до сих пор никому не удалось поколебать разработанную А. А. Шахматовым научную схему возникновения и развития летописания в древнерусском обществе, согласно которой первый летописный свод был составлен в Киеве в 1037–1039 гг. при Ярославе Мудром[277]. Князь чутко откликнулся на запросы общества и требования времени — точно так же, как поступил он в области древнерусского права. Письменная Русская Правда пришла на смену устным «Закону Русскому» и «Уставу Земленому», а Древнейший свод 1037–1039 гг. заменил историю устную — в виде народных преданий и легенд, дружинных песен и притч, пословиц и поговорок и пр.

Древнейший свод, по мнению А. А. Шахматова, был составлен при храме или монастыре святой Софии в Киеве. Его творец принадлежал к кружку представителей древнерусской интеллектуальной элиты, собранному вокруг себя высокообразованным князем Ярославом, — его своеобразной академии. Сравнение текстов Древнейшего извода и знаменитого произведения митрополита Илариона «Слово о законе и благодати» привело некоторых учёных к мысли, что и автором первой русской летописи был также Иларион, выдающийся философ, оратор, писатель, политический и церковный деятель[278]. Эта летопись преследовала целью изложить историю Киевской Руси с древнейших времён и введение в ней христианства. С той поры русские люди получили возможность познать свою историю, гордиться ею, делать из неё выводы на будущее.

Трудно переоценить значение начала летописного дела на Руси в эпоху Ярослава Мудрого. Летописание, как и вся культурно-просветительная деятельность князя, способствовало духовному развитию народа, подъёму его культуры. И не меньше, чем военные успехи или украшение стольного града, подымало авторитет государства и его единоличного правителя и руководителя Ярослава Мудрого. В этом отношении его вклад в развитие государственности превосходил сделанное предшественниками, даже его великим отцом-реформатором.

11. Характер государственной власти и «ряд» 1054 г

Древнерусское государство первой половины XI в. можно с весомыми основаниями назвать раннефеодальной монархией. Как писал один из главных знатоков этой проблемы, «для времён Ярослава летописец формулирует уже идею наследственной монархии: „Ярослав же седе Кыеве на столе отни и дедни“»[279]. Однако степень централизации и мера абсолютизма власти этого наследственного монарха были весьма относительными. Поэтому не стоит считать государство времен Ярослава «автократической монархией», как это предлагал Б. А. Рыбаков[280]. Более того, раннефеодальная наследственная монархия не успела утвердиться на Руси в княжение Ярослава — просто не хватило для этого времени. Это дало себя знать сразу же после смерти князя.

О том, что наследственная монархия во времена Ярослава ещё не установилась, указывает и его «ряд» — своеобразное завещание, точнее — распоряжение сыновьям, как им жить после смерти отца и управлять государством. Он вписан в летопись под 1054 г. и заслуживает того, чтобы рассмотреть его подробнее. В начале «ряда» Ярослав призывал сыновей: «Имейте в собе любовь, понеже вы есте братья [от] единого отца и матере» — по-видимому, он считал, что одной из главных причин братоубийственной войны между потомками Владимира, вспыхнувшей после его смерти, была та, что они были рождены от одного отца, но от разных матерей. Следовательно, прочные семейные узы, по мысли старого князя, должны были помочь избежать гражданской войны на Руси после его кончины.

Далее Ярослав молвил: «Се же поручаю в собе место стол старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыев; сего послушайте, якоже послушаете мене, да той вы будеть в мене место». Святославу давался Чернигов, Всеволоду Переяславль, Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск. Ярослав запретил сыновьям посягать на земли братьев и поручил Изяславу заботиться об этом[281].

Перед нами вовсе не подлинная грамота Ярослава, а текст безусловно позднейшего, сугубо литературного происхождения. Как показал английский учёный С. Фрэнклин, в «ряде» Ярослава использовано заимствование из византийского источника — из 28 вопрошания Анастасия Синаита, через посредничество какого-то текста, близкого к «Изборнику» 1073 г. Речь идёт о теме богоустановленности и нерушимости разделения земель между братьями, «братского жребия»[282]. Вместе с тем не подлежит сомнению то, что Ярослав распределил между сыновьями земли государства так, как сказано в летописи.

Древнерусская государственность сделала большой шаг вперёд в княжение Ярослава Владимировича. Было в целом завершено государственное строительство, упрочена структура державы, укреплены её рубежи. Русь получила письменное законодательство, способствовавшее эволюции административных и правовых институтов. Лишь со времени Ярослава можно говорить о целенаправленной и продуманной внешней политике государства, ознаменовавшейся большими успехами. Вместе с тем единовластная монархия на Руси тогда ещё не установилась, равно как и иерархические отношения в среде правящего класса. Сам «ряд» 1054 г. открывал перед сыновьями князя различные возможности толкования. Это дало себя знать сразу же после смерти Ярослава Мудрого.

Глава четвёртая. Ослабление единства государства

1. Влияние «ряда» Ярослава на развитие государственности

«Повесть временных лет» в самых общих чертах передала ту часть завещания Ярослава Владимировича, в которой речь шла о разделении земель государства между его сыновьями: старший Изяслав получил Киев, второй Святослав — Чернигов, третий Всеволод — Переяславль, четвёртый Игорь — Владимир Волынский, пятый и последний на то время среди живых Вячеслав — Смоленск[283]. Несколько позднейших летописных изводов (Новгородская первая, Тверская, Летопись Авраамки и др.) конкретизируют эту скупую картину раздела Руси между Ярославичами: «И разделишя землю; и взя вятшии (здесь в значении: больше других. — Н. К.) Изяслав — Киев и Новгород и ины городы многы Киевьскыя в пределех; а Святослав — Чернигов и всю страну въсточную до Мурома; а Всеволод — Переяславль, Ростов, Суждаль, Белоозеро, Поволжье»[284].

Историки по-разному отнеслись к процитированным мною словам Новгородской первой летописи[285], вообще-то источника чрезвычайно авторитетного. Например, А. Е. Пресняков — со скепсисом[286], а М. С. Грушевский — с полным доверием[287]. Ближе к истине был, кажется, последний, поскольку подобный раздел земель государства между Ярославичами отразился в позднейших летописных известиях, а также в «Поучении» Владимира Мономаха. В частности, выглядит правдоподобным известие некоторых летописей, например Софийской первой, о переходе Новгорода в сферу власти Изяслава ещё при жизни отца, вероятно, вскоре после смерти старшего Ярославича, Владимира (1052). Повествуя о болезни Ярослава Владимировича под 1054 г., Воскресенский летописец замечает: «Изяславу сущу тогда в Новегороде»[288]. Вероятно, киевский князь поручил старшему сыну присматривать за отдалённым Новгородом. Ведь сепаратистские тенденции тамошнего боярства давали себя знать чуть ли не со времени объединения древнерусских Севера и Юга в конце IX в. Однако, как можно понять из источников, Ярослав не продолжил основанную его отцом линию посажения сыновей в различных городах государства. Но для Новгорода он мог сделать исключение: из летописей известно, что вплоть до кончины там, наверное, постоянно пребывал его старший сын Владимир — с 1036 г.[289] В. О. Ключевский резюмировал свои наблюдения над завещанием Ярослава следующими словами: «Раздел (земель между сыновьями Ярослава. — Н. К.) основан был на согласовании генеалогического отношения князей с экономическим значением городовых областей»[290].

По сей день историки дискутируют относительно вклада «ряда» 1054 г. в развитие древнерусской государственности, в изменения политической структуры Руси, наступившие после смерти Ярослава. Большому научному авторитету А. Е. Преснякова наука обязана, на мой взгляд, распространённому и в наши дни мнению, будто бы завещание Ярослава не было обращено в будущее, а отражало существовавшие тогда родово-патриархальные отношения в стране и в княжеском роде. «Цель завета Ярославова, — писал он, — сохранение семейного союза между его сыновьями ради внутреннего мира и единства в борьбе с врагами»[291]. По мнению учёного, «ряд» 1054 г. не установил ни порядка преемственности во владении волостями, ни порядка старшинства в семействе Рюриковичей. С ним согласился С. В. Юшков, заметив, что завещание Ярослава не заложило никаких новых принципов в порядке наследования княжеской власти. Подобный «ряд» мог бы дать Святослав, такой же «ряд» мог сделать и князь Владимир. Правда, С. В. Юшков тонко заметил, что завещание Ярослава регламентирует сюзеренитет старшего брата над младшими, которые теперь поставлены в положение вассалов[292]. Однако начал иерархической сюзеренно-вассальной системы в «ряде» 1054 г. историк не увидел. Завещание Ярослава не внесло ничего нового в политико-административную структуру Древней Руси — считает и современный исследователь[293].

Высказывалось мнение, что «ряд» 1054 г. укладывается в основном в рамки родового сюзеренитета Рюриковичей над Русью — мол, это было ещё не начало феодального сюзеренитета, а сохранение существующего порядка вещей. А разделение Русской земли между братьями и есть главная характеристика порядка родового сюзеренитета[294]. Убеждён, что автор этих слов ошибается. Во-первых, в «ряде» 1054 г. в полной мере обеспечивались права не всех Ярославичей, но лишь трёх старших из пяти, что дополнительно подтверждается свидетельствами некоторых позднейших летописных изводов и «Поучением» Мономаха. Во-вторых, даже лапидарная формула «Повести временных лет» «в отца место» с последующей детализацией может быть естественнее всего истолкована как свидетельство того, что сам Ярослав видел всё же в старшем сыне своего преемника на Киевском столе. В этом, на мой взгляд, состоит новаторство завещания Ярослава. В начале нашего века В. О. Ключевский иначе, чем названные выше историки, оценил вклад «ряда» 1054 г. в развитие государственности на Руси. Он обосновал идею, согласно которой порядок унаследования киевского и других значительных столов по принципу «старшему в роде» берёт начало от этого завещания строителя Русского государства. По убеждению учёного, «ряд» установил и порядок старшинства между князьями[295]. В «Курсе русской истории» В. О. Ключевского проглядывает и мысль, что отношения сюзеренитета-вассалитета в роду Рюриковичей основаны завещанием Ярослава.

Проблема рождения и распространения системы сюзеренитета-вассалитета на Руси привлекла внимание историков главным образом в последние десятилетия. Раньше её либо не исследовали в конкретнохронологическом плане, либо считали, что она присуща отношениям в среде господствующего класса чуть ли не со времени возникновения Древнерусского государства. С. В. Юшков считал, что подобная норма в отношениях среди Рюриковичей существовала ещё в IX и X вв. Правда, он заметил при этом, что «возникновение вассалитета развитого типа нужно отнести ко времени сыновей и внуков Ярослава…»[296]. По мнению А. П. Толочко, ответ на вопрос: когда на Руси установились междукняжеские отношения, основывавшиеся на началах сюзеренитета-вассалитета, — дал сам летописец в рассказе о последних годах жизни Всеволода Ярославича. Историк ссылается при этом на широко известную цитату из «Повести временных лет»: «Седящю бо ему (Всеволоду. — Н. К.) Кыеве, печаль бысть ему от сыновець своих, яко начаша ему стужати, хотя власти (волости. — Н. К.) ов сея, ово же другие; сей же (Всеволод. — Н. К.) омиряя их, раздаваше власти им»[297]. Именно при Всеволоде, считает исследователь, родилось понятие волости как условного держания, бенефиция, который жаловался тогда лишь киевским князем[298].

На другой позиции стоял в своё время Л. В. Черепнин. Он пришёл к выводу, что «ряд» Ярослава воистину был новаторским документом для своего времени и основывался на началах феодальной иерархии, а основу союза между его сыновьями могли составлять принципы сюзеренитета-вассалитета[299]. Этот взгляд учёный развил в позднейшей работе. В завещании Ярослава, полагал он, князей обязали быть в союзе («имейте в собе любовь, будете мирно живуще»), фундаментом которого должны были служить принципы феодальной иерархии. Старший сын Ярослава, которому он завещал свой стол, становился после смерти отца старейшим для братьев как по счёту родства, так и по месту на «лестнице» феодальной иерархии: «Сего (Изяслава. — Н. К.) послушайте, яко же послушаете мене». Эта система, как думал Ярослав, гарантировала внутреннюю целостность государства[300].

Но, специально рассматривая в только что упомянутой статье феодально-иерархическую структуру державы Ярославичей, Л. В. Черепнин строит исследование на позднем летописном материале[301]. Это понятно, поскольку междукняжеские отношения XI — начала XII в. намного хуже отражены в источниках.

На мой взгляд, иерархические отношения между князьями, а далее вообще в среде господствующего класса, прямо проистекают из завещания Ярослава 1054 г. Ведь система сюзеренитета-вассалитета не только связана с порядком замещения княжеских столов на началах «лествичного восхождения», но и рождена, думаю, этим порядком. Наделение Всеволодом племянников волостями, о котором так ярко поведал летописец под 1093 г., основывалось на каком-то правовом документе, естественнее всего, на «ряде» 1054 г. Или, по меньшей мере, — на норме устного, обычного права, которая естественным образом вытекала из этого завещания. Поэтому напрасно часть учёных думает, что «ряд» не внёс ничего нового в политическую структуру Руси второй половины XI в.

Оригинальные и даже парадоксальные взгляды на «ряд» Ярослава недавно высказал А. Поппэ. Он полагает, что завещание 1054 г. попало в летопись в уже переосмысленной в правление Всеволода Ярославича форме и было выражено в письменном виде лишь при Владимире Мономахе. Польский историк считает, что после смерти в 1052 г. старшего сына Ярослава Владимира «опытный князь чётче уяснил себе, что никому из его сыновей в одиночку не справиться с властью над Русью… Отсюда его решение разделить собственно Русь между тремя старшими братьями … наделив их общей ответственностью за политический порядок на Руси. Триархия Ярославичей не была выдумкой в момент слабости, союзом для преодоления несогласий и раздоров, а механизмом, созданным самим Ярославом»[302]. Думаю, однако, что мнение А. Поппэ исходит из постулата о необыкновенной государственной мудрости Ярослава и той политической обстановки, которая сложилась на Руси после смерти старого князя. Как раз раздела Руси «ряд» 1054 г. и не закрепил.

Впрочем, не стоит идеализировать общественно-политическое значение завещания Ярослава. Оно было актом своего времени и не следует требовать от него больше, чем надлежит. В «ряде» всё-таки не был чётко решён главный в плане будущего развития государственности вопрос: порядок наследования киевского стола. Невыразительная формула «се же поручаю в себе место стол старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыев» и призыв слушаться Изяслава так, как слушались его самого, Ярослава, не понимались общественным правосознанием, да и самими сыновьями киевского князя в том плане, что главный стол государства передаётся старшему в роде, Изяславу. Недаром сразу же после смерти Ярослава возникает триумвират трёх его старших сыновей. Приходится признать, что в «ряде» были подсознательно заложены зёрна усобиц в семействе Ярослава, которые проросли через два десятилетия после его кончины, в 70‐х гг. XI в.

2. Политические последствия акта 1054 г

Выше было отмечено, что в «Повести временных лет» завещание Ярослава передано в сокращённом виде и обобщённой форме. Но даже помещённый в этом изводе текст «ряда» производит вполне определённое впечатление, что акт Ярослава предусматривал-таки передачу Киева по системе «от старшего брата к следующему по времени рождения», т. е. — «лествичного восхождения». Эта мысль подкрепляется свидетельством «Повести» о последних месяцах жизни Всеволода Ярославича, на что обратил внимание ещё В. О. Ключевский[303]. Летописец рассказывает, как перед смертью Ярослав велел позвать к нему любимого сына Всеволода и молвил ему: «Сыну мой! Благо тебе, яко слышю о тобе кротость, и радуюся, яко ты покоиши старость мою. Аще ти подасть Бог прияти власть стола моего по братьи своей, с правдою, а не с насильемь, то егда Бог отведеть тя от житья сего, да ляжеши, иде же аз лягу, у гроба моего, понеже люблю тя паче братьи твоее»[304].

Процитированные слова летописи можно, естественнее всего, толковать в том смысле, что именно Ярослав установил передачу власти от старшего брата к следующему по возрасту, т. е. старшему в роде, и что этот порядок киевский князь считал единственно законным. Знаменательно, что следить за соблюдением правила «лествичного восхождения» Ярослав поручил не непосредственному преемнику Изяслава, отличавшемуся буйным нравом и трудным характером Святославу, а спокойному и рассудительному Всеволоду. Дальновидный Ярослав Владимирович будто предусматривал смуту далёкого 1073 г., когда Святослав при пассивной поддержке Всеволода выгонит Изяслава из Киева и, преступив завещание отца, усядется на главный русский престол. Прав был Л. В. Черепнин, написавший о «ряде» 1054 г.: «Это не моральное поучение главы семейства, а политическое завещание главы государства»[305].

В теоретическом плане передача власти по принципу родового старейшинства, от брата к брату, берёт начало в родоплеменном обществе. Так могло быть и в восточнославянской среде во времена рождения государственности. Но древнерусские письменные источники не дают оснований для подобного утверждения. В государственную же практику Рюриковичей времён до Ярослава родовое старейшинство не вошло, судя по «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода.

Возможно, так случилось из-за физической его невозможности. Ведь Олег, Игорь и Святослав, если исходить из летописных рассказов о них, братьев не имели (в договоре с греками 944 г. упомянуты племянники, «нети» Игоря[306], но, скорее всего, то были дети его сестёр);[307] братья Владимира Ярополк и Олег погибли в борьбе за киевский стол; то же случилось и с почти всеми братьями Ярослава. Его соглашение с Мстиславом 1026 г., когда южная Русская земля была разделена ими по Днепру, стало первым правовым документом, регулировавшим междукняжеские отношения на Руси. Поэтому остаётся признать, что лишь после смерти Ярослава родовой порядок наследования киевских и других столов («лествичное восхождение») вступил в силу, пусть даже этот князь и воспользовался известным ему древним обычаем.

Развитие политической жизни в государстве после кончины Ярослава сложилось не так, как предусматривал старый князь. Его новаторский в самом своём существе «ряд» не мог, вероятно, быть полностью понят и воспринят современниками. Святослав и Всеволод вовсе не считали, что Изяслав сможет заменить им отца в качестве верховного сюзерена, к чему призывало их завещание 1054 г.[308] Судя по сравнительно хорошо отражённой в летописи биографии Изяслава и посмертному панегирику с подробной характеристикой князя, он не имел государственных способностей, которыми в достатке владели его отец и дед, был нерешительным человеком. Поэтому Изяслав и согласился на совместное с двумя младшими братьями управление Русью. Вероятно, из-за этого историки (среди них и А. Поппэ) post factum и решили, будто Ярослав в «ряде» 1054 г. не установил порядка единоличного замещения киевского стола. По моему мнению, как раз установил, и достаточно определённо, если учесть рассказ о предсмертных словах Ярослава Всеволоду, упомянутых в летописи под 1093 г. Другое дело, что у Изяслава не хватило решительности и политической воли настоять на выполнении братьями завещания отца.

3. Триумвират Ярославичей

Может показаться парадоксальным следующее моё утверждение: значение «ряда» 1054 г. — при том, что Ярославичи не соблюли его главного условия: передачи киевского стола по родовому старейшинству! — состоит также и в том, что со времени его провозглашения стало возможным изменение политической структуры Руси. Единовластное правление Ярослава сменил в руководстве страной триумвират его старших сыновей.

По мнению Б. Д. Грекова, сам термин «триумвират» ввёл в научный оборот А. Е. Пресняков[309]. Летописец его не знает, впрочем, пользуется тождественным по смыслу понятием «трие»: «Заратися Всеслав, сын Брячиславль, Полочьске, и зая Новъгород. Ярославичи же трие — Изяслав, Святослав, Всеволод, — совокупивше вои, идоша на Всеслава»[310] (1067). Можно думать, что трое старших Ярославичей заключили между собой соглашение о совместном управлении Русью. Ведь само поведение трёх братьев-князей чётко свидетельствует об их взаимной договорённости[311].

Летописи сохранили немало доказательств того, что триумвират действительно сложился благодаря договору, подписанному между Изяславом, Святославом и Всеволодом. Они почти двадцать лет совместно вершили общерусские дела. Двух младших братьев триумвиры устранили от управления государством. В источниках Игорь и Вячеслав Ярославичи выступают в пассивных ролях. К тому же второй быстро умер: «Преставися Вячеслав, сын Ярославль, Смолиньске, и посадиша (триумвиры. — Н. К.) Игоря Смолиньске, из Володимера выведше»[312] (1057). Можно предположить, что Волынь досталась трём старшим Ярославичам. Не исключено, что они разделили её между собой, как поступили со Смоленской волостью тремя годами позднее. Высказывалось также вероятное предположение, что в 1057 г. Волынью завладел Изяслав, — ведь позднее источники свидетельствуют о сосредоточении этой земли в его руках[313].

Под 1060 г. «Повесть временных лет» коротко отметила: «Преставися Игорь, сын Ярославль»[314]. Позднейшие летописи прибавляют к этому: «Разделиша Смоленьск (триумвиры. — Н. К.) собе на три части»[315]. Между тем Игорь оставил после себя двух сыновей, но дядья ничего не дали им из отцовской волости (или какой-либо другой), превратив их в изгоев. Тремя годами ранее они поступили так же с единственным сыном Вячеслава Борисом. Всё это заложило зёрна больших усобиц на Руси, которые проросли много лет спустя.

Под 1064 г. «Повесть» поместила остающееся загадочным сообщение, о котором уже давно спорят историки: «Бежа Ростислав Тмутороканю, сын Володимерь, внук Ярославль, и с ним бежа Порей и Вышата, сын Остромирь, воеводы Новгородьского. И пришед выгна Глеба (сына Святослава Ярославича. — Н. К.) из Тмуторокана, а сам седе в него место»[316]. К слову «бежа» Никоновский, Тверской и некоторые другие изводы прибавляют: «из Новагорода»[317]. Вслед за В. Н. Татищевым С. М. Соловьёв утверждал, что Ростислав бежал с Волыни[318], но вряд ли триумвиры могли ранее отдать ему эту крайне важную в плане консолидации государства землю и выпустить её из своих рук. М. С. Грушевский высказал вполне вероятную догадку, что уточнение «из Новагорода» появилось в позднейших сводах лишь благодаря тому, что вместе с Ростиславом в Тмуторокань отправился Вышата, сын новгородского посадника Остромира, — «Вышата же мог быть боярином Владимира и вне Новгорода»[319]. Прибавлю к этому, что Порей был киевским воеводой, а Вышата ещё в 1043 г. ходил с Владимиром Ярославичем на греков[320]. Но всё это не может быть аргументом в пользу мнения о бегстве Ростислава на юг из Киева.

Выглядит вероятным предположение М. С. Грушевского, согласно которому Ростислав был выгнан дядьями из «Червенских градов» (историк имел в виду Перемышльскую, Теребовльскую и Звенигородскую волости). Ведь этот старший внук Ярослава во время предсмертной болезни деда был уже взрослым, и тот должен был дать ему какую-то волость, что могло произойти между 1052 и 1054 г.[321] Историк исходил из того, что по решению Любечского съезда князей 1097 г. Перемышль и Теребовль были закреплены соответственно за Володарем и Василько Ростиславичами как пожалование Всеволода Ярославича[322]. Поскольку на этом съезде был признан отчинный принцип владения землями, естественнее всего считать, что Ростиславичи добивались в Любече закрепления за ними отчины и получили её[323].

В историографии остаётся распространённой мысль, согласно которой около 1084 г. Рюрик, Володарь и Василько Ростиславичи получили от Всеволода Ярославича волости, позднее ставшие составными частями Галицкой земли: Перемышльскую, Теребовльскую и Звенигородскую[324]. Эта мысль строится главным образом на свидетельствах «Повести временных лет» 80‐х гг. XI в. Летописец рассказывает, что в 1084 г. двое не названных им по имени братьев-Ростиславичей выгнали Ярополка Изяславича из Владимира Волынского. Киевский князь Всеволод послал на них сына Владимира, тот «выгна Ростиславича и посади Ярополка Володимери»[325]. Исследователи считают, что вскоре после этого Всеволод, которому приходилось не только укрощать племянников, но и задабривать их, дал Ростиславичам волости на западе Южной Руси. Далее «Повесть» свидетельствует, что в 1087 г. в Перемышле сидел старший Ростиславич — Рюрик, а его не названный по имени брат (вне сомнения, Володарь) — в Звенигороде[326].

Итак, с определёнными оговорками можно считать, что в 1064 г. триумвиры выгнали своего племянника Ростислава Владимировича из западных волостей Южной Руси и присоединили их к собственным владениям. Лишь Полоцкая земля до времени оставалась вне сферы их господства.

Обособленное положение Полоцкого княжества на Руси до сих пор, как мне кажется, остаётся загадкой для историков. Около 862 г. Рюрик посадил в Полоцке кого-то из своих «мужей» — «и раздая мужем своим грады, овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро»[327]. Возможно, то был Рогволод[328], которого убил перед походом на Киев в 978 г. Владимир, насильно женившись на его дочери Рогнеде и распространив свою власть на Полоцкое княжество. Проводя около 988 г. административную реформу, Владимир «посади Вышеслава в Новегороде, а Изяслава Полотьске, а СвятополкаТурове, а Ярослава Ростове»[329]. Можно думать, что старшим сыновьям князь передавал в управление важнейшие волости. Наверное, Полоцк тогда много значил для него. По неясным причинам Владимир передал впоследствии Полоцкое княжество в наследственное владение своему сыну Изяславу, тем самым выделив его среди других своих владений. Когда вскоре умер в Новгороде старший сын киевского князя Вышеслав, Владимир не стал срывать с насиженного места Изяслава, а послал в северный город наместником десятилетнего Ярослава. Изяслав княжил в Полоцке вплоть до смерти в 1101 г. В летописном сообщении о кончине этого князя чётко обозначена его родословная по вертикали: «Преставися Изяслав, отець Брячиславль, сын Володимерь»[330]. Вероятно, это нельзя считать случайным, потому что в Полоцке, начиная с Изяслава, устанавливается «отчинный» принцип замещения княжеского стола — в отличие от всех других княжеств. Это неоднократно подчёркивают летописцы, например, в сообщении о смерти Брячислава Изяславича: «В се же лето (1044 г. — Н. К.) умре Брячислав, сын Изяславль, внук Володимерь, отец Всеславль, и Всеслав, сын его, седе на столе его…»[331].

Особый статус Изяславовой династии в Полоцке подчёркивается также отрубностью, автономией, если даже не независимостью этого княжества от Киева. Через два года после того, как Ярослав Владимирович утвердился на киевском столе, «Брячислав, сын Изяславль, внук Володимерь» нахально захватил и разграбил Новгород. Ярослав укротил его силой оружия, но не стал изгонять из Полоцка, превратив Брячислава в своего вассала. Это событие показательно для полоцкого князя, считавшего возможным выступить против общерусского властелина.

Такое же, почти независимое от Киева, положение занимал сын Брячислава Всеслав. Он не упомянут в «ряде» Ярослава. Из летописи создаётся впечатление, что этот полоцкий князь вообще не принимал участия в общественно-политической жизни Древнерусского государства. Летописцы даже не упоминают Всеслава до той поры, когда он в 1066 г. захватил и разграбил Новгород (перед тем в 1065 г. Всеслав, по сведениям некоторых источников, захватил было и Псков)[332]. В сообщении об этом событии Нестор делает ударение на том, что Всеслав был сыном Брячислава[333] (перед тем, например, Святослав Ярославич выступает в летописи без указания на имя отца: «Иде Святослав на Ростислава к Тмутороканю»[334]). В следующем году триумвиры наголову разбили Всеслава в знаменитой, воспетой в «Слове о полку Игореве» битве на реке Немиге, где она горько-поэтически сравнивается с кровавой жатвой[335]. Вскоре после этого Изяслав, Святослав и Всеволод коварно заманили Всеслава к себе и бросили его в поруб (тюрьму) в Киеве[336]. Казалось бы, триумвиры сосредоточили в своих руках все основные русские земли. Оставался лишь очаг оппозиции со стороны князей-изгоев в Тмуторокани.

Как видно из предыдущего рассказа, каждый из триумвиров-Ярославичей заботился прежде всего о наращивании собственных владений, а это неминуемо ослабляло единство государства. О его полицентричности свидетельствует и беспрецедентный в древнерусской истории факт децентрализации церковной жизни. Наряду с Киевской, до того времени единой и общерусской митрополией, во времена господства триумвирата появилось ещё две новых, соответственно в Чернигове и Переяславле. Согласно разрозненным, неполным, а то и противоречивым сведениям источников, новые митрополии были основаны в начале 70‐х гг. (кажется, разновременно). Как писал один из главных исследователей этой проблемы, церковно-административное равенство столиц старших Ярославичей, одинаковое подчинение общецерковному центру в Константинополе должно было подчёркивать их внутриполитическое равенство[337].

Согласно хорошо аргументированному мнению А. Поппэ, новые митрополии оставались титулярными[338], т. е. они не исполняли функций, положенных митрополичьим кафедрам, играя, таким образом, сугубо символическую роль. И после распада триумвирата, вокняжения Святослава в Киеве (март 1073 г.), его смерти (декабрь 1076 г.), а далее гибели Изяслава в битве на Нежатиной Ниве (октябрь 1078 г.), приведшей к восстановлению внешне единовластного правления Всеволода Ярославича на Руси, существование митрополий в Чернигове и Переяславле стало никому не нужным, и они были упразднены Константинопольским патриархатом, с согласия которого были учреждены[339].

Внешне целостное государство Ярославичей в действительности было слабо объединено и централизовано. Достаточно было первого сильного внешнего толчка, чтобы Русь пошатнулась. Таким толчком стало нашествие половецких орд на Переяславскую землю в 1068 г. и поражение триумвиров в битве с ними на речке Альте.

Не останавливаясь на известных перипетиях восстания против Изяслава 1068 г. и вокняжения Всеслава полоцкого в Киеве, отмечу лишь, что во всей этой истории полоцкий князь, вообще-то энергичный, отважный и эмоциональный, сыграл пассивную роль: «Людье же (восставшие киевляне. — Н. К.) высекоша Всеслава из поруба в 15 день семтября, и прославиша и среде двора къняжа»[340]. Когда в следующем году Изяслав Ярославич при поддержке польского князя Болеслава Смелого двинулся на Киев, Всеслав с киевлянами пошёл ему навстречу к Белгороду. Но, не дождавшись битвы, он, «бывши нощи, утаивъся кыян бежа из Белагорода Полотьску»[341]. Летописи дают понять, что Всеслав никогда не зарился на киевский престол и лишь по воле случая оказался на нём. Он не держался за Киев и воспользовался первым удобным случаем для возвращения в родной ему Полоцк. Своей сферой влияния Всеслав, подобно отцу, считал русский Север: Новгородскую и, возможно, Псковскую земли.

Однако Изяслав вначале решил отомстить полоцкому князю. Под 1069 г. «Повесть временных лет» сообщила: Изяслав «прогна Всеслава ис Полотьска, посади сына своего Мьстислава Полотьске; он же вскоре умре ту. И посади в него место брата его Святополка; Всеславу же бежавшю»[342]. Через два года «выгна Всеслав Святополка ис Полотьска», но вскоре третий сын Изяслава Ярополк победил его возле Голотичьска[343] города в Полоцком княжестве. И всё же Всеслав сумел удержаться в Полоцке.

Важно подчеркнуть, что в дальнейшем обе стороны — Киевская и Полоцкая — de facto признали автономное, по существу независимое положение Полоцкого княжества на Руси. Тем временем, захватив было в 1069 г. Полоцк, Изяслав отдал Новгород Великий брату Святославу[344]. Когда же Всеслав отвоевал Полоцк у киевского князя, Святослав не возвратил ему Новгород, что, по выражению М. С. Грушевского, нарушило равновесие княжеских паёв[345]. При всём том Изяслав больше не стремился завладеть Полоцком, а, напротив, вступает в дружеские отношения с Всеславом и даже согласен завязать с ним родственные отношения (позднее Святослав упрекал киевского князя: «Изяслав светится со Всеславом, мысля на наю»)[346].

4. Распад триумвирата

Приходится констатировать, что из Изяслава всё же не вышел государственный деятель, способный сосредоточить в своих руках власть в Киевском государстве. Как уже было сказано, у него не было способностей и характера, дабы господствовать над другими Ярославичами. Благожелательный к нему киевский летописец в посмертном панегирике князю вынужден был признать: «Не бе в немь лести, но прост мужь умом»[347]. Необходимые качества были, кажется, у его брата Святослава, — по крайней мере, громадное властолюбие. Если буквально доверять рассказу летописи Нестора, «Святослав же бе начало выгнанью братню, желая болшее власти; Всеволода бо прелсти» — мол, Изяслав сговаривается со Всеславом против них[348].

Для темы моего исследования важной представляется не само это событие, — знаменательное само по себе, поскольку разрушило триумвират Ярославичей, — сколько его оценка русским обществом того времени. Отношение к поступку Святослава общественного мнения было однозначно-осудительным. Рассказав об изгнании Изяслава братьями, Нестор подытожил событие таким образом: «А Святослав седе Кыеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отню, паче же божью»[349], — следовательно, содеянное Святославом было нарушением заповедей господних.

Против неугодного Богу поступка Святослава выступил главный идеолог Руси того времени — игумен Киево-Печерского монастыря Феодосий. В написанном Нестором «Житии Феодосия» рассказывается, что он решительно осудил Святослава и потребовал от него: «Сътвори волю мою и възврати брата твоего на стол, иже ему благоверный отець твой предасть»[350] — вот чёткое свидетельство того, что Ярослав в своём «ряде» передал престол старшему сыну Изяславу. Жадный и, видимо, лишённый моральных принципов Святослав, тем не менее, болезненно воспринял осуждение со стороны Феодосия. Сначала он решил напугать игумена — выслать из Киева, но затем одумался и стал заискивать перед ним: часто бывал в монастыре, подчёркнуто демонстрировал своё уважение к старцу — и в определённой мере достиг цели. Умирая, Феодосий поручил свой монастырь опеке Святослава и позволил поминать князя на эктении, хотя и после того, когда умрёт законный киевский князь Изяслав[351].

Следовательно, в общественном правосознании начала 70‐х гг. XI в. на Руси утвердилась мысль, что Ярослав Мудрый завещал свой стол и власть старшему сыну и что младший брат мог унаследовать главный русский престол лишь после естественной смерти последнего. Вряд ли эта правовая норма могла родиться при жизни Ярослава, тем менее — Владимира. И дело было не только в том, что Владимир не оставил завещания. В посажении его сыновей в разных городах государства согласно реформе 988 г. как будто проглядывает тенденция согласовать политическое и экономическое значение земель со старшинством потомков. Однако она не прослеживается уже при первом перемещении сыновей Владимира после смерти Владимира в Новгороде, куда киевский князь послал не следующего по старшинству Изяслава, а младшего от него Ярослава[352]. Да и вряд ли Ярослав был вторым после Изяслава — вспомним Мстислава тмутороканского. В летописях содержатся сведения, что усыновлённый Владимиром Святополк был старше Ярослава — в том же рассказе об административной реформе 988 г. помещён следующий перечень старших Владимировичей: «Посади (Владимир. — Н. К.) Вышеслава в Новгороде, а Изяслава Полотьске, а Святополка Турове, а Ярослава Ростове»[353]. Старше Ярослава считала Святополка и часть киевского боярства[354]. Следовательно, можно утверждать, что Владимир Святославич не установил порядка замещения киевского, а также других значительных престолов на Руси.

Устранив с киевского стола старшего брата Изяслава в 1073 г., Святослав завладел, наряду с Киевской землёй (великокняжеским доменом), ещё и Поволжьем, уступленным ему Всеволодом в обмен на Волынь и Туровскую волость. Итак, под властью Святослава оказались Киевская, Черниговская, Муромская, Новгородская и Псковская земли, а также Поволжье и Тмуторокань. По масштабам владений, материальным ресурсам и военному могуществу Святослав решительно превосходил Всеволода и руководил новосозданным дуумвиратом, возникшим скорее de facto, чем путём заключения соответствующего соглашения между братьями.

По существу, годы правления Святослава Ярославича в Киеве были временем интенсивной реставрации единоличной монархии на Руси. Он стал в сущности полновластным хозяином в Древнерусском государстве, распоряжаясь не только бывшими непосредственно в его воле князьями, но и формально подчинявшимися Всеволоду. Даже сильный характером Владимир Мономах вынужден был временами выполнять приказы Святослава. В «Поучении» Владимира читаем: «…Посла мя Святослав в Ляхы»[355]. Эти слова подтверждаются летописной статьей 1076 г.: «Ходи Володимер, сын Всеволожь, и Олег, сын Святославль, ляхом в помочь на чехы»[356].

Источники, прежде всего «Повесть временных лет», скупо освещают недолгое (менее четырёх лет) пребывание Святослава Ярославича на киевском столе. И всё же летописец создаёт впечатление, что он стремился устранить Всеволода от руководства государством. Есть основания согласиться с утверждением историка: «Сделав столь сильный шаг на пути к единовластию и устранив одного брата, Святослав вряд ли имел желание успокоиться на этом. Но пока он имел опасного противника в лице Изяслава и пока с ним справился, смерть застала его, — слишком быстро, чтобы он мог обнаружить свои планы»[357].

Для темы моего исследования представляются мало существенными события конца 1076 — большей части 1078 г.: смерть Изяслава в декабре 1076 г., краткое княжение Всеволода в Киеве в первой половине 1077 г., почти добровольная передача им киевского престола вернувшемуся из Германии и Польши Изяславу, новое княжение Изяслава в Киеве и гибель его 3 октября 1078 г. в битве с Олегом Святославичем и Борисом Вячеславичем на Нежатиной Ниве. Правда, — за исключением сюжета о борьбе князей-изгоев за получение земель на Руси. Кажется, изгои впервые начали отстаивать принцип «отчинного» владения княжествами.

Триумвират Ярославичей сложился вследствие взаимодействия объективного (правовая нечёткость «ряда» 1054 г.) и субъективного (неспособность Изяслава к государственному руководству) факторов. Он оказался нестойким и мало способным руководить государством, которое было при Ярославе относительно единой и централизованной монархией. При том, что триумвират в определённой мере стабилизировал внутреннее политическое положение в стране, он был не в состоянии обеспечить ни единства державы, ни целенаправленной и согласованной внешней политики, ни защиты от кочевников. Общество убедилось в неспособности триумвиров сохранить стабильность государства. Поэтому установление единоличной власти в октябре 1078 г. даже такого заурядного властителя, каким оказался Всеволод Ярославич, было, вероятно, воспринято в народе как возвращение к старым добрым порядкам.

Историки неоднократно обращали внимание на правовую ограниченность «ряда» Ярослава. Ведь он распределил земли только между сыновьями, обойдя внуков, и, главное, не указал порядка замещения столов во втором, третьем и последующих поколениях. Об этом писали уже дореволюционные историки: при Ярославе всё было просто. «Отец должен идти впереди сыновей, старший брат — впереди младших. Но эту простую схему стало трудно прилагать к дальнейшим поколениям Ярославова рода, когда он размножился и распался на несколько параллельных ветвей, когда в княжеской среде появилось много сверстников и трудно стало распознать, кто кого старше и на сколько, кто кому как доводится»[358]. Близкую по содержанию мысль проводит в своей книге современный исследователь. Он отмечает, что ко времени появления на исторической сцене второго поколения Ярославичей юридические основы, на которых строили свои отношения их отцы, оказались исчерпанными. Поэтому, считает историк, завещание Ярослава не имело целью установить единый порядок на достаточно далёкую временную перспективу.[359]

Трудно не согласиться с только что приведёнными мнениями. Ярослав как будто забыл, что его сыновья также имеют сыновей и что со временем эти последние тоже обзаведутся потомками мужского рода. Возможно, он считал, что в «ряде» определил главный принцип престолонаследия: киевский стол достаётся старшему в роде, а другие столы унаследуются также по принципам родового старейшинства, известным каждому сознательному члену общества, тем более — княжеской верхушке.

5. Активизация князей-изгоев

Отмеченная выше недоговорённость завещания Ярослава, вероятно, вызвала к жизни скрытую вначале оппозицию в среде князей-изгоев, которые со временем взялись за оружие, дабы отвоевать у дядьёв родовые земли, — впрочем, я отмечал уже, что в «Повесть временных лет» «ряд» Ярослава попал в неполном и обобщённом виде. Не исключено, что в нём могла идти речь и об универсальных принципах передачи столов в государстве.

Изгои отдавали предпочтение «отчинному» принципу, — вероятно, прежде всего потому, что не видели близких перспектив получить волости по родовому старейшинству, правила которого почти сразу начали нарушаться теми, кто был призван следить за их соблюдением, — триумвирами-Ярославичами. Отдалённая от Киева бескрайними степями, в которых господствовали кочевники (с 60‐х гг. XI в. — половцы), Тмуторокань стала форпостом сопротивления изгоев вначале триумвирам, а дальше — киевскому князю Всеволоду, занявшему главный русский стол в 1078 г.

Изгои подросли и начали бороться с дядьями за свои отчины в 70‐х гг. Особняком стояло выступление против триумвиров намного старшего всех их Ростислава Владимировича, в 1064 г. выгнавшего сына Святослава Ярославича из Тмуторокани и вокняжившегося там. В 1065 г. Святослав отвоевал Тмуторокань у Ростислава и вернул Глеба на стол. Но как только Святослав вернулся в свой Чернигов, Ростислав вновь выбил Глеба из Тмуторокани. А в феврале 1066 г. его отравил византийский котопан (наместник) Херсона[360], вероятно, не без участия Святослава. После гибели Ростислава на авансцену русской истории выходит другое поколение изгоев — трое его сыновей: Рюрик, Володарь и Василько.

Следующее вооружённое выступление изгоев пришлось на весну 1077 г., когда в Киеве первый раз княжил Всеволод. Воспользовавшись тем, что он двинулся на Волынь навстречу возвращавшемуся из Польши брату Изяславу, Борис Вячеславич внезапно захватил Чернигов. Правда, он смог удержаться в городе лишь восемь дней и вынужден был бежать всё в ту же Тмуторокань, где сидел старший сын Святослава Ярославича Роман[361]. Как оказалось, это было лишь начало масштабной борьбы изгоев против Всеволода Ярославича, развернувшейся в следующем, 1078 г.

В том году к Всеволоду в Чернигов явился один из сыновей Святослава Олег. Можно допустить, что он требовал у Всеволода для себя волости — Чернигова или по меньшей мере каких-то городов в Черниговском княжестве, как следует из дальнейшего развития событий. Вместо удовлетворения его требований Всеволод вместе с сыном Владимиром … угостил его обедом. Оскорблённый Олег бежал проторённым Ростиславом и Борисом путём из Чернигова в Тмуторокань[362]. Там он объединился с Борисом Вячеславичем.

Сообщники стремились вернуть себе отчины: Олег — Чернигов, Борис — Смоленск. В своей борьбе за волости они не остановились перед аморальным и небывалым до той поры на Руси поступком: привлекли к внутриполитической борьбе на Руси её смертельных врагов — половецких ханов. Нет сомнения в том, что содеянное Олегом и его сообщником произвело тяжёлое впечатление на древнерусское общество и привело его в ужас. Минет более ста лет, и безымянный певец «Слова о полку Игореве» осудит Олега, дав ему меткое и красноречивое прозвище «Гориславич»:

«Тъй бо Олег мечемь крамолу коваше

и стрелы по земле сеяше…

Тогда, при Олзе Гориславличи

сеяшеться и растяшетъ усобицами,

погибашеть жизнь Даждьбожа внука;[363]

в княжих крамолах веци человекомь скратишась.

Тогда по Руской земле ретко ратаеве кикахуть,

но часто врани граяхуть,

трупиа себе деляче,

а галичи свою речь говоряхуть,

хотятъ полетети на уедие»[364].

Олег с Борисом и половецкой ордой разбили войско Всеволода и захватили было Чернигов, «земле Русьскей много зло створше, проливше кровь хрестьяньску»[365]. Всеволод попросил помощи у старшего брата, киевского князя Изяслава. 3 октября 1078 г. они совместными усилиями разгромили Олега и Бориса в битве на Нежатиной Ниве вблизи Чернигова. В сражении погибли Изяслав и Борис, Олег с остатками дружины вновь бежал в Тмуторокань, а Всеволод сел на киевском столе[366]. На Руси была восстановлена как будто единовластная монархия, внешне подобная монархиям Владимира и Ярослава.

6. Реставрация единоличной монархии?

В повествовании о зарождении на Руси системы вассально-иерархических отношений была приведена знаменитая, много раз изучавшаяся историками цитата из «Повести временных лет», в которой говорилось об отношениях Всеволода с племянниками: «Седящю бо ему Кыеве, печаль бысть ему от сыновець своих, яко нача ему стужати, хотя власти (волости. — Н. К.) ов сея, ово же другие; сей же, омиряя их, раздаваше власти им»[367].

Эти слова взяты из подробной характеристики последних лет жизни Всеволода и представляют, на мой взгляд, обобщение связей князя с изгоями в течение его пятнадцатилетнего правления в стольном граде Руси. К сожалению, летописи донесли до нас лишь отдельные эпизоды противостояния великого князя киевского со своими энергичными племянниками: выступление против Всеволода и смерть Романа Святославича в 1079 г., ссылка его брата Олега в том же году в Византию, захват Тмуторокани Давидом Игоревичем и Володарем Ростиславичем в 1081 г., возвращение Олега из Византии и его вокняжение в Тмуторокани в 1083 г., набег Ростиславичей на Владимир-Волынский в 1084 г.… Всё же, подавляя мятежи одних и раздавая волости другим, Всеволод сумел без особенных осложнений досидеть до смерти на киевском столе.

На мой взгляд, Всеволод смог удержаться на главном русском престоле лишь благодаря своему сыну Владимиру Мономаху, с которым образовал семейный дуумвират с начала своего пребывания в Киеве. Время киевского княжения Всеволода (1078–1093) было периодом совместного правления на Руси его самого и его сына Владимира.

О существовании этого дуумвирата неоднократно свидетельствует летопись. На её страницах Владимир постоянно действует от имени Всеволода, выполняет по существу главные функции великого князя киевского: ходит вместо него в походы, улаживает отношения между князьями, усмиряет их. В 1080 г. «заратишаяся торци переяславьстии на Русь; Всеволод же посла на ня сына своего Володимера». Через четыре года после этого князья-изгои Ростиславичи выгнали из Владимира Волынского Ярополка Изяславича. «И посла Всеволод Володимера сына своего, и выгна Ростиславича, и посади Ярополка Володимери». А когда в следующем, 1085 г. недовольный киевским князем Ярополк собрался идти на него, «Всеволод посла противу ему сына своего Володимера»[368]. А ведь в подобных ситуациях обычно сам киевский князь ходил в походы против непокорных вассалов.

Посаженный в 1078 г. отцом в Чернигове, Владимир Мономах постоянно бывал в Киеве. В написанном на склоне лет «Поучении» он вспоминал: «А и-Щернигова до Кыева нестишьды (около ста раз. — Н. К.) ездих ко отцю…»[369]. Трудно объяснить эти постоянные приезды Владимира в Киев иначе, как необходимостью совместно со Всеволодом решать государственные дела. В роли одного из соправителей государства Мономах особенно выразительно выступает в летописной статье 1086 г.: «Приде Ярополк из Ляхов, и створи мир с Володимером, и иде Володимер вспять Чернигову»[370]. Характерно, что Всеволод в этой статье даже не упоминается.

7. Порядки престолонаследия на Руси

Основанная «рядом» Ярослава 1054 г. система замещения княжеских столов по принципу родового старейшинства расшатывалась, как мы убедились, решительными действиями активных изгоев, которых дядья-триумвиры самовольно и близоруко исключили из этой системы. Встаёт законный вопрос: была ли действенной вообще эта система, вылившаяся на практике в «лествичное восхождение» при замещении столов?!

В историографии издавна ведутся споры относительно эффективности системы «лествичного восхождения», т. е. передачи столов по горизонтали: от старшего брата к следующему по возрасту. Некоторые учёные считают её недейственной, — существующей лишь в теории. Правда, даже скептики неоднократно признавали, что правил родового старейшинства достаточно строго придерживались в Чернигово-Северской земле, крупнейшей по площади, населению и количеству городов на Руси. Следовательно, эта система постоянно действовала на значительной территории Древнерусского государства.

Поддержу мысль В. О. Ключевского, который считал систему родового старейшинства общепринятой на Руси и находившей поддержку в общественном правосознании страны. Учёный полагал, что юридическими основами «лествицы» был совместный сюзеренитет княжеского рода над государством, который на практике реализовался в праве каждого члена семейства Рюриковичей на временное владение определённой частью земли по очереди старшинства владельцев-родственников. «Порядок владения, построенный на таких основаниях, Ярославичи до конца XII в. считали единственно правильным и возможным: они хотели править землёй как родовым своим достоянием»[371].

Уязвимым местом системы «лествичного восхождения» князей-Рюриковичей по очереди старшинства на те или иные столы было то, что по мере их размножения отношения родства запутывались. Главную трудность и главный повод для споров внутри Ярославова семейства составляли принцип определения генеалогического старшинства князей. Если при Ярославе это делалось достаточно просто — отец стоял над сыновьями, старший брат над следующим по времени рождения, то чем дальше, тем сложнее было устанавливать старейшинство и представлять всю иерархически-генеалогическую систему.

К концу XII в. трудно даже сосчитать по летописям всех существовавших тогда князей-Рюриковичей, а старшинство физическое всё чаще расходилось со старшинством генеалогическим. Не раз случалось, что племянник был старше дяди. Например, старший сын Владимира Мономаха Мстислав имел сына Изяслава, который был старше своего дяди, младшего брата своего отца Юрия Долгорукого. «Большая часть княжеских усобиц, — писал знаток проблемы, — XI и XII вв. выходила именно из столкновения старших племянников с младшими дядьями, т. е. из столкновения первоначально совпадавших старшинства физического с генеалогическим»[372]. К этому можно добавить, что племянники обычно отстаивали право на отчину, а дядья придерживались понятия «лествичного восхождения».

Остроумно и, как мне кажется, глубоко верно в плане понимания междукняжеских отношений на Руси ответил В. О. Ключевский на естественный вопрос об эффективности порядка «лествичного восхождения»: «Считать ли его только политической теорией князей, их идеалом, или он был действительным политическим порядком, и если был таковым, то в какой силе и долго ли действовал?» Учёный резюмировал свои наблюдения над летописью следующим образом: «Он был и тем и другим: в продолжение более чем полутора веков со смерти Ярослава он действовал всегда и никогда — всегда отчасти и никогда вполне»[373]. Историк объяснил свою мысль тем, что «лествичное восхождение» не приобрело широкого практического распространения, поскольку не нашло путей к ликвидации столкновений между князьями.

Следует учитывать и то обстоятельство, что во времена феодальной раздробленности, наставшей на Руси вскоре после смерти Мстислава Владимировича в 1132 г., политическая жизнь страны проходила в почти беспрерывных княжеских усобицах, наиболее активные участники которых из кланов Мономашичей и Ольговичей неоднократно переступали через право старейшинства, подменяя его правом отчинным, а то и просто вооружённой силой.

И всё же когда в 1146 г. энергичный и способный внук Владимира Мономаха Изяслав Мстиславич овладел киевским престолом, «седе на столе деда своего и отца своего», то оказалось, что в общественном правосознании продолжает жить норма замещения княжеских столов по принципу родового старейшинства. В историографии не раз отмечалось, что Изяслав Мстиславич первым выступил против установленного порядка замещения киевского стола. Ему принадлежит известный афоризм: «не место идёт к голове, а голова к месту»[374]. Благодаря этому он поставил личностное значение князя выше прав старшинства[375]. Эту мысль развил А. Е. Пресняков: завладев Киевом, Изяслав «определённо стремится не только к владению этой волостью, но к старейшинству среди русских князей и к утверждению его на семейном владении главными княжениями»[376].

Подобный вывод представляется из этой упорной и последовательной борьбы, которую в годы княжения в Киеве проводил Изяслав Мстиславич против своего дяди Юрия Долгорукого. Однако к мысли переступить через традиционный порядок родового старейшинства и нарушить принцип «лествичного восхождения» Изяслав, как я думаю, пришёл вовсе не легко и далеко не сразу[377].

В клане Мономашичей в годину смерти киевского князя Всеволода Ольговича (1 августа 1146 г.) старшим был сын Владимира Всеволодича Вячеслав, вторым — младший от него лет на двадцать Юрий Владимирович Долгорукий[378]. Когда киевляне в дни короткого княжения в стольном граде Игоря Ольговича (1–13 августа 1146 г.) позвали на престол Изяслава, тот, по его собственным словам, не осмелился сесть на киевский престол в обход своих дядьёв и, по правовому порядку и традиции, предложил его старейшему в своём роду Вячеславу Владимировичу. Четырьмя годами позднее Изяслав упрекал Вячеслава, который на миг вокняжился тогда в Киеве: «Яз есмь позывал тебе Киеву седеть, а ты еси не восхотел. А ныне ци сего еси дозрел, оже брат твой (Юрий Долгорукий. — Н. К.) выехал, а ты ся садиши в Киеве?!»[379] Да и сам Вячеслав вспоминал впоследствии, что в августе 1146 г. Изяслав звал его на киевское княжение[380].

Нет оснований не доверять всей этой истории. Ведь не успел Изяслав вокняжиться в Киеве в августе 1146 г., как Вячеслав достаточно бесцеремонно провозгласил своё главенство среди рода Мономашичей. Тогда Изяслав в качестве верховного сюзерена Руси дал волость Святославу Всеволодичу с городами Бужском и Межибожьем и ещё не названными в летописи пятью городами, забрав у него Владимир Волынский. «Вячеслав же се слышав, — продолжает свой рассказ киевский летописец, — надеяся на старейшенство (своё. — Н. К.) и послушав бояр своих, не приложи чести ко Изяславу, отъя городы опять, иже бяшеть от него Всеволод отъял (отец Святослава Всеволод Ольгович в бытность киевским князем в 1139–1146 гг. — Н. К.). Не токмо же то, но и Володимирь (Волынский. — Н. К.) зая и посади в нём Андреевича»[381] — своего племянника Владимира Андреевича дорогобужского.

Вероятно, то был решающий миг в жизни немолодого уже, но находившегося раньше на вторых ролях Изяслава. Ему довелось сделать выбор между соблюдением традиционного «лествичного» порядка замещения киевского стола и собственной политической карьерой. Он сделал выбор, выгнав дядюшку Вячеслава из Турова и дав ему взамен Пересопницу, владение явно не равноценное прежнему[382].

В ходе пятилетней ожесточённой борьбы за первенство на Руси с Юрием Долгоруким Изяслав то терял Киев, то возвращался туда, пока в марте 1151 г. не утвердился в городе. Для этого ему пришлось пойти на компромисс с Вячеславом, позвав обиженного им дядю на киевский стол[383]. Едва успев отвоевать Киев у Долгорукого, «Изяслав посла у Вышегород к отцю своему Вячеславу» с извинениями за то, что раньше «чести не положил» на нём, и заявил: «Ныне же, отце, се даю ти Киев, поеди, сяди же на столе деда своего и отца своего». После этого летописец торжественно описал вокняжение Вячеслава: «Уведе Изяслав стръя своего и отца своего Вячьслава у Киев. Вячьслав же уеха в Киев, и еха к святее Софии, и седе на столе деда своего и отца своего; и позва сына своего Изяслава к собе на обед»[384].

Признав родовое старейшинство Вячеслава (назвав его «отцем»), Изяслав Мстиславич не собирался уступать с трудами добытый им Киев престарелому дяде. И всё же ему пришлось заключить с Вячеславом соглашения о соправлении в Киеве. Возник семейный дуумвират дяди и племянника. Согласно Киевской летописи, инициатива его создания будто бы исходила от Вячеслава. Но в действительности всё было иначе. На следующий день после въезда в Киев Вячеслав молвил Изяславу: «Яз есмь уже стар, а всих рядов не могу уже рядити, но будеве оба Киеве; а что нам будеть который ряд или хрестьяных или поганых, а идеве оба по месту; … а ты езди с моим полком и со своим»[385].

Провозгласив, пусть даже формально, Вячеслава киевским князем, Изяслав как раз и отдал предпочтение традиционному родовому порядку замещения киевского стола (а значит, и прочих столов). М. С. Грушевский справедливо заметил, что договорённость с Вячеславом «легализовала положение Изяслава перед семейными счётами князей». Далее историк указал: «Интересно, собственно, то, что киевляне так держались его (соглашения между Изяславом и Вячеславом. — Н. К.), хотя и не любили Вячеслава»[386].

Полагаю, впрочем, что киевляне «держались» вовсе не за соглашение, а за порядок родового старейшинства. Киевская верхушка положительно отнеслась к формальному вокняжению Вячеслава как раз потому, что почитала древний порядок унаследования княжеских столов на условиях «лествичного восхождения». Следовательно, оно продолжало жить в общественном правосознании. Но его сильно подрывал другой, отчинный порядок замещения престолов, родившийся, как я думаю, в борьбе изгоев за волости ещё во времена господства триумвирата Ярославичей. В соперничестве между «лествичным» и отчинным порядками и проходила в значительной степени политическая жизнь Древнерусского государства с конца XI в.

Поэтому вряд ли можно согласиться с Л. В. Черепниным, когда он утверждает: «Феодальное право исходило из „отчинного“ принципа в распределении волостей, провозглашённого Любечским съездом. На практике этот принцип неоднократно нарушался бесконечными княжескими усобицами. Но из летописи видно, что он расценивался как правовая норма и идеальная формула междукняжеских отношений»[387]. В доказательство этих слов историк привёл примеры из источников эпохи феодальной раздробленности. В свою очередь, я мог бы привести множество примеров из тех же летописей, подтверждающих приоритет «лествичного» порядка перед отчинным. История вокняжения и окончательного утверждения Изяслава Мстиславича в Киеве, его борьба с дядьями за первенство и, в конце концов, компромисс с одним из них доказывают, что в древнерусском обществе не существовало единообразия взглядов на способы замещения княжеских столов. Но по традиции, которая так много значила в средневековье, предпочтение отдавали преимущественно порядку родового старейшинства. По крайней мере — в теории.

8. Государственное строительство и Русская Правда

С позиций формальной логики во времена правления триумвирата Ярославичей и последующего пятнадцатилетнего княжения Всеволода государственное строительство на Руси должно было продолжаться. Однако этот глубинный и, естественно, не осознаваемый летописцами процесс почти не нашёл отражения в источниках. Своеобразно он освещён в законодательстве — Русской Правде и Правде Ярославичей 1072 г. Историки древнерусского права не раз отмечали парадоксальную особенность этого законодательства.

Ведь в раннесредневековых правовых кодексах Западной Европы постоянно присутствуют монархи, короли и князья, выступающие в качестве субъектов реальных правовых отношений. Например, в Саксонской Правде можно прочесть: «Подлежит смерти каждый, кто нарушит верность государю». Общим местом западноевропейских юридических памятников времён средневековья есть упоминание о том, что они даются или датируются божией милостью властелина. Ничего подобного нельзя найти в древнерусском законодательстве. «Древнерусское право статус князя не определяло. В Русской Правде о князе нигде не говорится как об участнике конкретных правоотношений. Даже в случае посягательства на его имущество он присутствует в кодексе как надзаконное лицо… Это было проявлением тех сторон правосознания, которые ставили князя выше закона и вне его»[388]. Понятно поэтому, почему историки мало обращались к правовым памятникам, штудируя развитие государственности в Древней Руси.

Между тем Русская Правда и другие памятники законодательства Руси XI–XIII вв. открывают определённые, пока что не оценённые и почти не использованные исследователями возможности реконструкции процессов становления и развития административного аппарата Киевской державы. До сих пор исследования Русской Правды проводились преимущественно в аспекте констатации и изучения эволюции феодальных отношений, возникновения и упрочения княжеского и боярского землевладения и хозяйства[389]. Даже крупнейший авторитет в области древнерусского законодательства в своё время отметил, что «в Правде Ярославичей нашло отражение, как следствие процесса феодализации, развитие феодальной собственности на землю и дворцово-вотчинной системы управления»[390] — и этим ограничился.

Но в отдельных, точно так же ориентированных на феодально-хозяйственные стороны Русской Правды работах всё же отмечалось, что в этом памятнике содержатся сведения, которые бросают свет на государственный аппарат и характер управления страной на Руси. В Русской Правде, в сущности, отразилась дворцово-вотчинная система ведения хозяйства, свойственная восточнославянскому государству в целом в XI–XIII вв. В рамках этой системы государством управляют словно феодальной вотчиной. Руководство державой является как будто продолжением управления доменом великого князя киевского — разницы здесь, собственно говоря, не существовало. Люди, обслуживающие нужды монарха, одновременно были своеобразными государственными чиновниками[391].

К этим справедливым словам можно, как мне кажется, прибавить, что всё же сначала сложилась подобная законодательная модель управления государством, а уже потом, когда возникает феодальное землевладение во второй половине XI–XII вв., её стали применять к вотчинному хозяйству князей, а далее и бояр.

Имеются определённые основания полагать, что при основных княжеских дворах Древнерусского государства (Киева, Смоленска, Чернигова и др.) существовала группа служащих более низкого ранга, происхождения и общественного положения, чем бояре и старшие дружинники. Эти люди занимались хозяйственными делами: организовывали управление и накапливали добро, продукты и др. О таком патримониальном в своём существе доме раннесредневекового государя повествуют некоторые памятники древнерусского права.

В Русской Правде второй половины XI в. названа система министериалов, слуг, которых называли тиунами, мечниками, гриднями, детскими, отроками и др. Они, в частности, управляют киевским и вышегородским дворами. Их возглавляли дворецкие-маршалки («дворские» летописей). Всё это указывает на организацию придворной службы на государственном уровне. Эту систему управления княжеским двором, применявшуюся и к государственному управлению в целом, следует считать целесообразной и действенной[392].

Об изменениях в государственном аппарате Руси к концу княжения Всеволода Ярославича можно судить из рассказа «Повести временных лет» под 1093 г. Когда пришла к нему старость, князь «нача любити смысл уных, свет творя с ними; си же начаша заводити и негодовати дружины своея первые и людем не доходити княже правды; начаша ти унии грабити, людий продавати, сему (Всеволоду. — Н. К.) не ведущу в болезнех своих»[393].

Смысл этого явно тенденциозного повествования состоит, думаю, в том, что старый князь решил опереться на молодёжь: отроков, младших дружинников, возможно, даже на неродовитых чиновников княжеского двора — скорее всего, по совету сына Владимира. Энергичные молодые люди оттеснили от князя советников из числа старших дружинников, чем вызвали недовольство в верхушке общества.

Историки обыкновенно понимают буквально приведённую мной цитату из «Повести». Например, М. С. Грушевский пришёл к выводу, что больной и стареющий Всеволод «упустил суд и управление»[394]. Только Б. А. Рыбаков проницательно заметил, что приведённое и другие недоброжелательные в отношении Всеволода высказывания летописи принадлежат боярской оппозиции во главе с влиятельным Яном Вышатичем[395].

Думается, повествование Нестора о том, что Всеволод на склоне лет начал советоваться с молодыми, пренебрегая своей старой дружиной, может означать кардинальные изменения в административном аппарате государства, начавшем пополняться молодыми, часто неродовитыми людьми. Эти люди постепенно выдвигались на важные роли в управлении государством. Процесс замещения бояр и старших дружинников в княжеской администрации был длительным и начался, как можно предположить, ещё в годы правления Владимира Святославича. Вероятно, Всеволод, а скорее всего его энергичный сын Владимир Мономах, соправитель отца в Киеве, сделали особенно решительные шаги в этом направлении, что вызвало возмущение родовитого боярства, входившего в старую княжескую дружину. Как писал известный историк, «рыцарственный XII век выдвинул не только боярство, находившееся ранее несколько в тени, но и разнообразное дворянство, включившее в себя и дворцовых слуг, и воинов — „детских“ или „отроков“, и беспокойных всадников — торков и печенегов»[396]. Можно согласиться с этими словами, заметив лишь, что процесс выдвижения, условно говоря, дворянства начался намного раньше, по меньшей мере, в начале XI в.

Наиболее перспективным путём в исследовании проблемы развития государственного аппарата Руси, кажется, мог бы быть анализ непрямых свидетельств источников, который в конечном счёте позволил бы создать исторически достоверную картину. История многих стран Восточной и Центральной Европы эпохи средневековья содержит немало показателей эффективного действия государственного аппарата, как писал А. Гейштор. Он называет лишь некоторые из них: экспансивность, обороноспособность и территориальная целостность; практика изъятия прибавочного продукта в виде даней и разных сборов; способность введения новых идеологических систем (верований) и религиозных обязанностей; возможность подавления народных восстаний[397]. В условиях Руси последней четверти XI в., о которой в основном идёт речь в этой главе, действенность администрации определялась ещё и эффективностью построения отношений между киевским государем и другими князьями, членами того же рода Рюриковичей.

Изучение древнерусской истории по намеченным выше (и некоторым другим) направлениям открывает новые возможности для углубления и конкретизации научных представлений об эволюции государственности на Руси домонгольского времени. Пока что приходится констатировать, что нынешнее состояние исследованности проблемы даёт основания считать, что реставрация единоличной монархии при Всеволоде Ярославиче оказалась неполной и внешней. Целостность государства поддерживалась семейным дуумвиратом Всеволод — Мономах и основывалась на обеспечении равновесия между князьями второго и третьего поколений Ярославичей (прежде всего изгоями), к чему прилагали усилия рассудительный и неторопливый Всеволод и его alter ego — деятельный и прозорливый старший сын Владимир Мономах.

Глава пятая. От усобиц к стабилизации

1. Ещё о княжении Всеволода в Киеве

В предыдущей главе была показана вся иллюзорность и мнимость восстановления единоличной монархии на Руси в годы княжения Всеволода Ярославича. Государством тогда управлял дуумвират, состоявший из него самого и его сына Владимира. Между тем в историографии остаётся распространённым мнение, будто бы во времена Всеволода Русь представляла собой единовластную монархию. Приведу некоторые высказывания историков последних десятилетий.

Л. В. Черепнин подчёркивал, что ни триумвират Ярославичей (1054–1973), ни дуумвират Святослава и Всеволода (1073–1076) не смогли обеспечить единство государства. И только гибель двух старших братьев и вокняжение Всеволода в Киеве летописец толкует как достижение единовластия[398]. Учёный соглашается с этими словами источника. По мысли П. П. Толочко, Всеволод завершил объединение древнерусских земель в одних руках. Во второй половине его княжения даже изгои не осмеливались требовать волостей[399].

Правда, некоторые историки ещё начала нашего столетия замечали, что единовластие Всеволода носило ограниченный характер, а его правление не принадлежало к лучшим периодам в развитии государственности на Руси. «Время продолжительного княжения Всеволода (1078–1093) было критическим в истории междукняжеских отношений Древней Руси. При нём выяснились основные противоречия в обычном понимании начал княжого владения», что нарушило тенденцию сохранения единства Русской земли и концентрации её в руках киевских князей[400].

Скептически смотрел на единовластие Всеволода Ярославича в Киеве другой историк начала века М. С. Грушевский. Отметим, что младший член триумвирата Ярославичей действительно сосредоточил в своих руках большую часть древнерусских земель («сам Всеволод имел теперь Киев, Чернигов, Переяславль — всё ядро Русского государства, и ещё Смоленск и Поволжье, вместе большая половина наследства Ярослава»), он прибавил к этому: «Но всё пятнадцатилетнее княжение Всеволода в Киеве ушло лишь на то, чтобы оборонить собранные земли, отбиться от лишённых земель князей, так называемых князей-изгоев»[401]. Понятно, что подобный способ и ход княжения мало согласуется с понятием единовластия. По крайней мере, трудно представить в подобном положении истинных властителей Руси: Владимира Святославича и Ярослава Мудрого, да и сына самого Всеволода Владимира Мономаха.

Несогласованность и даже противоречия в оценках учёными характера княжения и власти Всеволода Ярославича органически проистекают из самого характера свидетельств источников (главным образом «Повести временных лет») — лаконичных, отрывочных, неполных и временами противоречивых, дающих возможности для самих различных интерпретаций. Но только эти источники при всех их особенностях и недостатках могут помочь составить основу построения концепции характера государственной власти на Руси, — безусловно, при их корректном толковании и использовании не вызывающих сомнений исторических фактов.

Одним из важных вопросов этой главы представляется определение характера передачи власти в Киевском государстве времён от Всеволода Ярославича до Владимира Мономаха включительно. В этом плане выглядит важной и красноречивой уже первая запись «Повести временных лет», открывающая рассказ о восхождении Всеволода на главный русский стол: «Всеволод же седе Кыеве на столе отца своего и брата своего, приим власть Русьскую всю»[402] (здесь и далее подчёркнуто мной. — Н. К.).

В процитированном тексте привлекают внимание прежде всего слова: «на столе… брата своего». Их нет в сообщениях о вокняжении деда и отца Всеволода — Владимира и Ярослава, хотя те также стали княжить в Киеве после своих братьев («Ярослав же седе Кыеве на столе отни и дедни»)[403]. Совсем иначе выглядит известие «Повести» о насильственном захвате власти Святославом Ярославичем в 1073 г.: «А Святослав седе Кыеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отню, паче же божью»[404].

На то, что Всеволод всю жизнь придерживался порядка родового старейшинства, — а главное, так считали его современники! — указывает и рассказ Нестора о последних месяцах жизни князя: «Сему (Всеволоду. — Н. К.) приимшю послеже всея братья стол отца своего, по смерти брата своего»[405]. Это настойчивое, двойное подчёркивание летописцем того факта, что Всеволод получил власть после своих братьев и после смерти брата (старшего!), никак нельзя считать случайным.

Как отметил в своё время В. О. Ключевский, порядок родового старейшинства в замещении столов, прежде всего киевского, основывался на традиционных и прочных правовых основах: 1) общая власть рода Рюриковичей над всей Русской землёй и 2) право каждого члена рода (как способ осуществления этой власти) на временное владение определённой частью земли по очереди старшинства родичей. Построенный на этом фундаменте порядок владения («лествица») Ярославичи вплоть до конца XII в. считали единственно верным и возможным, рассматривая Русскую землю как своё родовое достояние[406]. Эти слова представляются мне отражающими объективную реальность второй половины XII в.

Трудно поэтому согласиться с утверждением современного историка: «Закат родового сюзеренитета приходится на время княжения в Киеве великого князя Всеволода — последнего представителя первого поколения Ярославичей. Единовластием Всеволода завершилась эпоха классической, чистой формы принципата на Руси. Символично похороненный рядом с отцом, Всеволод унёс с собой и режим Ярославового ряда 1054 г.»[407] Ведь и единовластие Всеволода было очень и очень относительным, а его преемники тоже уважали принципы родового сюзеренитета и продолжали пользоваться ими в политической жизни, что будет показано далее.

2. Князья-изгои в 80–90‐х гг. XI в

Первые действия Всеволода в качестве киевского князя были как будто традиционными для единовластного правителя. И — решительными. Он сразу же «посади сына своего Володимера Чернигове, а Ярополка (Изяславича. — Н. К.) Володимери (Волынском. — Н. К.), придав ему Туров». Напомню читателям, что именно в Турове княжил одно время отец Ярополка Изяслав. В следующем году Всеволод во главе войска остановил возле г. Воинь Романа Святославича, недовольного, вероятно, тем, что Чернигов достался не ему, а Монаху, и «створи мир с половци», которых тот привёл с собой. Смерть Романа на обратном пути в Тмуторокань от рук тех же половцев вряд ли была случайной, так же, как и известие «Повести временных лет» под тем же 1079 г.: «Олга (Святославича. — Н. К.) емше козаре, поточиша и за море — Цесарюграду. Всеволод же посади посадника Ратибора Тмуторокани»[408].

Гибель Романа и ссылку мятежного Олега в Византию, вероятнее всего, можно связать с государственными мероприятиями Всеволода, так же, как и взятие им автономного Тмутороканского княжества под прямую власть Киева. А в 1080 г. он разбил переяславских торков, наслав на них рать под водительством сына Владимира[409], который с того времени постоянно вместо отца ходит в походы на врага и улаживает княжеские раздоры на Руси.

Из перечисленных фактов как будто выходит, что Всеволод не только сосредоточил в своих руках большую часть земель Древнерусского государства, но и проводил единовластную политику. Однако летописное сообщение следующего, 1091 г. наводит на мысль о поверхностности подобного впечатления от только что приведённых статей «Повести» и подтверждает остроумное замечание М. С. Грушевского, что Всеволод всё своё княжение только и делал, что отбивался от изгоев: «Бежа Игоревичь Давыд с Володаремь Ростиславичемь, месяца мая 18 день. И придоста Тмутороканю, и яста Ратибора, и седоста Тмуторокани»[410]. Можно принять мысль только что названного историка, согласно которой перед тем изгои совершили неудачную попытку отнять у Ярополка Изяславича Волынь или хотя бы какую-то её часть, но, получив отпор, бросились в далёкую Тмуторокань, традиционное убежище изгнанников-Рюриковичей. Гипотеза учёного исходит из позднейших попыток и Давида и Ростиславичей овладеть Волынской землёй[411].

Для темы моего исследования важным представляется иное: самовольное овладение Давидом и Володарем принадлежавшей киевскому государю Тмуторокани, ещё и устранение его посадника Ратибора. Это был прямой вызов киевскому князю и центральной власти в государстве. Однако Всеволод Ярославич никак не отреагировал на мятежные действия двух изгоев, — а между тем он мог бы послать в Тмуторокань Владимира Мономаха и легко выбить оттуда слабосильных Давида и Володаря, — так, как поступил в 1065 г. Святослав Ярославич черниговский, когда Ростислав Владимирович отважился выгнать из той же Тмуторокани его сына Глеба.

Возможно, Всеволод и его соправитель Владимир трезво оценили положение, сложившееся тогда на Руси. Изгои приносили с каждым годом всё больше неприятностей Киеву. Половецкая степь была вечной головной болью киевских князей, а на кочевников опирались изгои. К тому же усилил политическую активность Ярополк Изяславич, после Всеволода старейший среди Ярославичей. Он был явно недоволен захолустным тогда волынским столом, — наверное, претендовал на большее. Не на Чернигов ли, отданный Всеволодом в обход Ярополка своему сыну Владимиру? Не исключено также, что Всеволод с Мономахом поняли, что в конечном счёте им не удержать под своей властью Тмуторокань, тем более, что коммуникации между нею и другими русскими землями всё плотнее перекрывались половецкими ханами.

Тмуторокань вернул себе сам Олег Святославич, в 1083 г. неожиданно для изгоев появившийся из византийской ссылки. Он схватил Давида и Володаря, а сам сел на тмутороканский стол. Вскоре Олег отпустил изгоев на Волынь, где видим по крайней мере Ростиславичей в следующем году[412]. И на этот раз Всеволод и Владимир не предприняли карательных действий против Олега. Правда, Тмуторокань издавна считалась на Руси владением или хотя бы зоной влияния черниговских князей, поэтому, быть может, дуумвиры глянули на поступок Олега сквозь пальцы.

Но совсем иначе реагировали они на непослушание князей на реально подвластной им территории Руси. Под 1084 г. в «Повести временных лет» помещена запись: «В се же время выбегоста Ростиславича два (не названные по имени. — Н. К.) от Ярополка (выходит, пересиживали у него какое-то время в г. Владимире после изгнания из Тмуторокани. — Н. К.) и пришедша прогнаста Ярополка. И посла Всеволод Володимера, сына своего, и выгна Ростиславича, и посади Ярополка Володимери»[413]. В этом случае Всеволод поступил как настоящий феодальный сюзерен: восстановил порядок, поставив на место одних вассалов и восстановив в правах другого.

В действительности же борьба с Ростиславичами (скорее всего, это были, как предполагал М. С. Грушевский, Рюрик и Василько) оказалась тяжёлой и длительной. В своей автобиографии, помещённой в «Поучении», Владимир упоминает по меньшей мере два, если не три похода против Ростиславичей, лишь после которых ему удалось усмирить их[414].

Все же Всеволоду и Владимиру не удалось выдержать последовательную линию соблюдения системы сюзеренитета-вассалитета и укрощения непокорных князей. В том же 1084 г. «Давыд (Игоревич. — Н. К.) зая грькы в Олешьи», — скорее всего, то были «гречники», купцы, ходившие в Византию Греческим путём. Действия дуумвиров в этом уголовном деле оказались политически нечёткими и компромиссными: «Всеволод же, послав и (Давида. — Н. К.), и вда ему Дорогобуж»[415]. Подобным образом Всеволод с Владимиром стремились успокоить энергичного изгоя. Следовательно, в отношениях с изгоями дуумвиры использовали политику кнута и пряника: кого-то подавляли силой, а кому-то бросали кусок. Это приносило временную стабилизацию политической обстановки, но в конечном счёте вело к ослаблению центральной власти и единства государства.

Отданный дуумвирами Давиду Дорогобуж был небольшим городом. К тому же он стоял на порубежье между Киевской и Волынской землями, в так называемой Погорине. Из «Повести» и других источников не ясно, кому принадлежала тогда Погорина: Всеволоду или Ярополку Изяславичу. Из Киевского свода XII в. известно, что в этом веке за неё боролись киевские и волынские князья.

Допускаю, что, давая Давиду Игоревичу Дорогобуж с волостью вблизи Волынского княжества, Всеволод и Владимир предвидели, что этот изгой, отец которого по «ряду» Ярослава поручил г. Владимир, будет претендовать на волынский стол. Возможно, этим поступком хитроватый Всеволод, а может быть, его соправитель, дальновидный политик Владимир, стремился сдерживать претензии Ярослава Изяславича занять на Руси более важное место. Ведь появление на волынском порубежье напористого и не очень разборчивого в средствах (что он ярко продемонстрирует в 1097 г.) Давида Игоревича не могло не встревожить Ярополка. Волынский князь, вероятно, увидел в пожаловании своему двоюродному брату Дорогобужа — и увидел, убеждён, справедливо! — стремление лишить его Волыни. И поэтому решился на отчаянный шаг.

Под 1085 г. (в действительности это произошло в 1086‐м) «Повесть временных лет», явно симпатизирующая старшему Изяславичу, отметила: «Ярополк же хотяше ити на Всеволода, послуша злых советник». Узнав об этом, киевский князь послал на него Мономаха. Ярополк вдруг — ведь он собрался было воевать с великим князем киевским! — не стал оказывать сопротивления. Вместо этого, оставив в Луцке семью и дружину, бежал в Польшу. Наверное, рейд Мономаха, прославленного на Руси полководца, оказался молниеносным и неожиданным для Волынского князя. А «Володимер же посади Давыда Володимери, в Ярополка место»[416].

Так оправдались наихудшие опасения Ярополка Изяславича. Его самый опасный соперник в деле Волыни Давид овладел-таки г. Владимиром. Вероятно, поэтому в следующем, 1087 г. «приде Ярополк из Ляхов и створи мир с Володимером… Ярополк же седе Володимери». Status quo был восстановлен. Но в этом же году Ярополк пошёл в поход на принадлежавший Ростиславичам Звенигород галицкий и погиб от руки подосланного, вероятно, другим изгоем Рюриком Ростиславичем какого-то Нерядца — не случайно после убийства Ярополка Нерядец бежал к Рюрику в Перемышль[417].

Стоит отметить удивительную солидарность изгоев в отвоевании отчин даже тогда, когда их самих разделяли несогласия и вражда, — они дали себя в полной мере знать между Давидом Игоревичем и Ростиславичами лишь через десять лет. Но теперь они соединённым фронтом шли на Ярополка, в котором небезосновательно видели преемника Всеволода на киевском престоле, — если Всеволод соблюдет порядок родового старейшинства!

Велеречиво и растроганно поведав о смерти и торжественных похоронах Ярополка в киевской церви святого Петра[418], летописец далее как будто забывает на целых десять лет о судьбах Волынской земли. Однако из дальнейших рассказов «Повести временных лет», в частности из решений Любечского съезда князей 1097 г., видно, что Всеволод и Мономах решили разделить Волынь на несколько волостей. Львиную долю с г. Владимиром получил Давид Игоревич; Берестейскую землю киевский князь отдал тогда старшему с той поры Изяславичу Святополку, а себе взял Погорину, присоединив её к киевскому великокняжескому домену[419]. Для темы этого исследования важно то, что Давид, наконец, получил выделенный его отцу в 1054 г. Ярославом Мудрым г. Владимир-Волынский.

Было ли это простым стечением обстоятельств? Вряд ли. Слишком откровенно и активно домогался Давид Волыни, чтобы Всеволод и Владимир могли закрыть на это глаза. Мятежного изгоя — внука Ярослава — можно было утихомирить, даровав ему какое-то владение; естественнее всего было отдать ему отчину.

Так впервые на Руси de facto сработал отчинный принцип замещения княжеских столов — задолго до Любечского съезда, на котором этот порядок был официально признан. Как уже было сказано, отчинный принцип первыми начали отстаивать изгои потому, что во времена господства родового старейшинства им ещё долго было не на что надеяться!

Отчинный порядок серьёзно подрывал саму идею единовластной монархии и вёл к ослаблению её централизации. С ним связаны первые шаги к автономизации отдельных волостей. Б. Д. Греков считал наивным объяснение летописцем неспособности Всеволода держать в повиновении изгоев его немощью и старостью. Историк писал, что всё дело было в наступлении «новых времён» и присоединился к мнению С. М. Соловьёва, что при Всеволоде шла борьба за создание обособленных от Киева «вотчин-княжений»[420].

Прав был А. Е. Пресняков, утверждая, что изгои расшатывали основы государства, а «Всеволод не в силах довести последовательно до конца политику концентрации волостей и вынужден идти на уступки отчичам отдельных частей земли Русской, уступки, которые подготовляют постановления Любецкого съезда»[421]. Но он, как и абсолютное большинство историков, не учитывал того обстоятельства, что Всеволод правил на Руси не единолично, а вместе с сыном. Следовательно, существовали какие-то объективные обстоятельства, регулировавшие отношения дуумвиров с изгоями.

Трудно однозначно и исчерпывающе ответить на вопрос: чем была вызвана столь явная непоследовательность дуумвиров в главном: деле объединения государства и, соответственно, удерживания в покорности подчинённых князей. В определённой мере её можно было бы объяснить мягким и уступчивым характером Всеволода, его отмеченным летописью нежеланием прибегать к силе как раз тогда, когда без этого было не обойтись. Но у него был сын и соправитель Владимир, которому было не занимать ни государственного ума, ни решительности, ни полководческого искусства. Вероятно, нечто, не подвластное ни Всеволоду, ни Мономаху, препятствовало держать изгоев постоянно в послушании.

Это «нечто», на мой взгляд, лежало в правовой плоскости. Ведь правовое поле «ряда» 1054 г. в сфере престолонаследия и распределения земель ограничивалось единственным, первым поколением Ярославичей — пятью сыновьями старого князя. Даже старший и взрослый внук Ярослава Ростислав не был внесён в «ряд». И хотя нет уверенности в том, что завещание Ярослава дошло до нас в полном и неискаженном виде, приходится исходить из содержащегося в летописях текста. Зато во времена Всеволода сохраняли силу другие узаконения Ярославова «ряда»: сюзеренно-вассальные отношения в феодальном обществе и всеобщий принцип родового старейшинства[422].

Как бы там ни было, а Всеволод с Мономахом к концу 80‐х гг. XI в. в общем удовлетворили притязания изгоев. Поэтому, казалось бы, последние пять-шесть лет жизни этого, в сущности, ещё не старого, но дряхлого государя должны были пройти спокойно. Но этого не произошло. «Повесть временных лет» в цитированных выше образных эмоциональных словах сжато изображает отношения Всеволода с племянниками-изгоями. Они требовали у него волостей, и ему приходилось удовлетворять их аппетиты, что омрачало закат его жизни[423].

В этих словах историки видели обыкновенно доказательства существования на тогдашней Руси индивидуального княжеского землевладения и даже — свидетельство появления «волости как условного держания, бенефиция, жалуемого пока ещё только киевским князем»[424]. Не стану категорически возражать против такой возможности, хотя и считаю сомнительным наличие бенефициального владения на Руси в это время. Этот текст источника свидетельствует прежде всего о том, что политика Всеволода и дуумвирата вообще в отношении изгоев не была в конечном счёте успешной. Она не принесла дуумвирам удовлетворения, а государству — единства, пусть относительного. Покидая мир, Всеволод оставил Русь, на которую надвигалась волна усобиц. Она залила государство уже через год после его кончины.

3. Смерть Всеволода и её политические последствия

13 апреля 1093 г. в Киеве умер великий князь Всеволод Ярославич. В посмертном панегирике летописец сосредоточился на высоких моральных качествах умершего, его любви к вере, церкви и её служителям — и ни словом не обмолвился о его государственной деятельности. Владимир Мономах приехал из Чернигова и проводил отца в последний путь. Перед ним простёрся прямой путь к киевскому престолу — путь, основанный на отчинном порядке, который так упрямо и отчаянно отстаивали изгои и, вероятно, сумели утвердить его в провосознании части крупных феодалов. Однако Владимир Всеволодич не воспользовался открывшейся перед ним возможностью.

По свидетельству Нестора, «Володимер нача размышляти, река: „Аще сяду на столе отца своего, то имам рать со Святополком взяти, яко есть стол преже отца его был“»[425]. Этот текст издавна рассматривается обычно как доказательство признания Мономахом отчинного порядка замещения столов[426]. Если это так, то почему же он тогда не воспользовался этим порядком и не сел на киевский престол своего отца, — тем более, что был его соправителем и держал всё в руках?

В. О. Ключевский интерпретировал процитированное место летописи следующим образом: Владимир «начал размышлять, вероятно, по поводу советов занять киевский стол помимо старшего двоюродного брата Святополка Изяславича: „Сяду я на этот стол — будет у меня рать со Святополком, потому что его отец сидел на том столе прежде моего отца“»[427]. Последних слов нет в летописи, однако смысл раздумий Мономаха, как мне кажется, уловлен верно.

М. С. Грушевский заметил, что во времена, когда умер Всеволод, не существовало законного порядка передачи столов, прежде всего киевского (в этом историк был не прав). Поэтому, на его взгляд, Владимир Всеволодович трезво взвесил шансы: мол, Святополк был сильнее, потому что за ним стояли Ольговичи с их претензиями на Чернигов[428]. Трудно согласиться с таким утверждением.

Если за Святополком, сидевшим тогда в захолустном Турове и имевшим соответственно малую дружину, стояли Святославичи, но никто из них в то время не обладал сколько-нибудь значительным военным потенциалом, то за Мономахом — почти вся Русская земля. Под началом Владимира Всеволодича были и великокняжеская дружина, и собственная черниговская, и киевское ополчение, и контингенты Переяславщины, Смоленщины, Волыни, северорусских земель… Нет, конечно же, Мономах был намного сильнее Святополка!

А. Е. Пресняков едва ли не первым увидел сложность и противоречивость положения, сложившегося вокруг киевского великокняжеского стола в 1093 г. Он высказал предположение, что уступка Владимиром Киева Святополку была не признанием Мономахом порядка родового старейшинства, а всего лишь конкуренцией двух отчинных прав, — его самого и Святополка. Это свидетельствует о желании Владимира «возобновить со Святополком двоевластие их отцов ввиду особенно его непрерывной борьбы со Святославичами за Чернигов»[429]. Эта мысль учёного выглядела бы приемлемой, если бы не противоречила тому факту, что через год после того Мономах отдал Чернигов Олегу Святославичу, пусть даже под военным давлением последнего, — ведь в дальнейшем, очень усилившись, Владимир не стал отнимать этот город у Святославичей.

Некоторые историки последней трети столетия предлагают иное объяснение отказа Мономаха от киевского стола. Недовольные социальной политикой Всеволода, за которую нёс свою долю ответственности и Мономах, бояре стольного града предпочли ему человека, не отягощённого ошибками последнего времени, — его двоюродного брата Святополка[430]. Вряд ли решение передать стол Святополку, пишет другой учёный, было добровольным. На его принятие оказали влияние бояре, недовольные политикой Всеволода[431].

В приведённых словах видных исследователей немало верного. Однако, как мне представляется, главная причина поступка Мономаха была всё же иной. Повествуя о начале и конце княжения Всеволода Ярославича, летописец, по моему убеждению, вовсе не напрасно подчёркивал преданность этого государя порядку родового старейшинства при замещении киевского и других княжеских столов. В этом Владимир был солидарен с отцом. Он добровольно уступил Киев слабосильному Святополку ещё и потому, что не хотел давать толчок новым усобицам на Руси — события 1078 г., завершившиеся кровавой битвой на Нежатиной Ниве Ярославичей с изгоями, были, без сомнения, ещё в памяти людей старшего и среднего возраста. Не принимаю во внимание гипотетических киевских бояр, будто бы недовольных политикой Всеволода: их просто не видно на страницах летописи.

В пользу всего этого свидетельствуют приведённые Нестором слова Мономаха: «Аще сяду на столе отца своего, то имам рать со Святополком», — следовательно, Владимир помнил об отчинном, благоприятном для него порядке престолонаследия, но, вероятно, понимал, что опереться на него в тот миг означало пролить много русской крови. Главное же — он уважал принципы родового старейшинства, на что указывают его собственные слова в «Поучении»: «И на весну посади мя отець в Переяславли перед братьею»[432] — в них ощущается неловкость Мономаха, его невольная вина перед старшими в роде Ярославичей двоюродными братьями: Изяславичами и Святославичами. Перед тем в «Поучении» упомянуто, что сначала Владимир заключил мир с Ярополком около 1084 г. на «снеме» возле г. Броды, а весной того же года Всеволод отдал сыну Переяславль.

Само вокняжение Святополка в Киеве, при всей лаконичности соответствующей летописной статьи, описано Нестором в духе соблюдения этим Изяславичем порядка родового старейшинства: «И седе на столе отца своего и стрыя (дяди по отцу. — Н. К.) своего»[433] — тем самым книжник подчёркивает, что Святополк вокняжился на престоле, который освободил его дядя Всеволод — старший в роду Ярославичей. Значит, в общественном правосознании этот порядок продолжал жить.

Ещё одним свидетельством в пользу соблюдения Владимиром Мономахом правила родового старейшинства могут быть, по моему мнению, события следующего года. Тогда, узнав о смерти Всеволода, более десяти лет княживший в Тмуторокани Олег Святославич решил завладеть Черниговом. Ему стало известно также и то, что Владимир Мономах не стал киевским князем, а уступил стол Святополку. С нанятой им половецкой ордой Олег осадил Владимира в Чернигове. «Володимерь же створи мир с Олгом, и иде из града на стол отень Переяславлю, а Олег вниде в град отца своего»[434].

Этот текст обычно толкуется учёными однозначно. Историки считают его доказательством в пользу торжества отчинного порядка замещения столов в Чернигове и Переяславле. Действительно, контекст сообщения летописи даёт основания для подобной интерпретации. Но не стоит забывать, что Олег был старше Мономаха по порядку родового старейшинства, ибо его отец Святослав был старшим братом отца Владимира. Поэтому известие летописи о передаче Мономахом Чернигова Олегу может быть также свидетельством того, что Владимир Всеволодич выполнил закон родового старейшинства. Если сопоставить этот его поступок с отказом от Киева в пользу Святополка, то получим определённые основания склониться к подобной интерпретации всей истории с передачей Владимиром Чернигова своему старшему двоюродному брату.

4. Княжение Святополка и меры по консолидации страны

Правление Святополка Изяславича в Киеве (1093–1113) началось во времена явственного усиления натиска половецких ханов на южные окраины Руси. Услышав о кончине Всеволода и изменении способа правления государством (дуумвирата), они прислали послов к Святополку с предложениями мира. Святополк приказал заточить послов, что стало поводом к большой войне. Вряд ли ханы действительно желали мира со Святополком — скорее всего, послы должны были прощупать почву, главное же — выяснить статус Мономаха и его отношения с новым киевским князем.

«Повесть временных лет» подробно рассказывает о несчастливой для Руси войне с половцами в мае 1093 г. В плане изучения характера и структуры государственной власти на Руси представляется важным следующее место этого рассказа: «Смыслении (мужи. — Н. К.) же глаголаху (Святополку. — Н. К.): …„Послися к брату своему Володимеру, да бы ти помогл…“ Володимер же собра вои свои, и посла по Ростислава, брата своего, Переяславлю, веля ему помагати Святополку»[435].

Отдельные историки видели в действиях Святополка, начиная с весны 1093 г., лишь стремление создать дуумвират с Владимиром[436], — и он действительно был создан, но несколько позднее и в другой обстановке. Приведённая цитата из «Повести» наводит на мысль, что если Святополк и думал тогда о дуумвирате, то Мономах шёл дальше и стремился к восстановлению триумвирата, в котором он с братом имел бы перевес над Святополком. Ростислав тогда был переяславским князем. Поэтому, как и в 1054 г., в новом триумвирате должны были объединиться князья главных городов южной Русской земли: Киева, Чернигова и Переяславля.

Святополк и Владимир с Ростиславом (как выходит из смысла статьи 1093 г., в которой прямо назван лишь Мономах) собрались в Киеве в Михайловском монастыре («совокупистася у святого Михаила») и «уладившася, целоваста крест межи собою». Уже это свидетельствует о создании союза между тремя князьями. Однако на съезде в Киеве не было достигнуто согласия в стратегической линии отношений с Половецкой степью: «Володимер хотяше мира, Святополк же хотяше рати. И поиде Святополк, и Володимерь, и Ростислав к Треполю», где «созваша дружину свою на совет… и начаша думати»[437]. В этих словах явственно угадываются черты только что образованного триумвирата.

Основной причиной стремления и Святополка и Владимира (привлекшего к союзу ещё и совсем молодого Ростислава) к объединению была, конечно же, половецкая угроза. Об опасности со стороны изгоев Святославичей не стоит говорить до следующего года, когда Олег «Гориславич» пошёл с ордой на Чернигов. Владимир Мономах к тому времени заслужил славу и авторитет опытного и успешного полководца. Он, вероятно, так же, как и Святополк, понимал, что без объединения и максимального напряжения сил всей Южной Руси половцев было не остановить. Триумвират мог способствовать и консолидации государства.

Полагаю, в стремлении Мономаха (а он явно был инициатором всего предприятия) создать триумвират много значила традиция и память об относительной стабилизации внутриполитического положения в стране в годы объединения трёх старших Ярославичей. Вообще традиции играли большую роль в жизни Киевской Руси, политической в частности.

Однако новому триумвирату суждена была недолгая жизнь. Вскоре после съезда Святополка с сыновьями Всеволода у Треполя произошла неудачная для Руси битва с половцами на р. Стугне, возде древнего вала, защищавшего Киев от кочевников. Первым не выдержал удара половецкой конницы полк Святополка, за ним бросились бежать полки Владимира и Ростислава. Во время переправы через бурную в это время года Стугну Ростислав утонул, и Мономах не смог спасти брата[438]. Далее в том же году Святополк потерпел ещё одно поражение от ханов на притоке Стугны Желяни, что было болезненно воспринято киевлянами и древнерусским обществом в целом, о чём узнаём из большого философского отступления в «Повести временных лет», в котором нападения кочевников истолковываются как божья кара[439]. Верхушке общества, прежде всего Мономаху и Святополку, постепенно становилось ясно, что без усиления центральной власти и укрощения усобиц на Руси защититься от половцев не удастся, а они тогда уже угрожали самому существованию Древнерусского государства. Нападение Олега Святославича с половецкой ордой на Чернигов в 1094 г., вокняжение его в этом городе и разграбление кочевниками с его позволения Черниговской земли[440] ещё больше ухудшили позиции Киевской державы в противоборстве с Половецкой степью. С той поры Святополку и Мономаху должно было стать понятно, что объединяться необходимо не только против половцев, но и против их сообщника «Гориславича». Так возник дуумвират Святополк — Мономах, в течение почти двадцати лет управлявший Древнерусским государством.

5. Дуумвират Святополк — Мономах

Начало активной деятельности этого дуумвирата (созданного, как я думаю, в 1094 г.) приходится на конец февраля 1096 г. Тогда Святополк и Владимир собрались в поход в степь и «посласта к Ольгови, веляща ему поити на половци с собою. Олег же обещавъся с нима», однако лишь сделал вид, что идёт в степь. После возвращения из победоносного похода дуумвиры стали упрекать Олега: «Се ты не шел еси с нама на поганыя, иже погубили суть землю Русьскую… Ты есть ворог нама и Русьстей земли». Они стремились заставить черниговского князя присоединиться к их борьбе с кочевниками, но «Олег же сего не послуша, и бысть межи ими ненависть»[441]. Свою жёсткую позицию в отношении черниговского князя Владимир Мономах объяснит более чем через двадцать лет после того в своём «Поучении»: «Зане ся бяше (Олег. — Н. К.) приложил к половцем»[442].

Стоит обратить внимание на саму форму призыва идти в поход, с которым обратились к Олегу Святополк с Владимиром: «веляща ему поити». Дуумвиры брали на себя ответственность за судьбы Русской земли, возглавили борьбу с наступлением хищной Половецкой степи. Вероятно, они тогда уже имели возможность отдавать приказы другим князьям, даже сильнейшему среди них Олегу.

Этот первый длительный дуумвират в Древнерусском государстве принципиально отличался от подобной формы правления на Руси в конце XII в., когда соправителями бывали главы двух сильнейших и соперничавших между собой княжеских кланов. Самый типичный пример: дуумвират главы Ольговичей Святослава Всеволодича, великого князя киевского, и старшего Ростиславича Рюрика, князя южной Русской земли, в 1181–1194 гг. Он был создан не ради централизации государства, а для обеспечения интересов собственных кланов, обеспечения шаткой политической стабильности за счёт неустойчивого равновесия сил… При создании этого и подобных ему дуумвиратов в расчёт принимались прежде всего авторитет, влияние и военная сила соправителей, но не генеалогическое или физическое старейшинство. Это были сугубо прагматические объединения, не имевшие политических перспектив и не способные стабилизировать положение в государстве.

Дуумвират же Святополка Изяславича и Владимира Всеволодича имел иные корни и иные цели. Он был построен на началах братского, родового старейшинства. Даже когда в ходе успешной антиполовецкой борьбы 1103–1111 гг. игравший в ней первую скрипку Мономах приобрёл громадный авторитет и популярность в обществе и высоко вознёсся в его мнении над Святополком, он ни разу не поставил под сомнение его старейшинство, хотя тот постоянно давал для этого поводы. Направленный прежде всего против половецких ханов, дуумвират Святополк — Владимир другим остриём глядел в сторону буйных черниговских Ольговичей, удержание которых в узде объективно способствовало сплочению и централизации государства. Поэтому есть основания считать Киевскую Русь 1096–1113 гг. относительно объединённой монархией, — но не с одним, а с двумя государями во главе.

В том же самом 1096 г. «Святополк и Володимер посласта к Олгови, глаголюща сице: „Поиди Кыеву, да поряд положим о Русьстей земли пред епископы, и пред игумены, и пред мужи отець наших, и пред людми градскими, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых“»[443]. Это исключительно важное известие летописи свидетельствует о том, что, призывая Олега в Киев к публичному заключению договора об объединении сил против половцев, дуумвиры видели в княжеских съездах действенное средство укрепления государственного единства и военной мощи Руси. Княжеские съезды, а после Любечского 1097 г. их состоялось ещё несколько, как бы опередили время и в определённой степени подготовили систему совместного управления Русью (коллективного сюзеренитета), установившуюся в государстве во второй половине XII в.

Олег Святославич отказался выполнить приказ дуумвиров, выбежал из Чернигова и затворился в Стародубе. Они осадили его в этом городе, и мятежник повинился перед ними. «И вдаста ему мир (Святополк и Мономах. — Н. К.), рекуща сице: „Иди к брату своему Давыдови, и придета Киеву… яко то есть старейшей град в земли во всей, Кыев, ту достойно снятися и поряд положите“»[444]. Подчёркивание столичного статуса Киева вряд ли было случайным. Соглашение о единстве Руси и защите её от кочевников, дабы придать ему наибольшую законность и торжественность, должно было быть подписано только в Киеве. Но случилось иначе. Олег пообещал явиться на съезд в Киев, но вместо того подался отвоёвывать у сына Мономаха Изяслава Муромскую землю.

Оставим в стороне приключения Олега в Муромской и Ростово-Суздальской землях. Они закончились его полным поражением от другого сына Мономаха Мстислава и вынужденным прибытием на съезд в Любече 1097 г. Вместо этого рассмотрим решения этого съезда, которые многие историки оценивают как этапные в истории складывания государственной структуры Древней Руси, — они будто бы утвердили принцип отчинного замещения княжеских столов и владения землями. «Повесть временных лет» под 1097 г. сообщает: «Придоша Святополк и Володимер, и Давыд Игоревичь, и Василко Ростиславичь, и Давыд Святославичь и брат его Олег, и сняшася Любячи на устроенье мира»[445].

6. Любечский съезд князей и его значение

Ныне считается несомненным, что съезд 1097 г. состоялся в отдалённом от Киева черниговском городе Любече на Днепре. Но не будем забывать того, что дуумвиры настойчиво звали Олега именно в Киев, настаивая на том, что «поряд о Русьстей земли» необходимо заключить в её «старейшем граде». М. С. Грушевский, исходя из того, что все прочие княжеские съезды времён Святополка происходили вблизи Киева, поставил под сомнение черниговский Любеч и предложил местность на левом берегу Днепра, неподалёку от стольного града Руси, где есть озеро Подлюбское[446]. В последнее время эту позицию поддержал А. П. Толочко (текст доклада на конференции в г. Славутиче в октябре 1994 г.).

Участники «снема» в Любече сокрушались, что из-за княжеских свар половцы безнаказанно грабят Русскую землю, и постановили: «Ноне отселе имемся в едино сердце». Далее было принято ещё одно решение: «Каждо да держить отчину свою: Святополк Кыев Изяславлю, Володимер Всеволожю, Давыд и Олег и Ярослав Святославлю; а им же (далее названным. — Н. К.) раздаял Всеволод городы: Давыду (Игоревичу. — Н. К.) Володимерь (Волынский. — Н. К.), Ростиславичем — Перемышьль Володареви, Теребовль Василкови»[447].

Из этого текста остаётся неясным, что получил из наследства Святослава его старший сын Олег. Из позднейших повествований летописи узнаём, что после Любеча Давид сел в Чернигове, а Ярослав княжил в Муроме. В научной литературе издавна господствует мысль, будто бы на съезде 1097 г. Олегу «Гориславичу» дали Новгород-Северский с волостью. На самом деле случилось иначе. Мною посвящено этому вопросу небольшое исследование, помещённое в конце этой главы.

Историки неоднократно обращали внимание на то, что в решениях Любечского съезда отчины чётко отделены летописцем от пожалований Всеволода изгоям. «…Летописный пересказ постановлений Любецкого съезда… знает только три отчины: Изяславлю, Святославлю и Всеволожу, а волости, доставшиеся младшим князьям, считает данным им по воле Всеволода»[448].

Но существовала ли в реальности подобная владельческая разница между отчинами и пожалованиями Всеволода?! Думаю, что нет. Во-первых, вчерашние изгои чувствовали себя в полученных от киевского князя владениях полными хозяевами, что дало себя знать сразу же после Любечского съезда. Во-вторых, на что указывалось мною выше, за изгоями закрепили по существу их отчины.

Политические последствия княжеского съезда в Любече оценены в научной литературе по-разному. Приведу два противоположных мнения крупных знатоков проблемы. М. С. Грушевский, отметив большое и принципиальное значение принципов отчинности, вместе с тем скептически заметил: «Это был финал (конец. — Н. К.) концентрационной (объединительной. — Н. К.) политики в её теории, удар тенденциям собирания земель, выявившимся после смерти Ярослава»[449]. Напротив, Б. Д. Греков высоко положительно оценил последствия Любеча: «На этом съезде уже совершенно чётко было констатировано наличие нового политического строя. Было официально произнесено и признано съездом: „Кождо да держить отчину свою“. Съезд признал этот факт основой дальнейших междукняжеских отношений»[450].

Но более чем за четверть века до написания Б. Д. Грековым этих слов А. Е. Пресняков отрицал подобную мысль: «…Не создал и Любецкий съезд новых отношений, не установил братского договорного союза князей». Дальнейшая борьба между ними за «вотчины-волости», писал он, ведётся «без всякого влияния любецкого крестоцелования»[451]. Как мне кажется, стоит разделить подобный вывод учёного.

Зато не могу согласиться с утверждением А. П. Толочко, будто бы важной особенностью съезда князей в 1097 г. была констатация факта ликвидации порядка родового сюзеренитета и возникновение нового типа земельного держания — бенефиция[452]. Ведь и родовой сюзеренитет продолжал жить, и бенефициев как не было до Любеча, так и не возникло после собрания князей в 1097 г. Они появятся много позже, во времена удельной раздробленности.

Как ни удивительно, никто из тех историков, кто настаивал на новаторстве решений Любечского съезда, а то и определении ими дальнейших политических судеб Русской земли, как будто не заметил (а не заметить этого было трудно), что они так и не были проведены в жизнь и сразу же были перечёркнуты феодальной смутой, развязанной в стране вчерашним изгоем, а тогда волынским уже князем Давидом Игоревичем при содействии одного из двух гарантов этих решений — Святополка Изяславича. Демонстративность поступка Давида поражает — он бросил вызов постановлениям Любеча и феодальному обществу.

Кроме того, как справедливо отметил В. О. Ключевский, съезд (Любечский. — Н. К.) не давал постоянного правила, не заменял раз и навсегда очередное владение раздельным (т. е. родовое старейшинство отчинным. — Н. К.), был рассчитан лишь на наличных князей и их отношения[453]. Почему-то все сторонники мнения о замене в Любече родового порядка наследования столов отчинным не заметили того, что в летописном изложении решений Любечского съезда об отчинном наследовании как раз не было сказано ни слова!

Среди известных современных историков Киевской Руси, кажется, один лишь Б. А. Рыбаков заявил, что «благородные принципы, провозглашённые в живописном днепровском городке, не имели гарантий и оказались нарушенными через несколько дней после торжественного целования креста в деревянной церкви любечского замка»[454]. Но если решения княжеского съезда 1097 г. так никогда и не были проведены в жизнь, то основанный перед Любечем дуумвират Святополк — Мономах продолжал действовать после него ещё полтора десятка лет.

Лучше всего опровергает распространённое мнение относительно основополагающей роли Любечского съезда в изменении принципов престолонаследия, системы княжеского владения волостями и политических отношений на Руси развитие событий, которые развернулись сразу же после его окончания. Не удовлетворившись обширным Волынским княжеством, Давид Игоревич начал подговаривать Святополка против Мономаха и Василько теребовльского, желая присвоить земли последнего. При этом Давид игнорировал оба главных решения съезда: обязательство князей «иматися в едино сердце» и нерушимость владений каждого Ярославича.

Не стоит останавливаться на пленении и ослеплении Василько Ростиславича Давидом Игоревичем и наступивших после того усобицах, ярко, эмоционально и подробно отражённых в «Повести временных лет». Обращу лишь внимание читателя на то, что нарушитель спокойствия Русской земли Давид, дабы воспользоваться помощью или по меньшей мере заручиться нейтралитетом киевского князя, стремился поссорить Святополка с Мономахом: «И нача Давыд глаголати (Святополку. — Н. К.): „Аще не имеве Василка, то ни тобе княженья Кыеве, ни мне в Володимери“», — то был прямой намёк на угрозу великому княжению Святополка со стороны Владимира Всеволодича. Перед этими словами Нестор отметил, что «некоторые мужи» начали говорить Давиду, «яко Володимер сложился есть с Василком на Святополка и на тя»[455].

Святополк позволил Давиду втянуть себя в кровавую историю с Василько — он также имел намерение поживиться землями Ростиславичей. Но под давлением общественного мнения и ввиду возмущения поступком владимирского князя со стороны всех южнорусских князей киевский государь был вынужден отмежеваться от Давида и даже вместе с Мономахом совершить в том же 1097 г. демонстративный поход против преступника: «Идеть Володимер и Святополк на Давыда»[456].

7. Дальнейшие судьбы дуумвирата

Между дуумвирами пробежал в том году холодок, а в следующем чуть было не дошло до вооружённого столкновения между ними: «Приде Володимерь и Давыд (Святославич черниговский. — Н. К.), и Олег на Святополка, и сташа у Городца, и створиша мир»[457]. Но всётаки дуумвират не был расторгнут. Этому препятствовала прежде всего половецкая опасность, а тут ещё Русь могла вновь превратиться в ристалище крупной межусобной брани.

В 1100 и 1101 гг. были проведены княжеские съезды в Витичеве и на Золотче, имевшие целью прекращение княжеских усобиц и сплочение сил против половецких ханов. В кратких летописных рассказах о них не чувствуется согласованности действий организовавших эти съезды дуумвиров[458] — по крайней мере, источник на этом не делает акцента. На этих съездах, наряду со Святополком и Владимиром, на первые роли выдвигаются трое черниговских Святославичей: Давид, Олег и Ярослав.

Однако уже в 1102 г. дуумвират даёт знать о себе в полную силу: «Святополк с Володимером ряд имел, яко Новугороду (Великому. — Н. К.) быть Святополчю и посадити сын свой в немь, а Володимеру посадити сын свой в Володимери»[459] (Волынском. — Н. К.) — другие князья в этом «ряде», чётко определившем владения и сферы влияния дуумвиров, участия не принимали. С той поры и до конца правления Святополка в Киеве он действовал в согласии с Мономахом. Вновь и вновь приходится подчёркивать стабилизирующее влияние внешнего фактора (постоянной половецкой опасности) в деле существования дуумвирата и укрепления им единства государства.

Характерным и познавательным в плане понимания характера государственной власти и структуры управления Русью представляется рассказ «Повести временных лет» под 1103 г.: «Бог вложи в сердце князем рускым Святополку и Володимеру и снястася думати на Долобьске» — итак, вначале дуумвиры думают вдвоём о судьбах Русской земли. И только после этого: «И посласта (Святополк с Мономахом. — Н. К.) ко Олгови и Давыдови, глаголюща: „Поидита на половци“»;[460] за ними соправители подняли против кочевников и других князей Южной Руси.

Выделяя черниговских Святославичей среди других князей, дуумвиры, возможно, какое-то время склонялись к мысли привлечь к управлению Русью Давида. Под 1110 г. «Повесть» засвидетельствовала: «Идоша весне на половце Святополк и Володимер, и Давыд»[461]. Однако вряд ли они намеревались превращать свой дуумвират в триумвират — Давиду всё же отводилась второстепенная, подвластная им роль. В повествовании Нестора о знаменитом победоносном походе русских князей в Половецкую степь в 1111 г. вначале Святополк договаривается с Владимиром, и только после этого «посласта (дуумвиры. — Н. К.) ко Давыдови Святославичю, веляча ему (пойти. — Н. К.) с собою»[462] — с равным себе так не обращаются! Скорее всего, речь шла о нейтрализации и привлечении к общей антиполовецкой борьбе неспокойных ещё в недавнем прошлом Святославичей. Выбор дуумвиров мог пасть на самого лояльного и уравновешенного среди них Давида.

С 1111 г. «Повесть временных лет» начинает выдвигать на первое место в дуумвирате Владимира Всеволодича — вопреки его более скромному, чем у Святополка, формальному статусу переяславского князя («вложи Бог Володимеру в сердце, и нача глаголати брату своему Святополку, понужая его на поганыя»; «се бо ангел вложи в сердце Володимеру Мономаху поустити братью свою на иноплеменникы»)[463]. Но я бы не стал придавать этому особенного значения: и вторая и третья редакции «Повести» создавались во времена княжения Мономаха в Киеве и, вне сомнения, освещали события и персонажей истории его княжения во всех трёх главных центрах Русской земли — Киеве, Чернигове, Переяславле — в максимально благоприятном для него виде.

8. Восстановление единоличной монархии Владимиром Мономахом

Когда 16 апреля 1116 г. где-то «за Вышегородом» скончался Святополк Изяславич, в Киеве мгновенно вспыхнуло восстание против его прислужников и ростовщиков, которым протежировал князь. Тогда «свет (совет. — Н. К.) створиша кыяне, послаша к Володимеру, глаголюще: „Поиди, княже, на стол отен и деден“. Се слышав Володимер, плакася велми, и не поиде, жаля си по брате»[464]. Буквально подчёркнутые мной слова переводятся: «не пошёл, горюя о брате». Но усматриваю в них сомнения Мономаха в своём праве занять киевский стол, будучи даже призванным городским вечем.

Ведь согласно порядку родового старейшинства в Киеве должен был сесть Давид Святославич: и он и его брат Олег в роду Ярославичей были старше Владимира Всеволодича. Лишь после того как к Мономаху в Переяславль спешно приехало ещё одно посольство от киевского веча и умолило его согласиться стать великим князем под угрозой всеобщего восстания в стольном граде Руси, «Володимер поиде в Киев»[465].

Поднявшись более чем в 60-летнем возрасте на великокняжеский престол, Владимир Всеволодич вскоре перестаёт заботиться о соблюдении принципа родового старейшинства. Он вовсе не думает об объединении с Давидом Святославичем в дуумвират или с ним и его братом Олегом — в триумвират. Постепенно в летописи фиксируется нарастание воли Мономаха к проведению в жизнь принципов отчинности — естественно, в собственных интересах и ради своих потомков. Наиболее убедительным свидетельством в пользу сказанного представляется перевод в 1117 г. Владимиром своего старшего сына Мстислава из Новгорода Великого поближе к Киеву — в Белгород. Его намерение передать главный русский стол как отчину Мстиславу, нарушив порядок родового старейшинства, хорошо понял Ярослав Святополчич и, вероятно, выразил неудовольствие. Этого хватило, чтобы Владимир во главе коалиции покорных ему князей Святославичей и Ростиславичей пошёл на Ярослава, сидевшего тогда во Владимире Волынском, усмирил его и указал ему его настоящее место — своего вассала: «И наказав его Володимер о всем, веля ему к собе приходити: „Когда тя позову!“»[466] Эта формула означала безоговорочный вассалитет Ярослава относительно великого князя Владимира Всеволодича.

Уже первые шаги Мономаха в качестве великого князя киевского обнаруживают его стремление к неограниченной власти, т. е. к восстановлению единовластной и централизованной монархии его деда Ярослава Мудрого: «Того же лета посади (Мономах. — Н. К.) сына своего Святослава в Переяславле, а Вячьслава (другого сына. — Н. К.) у Смоленьске»[467]. Далее он перевёл в Переяславль ещё одного сына — Ярополка, оставив до времени старшего, Мстислава, в Новгороде — северной столице государства.

Однако время от времени Владимир обнаруживал склонность к давнему союзу с Давидом и Олегом Святославичами, что проявилось в рассказе Нестора о перенесении мощей Бориса и Глеба в 1115 г.[468] Но по-прежнему нет оснований считать их равноправными партнёрами Мономаха в государственных делах.

Самовластие Владимира Всеволодича ярко проявилось в эпизоде с упокорением минского князя Глеба Всеславича, который без его дозволения «воевал дреговичи и Случеск пожег», но не признал своей вины перед верховным сюзереном, да ещё и «противу Володимеру глаголюще». Тогда и речи не было о выступлении Глеба против Мономаха. Но и словесного выражения недовольства оказалось достаточно для того, чтобы Владимир силой укротил Глеба и «наказав его о всем, вдасть ему Менеск» — уже как единоличный государь. Глеб же «обещася по всему послушати Володимера»[469].

Подобно своему прадеду Владимиру и деду Ярославу Владимир свободно и по собственной воле перемещал князей из одной волости в другую, а то и отнимал их, не очень-то считаясь с принципами отчинности или родового старейшинства. В 1117 г. он отнял у Глеба Минск (потом, правда, вернул), а в следующем году послал княжить во Владимир Волынский своего сына Романа, как будто забыв, что там сидел Ярослав Святополчич, тем самым лишив волости и его[470], — а ведь Изяславичи издавна считали Волынь своей отчиной. В 1119 г. Мономах вновь и на этот раз окончательно отнял Минск у Глеба, «самого приведе Кыеву», где тот вскоре умер[471], вероятно, в тюрьме.

Итак, Владимир Всеволодич сумел восстановить единоличную и консолидированную монархию на Руси. Этому особенно благоприятствовала его многолетняя и успешная борьба против половецких ханов, которых он разгромил и отогнал далеко за Дон.

Историки в общем согласованно и высоко оценивают государственную и военно-политическую деятельность Мономаха. М. С. Грушевский считал положительным фактором то обстоятельство, что линия Всеволода отодвинула на второй план линию Изяслава (старших Ярославичей), благодаря чему «концентрация земель Русской державы вокруг своего старого центра Киева могла добиться ещё нескольких успехов — последний проблеск в агонии концентрации». Учёный отдавал должное талантам самого Владимира Всеволодича: «В границах самого Русского государства Мономах добился исключительно сильного и авторитетного положения», он вместе с родней владел тремя четвертями земель Руси[472]. В последнем учёный ошибался: Владимир владел всеми землями государства. Ведь ему безотказно повиновались и черниговские Ольговичи, и галицкие Ростиславичи, и Рязанское, и Муромское, и Полоцкое княжества. Историк обратил внимание и на то, что Мономах привёл в состояние покорности своенравное новгородское боярство[473].

Среди многочисленных мнений историков прошлого интересными и перспективными в плане дальнейших исследований представляются мне высказывания А. Е. Преснякова о княжении Владимира Всеволодича. Учёный отметил, что эпоха, в которую тот пришёл к власти, ознаменовалась борьбой двух начал: отчины и старейшинства, причём отчинный порядок престолонаследия брал верх над родовым. «Перед Мономахом стояли две задачи: укрепить за собою Киев, осуществив притом наиболее широкое представление о „Всеволожей отчине“, и возродить старейшинство, придав ему значение династической привилегии своего потомства». Объединив под своей властью западные волости и владения, которые охватывали с севера и юга черниговские волости Святославичей, род Мономашичей сохранил роль господствующей силы в политической системе Руси. «Так восстановил Мономах — точнее, впервые осуществил на деле — идею старейшинства в земле Русской. Мстиславу лишь оставалось достроить начатое отцом здание»[474]. Перед нами — тонкое наблюдение над политической стратегией Владимира Всеволодича, стремившегося согласовать и каким-то образом объединить два различных и во многом противоположных порядка престолонаследования: родовой и отчинный. А. Е. Пресняков полемично заметил, что «Мономах возобновляет централизующее влияние Киева на рассыпанную храмину Древней Руси»[475].

А. П. Толочко оспорил мысль А. Е. Преснякова, что изменение династии в Киеве означало возвращение к старейшинству — правда, уже несколько иному, чем традиционное родовое. Он полагает, что правление Мономаха и его сыновей было соблюдением «отчинных» решений Любечского съезда. Да и вообще, по мнению исследователя, Владимир Всеволодич всего-то продолжил княжение Святополка[476]. Всё, что было сказано мною и моими предшественниками о новаторском характере княжения Мономаха, не позволяет согласиться с этим утверждением.

В течение большей части своей длительной политической карьеры Владимир строго придерживался принципов родового старейшинства, что сыграло решающую роль и в добровольной уступке Киева Святополку и вынужденной — Олегу, и в самом его вокняжении в Киеве. Но в интересах централизации государства и предупреждения новых усобиц он, сделавшись киевским великим князем, начинает отдавать предпочтение принципам отчинности — по крайней мере, в замещении киевского стола, понимая теперь родовое старейшинство как старшинство собственной семьи.

Источники дают основания думать, что перед смертью Мономах составил завещание — «ряд», в котором разделил земли между сыновьями, подобно своему деду Ярославу: «И сынове его разидошася кождо в свою волость, с плачем великом, идеже бяше комуждо их раздал волость… Мьстислав, старейший сын его, седе на столе в Киеве, отца место своего, мая в 20»[477] (1125 г. — Н. К.).

Исходя из итоговой характеристики правления Мстислава в Киеве (1125–1132), помещённой в Суздальской летописи, из которой ясно, что на день его кончины Мономашичи владели Киевом, Новгородом и Переяславлем[478], А. Е. Пресняков заметил, что «дело шло об утверждении за одной из линий Мономахова потомства как исключительных прав на владение Киевом, Переяславлем и Новгородом, так и связанного с киевским столом старейшинства в Земле Русской, руководящей роли во всей системе русских земель-княжений»[479].

Присовокуплю к этому, что внутри клана Мономашичей до 40‐х гг. XII в. всё же придерживались порядка родового старейшинства при распределении княжеских столов. Но как только в 1146 г. он был нарушен Изяславом Мстиславичем, севшим на отцовский киевский стол в обход старших в роду, своих дядьёв Вячеслава и Юрия, это нанесло непоправимый вред господству потомков Мономаха на Руси, делу централизации государства и в сущности ознаменовало начало феодальной или удельной раздробленности.

Таким образом, характерной особенностью государственной власти на Руси во второй половине XI — начале XII в. было совместное правление старших членов дома Ярославичей. Оно осуществлялось в форме триумвиратов и дуумвиратов и в целом способствовало стабилизации междукняжеских отношений, прекращению усобиц и ослаблению половецкой угрозы. Даже первый триумвират Ярославичей, при всём эгоизме и несогласованности действий его участников, в определённой мере выполнял эти функции. Что же касается времён Всеволода (1078–1093) и Святополка (1093–1113), то следует признать дуумвиратную форму правления государством наиболее соответствующей условиям времени. В частности, дуумвират Святополк — Мономах обеспечил упрочение политической и социальной жизни страны, надолго покончил с половецкими вторжениями и подготовил почву для централизации государства и установления единоличной монархии Владимира Мономаха.

9. Что получил Олег Святославич на Любечском съезде

Новгород-Северское княжество принадлежало к числу крупнейших политико-территориальных образований в Древней Руси XII–XIII вв. Превышая по площади (около 160 тыс. кв. км) много княжеств более высокого политического статуса (например, Переяславское или Волынское), оно было ещё и густо населено. В Новгород-Северском княжестве существовало более сорока упомянутых в летописи городов; к тому же археологи зафиксировали почти 300 городищ[480]. Его князья во второй половине XII–XIII вв. играли заметную, часто самостоятельную роль в политической жизни Юго-Западной Руси, — вспомним хотя бы печально знаменитого героя «Слова о полку Игореве» и его внука, мятежного Изяслава Владимировича, осмелившегося померяться силами с самим Даниилом Галицким![481]

И при всём этом обстоятельства, да и само время возникновения Новгород-Северского княжества в составе Чернигово-Северской земли до сих пор остаются невыясненными. Мы не знаем даже, когда Новгород-Северский стал стольным (княжеским) градом. Источники, кажется, избегают ответа на вопрос: кто был первым тамошним князем. Подобная неопределённость свидетельств, а то и умолчание летописцев об образования нового княжества не могли не отразиться на состоянии научной литературы по этой проблеме.

Попутно хотелось бы предостеречь от проявлений своеобразного научного — скорее, псевдо-научного! — нигилизма в отношении памятников нашей сокровищницы источников — фонда древнерусских летописей, которые, к сожалению, участились в последние годы. В тех случаях, когда летописные свидетельства не укладываются в созданную тем или иным автором часто умозрительную схему, он начинает объяснять собственные расхождения с источниками их повреждением, позднейшими купюрами, а то и сознательным искажением летописных текстов редакторами и переписчиками позднейших времён. Непонимание, нежелание, самоуверенность и неумение понять стройную логику летописей, в которых каждое слово стоит на своём, единственно возможном в абсолютном большинстве случаев, месте и рождает на свет божий фантастические «летописи» Аскольда, Игоря и Олега. Подобные дилетантские (не меняет дела, когда это пишут люди с учёными степенями), рассчитанные преимущественно на сенсацию, выдумки не имеют ничего общего с наукой.

Ещё с середины прошлого столетия в историографии утвердилось мнение, будто бы Новгород-Северское княжество выделилось из Чернигово-Северской земли по решению Любечского съезда 1097 г.: «Кождо да Держить отчину свою: Святополк Кыев Изяславлю… Давыд и Олег, и Ярослав Святославлю»[482]. Как известно, Святослав Ярославич владел Чернигово-Северской землёй, а также волостями в Северо-Восточной Руси, среди них Муромо-Рязанской. Однако, кратко пересказывая (вне сомнения, в оригинале намного большую по объёму и более конкретную формулу постановления, чем та, которая отразилась в «Повести временных лет») решения съезда, летописец вообще не назвал города и земли Святославовой отчины, которые получил в наследство каждый из трёх сыновей черниговского князя. Поэтому, пытаясь решить загадочный вопрос о возникновении Новгород-Северского княжества, историкам приходится строить свои гипотезы на недостаточно конкретном и бедном информацией летописном материале, не имея возможности воспользоваться параллельными свидетельствами других источников, отечественных и иноземных.

М. С. Грушевский следующим образом интерпретировал решения Любечского собрания князей относительно земельных приобретений сыновей Святослава Ярославича: «Младший Святославич — Ярослав получил Муромо-Рязанскую волость[483], старшие два разделили Северщину… Как был произведён раздел Северщины, летопись не говорит, но знаем, что Давид получил „большее княжение“ — Чернигов, а Олег должен был получить Новгород-Северский, и с того времени должен был начаться раздел земли (Чернигово-Северской. — Н. К.) на эти два главных княжества — Черниговскую и Северскую волости, который сохраняется и позднее»[484].

М. С. Грушевский, можно думать, имел в виду слова, с которыми в начале 1140‐х гг. обратились к ставшему в 1139 г. киевским князем Всеволоду Ольговичу его родной брат Игорь и двоюродные Владимир и Изяслав: «Се в Киеве седеши, а мы просим у тебе Черниговьской и Новгороцкой волости»[485]. Обращу внимание читателя на то, что процитированный фрагмент Киевской летописи — первое свидетельство существования Новгород-Северской волости (княжества). Под 1141 г., также впервые, в летописи упоминается город Новгород-Северский как стольный княжеский град — там княжил сын Олега Святославича Святослав[486]. Это совпадение во времени между первыми известиями источников о появлении на политической сцене Новгород-Северского княжества и его главного города вряд ли можно считать случайным…

Знаменательно, что прекрасный знаток летописания М. С. Грушевский не назвал Давида старшим среди Святославичей, а ограничился в отношении его и Олега гибкой формулой: «старшие два». Потому что источники вовсе не определяют Давида как старшего брата Олега. Но уже все историки после него уверенно считали Давида старшим среди братьев-Святославичей. Замечу также, что летописи или какиелибо другие источники ни разу вообще не назвали Олега Святославича новгород-северским князем — им его сделали историки!

Толкуя лаконичное и невыразительное летописное свидетельство о постановлениях княжеского съезда в Любече, А. Е. Пресняков осторожно заметил: «Не знаем подробнее, как они (Святославичи. — Н. К.) поделились. Но старший, Давыд, сел в Чернигове, Олег, по всей вероятности, — в Новгороде-Северском, младший, Ярослав, — в волостях муромо-рязанских»[487]. Исследователи позднейших лет восприняли эту мысль о распределении земель среди Святославичей и времени образования Новгород-Северского княжества. В частности, А. Н. Насонов уверенно заявил: «В сущности как княжество оно образовалось по решению Любечского съезда 1097 г.»[488]. Согласившись с этими словами, А. К. Зайцев прибавил к ним, что Давид Святославич получил лишь часть Черниговской земли, где его соправителем был Олег[489]. С таким утверждением не могу согласиться.

Как мне кажется, А. К. Зайцев исходил из перипетий более ранней бурной политической карьеры «Гориславича». Но эта карьера завершилась в сущности перед 1097 г. Получив какую-то долю отцовского наследства на Любечском съезде, деморализованный поражениями в борьбе с Мстиславом Мономашичем, Олег в дальнейшем ведёт себя на удивление покорно, слушаясь во всём Владимира Всеволодича и Святополка Изяславича. Олег до и после Любеча — два совершенно различных человека и политика.

Между тем образование Новгород-Северского княжества, скорее всего, связано с колоритной фигурой Олега Святославича. Время его рождения, так же, как Давида и других сыновей Святослава Ярославича, неизвестно. Хотя из летописей ясно, что двумя старшими Святославичами были Глеб (убитый в 1078 г.) и Роман (погиб в 1079 г); оба они какое-то время княжили в Тмуторокани. Впрочем, А. В. Гадло думает, что Олег был третьим, а Роман — четвёртым сыном Святослава[490]. Эта мысль остаётся в области гипотез. Что же касается Давида и Олега, никакой ясности не существует. Обыкновенно историки считают Давида старшим братом Олега, что нашло отражение и в авторитетных генеалогических справочниках[491]. Аргументом в пользу этой мысли служит всё то же постановление Любечского съезда, в котором имя Давида в перечне Святославичей названо раньше Олега. Ведь перечисления князей строятся в летописях в порядке их физического старшинства. Отсюда историки сделали вывод: Давиду достался стольный Чернигов как старшему среди оставшихся на то время в живых сыновей Святослава.

Но существуют серьёзные основания считать Олега не младшим, а старшим братом Давида. М. Дымник обратил внимание на миниатюру прославленного «Изборника» 1073 г., на которой изображён Святослав Ярославич с семейством. Над головами каждого из изображённых помещены надписи с их именами. Из этой миниатюры вытекает следующая последовательность сыновей Святослава по физическому старшинству: Глеб, Олег, Давид, Роман и Ярослав[492]. К этому можно прибавить и следующее соображение. Олег выдвинулся на политическую сцену почти на 20 лет раньше Давида: в 1076 г. он вместе с Владимиром Мономахом осуществил по приказу киевского князя и своего отца Святослава поход в поддержку Польши против Чехии. На пасху 1078 г. Олег побывал в Чернигове у Всеволода Ярославича и «бежа… Тмутороканю» от него. Выглядит правдоподобным предположение, будто Олег поддержал своего двоюродного брата Бориса Вячеславича, который перед тем восемь дней княжил в Чернигове, но удрал в Тмуторокань, когда узнал о приближении Всеволода Ярославича с войском[493]. В том же 1078 г. Олег вместе с Борисом Вячеславичем выгоняет из Чернигова Всеволода, считая этот город с волостью своей отчиной.

Потерпев поражение от Изяслава и Всеволода Ярославичей в битве на Нежатиной Ниве 3 октября 1078 г., Олег спасся бегством в Тмуторокань. Там он княжил с перерывом в четыре года, когда оказался в ссылке в Византии (1079–1083), до 1094 г. В том году он осадил Владимира Мономаха в Чернигове, и тот, не желая кровопролития, отдал Олегу город и княжество, на которые тот имел преимущественные династические права по порядку родового старейшинства. Выходит, что среди трёх братьев-Святославичей именно Олег считал себя наследником отца в Чернигове. А в 1096 г. он вошёл в конфликт со Святополком Изяславичем киевским и Владимиром Мономахом переяславским, выбежал из Чернигова и подался в Муромо-Рязанскую землю, где потерпел неудачу в войне с Мстиславом Владимировичем, после чего с повинной явился на Любечскиий съезд 1097 г.[494] Скорее всего, в 1096 г. дуумвиры отняли у непокорного Олега Чернигов и охотно передали город с землёй более уравновешенному и послушному Давиду[495].

Что же касается Давида, то он появляется на шахматной доске большой общерусской политики только в 1094 г., когда Святополк Изяславич с Владимиром Мономахом посадили его в Новгороде Великом. Черниговским князем тогда был Олег — как старший среди Святославичей. В отличие от Олега Давид долгое время играл в междукняжеских отношениях пассивную роль. Весной 1096 г. он был переведён Святополком и Владимиром в Смоленск[496]. Когда дуумвиры призвали Давида и Олега Святославичей явиться в Киев, первый сразу же ответил согласием. Напротив, Олег гордо отказался идти на суд князей, угрожавших ему карой, и подался в Муромо-Рязанскую землю. Даже из короткого перечня этих фактов политической истории Южной Руси 70–90‐х гг. выходит, что именно порывистый, беспринципный и очень активный Олег играл первую роль в семействе Святославичей — и, логично думать, был старше Давида на 15–20 лет.

О том, что Олег был всё-таки старшим братом Давида, косвенно свидетельствует история смерти последнего и вокняжения в Чернигове его младшего брата Ярослава. Под 1123 г. Киевский летописный свод коротко отметил: «Преставися Давыд Святославичь Чернигове, и седе в него место Ярослав, брат его»[497]. Однако после смерти Мономаха и вокняжения в Киеве его старшего сына Мстислава (1125) старший сын Олега Святославича Всеволод «я стръя своего Ярослава Чернигове, изъехав и, а дружину его исече и разъграби»[498]. Мстислав не смог — или, быть может, не пожелал? — ничего сделать сильному Всеволоду, и Ярославу пришлось бесславно возвращаться в Муром. Этот эпизод свидетельствует, что Всеволод Ольгович считал свои отчинные права на Чернигов выше братских прав своего дяди Ярослава. Отец Всеволода Олег Святославич законно княжил в Чернигове и потерял его, будучи насильственно устранённым Святополком и Мономахом.

Вспомним, что Любечский съезд провозгласил примат отчинного владения. К тому времени были ещё в живых сыновья Давида Всеволод, Владимир и Изяслав, но Всеволод Ольгович, видно, расценивал свои права на Чернигов выше прав детей Давида и своего дяди. Тогда почему же летопись изображает Давида — и в рассказе о Любечском съезде, и в повествовании о событиях первых лет XII в. — явно старше Олега, называя Давида всегда и всюду перед ним?!

На мой взгляд, один из возможных ответов на этот вопрос может быть таким. Деятельность Олега на Руси, начиная с 1078 г., когда он первым среди русских князей воспользовался помощью половецких ханов в борьбе с конкурентами и заслужил этим худую славу на Руси, его войны против других князей, особенно в 1094–1096 гг., когда Олег стал главным нарушителем спокойствия и единства Русской земли, не остановившись перед убийством своего племянника Изяслава Владимировича, вызвали всеобщее возмущение и осуждение его в стране. Поэтому Святополк и Владимир смогли лишить его Чернигова, не опасаясь протестов со стороны других князей. А Муромо-Рязанскую землю Олег сам отдал младшему брату Ярославу и вновь стал изгоем — каким был в конце 70‐х гг.

Обезземеленный Олег силой оружия был приведён на Любечский съезд, где с ним поступили сурово, в соответствии с его «заслугами». О его возвращении в Чернигов, вероятно, не могло быть и речи: Святополк с Мономахом желали видеть на черниговском столе уравновешенного и покорного им Давида, а не бешеного и непредсказуемого в поступках Олега. Эти действия дуумвиров, видимо, были одобрены верхушкой общества. Так Олег из старшего Святославича превратился явочным порядком в младшего брата Давида.

С другой стороны, торжественно провозгласив в Любече примат отчинного порядка владения землями, Святополк Изяславич и Владимир Всеволодич были просто вынуждены дать хотя что-нибудь из обширных владений Святослава и «мятежнику земли» Олегу. Ему выделили часть Северщины, наверное, тогда мало освоенную и не очень завидную. Вероятнее всего, это и был Новгород-Северский с волостью.

Начальная история города Новгорода-Северского до сих пор остаётся недостаточно ясной. Как уже было сказано, стольным градом княжества он выступает в летописи лишь под 1141 г. Первое же упоминание о нём содержится в «Поучении» Владимира Мономаха при описании событий 1078–1079 гг.: там он назван «Новым городом»[499] — из этого следует, что он недавно возник. Новгород-Северский развился из племенного центра северян IX–X вв., который в последней четверти X в. был разгромлен киевским князем. С конца X в. там было военное поселение. До сей поры неясно, когда оно превратилось в город. В источниках нет сведений о том, что в 70‐х гг. XI в. в Новгороде-Северском существовал княжеский стол. Не было его там, можно думать, и в 1097 г. — по крайней мере, никаких указаний в летописи на это нет. Отсутствуют основания считать, что Новгород-Северский был в конце XI в. сколько-нибудь значительным городом. Раскопанные археологами его архитектурные памятники относятся ко второй половине XII в.[500]

Как выходит из некоторых позднейших сообщений Киевского свода, Новгород-Северский с конца XII в. мог действительно принадлежать Олегу. Поэтому существуют определённые основания думать, что большая территория будущего Новгород-Северского княжества, начавшая складываться вскоре после Любечского съезда, досталась Олегу Святославичу. Но сел ли он тогда в самом Новгороде-Северском, где в то время не существовало княжеского стола и который оставался мелким, захолустным городком?

А. К. Зайцев обратил внимание на то, что сыновья Олега Святославича в 1135 г. обратились к киевскому князю Ярополку Владимировичу (Мономашичу) с просьбой подтвердить им былые владения: «Что ны отець держал при вашем отци»[501]. Речь шла о г. Курске с Посемьем. Этот историк предполагает, что Владимир Мономах дал в «держание» Олегу Курск с волостью тогда, когда стал киевским князем в 1113 г. Но, как мне кажется, это должно было произойти ещё в Любече. Естественно предположить, что на съезде 1097 г. Мономах решил прибавить черниговскому князю, да ещё и старшему в роде Святославичей, Олегу к небольшому городу Новгороду-Северскому более важный город Курск, но не навсегда, а во временное владение. Курск был тогда и старше и больше Новгорода-Северского. Там существовал княжеский стол по меньшей мере с 1095 г., под которым летопись сообщает: «Приде Изяслав, сын Володимерь, ис Курска к Мурому»[502].

Курск был заметным на Руси городом ещё с 60‐х гг. XI в., когда он занимал важное место во владениях отца Владимира Мономаха Всеволода. В «Поучении» Мономаха сказано, что вскоре после того, как ему исполнилось 13 лет, «первое к Ростову идох, сквозе вятиче, посла мя отець, а сам иде Курьску»[503]. Начиная с С. М. Соловьёва[504], в историографии утвердилась мысль, что это произошло в 1068 г., после киевского восстания, когда Всеволод вместе со старшим братом Изяславом был изгнан из Киева, и он, опасаясь вернуться в свой, выдвинутый в Половецкую степь Переяславль, решил укрыться в отдалённом от театра русско-половецкой войны Курске.

Объединив под своей властью Новгород-Северщину и Курское Посемье, Олег, естественнее всего, мог основать свой стол в значительном, с соответствующими традициями городе Курске, а не в Новгороде-Северском. Кстати, когда Новгород-Северский впервые упоминается в Киевской летописи, он составляет тогда общую волость с Курском: «Иде Святослав (Ольгович. — Н. К.) Курьску, бе бо и Новегороде сидя Северьске»[505]. В этом контексте Новгород-Северский выступает как второй по значению стол в объединении Курской и Новгородской волостей. Следовательно, можно предположить, что после Любеча Олега считали на Руси курским князем!

По меньшей мере до 1127 г., как доказал С. М. Соловьёв[506], Курск с волостью принадлежал черниговским князьям — считаю, что именно Ольговичам — и составлял единое целое с Новгород-Северской волостью. Летописи дают основания думать, что Курск и в дальнейшем, до начала 1150‐х гг. оставался в составе Чернигово-Северской земли, подчиняясь уже Новгороду-Северскому. Им владели в основном Ольговичи[507]. Приблизительно между 1141 и 1151 г. произошло разделение Новгорода-Северского и Курского княжеств. С того времени Новгород-Северское княжество представляло собой особое и устойчивое политико-территориальное образование — удельное княжество — в составе Чернигово-Северской земли.

Такими в скупом свете летописных известий конца XI — первой половины XII в. представляются мне время и обстоятельства образования Новгород-Северского княжества.

Глава шестая. Кризис власти: удельная раздробленность

1. Начало разделения государства

Когда в 1125 г. в Киеве умер великий князь Владимир Всеволодич Мономах, высокого полёта государственный деятель, полководец и писатель, летописец откликнулся на его кончину лаконичным, но вдохновенным панегириком: «Преставися благоверный князь, христолюбивый и великый князь всея Руси Володимер Мономах, иже просвети Рускую землю, акы солнце, луча пуская; его же (о нём. — Н. К.) слух произиде по всим странам, наипаче же бе страшен поганым (половцам. — Н. К.), братолюбец и нищелюбец и добрый страдалець за Рускую землю»[508].

Но при всём том, что в процитированном тексте Киевской летописи сделан акцент на выдающихся заслугах Владимира Мономаха в возвышении международного авторитета, развитии культуры и образования государства, защите его от безжалостных кочевников южнорусских земель — половцев, панегирик всё же носит в общем трафаретный характер. Летописцу и его современникам не дано было понять и оценить действительного смысла политической деятельности князя — восстановителя единовластной монархии его деда Ярослава Мудрого. Ведь Мономах после смерти оставил потомкам страну объединённой и централизованной, в которой все князья безоговорочно подчинялись верховному киевскому сюзерену. Саму возможность распада или по меньшей мере ослабления могущественного Древнерусского государства в годину его кончины в 1125 г. никто, разумеется, и представить не мог…

После смерти Владимира Всеволодича киевский престол унаследовал его сын Мстислав, прозванный летописцами Великим. Мстислав был старшим в роду Ярославичей, поэтому его восхождение на главный на Руси великокняжеский стол было воспринято верхушкой общества, в частности князьями, как законный и логичный поступок, потому что отвечало как отчинному, так и «лествичному» порядкам престолонаследования. Можно согласиться с замечанием известного историка: «Семилетнее правление Мстислава составляет полностью продолжение отцовского»[509]. Он уверенно занял «отца место», самовластно руководил государством и распоряжался всеми прочими членами Ярославова дома. Следуя государственно-созидательным принципам отца, Мстислав Владимирович заставлял своих братьев и других князей ходить в общерусские походы на половцев, а у непослушных отнимал города и земли — и даже выгонял их из Русской земли, а то и засылал в заключение к своим родственникам в Византию[510].

На Руси высшей добродетелью князя всегда считалась защита родной земли от врагов, прежде всего от хищных половецких ханов. Мстислав достойно продолжил магистральную линию наступления на Половецкую степь, которую последовательно и упорно проводил его отец. Киевский летописец восклицал, гордясь своим героем: «Се бо Мьстислав Великый наследи отца своего пот Володимера Мономаха Великаго. Володимир сам собою постоя на Дону и много пота утер за землю Рускую, а Мьстислав мужи своя посла, загна половци за Дон и за Волгу, за Яик, и тако избави Бог Рускую землю от поганых»[511].

Однако внимательное чтение Киевской летописи и других источников второй половины 20‐х — начала 30‐х гг. XII в. создаёт впечатление, что единовластие Мстислава держалось в основном на созданном его отцом Владимиром государственном механизме и аппарате, на покорных Мономаху князьях и боярах, на преданных своему сюзерену дружинниках. Сам Мстислав, как мне кажется, сыграл скромную роль в укреплении государственной структуры Руси. Иначе трудно объяснить, почему это вдруг вскоре после смерти Мстислава и вокняжения в Киеве его младшего брата Ярополка в Древнерусском государстве начинаются усобицы, формально вызванные стремлением ещё одного младшего брата Мстислава, суздальского князя Юрия Долгорукого, укрепиться в Южной Русской земле, захватив Переяславль, — своеобразную приступку к великокняжескому столу. Этим Долгорукий продемонстрировал желание отнять у старшего брата Киев. С того времени начинается продолжительная и кровавая борьба за киевский престол как между княжескими кланами Мономашичей и Святославичей, так и внутри потомков и Владимира Мономаха и Святослава Ярославича.

Так со смертью Мстислава Великого в 1132 г. — вернее будет сказать: вскоре после кончины Владимира Мономаха! — уходит в прошлое полуторастолетняя эпоха существования Древнерусского относительно централизованного государства, основанного Владимиром Святославичем. Русь вступила в период удельной раздробленности. На первый взгляд, страна разделилась на полтора десятка земель и княжеств, властители которых, формально признавая сюзеренитет великого князя киевского, фактически выходят из-под его власти и не единожды воюют против него.

И летописцы и современные историки в общем сходятся во мнении, что удельная раздробленность наступила сразу же и внезапно после смерти Мстислава Владимировича. Между тем его княжение вовсе не ознаменовалось консолидацией страны и единовластной монархии его отца. Кто-то из историков метко заметил, что в правление Мстислава централизованное государство Мономаха держалось и сохранялось просто по инерции, заданной последним.

Но княжеские свары начались действительно вскоре после смерти Мстислава и усилились при его младшем брате, киевском князе Ярополке (1132–1139). Они нарастали в киевское княжение главы Ольговичей Всеволода (1139–1146). И всё-таки при всех названных князьях государство оставалось централизованной, пусть и весьма относительно, монархией. Подлинные усобицы разгорелись после смерти Всеволода: восстание горожан против сменившего его на киевском престоле брата Игоря, приход в Киев Изяслава Мстиславича, обошедшего своих дядей Вячеслава и Юрия Долгорукого, которые начали войну против узурпатора-племянника.

Историки далёкого уже прошлого вообще считали началом удельной раздробленности время, наступившее сразу же после кончины Ярослава Мудрого. «Древняя Россия погребла с Ярославом своё могущество и благоденствие, — писал выдающийся русский историк в начале прошлого века. — Основанная, возвеличенная единовластием, она утратила силу, блеск и гражданское счастие, будучи снова раздробленною на малые области»[512].

Однако к середине XI в. ещё не сложились ни политические, ни социально-экономические условия для наступления автономизации княжеств и земель. На мой взгляд, раздробленность вызревала долго, постепенно и незаметно для людей своего времени, даже наиболее прозорливых, к которым относились летописцы. Социально-экономические процессы, породившие её, протекали подспудно, неярко и поэтому остались вне поля зрения современников. И кто знает, не будь Мономаха, не наступила ли бы удельная раздробленность намного ранее? Ведь к концу XI — началу XII в. уже окрепли политически и экономически земли и княжества, составлявшие Древнерусское государство.

Летописцы ярко и эмоционально описывают и осуждают удельную раздробленность государства, которая ознаменовалась нескончаемыми междукняжескими «которами» (сварами) и войнами, когда брат шёл на брата, а сын покушался на престол отца. Пылали города и сёла, гибли многие тысячи русских людей, а кочевники, побуждаемые отсутствием единства сил Руси, грабили её земли и уводили в плен крестьян и горожан.

Уже под 1134 г. новгородский летописец, весьма удалённый от событий вокруг стольного града Руси, но тем не менее хорошо осведомлённый о содержании и смысле тамошних событий, с горечью записал: «А Изяслав (Мстиславич. — Н. К.) иде к Кыеву, и раздрася вся земля Руская»[513]. В этом контексте «раздрася» означает: разорвалась, в данном случае — вступила в полосу смуты. В приведённом тексте речь идёт о стремлении старшего сына Мстислава Великого добыть себе долю владений в южной Русской земле. Пройдёт около ста лет, и другой, уже галицкий летописец с тоской изобразит смуту, продолжавшую господствовать и набирать сил на Руси: «Начнем же сказати бещисленыя рати и великыя труды, и частыя войны, и многия крамолы, и частая востания, и многия мятежи…»[514].

2. Причины раздробленности?

Как уже упоминалось, летописцы чётко и ярко обозначили рубеж между единоличным великим княжением Владимира Мономаха и смутой в державе, наставшей после смерти его старшего сына и преемника Мстислава. Этого не могли не заметить уже первые представители исторической науки, зародившейся в России и на Украине в XVIII в. Один из её основоположников (истории в современном понимании самого термина) В. Н. Татищев отнёс начало деления Киевской Руси по крайней мере на две части к началу 1150‐х гг. В своей «Истории Российской» он поместил специальный раздел с красноречивым названием «Разделение государства на два великие княжения», в котором после рассказа об окончательном поражении Юрия Долгорукого в борьбе за Киев от Изяслава Мстиславича в 1151 г. утверждал: «По многих так несчастливых предприятиях великий князь Юрий Владимирович Долгорукий пришед в Суздаль и видя себя Руской земли совсем лишенна, от великого княжения Киевскаго отсчетясь, основал престол в Белой (в этом контексте: Северо-Восточной. — Н. К.) Руси», во Владимире на Клязьме. Его решение историк объяснил тем, что Юрий хотел «так утолить печаль свою, что лишился великаго княжения Рускаго»[515].

Итак, В. Н. Татищев объяснил разделение Древнерусского государства на две половины потерей Долгоруким Киева и его стремлением вознаградить себя образованием нового великого княжества на севере Русской земли. Дореволюционной историографии Киевской Руси, как российской, так и украинской, вообще присущи сугубо политического характера объяснения самого факта ослабления государственного единства страны.

Некоторые историки середины — второй половины XIX в. усматривали главную причину нестабильности государственной жизни на Руси в XII–XIII вв. в слабости политических, генеалогических и других связей внутри самой страны. М. П. Погодин писал, например, что княжеские усобицы на Руси были вызваны выделением большого количества волостей ещё на заре её истории. Он полагал, что в установившихся для XII–XIII вв. пределах земли-волости существовали уже в середине XI в., т. е. после смерти Ярослава Мудрого, — более того, к тому времени они уже сложились и совпадали с территориями предшествовавших им древних племенных объединений[516]. Эта мысль была подхвачена многими историками. С М. П. Погодиным по существу был солидарен Н. И. Костомаров, рассматривавший Древнюю Русь как существовавшую с незапамятных времён федерацию княжеств, которая зиждилась на общности происхождения народа, единстве языка, быта, веры, а также на единстве княжеского рода. Мол, Русь с самого начала шла к федеративному государству и в конце концов стала им[517].

Кажется, первым среди историков второй половины прошлого столетия уделил серьёзное внимание причинам наступления удельной раздробленности государства В. О. Ключевский. Подобно своим предшественникам, он также рассматривал её как сугубо политический феномен. XII лекция его «Курса русской истории» начинается параграфом, носящим знаменательное название: «Политическое раздробление». По его мнению, оно было двойным: династическим и земельным. «По мере размножения князей отдельные линии княжеского рода всё далее расходились друг с другом, отчуждались одна от другой». Ярославичи разделились на враждующие ветви: вначале Мономашичей и Святославичей, затем делятся и те и другие, соперничая друг с другом. Каждая ветвь «всё плотнее усаживалась на постоянное владение в известной области». Всё это и привело к распаду государства на обособленные земли[518].

Далее В. О. Ключевский подчёркивает ослабление центральной власти на Руси во времена удельной раздробленности. Места посадников великого князя киевского в разных областях занимают князья, неимоверно размножившиеся к тому времени. Эти по существу удельные князья перестают платить дань Киеву, следовательно, разрывают связь с верховным сюзереном, что привело к ослаблению политической связи между княжествами и землями. Источники дают основания согласиться с этой мыслью.

Учёному принадлежит тонкое наблюдение над положением князей в землях, добившихся автономии от Киева: «Но, делаясь менее зависимыми сверху, областные князья становились всё более стеснены снизу. Постоянное передвижение князей со стола на стол и сопровождавшие его споры роняли земский авторитет князя. Князь не прикреплялся к месту владения, к тому или иному столу ни династическими, ни даже личными связями. Он приходил и скоро уходил, был политической случайностью для области, блуждающей кометой»[519].

На мой взгляд, В. О. Ключевский ближе других дореволюционных историков в этих словах подошёл к решению главной, возможно, загадки феномена наступления феодальной раздробленности. О ней речь пойдёт далее.

В историографии XIX в. была распространена идея, согласно которой Древнерусское государство раздробилось прежде всего потому, что Ярославичи чрезмерно расплодились, и на всех князей просто не хватало столов. Поэтому многие были вынуждены силой добывать себе княжения. Подобное объяснение наступления раздробленности лежит на поверхности этого сложного, многообразного и противоречивого явления.

Действительно, летописцы приводят множество примеров как будто в подтверждение этого тезиса. Но никто из его сторонников не задумывался над тем, почему это раньше, в недавние годы существования единовластной монархии Мономаха, когда количество князей также превышало число столов, ни один член правящего дома не осмеливался выступить с оружием в руках не то что против великого князя киевского, но и отвоёвывать земли у более богатых и удачливых родичей…

Приведённую только что мысль некоторые историки прошлого подкрепляли другой: ослабление единства государства произошло ещё и потому, что, сделавшись слишком многочисленными на середину XII в., Ярославичи начали нарушать традиционный порядок престолонаследия — согласно родовому старейшинству. Положение усугублялось резко возросшей активностью горожан в политической жизни[520].

С. Ф. Платонов считал важной особенностью страны в XII–XIII вв. ту, что «политическая связь киевского (в значении: древнерусского. — Н. К.) общества была слабее всех других его связей, что и было одною из самых видных причин падения Киевской Руси»[521]. Речь идёт, вне сомнения, о внутренних политических связях между правящей прослойкой государства, с одной стороны, и боярством и населением различных земель и княжеств — с другой.

Как это ни удивительно, мало внимания уделил выявлению факторов наступления удельной раздробленности на Руси выдающийся знаток истории восточнославянского общества, институций его власти А. Е. Пресняков. Он коротко обрисовал начало разделения государства, сделав акцент на сложности картины упорной борьбы принципов отчины и старейшинства в междукняжеских отношениях. В представлении учёного нескончаемая борьба между князьями в XII в. была всё тем же соревнованием отчинного порядка и порядка родового старейшинства. По его мнению, именно внедрение отчинного принципа владения привело к дроблению Руси и составлявших её земель и княжеств[522]. Подобное объяснение не выглядит универсальным. Оно не может бросить свет на всё разнообразие, сложность и неоднозначность социально-политической жизни Древнерусского государства, начиная с 30–40‐х гг. XII в.

Впрочем, в своих «Лекциях по русской истории» А. Е. Пресняков сделал проницательное замечание, свидетельствующее о его глубоком понимании социально-экономических сил раздробленности. «Вторая половина XII в., — писал он, — период резкого развития этого процесса перехода к новому строю (удельной раздробленности. — Н. К.). Его политическая сторона сказалась в усилении обособленности отдельных земель-княжений… Его социальная сторона — в развитии землевладельческого боярства, которое, врастая всё глубже в местную жизнь той или иной области, подчиняя её себе, разбивается на ряд провинциальных, областных обществ, замыкающихся в местных интересах»[523]. К сожалению, эта прогрессивная в научном плане идея не была развита историком.

Подробно описывая перипетии политической жизни Древней Руси времён удельной раздробленности, М. С. Грушевский при этом мало интересовался причинами её наступления, да и вообще не рассматривал этого явления как феномена социально-политической и экономической жизни страны. В представлении этого историка Древняя Русь всегда была разобщённой. Он не принадлежал к «государственной» школе, поэтому не уделял внимания генезису и развитию Киевской державы, эволюции княжеской власти. Вместо этого исследовал сами междукняжеские отношения. Из мимолётных замечаний учёного выходит, что он даже времена Ярослава Мудрого — пик единовластной монархии! — толковал как эпоху упадка государственного организма Руси: «Напоминая очень близко времена Владимира, княжение Ярослава было уже ослабленной копией их», и далее: «времена Ярослава входили уже во времена распада старого Киевского государства»[524] — какие же именно времена «старого Киевского государства» рассматривал М. С. Грушевский как эпоху подъёма и при каком князе существовало это сильное государство: при Владимире Святославиче, который положил полжизни на её сколачивание — и не достиг в конечном счёте полного успеха; или при его полулегендарных предшественниках, от Олега до Святослава, которым так и не было суждено сплотить племенные княжения в минимально единый государственный организм?!

Что же касается времён после смерти Владимира Мономаха, то М. С. Грушевский завершал княжением его старшего сына Мстислава (1125–1132) «первую стадию в процессе разложения Киевского государства», хотя и неохотно признавал, как это ни удивительно (принимая во внимание его пессимистический взгляд на государственную целостность Древней Руси), что на этой стадии «традиция единства и концентрационные (объединительные. — Н. К.) стремления ещё борются с этим разложением, и то временами с успехом». Но уже после Мстислава нарастает «процесс разложения Киевской державы», в котором историк не пожелал увидеть никаких сил объединительного характера. Раздел 3 второго тома своей «Истории Украины — Руси» он так и назвал «Упадок Киева» и свёл историю Древней Руси эпохи раздробленности к нескончаемым стычкам княжеских кланов Мономашичей, Мстиславичей, Ростиславичей, Ольговичей, Давидовичей, которые только углубляли разъединение страны и ослабляли её. Нашествие орд Батыя (1237–1241) лишь довершило дело: оно «приносит с собой полный кризис княжеского дружинного строя в Среднем Поднепровье»[525] (напомню читателю, что реликты дружинного строя канули в лету ещё при Ярославле Мудром) — сосредоточенному на южнорусских делах М. С. Грушевскому почти не было дела до того, что происходило на прочих русских землях XII — первой половины XIII в.: западных, северо-западных и северо-восточных.

Современному любителю старины стоит, вероятно, напомнить, что, подобно своим предшественникам и многим современникам, М. С. Грушевский искал причины раздробленности Руси исключительно в политической плоскости, вернее ещё у́же: в междукняжеских, династических отношениях в государстве. В этом он был полностью солидарен с российскими коллегами. Как и ранее, большинство историков второй половины XIX — начала XX в. продолжало считать, что количество Ярославичей в первые десятилетия XII в. настолько возросло, что им перестало хватать земель и волостей. Сложность определения генеалогического и физического старшинства (бывало, что по годам племянник был старше дяди), а временами нежелание признавать чье-либо старейшинство вообще, приводило к нарушениям древнего и законного порядка замещения столов — по принципу родового старейшинства. К тому же в конце XI в. князья-изгои начали противопоставлять ему другой, отчинный принцип владения волостями и городами. Нарастание раздоров в среде Ярославичей всё чаще приводило к вооружённым столкновениям, а то и настоящим войнам. Всё это, по мысли историков XIX — первой трети XX в., и родило удельную раздробленность на Руси и продолжало разжигать её.

Ни А. Е. Преснякову, ни С. Ф. Платонову, ни В. О. Ключевскому, ни М. С. Грушевскому не казалось, что в фундаменте раздробленности могут лежать не политические или генеалогические, а социальноэкономические факторы. Нельзя ставить это им в вину: они творили на уровне, притом самом высоком, современной им науки. Но в их времена, точно так же, как и ныне на Украине и в России, социально-экономическая история была не в почёте. Ею занимались мало и неохотно. Между тем штудии на поле политической истории, в частности проблем образования и развития государственности, невозможно проводить в отрыве от исследований социально-экономических, а также культурных и религиозных процессов и явлений общества. Сами лишь политические события и лозунги вкупе с силовыми действиями или даже дипломатическими переговорами не в состоянии определить развитие народа во все времена.

Эти, казалось бы, несомненные на взгляд современной науки истины вовсе не сразу были восприняты российскими и украинскими учёными, начавшими или развернувшими свою деятельность в 20–30-е гг. XX в. Не случайно главный авторитет советской исторической науки тех лет М. Н. Покровский, сформировавшийся как учёный в дореволюционную эпоху, просто не признавал не то что раздробленности Киевского государства, но и самого существования этого государства, — мол, «рассыпаться было нечему»[526]. Даже те исследователи 20–30‐х гг., которые признавали существование объединённого восточнославянского государства, далеко не сразу обратились к поискам причин его раздробления в социально-экономической сфере.

В солидном историографическом обзоре древнерусской проблематики советских времён справедливо отмечено: «В русской буржуазной науке не было понятия феодальной раздробленности, существовало лишь представление о чисто политическом явлении — распаде единого государства на отдельные княжества. В советской науке впервые было установлено, что в основе раздробления единого Древнерусского государства лежал процесс социально-экономического развития, процесс феодализации, возникло понятие о феодальной раздробленности — явлении, обусловленном развитием феодальных отношений»[527]. Впервые это было провозглашено в книге Б. Д. Грекова «Киевская Русь» (1939). Прибавлю к этому, что в последующих изданиях этого труда наш выдающийся историк развил свою теорию социально-экономической основы удельной раздробленности, охватившей Русь в XII в.

Но лишь в послевоенное время теоретические построения Б. Д. Грекова начали утверждаться в отечественной науке. Даже его главный оппонент предвоенных лет С. В. Юшков тогда начал поддерживать концепцию социально-экономического происхождения раздробленности Древнерусского государства, заявив, что распад на отдельные земли Киевской Руси явился закономерным следствием развития процесса феодализации[528].

В 60–70‐х гг. в советской науке сложилась теория, согласно которой удельная или феодальная раздробленность вовсе не внезапно и не случайно охватила Древнерусское государство. Она вызревала в глубинах общества много десятилетий. Впервые её элементы проявились сразу же после смерти Ярослава Мудрого. Однако во второй половине XI в. социально-экономическое развитие Руси, в особенности на местах, оказалось недостаточным для развёртывания центробежных политических процессов. Они дали себя знать с 30‐х гг. XII в.

Итак, речь идёт об исторически объективном и неотвратимом процессе развития производительных сил и производственных отношений, приведшем к подъёму экономики отдельных земель и городов. Если раньше, в конце IX–XI вв., общественно-экономическая жизнь Древнерусского государства сосредоточивалась в Киеве и вокруг Киева — в Поднепровье, тяготела к нему во всех землях Руси, то с началом XII в. усилились экономические процессы и явления в главных русских землях — составных частях этого государства.

Эволюция феодального способа производства стимулировала генезис и постепенное возрастание крупного и среднего землевладения, родила прослойку крупных землевладельцев — летописи обыкновенно называют их универсальным термином «бояре». Это происходило не только в центре государства, в Киевской земле, но повсеместно, даже в отдалённых от стольного града землях Руси: Владимиро-Суздальской, Галицкой, Волынской и др. Землевладельцы-феодалы, которые приобрели благодаря своему богатству большую политическую силу, стремились к независимости от центральной власти, оказывали давление на местных князей, дабы решать по собственному усмотрению вопросы и внутренней и даже внешней политики.

Б. Д. Греков писал, что накануне наступления удельной раздробленности отдельные земли Киевской Руси настолько выросли и окрепли, что не нуждались больше в помощи и защите центральной власти. Он прозорливо заметил: «Новые экономические условия, при которых в XII в. продолжали существовать входившие в состав Древнерусского государства отдельные феодальные княжества и их борьба между собой, создали новую политическую карту Восточной Европы, где Киеву отведено было более скромное место»[529].

Убедительную и масштабную панораму раздробленности Древнерусского государства создал в трудах 60–70‐х гг. Б. А. Рыбаков — пусть даже она нуждается в уточнении некоторых положений: «В 1132 г. Киевская Русь как бы внезапно распалась на полтора десятка княжеств … Однако эта внезапность лишь кажущаяся — на самом деле процесс кристаллизации самостоятельных княжеств-королевств (или, как мы говорим, процесс феодальной раздробленности) подготавливался уже давно всем ходом исторического развития: росли производительные силы, возникали и ширились новые городские центры, крепла политическая сила и горожан, и местного боярства, усиливалась классовая борьба в городах и феодальных вотчинах»[530].

Согласно стройной и логичной теории Б. А. Рыбакова, выделение обособленных (учёный даже считает их самостоятельными!) земель произошло прежде всего в интересах местных землевладельцев-бояр: оно поддерживалось сокращением масштабов «круговорота» князей, которые раньше чаще перемещались из одного города и княжества в другой, а со временем постепенно оседали в тех или других землях. Учёный полагает, что территории тех полутора десятков княжеств, на которые распалась Киевская Русь, более или менее соответствовали землям давних племенных союзов, которых он насчитал полтора десятка. Историк считает, что для социального и экономического развития на местах уже не были нужны огромные масштабы государства в целом. А верховная власть киевского князя, по его мнению, навсегда отошла в прошлое. «Создание полутора десятков крупных княжеств установило в 1130-е годы полное соответствие новой политической формы достигнутому высокому уровню производительных сил и этим обеспечило небывалый расцвет культуры во всех русских землях XII в.»[531]

Можно, однако, сделать несколько существенных замечаний к созданной Б. А. Рыбаковым концепции феодальной раздробленности. Во-первых, на мой взгляд, Древнерусское государство вовсе не распалось (как он думает), и те полтора десятка княжеств не были полностью самостоятельными. Во-вторых, будучи порождением в целом прогрессивного социально-экономического развития общества, удельная раздробленность в политическом плане оказалась отрицательным явлением: ослабело государство, центральная власть. Внутренняя история Руси во многом определялась междукняжескими усобицами, в ходе которых гибли тысячи людей и уничтожались те самые производительные силы, развитие которых главным образом и привело к состоянию раздробленности. Вызванное последней ослабление Древнерусского государства активизировало половецкие вторжения, также уничтожавшие население Руси и её хозяйство.

Следовательно, раздробленность была диалектически противоречивым явлением, и оптимистическая характеристика жизни и развития Руси в её времена представляется мне односторонней и преувеличенной.

Один из наиболее значительных вкладов в теоретические исследования проблем причин, хода и последствий удельной раздробленности на Руси принадлежит В. Т. Пашуто. Его основной теоретический тезис относительно побудительных причин наступления раздробленности чётко выражен в статье 70‐х гг.: «Относительно единая государственная структура, сложившаяся ко времени княжения Владимира Святославича… и Ярослава Мудрого… оказалась недолговечной. Причина этого кроется не в упадке страны, а в её социально-экономической эволюции, где наблюдаются два ряда причинно взаимосвязанных явлений: развитие феодализма вширь и ослабление экономической и политической мощи центральной власти»[532].

В этой и ряде других работ В. Т. Пашуто подчёркивал развитие сеньориальной земельной собственности как фактор, приведший к ослаблению единства страны и верховной власти. В этапной для его понимания процессов и явлений раздробленности другой статье учёный писал: «К власти пришла та группа феодалов, которая искала источник обогащения в первую очередь внутри собственно Руси… и не хотела отрывать своих смердов от пашни не только ради далёких походов, но иногда даже ради защиты страны от нашествий кочевников, если они прямо не задевали её владений»[533].

Как мне кажется, ближе других подошёл к определению главной движущей силы удельной раздробленности Л. В. Черепнин. Значение цитированной ниже его статьи представляется особенно важным, если принять во внимание, что она была опубликована ещё в 1953 г. и, следовательно, писалась в трудные для исторической науки времена. «При изучении процесса феодального раздробления, — писал он, — вопрос о феодальной собственности приобретает особое значение». Учёный справедливо полагал, что «закономерный экономический процесс развития феодального способа производства привёл к расчленению относительно единого раннефеодального государства… Росло крупное землевладение и усиливалась феодальная знать на местах. В условиях натурального хозяйства и слабо развитых экономических связей этот процесс вёл к изменениям в политическом строе, к расчленению государства»[534].Подобно Б. А. Рыбакову и В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнин отмечал возросшую роль городов и городского патрициата в социально-политической, экономической и культурной жизни Древнерусской державы.

В последние годы историки ослабили внимание (и перед тем незначительное) к теоретическим аспектам удельной или феодальной раздробленности. С одной стороны, эти аспекты, как может показаться, основательно изучены нашими предшественниками, в особенности только что упомянутыми. Поэтому части исследователей проблема могла показаться исчерпанной. С другой — вообще угас интерес к социально-политической и социально-экономической истории. Вместо этого интенсивно обсуждаются вопросы истории политической и, в особенности, культурной и церковной. Последняя, правда, — не столько историками-профессионалами, сколько настойчивыми дилетантами.

Между тем проблема социально-экономических факторов наступления раздробленности вовсе не представляется мне исчерпанной. Движущие силы удельной раздробленности Древнерусского государства определены историками прошлых лет в несколько обобщённом, не всегда конкретизированном виде. Недаром современный историк иронически заметил: «Как это ни выглядит парадоксальным, во всей обширной литературе, посвящённой XII–XIII вв., при самом внимательном чтении мы не найдём работы или хотя бы мнения о том, какие же именно экономические процессы обусловили наступление раздробленности и какие из них определили её столь очевидное своеобразие»[535].

А. П. Толочко, которому принадлежат эти слова, смог указать лишь одну такую конкретно-экономическую работу: статью Л. В. Милова, представляющую собой по характеру и содержанию развёрнутую рецензию на книгу В. А. Кучкина по истории Северо-Восточной Руси эпохи средневековья[536]. Однако эта статья основана на не обоснованной источниками и поэтому сугубо умозрительной посылке, будто бы главная экономическая причина наступления раздробленности состояла в способах получения ренты-дани: мол, дробление территории государства способствовало возрастанию ренты и облегчению её взимания. Не входя в детали концепции Л. В. Милова[537], отмечу всё же, что с теоретической точки зрения выдвинутая им причина прихода раздробленности выглядит слишком мелкой и частной, экономически локальной и, как это ни парадоксально звучит, слишком уж узко-конкретной, чтобы объяснить всё разнообразие и многомерность социальных, политических, экономических, культурных и идеологических процессов, которые как-то неожиданно для общества того времени охватили Древнерусское государство с 30‐х гг. XII в.[538]

3. Крупное землевладение на Руси

Неудачи попыток найти удовлетворительные конкретно-исторические и вместе с тем достаточно универсальные причины наступления удельной раздробленности на Руси создали условия для следующего эмоционального заявления: «Отсутствие в исторической литературе работы, которая соединяла бы исследование отношений землевладения и междукняжеских отношений, по нашему мнению, не случайно. Этот факт со всей очевидностью показывает принципиальную несовместимость вотчинно-сеньориальной схемы эволюции феодализма на Руси и общественно-политических процессов киево-русского времени в том виде, в котором они сейчас предстают»[539]. Подобный вывод представляется мне излишне категоричным.

Мне кажется всё же, что могла существовать определённая общая причина раздробления Руси на уделы — социально-экономическая сила, приводившая в движение механизмы политической, общественной и другой жизни в государстве, начиная с первых десятилетий XII в. Эта сила должна была действовать совместно с другими, и не только социально-экономическими. Она, на мой взгляд, лежала в сфере феодального землевладения — княжеского и боярского. А именно — в разной природе одного и другого.

Более того, по характеру и содержанию боярское землевладение вначале находилось в противоречии с княжеским. Боярские и княжеские интересы в земельном вопросе решительно расходились, как и сама природа их землевладения. Но это расхождение выявилось лишь тогда, когда в общественном правосознании возникло само понятие индивидуального земельного владения (конец X — начало XI в.)[540], а лишь затем княжеские и боярские владения оформляются юридически (вторая половина XI–XII вв.). Подобное противоречие и обусловливало различное поведение князей и бояр в общественно-политической жизни Древнерусского государства эпохи удельной раздробленности.

Вообще-то проблема возникновения крупного феодального землевладения на Руси — княжеского и боярского — принадлежит к наиболее сложным и неоднозначным. Она до сих пор не нашла в историографии полного объяснения — при том, что к ней обращались едва ли не все известные исследователи социально-экономической истории Киевского государства. Невыясненными остаются такие важные вопросы, как источники, ход процесса, хронология генезиса и развития феодального землевладения и землепользования у восточных славян. Причина этого состоит преимущественно в отсутствии систематических источников, в бедности и противоречивости свидетельств летописей, памятников права и других источников XII в. и заслуживающих доверия указаний на существование крупного феодального землевладения вообще. Это привело к тому, что историки начали искать его в глубинах восточнославянской истории, начиная с IX в.

Мысль о возникновении земельных владений у князей и бояр в IX–X вв. принадлежит ещё историкам середины — второй половины XIX в.[541] Не находя подтверждений в источниках этого мнения, Б. Д. Греков тем не менее соглашался с подобной датировкой и утверждал, что политическое могущество бояр в IX–X вв. должно было основываться на каких-то земельных владениях[542]. С. В. Юшков допускал наличие земель в боярской собственности лишь со второй половины XI в.[543]

Строго опирающиеся на источники исследования Л. В. Черепнина о закономерностях и особенностях земельной собственности в раннесредневековой Руси внесли определённую ясность в проблему. Учёный, посвятивший ей немало работ, пришёл к выводу, что для периода X–XI вв. господствующей формой феодальной собственности на Руси была государственная (в её фундаменте заложена корпоративная собственность господствовавшего класса). А уже к XII в. складываются землевладение княжеское, боярское и церковное[544].

Однако и Л. В. Черепнину, главным образом из-за отмеченной уже бедности, противоречивости и общей недостаточности свидетельств памятников древнерусской письменности, не удалось аргументированно ответить на кардинальный вопрос, неизбежно встающий перед исследователем генезиса феодального землевладения на Руси: когда и каким образом возникают: а) княжеские и б) боярские вотчины. Учёный с понятной в нашем случае осторожностью допускал: «Раньше других, по-видимому, создаются княжеские домены (т. е. имения, принадлежащие не государству, а самим князьям как феодалам)»[545].

Историк скептически относился к тому, что термин «село» в значении княжеских имений употребляется источниками XI–XII вв. в рассказах о событиях, начиная с середины X в. Это — село княгини Ольги, сельцо Владимира Святославича Предславино, село Ракома, в котором одно время жил Ярослав Мудрый. Но не ясно, какое содержание вкладывал летописец в понятие «село». Подобные сёла могли быть загородными резиденциями, а не феодальными имениями.

Л. В. Черепнин указывал на Правду Ярославичей (около 1072 г.) как на источник «уже бесспорно свидетельствующий о наличии княжеского домена»[546]. Ещё более уверенно высказался по этому поводу А. А. Зимин: «Статьи Краткой Правды (созданной в княжение Ярослава Мудрого. — Н. К.) представляют собой единое целое, которое можно назвать княжеским Уставом Ярослава, так как все они при общей стройности и целенаправленности рисуют живую картину крупного княжеского землевладельческого хозяйства»[547]. Подобная оценка этого юридического памятника представляется мне преувеличенной. В лучшем случае в ней разве что проглядывают черты будущего княжеского домена. Далее будет сказано о необходимости осторожного отношения к Русской Правде как к источнику, реально отражающему эволюцию крупного землевладения.

Нельзя отождествлять раннефеодальное господское хозяйство с понятием «двор», тем паче с понятием княжеского домена, что нередко встречаем в исторической литературе[548]. Двор, как справедливо отмечает М. Б. Свердлов, был резиденцией феодала — князя или боярина. И только! Ни из Краткой редакции Русской Правды, ни из летописей — конечно же, при спокойном и объективном толковании их свидетельств — нельзя сделать вывод о том, что двор был средоточием феодального имения, вотчины[549]. Не может поэтому быть принятым распространённое в литературе использование в качестве тождественных и взаимозаменяемых терминов «двор» и «вотчина».

Говоря о наличии или отсутствии крупного землевладения на Руси, следует помнить, что в это понятие теория вкладывает не только его размеры, но и феодальный характер самого владения, когда оно обязательно соединяется с эксплуатацией зависимого населения в форме ренты[550].

Первым, на мой взгляд, бесспорным свидетельством в пользу существования личного княжеского землевладения представляется хорошо известный историкам рассказ «Повести временных лет» под 1093 г. о досаждавших Всеволоду Ярославичу племянниках: «Седящю бо ему Кыеве, печаль бысть ему от сыновець своих[551], яко начаша ему стужати, хотя власти (волостей. — Н. К.): ов сея, ово же другие. Сей же (Всеволод. — Н. К.), омиряя их, раздаваша власти им»[552]. Но какой статус могли иметь эти пожалования Всеволода вассалам: условный или безусловный, об этом летопись умалчивает.

Для первой половины следующего, XII в. количество свидетельств летописей о существовании княжеского землевладения немного увеличивается, но всё же их мало[553]. Это может свидетельствовать и о неразвитости подобной формы собственности и о незаинтересованности князей, часто перемещавшихся из одной волости в другую, в имениях в тех волостях. Следовательно, княжеская домениальная земельная собственность до середины XII в. почти не отражена в летописях.

4. Земельные владения бояр и дружинников

Ещё сложнее обстоит дело с обстоятельствами и самим временем возникновения боярского землевладения. Четверть века назад выдающийся знаток этой проблемы откровенно признал: «Трудно сказать, когда появляется на Руси боярское феодальное землевладение. Этот вопрос пока ещё не разрешён историками из-за недостатка источников»[554]. Остаётся он нерешённым и в настоящее время, потому что за минувшие после написания процитированных слов годы круг необходимых для этого письменных источников практически не расширился (за исключением находок берестяных грамот в Новгороде, которые мало могут помочь в данном случае), а нарастание источников археологических практически не смогло изменить научные взгляды на время возникновения и особенности развития землевладения бояр.

Археологи расходятся во мнении по поводу времени рождения боярского землевладения на Руси. Ещё в конце 1940‐х гг. Б. А. Рыбаков в классическом труде «Древности Чернигова» решительно утверждал, что к началу X в. по крайней мере в Черниговской земле вассалитет без земельных пожалований князей дружинникам и боярам отошёл в прошлое[555], следовательно, подобные пожалования в X в. уже имели место. Напротив, через десять с лишним лет после этого В. В. Седов утверждает, что время возникновения феодальных укреплённых усадеб как центров земельных имений приходится на конец XI — начало XII в.[556]

Подобное расхождение в определении времени возникновения боярского землевладения нельзя объяснить лишь неравномерностью развития процессов феодализации на огромном пространстве Восточной Европы (фактор сам по себе в истории средневековья чрезвычайно важный!) или различной методикой исследования названных и многих других археологов. Вероятно, речь может идти об определённой ограниченности возможностей археологии в решении многих вопросов истории социально-экономической. Поэтому историку ничего больше не остаётся, как обратиться к традиционным для него письменным источникам.

За минувшие со времени классического труда Л. В. Черепнина четверть столетия по-прежнему остаются хрестоматийными его следующие слова: «Показательно, что в Краткой редакции Русской Правды данных о боярском землевладении нет, и только в Пространной редакции (складывавшейся в конце XI–XII вв.) мы находим сведения о „тивуне боярске“ (ст. 1), „боярске рядовиче“ (ст. 14), „боярстиих холопях“ (ст. 46), „боярьстей заднице“ (ст. 91)»[557]. Однако в одной из предыдущих работ, специально посвящённой Русской Правде, этот же историк писал: «Длительный процесс сложения текста Русской Правды завершился к началу XIII в. созданием в Новгороде Пространной редакции памятника. Это произошло, как можно думать, после восстания 1209 г.» При этом учёный сослался на аналогичную мысль М. Н. Тихомирова[558]. Тезис относительно создания Пространной редакции Русской Правды в начале XIII в. общепринят в современной историографии. Следовательно, в случае с датированием начал боярского землевладения главный памятник древнерусского законодательства не может помочь. Он лишь зафиксировал его существование в первые годы XIII в.

Обычно при использовании Русской Правды в штудировании социально-экономических процессов в восточнославянском государстве исследователи не принимали во внимание то важное и, кажется, несомненное обстоятельство, что этот правовой кодекс отражал не только — а может быть, не столько! — реалии древнерусской жизни, сколько идеальные нормы, к которым, по замыслу составителей Правды, следовало стремиться верхушке общества и которых должны были безусловно придерживаться все его члены. Поэтому сама по себе фиксация той или иной правовой нормы в Русской Правде вовсе не означала её распространённости в обществе. На мой взгляд, доказательными те или иные статьи упомянутого памятника станут разве что при подтверждении их другими письменными источниками, прежде всего летописями.

В связи с этим слишком оптимистичным выглядит вывод Б. А. Рыбакова, будто бы Пространная редакция Русской Правды отражает «не только княжеские, но и боярские интересы. Феодальный замок и феодальная вотчина в целом очень рельефно выступают в этом законодательстве»[559]. В действительности же только в отдельных статьях Пространной редакции мимоходом упоминаются боярские чиновники и зависимые от бояр люди.

Как это ни выглядит странным, сведения о боярском землевладении не часто попадаются в летописях, — при том, что, рассуждая логически, оно должно было быть распространённым явлением, по крайней мере — с началом удельной раздробленности на Руси. Одинокий рассказ «Повести временных лет» конца XI в. (1096) о том, что сын Владимира Мономаха Мстислав, прекратив на время военные действия против Олега Святославича, «распусти дружину по селам»[560], Л. В. Черепнин толковал как свидетельство существования собственных сёл у дружинников (безусловно, старших) Мстислава[561], тогда как В. Т. Пашуто видел в процитированном отрывке летописи лишь указание на то, что дружинников просто послали на прокорм в княжеские сёла[562].

И действительно, кормление в Древнерусском государстве было особенно распространено в X–XI вв. Подобные княжеские пожалования сводились к предоставлению вассалу доходов с села, города или земли — при том, что сами эти сёла, города и земли оставались в княжеской (государственной) собственности. Разделяю это мнение В. Т. Пашуто относительно смысла летописного рассказа 1096 г., потому что оно подтверждается контекстом самого сообщения о разведении князем своих дружинников по сёлам, очевидно, принадлежавшим самому Мстиславу, а также хронологией события — конец XI в., когда боярское или дружинное землевладение вряд ли могло уже существовать.

Более или менее систематические сведения о существовании земельной собственности у боярства начинаются в летописях с 40‐х гг. XII в. — того времени, когда уже дала себя знать феодальная раздробленность, а бояре решительно выступают на политическую сцену. Вряд ли было случайным совпадение во времени этих трёх явлений. Соответствующие тексты источников не раз уже рассматривались исследователями, что ввиду их немногочисленности было нетрудно сделать. Позволю и себе проанализировать некоторые из этих сведений.

В 1146 г. во время восстания против Ольговичей киевляне «разграбиша … дружины» Игоря и Всеволода и «села и скоты взяша именья много в домех и монастырях»[563]. Под 1150 г. в той же Киевской летописи рассказывается, как дружинники киевского князя Изяслава Мстиславича жаловались ему на трудности войны с его дядей и соперником Юрием Долгоруким. «Изяслав же рече дружине своей: „Вы есте по мне из Рускые земли вышли, своих сел и своих жизний (имущества. — Н. К.) лишились“» и пообещал либо сложить голову, либо вернуть свою отчину и «вашю всю жизнь»[564]. А под 1177 г. северорусский летописец рассказывает сначала о том, как войско владимиро-суздальского великого князя Всеволода Юрьевича «села болярьская взяша и кони и скот»; далее речь идёт о том, что рязанский князь Глеб Ростиславич «села пожже боярьская»[565]. Количество летописных свидетельств в пользу существования боярского землевладения в XII в. можно увеличить, однако не намного[566].

Подобное, будто умышленное, умолчание летописцев о боярских имениях присуще и их рассказам о событиях первой трети XIII в., когда, судя по развитию событий и резко возросшей силы бояр в социально-политической жизни Руси, их земельные владения были большими и продолжали увеличиваться. Источники XIII в. не много могут сказать по этому поводу. Приведу, впрочем, несколько красноречивых свидетельств.

В 1209 г. в Новгороде Великом вспыхнул бунт против посадника Дмитрия и его приспешников и слуг. «И поидоша (новгородцы. — Н. К.) на дворы их грабежом… Житье (имущество. — Н. К.) их поимаша, а села их распродаша, и челядь, а скровища их изискаша…»[567] Из этого текста становится известным, что новгородские бояре имели не то что феодально зависимых людей, но и рабов (челядь). В той же Новгородской первой летописи младшего извода под 1230 г. кратко сообщается, что сначала был убит боярин Семён Борисович и «дом его разграбиша весь, и села его», а далее были разграблены «Водовиков двор и села»[568]. Немного далее этот источник упоминает новгородского посадника Водовика.

Галицко-Волынская летопись, сосредоточившая в первой своей части (до 1245 г. включительно) внимание на борьбе князей Даниила и Василько Романовичей с могущественным и мятежным галицким боярством, пишет исключительно о политической деятельности и заговорах великих бояр против сюзеренов и лишь в одиночных случаях упоминает о владениях этих феодалов. Рассказывая о борьбе Даниила за отвоевание Галича у бояр и венгерского войска в конце 1220‐х гг., летописец сообщает: «Данил же взя двор Судиславль (главы боярской оппозиции. — Н. К.), якоже вино, и овоща, и корма, и копий и стрел, пристраньно видити»[569]. Не может возникнуть сомнения в том, что всё это богатство было накоплено благодаря крупным земельным владениям, даням с феодально зависимых от Судислава людей, сидевших на этих землях. Но сами земли Судислава в летописи не названы.

Галицкие бояре владели не только сёлами, но временами захватывали принадлежавшие верховному сюзерену города. В 1231 г. «Данил (Романович. — Н. К.) же пойде со братом и со Олександром (белзским князем. — Н. К.) Плесньску, и пришед взя и под Аръбузовичи (боярским родом. — Н. К.), и велик плен прия»[570]. А после того когда полчища Батыя разорили Галицкую землю, уничтожив многие тысячи людей и подорвав княжескую власть, местные бояре уже не удовлетворялись собственными владениями. Они посягнули на княжескую власть. С горечью галицкий книжник пишет, что «бояре же галичьстии Данила князем собе называху, а сами всю землю держаху. Доброслав же вокняжилъся бе» и, словно истинный князь, отдал в «держание» Коломыю своим вассалам Лазарю Домажиричу и Ивору Молибожичу[571].

Однако через четыре года Даниил Романович искоренил (вероятно, уничтожив глав и влиятельных членов враждебных ему родов) боярскую оппозицию в Галицкой земле. Но и тогда летописец почему-то не упоминает о неизбежных конфискациях князем боярских земельных владений!

По моему мнению, умолчание о боярских имениях в летописях может объясняться политической и жанровой спецификой самих этих источников. Ведь круг действующих лиц, постоянно упоминающихся на страницах летописей, очень и очень ограничен и определяется их принадлежностью к княжескому роду Ярославичей. Ярославичи, и только они, систематически выступают на страницах этих памятников средневековой письменности. Все прочие исторические персонажи, даже великие бояре, встречаются в рассказах летописцев попутно и случайно — лишь в связи с деятельностью их сюзеренов-князей. Так было в летописании и XI, и XII, и XIII вв.

Поэтому на основании ограниченности упоминаний о боярском землевладении в источниках эпохи удельной раздробленности не стоит, на мой взгляд, делать категорический вывод, будто бы оно было не типичным для Руси XII–XIII вв. Между тем подобные мысли неоднократно выражались в научной литературе. Например, В. Б. Кобрин писал: «Разумеется, эти вотчины были крайне немногочисленны, своего рода островки в море крестьянских общин»[572]. В этой цитате речь идёт о Руси XII в. Но если принять на веру этот тезис, тогда теряются возможности сколько-нибудь удовлетворительного объяснения общественно-политической и экономической активности и могущества бояр, которые делаются особенно выразительными именно в XII в. В частности, как показано В. Л. Яниным, крупные успехи новгородского боярства в антикняжеской борьбе (начиная с рубежа XI и XII вв.) основывались исключительно на их богатейших вотчинах[573] — другого фундамента боярского политического могущества в Новгороде и Новгородской земле просто не могло существовать.

Следовательно, невзирая на скромность отражения в письменных источниках боярского землевладения на Руси XII — первой трети XIII в., существуют основания считать его массовым и определяющим в экономике государства явлением. Поэтому можно разделить оригинальную и образную характеристику социально-экономической структуры Древней Руси эпохи раздробленности: «Всю феодальную Русь мы должны представить себе как совокупность нескольких тысяч мелких и крупных феодальных вотчин: княжеских, боярских, монастырских, вотчин „молодшей дружины“. Все они жили самостоятельной, экономически независимой друг от друга жизнью, представляя собой микроскопические государства, мало сцепленные друг с другом и в известной мере свободные от контроля государства»[574].

Серьёзным, пусть и литературно-полемическим доказательством быстрой эволюции боярского землевладения на Руси конца XII — начала XIII в. может быть творчество выдающегося древнерусского «диссидента» Даниила Заточника. Краткая редакция его «Слова» относится к концу XII в., а следующая, которую учёные для удобства назвали «Посланием», — к первым годам XIII в.[575] Если «Слово» XII в. почти не упоминает боярские дворы и хозяйства, то «боярский двор» в «Послании» XIII в. выступает в тексте как существенное звено в жизненных несчастиях автора. Боярский двор, восклицает Заточник, несёт человеку зло[576]. Обращу внимание читателя на то, что в «Послании» Даниила Заточника боярские двор и владение выступают как обыкновенное, более того — обыденное явление. Следовательно, в их распространённости в начале XIII в. на Руси трудно сомневаться.

В источниках последней четверти XII в. феодальный класс, боярство и старшая дружина выглядит уже разделённым, дифференцированным в социальном и материальном отношениях: на «бояр думающих» и «мужей храборьствующих». К тем и другим обращается Игорь Святославич, попав в трудное положение во время своего прославленного в Киевской летописи и «Слове о полку Игореве» несчастливого похода в Половецкую степь[577]. Но если подобная общественная и профессиональная дифференциация существовала в маленькой дружине удельного князька, то что уж говорить о намного больших социумах — боярстве и дружинах Киевской, Новгородской, Владимиро-Суздальской или Галицкой земель! Между разными группами боярства уже тогда существовала значительная разница в имущественном положении[578], а это может свидетельствовать, с одной стороны, о длительности процессов подобной поляризации, а с другой — о давности процесса генезиса и развития владетельного боярства в целом.

Мои многолетние исследования социально-экономической и политической истории Галицко-Волынской Руси XI–XIII вв. позволяют, кажется, бросить дополнительный свет на формирование боярского землевладения в западнорусских землях Древнерусского государства. Существующий сегодня фонд письменных и материальных источников не даёт оснований для уверенного и однозначного ответа на ключевой вопрос: когда именно в Галицкой и Волынской землях складывались боярские земельные владения. Приходится обращаться к другому методу: пусть приблизительно, косвенными путями, определить время явной и откровенной активизации боярства как значительной политической силы. Такой политический подъём бояр мог произойти лишь на прочном фундаменте, именно тогда, когда феодалы сделались крупными землевладельцами, накопили богатства, завели ватаги вооружённых людей, временами меряясь силой со своими сюзеренами-князьями.

Воспользуюсь свидетельствами письменных источников по истории преимущественно галицкого боярства: и в XII, и, в особенности, XIII вв. оно намного активнее волынского участвовало в политической жизни своего княжества. По моему мнению, это объяснялось несколькими причинами, среди которых главными были, вероятно, особенности происхождения и формирования сословия галицких крупных феодалов и связанная с ним специфика возникновения их землевладения в соединении с традиционной слабостью центральной власти в Галицком княжестве.

Киевская летопись 40‐х — начала 50‐х гг. XII в., в которой, по мнению многих учёных, использованы галицкие источники, обошла вниманием какую бы то ни было роль бояр в политических делах Галицкого княжества, тогда только возникшего. Все вопросы внутренней и внешней жизни будто бы единолично решал его основатель, князь Володимирко Володаревич, — по крайней мере, летописец ни разу не называет рядом с ним его «мужей» — бояр.

Совсем иначе описывает киевский книжник правление в Галицком княжестве с 1152 г. сына и преемника Володимирко Ярослава. Если буквально следовать за летописцем, то боярство вдруг резко и неожиданно появляется на поверхности политической жизни княжества. На следующий день после внезапной смерти отца Ярослав возвращает с дороги грубо выгнанного Володимирко Володаревичем посла великого князя киевского Изяслава Мстиславича — Петра. «И види (Пётр. — Н. К.) Ярослава седяща на отни месте… такоже и вси мужи его»[579]. Эти «мужи галичьстии» едва ли не молниеносно овладевают политической властью в Галицком княжестве и берут верх над самим князем Ярославом.

Уже в следующем, 1153 г. во время нападения Изяслава Мстиславича на Галицкую землю, «галичьскии же мужи почаша молвити князю своему Ярославу: „Ты еси молод[580], а поеди прочь и нас позоруй (на нас посмотри. — Н. К.), како ны будеть отець твой кормил и любил, а хочем за отца твоего честь и за твою головы своя сложити“»[581].

Эти слова летописи не дают оснований сомневаться в том, что на середину XII в. в Галицком княжестве сформировалась могущественная земельная аристократия. Вторая из приведённых цитат позволяет понять не только статус и политически-военный вес крупных феодалов в княжестве, но и констатировать там наличие отношений сюзеренитета-вассалитета (пусть и весьма своеобразных по характеру); уже первого галицкого князя Володимирко окружали «галичьскии мужи», которых государь, согласно их уверениям, «кормил и любил».

Древнерусский термин «кормление» не раз был предметом дискуссий в науке. М. Н. Тихомиров рассматривал «кормленщиков» как своеобразных древнерусских помещиков, получавших землю в компенсацию за службу сюзерену[582]. Ему возражал Л. В. Черепнин, считая, что в приведённых М. Н. Тихомировым текстах источников с упоминаниями «кормления хлебом» (статья 111 Пространной редакции Русской Правды и др.) это выражение означает вовсе не предоставление сюзереном земель вассалу, но лишь пожалование права на «держание» городов и волостей и получение с них даней и повинностей[583].

Как мне кажется, мнение Л. В. Черепнина относительно содержания термина «кормление» находит подтверждение в Галицко-Волынской летописи. В середине 30‐х гг. XIII в. Даниил Романович «прия землю Галичьскую и розда городы бояром и воеводам, и беаше корма у них много»[584]. А после «Побоища Батыева», завоевания и разорения монголо-татарами Руси, князь Даниил послал своего стольника Якова к великому боярину Доброславу, самовольно захватившему было власть в Галицкой земле, с повелением: «Черниговьских бояр не велех ти, Доброславе, принимати, но дати волости галичким»[585].

Исследование проблем возникновения и эволюции, характера и форм боярского землевладения на Руси усложняется не только бедностью источников, но и спецификой, неоднозначностью феодальной собственности на землю в средневековом мире. Её размеры и правовые рамки были весьма приблизительными, а известия источников об этом обычно невыразительны и оставляют возможности различного их толкования. Согласно наблюдениям известного медиевиста, феодальная земельная собственность в средневековье могла иметь и точные рамки, и конкретные масштабы, но вовсе не обязательно. Так, сюзерен мог оставить за собой часть феодальной ренты с владения, пожалованного им вассалу, а тот, в свою очередь, мог получить как феод, т. е. «держание» (условное владение), землю с крестьянами от другого сеньора, следовательно, «держал» земли сразу у двух или даже больше сюзеренов[586].

Стремительное в ряде древнерусских земель, в частности Галицкой, Новгородской и Суздальской, возникновение и возрастание крупного землевладения в боярской среде ставит, естественно, вопрос о его источниках. Мнения историков на этот счёт расходятся. Приведу лишь несколько, принадлежащих наиболее известным исследователям нашего столетия.

М. Н. Покровский считал одним из главных факторов формирования таких владений пожалование населённой земли в вотчину сюзереном[587]. Экспроприация феодалами общинных земель сыграла, на его взгляд, второстепенную роль. Напротив, захват социальной верхушкой ранее свободных земель и порабощение самих общинников[588] В. Д. Королюк рассматривал как решающий фактор в становлении и развитии феодального землевладения[589]. Как думает В. Л. Янин, в специфических условиях социально-экономической эволюции Новгородской земли главным путём развития феодальной собственности была покупка земли феодалами у общинников, особенно распространившаяся в XII и XIII вв.[590] Но подобный способ создания феодальной земельной собственности никак нельзя распространить на другие русские земли, по крайней мере — на южнорусские: Киевскую, Черниговскую, Галицкую, Волынскую. Памятники письменности не упоминают об этом, а пренебрежение общественным мнением, своеволие, заносчивость, жестокость и жадность многих представителей боярства делают сомнительным этот путь вообще.

Существует ещё одно объяснение источников происхождения феодальной земельной собственности. Б. А. Рыбаков считает вотчину первичным звеном феодализма — и находит её корни в собственности древней племенной знати, превратившейся в процессе развития феодализма в вотчинников. «К этому можно прибавить, — замечает он, — некоторое количество захватов и бенефициальных пожалований со стороны высшей княжеской власти и её дружинников»[591].

Считаю теоретически неверными и исторически наивными попытки некоторых учёных открыть какую-то универсальную или даже единственную причину, вызвавшую к жизни крупное феодальное, в частности боярское землевладение. Однако в отношении Киевской, Галицкой и, в меньшей мере, Волынской земель предложенный Б. А. Рыбаковым путь представляется не только вероятным, но и одним из главных. Потому что иначе не существует возможности объяснить факт поразительно быстрого возникновения и неимоверного усиления прослойки крупных феодалов в Галицком княжестве сразу же после его создания: они могли выйти только непосредственно из племенной знати.

Ведь уже при первом своём появлении на исторической арене — в летописных упоминаниях 1152–1153 гг. — галицкие бояре выступают сплочённой и могущественной силой, в чём можно усмотреть пусть и косвенное доказательство того, что у них были крепкие корни, владения и богатства уже в то время, когда Галицкое княжество ещё только формировалось. Сын основателя княжества Володимирко Володаревича князь Ярослав, уважаемый повсеместно в средневековом мире, шага не смел ступить внутри собственной земли без согласия своих «передних мужей» — бояр. А несмелые попытки его сына Владимира избавиться от унизительной боярской опеки привели к изгнанию его из княжества. Не удалось усмирить боярскую оппозицию в Галицком княжестве и Роману Мстиславичу, творцу великого княжества Галицко-Волынского.

Много лет назад мной был рассмотрен феномен слишком медленного (в сравнении с прочими южнорусскими землями) развития процессов городообразования в Галицком княжестве второй половины XII в. Долгое время в этом регионе не возникали новые города. Это может свидетельствовать лишь об одном: центральная власть вяло осваивала земли нового княжества, созданного Володимирко в 1141 г.[592] Вероятно, у неё для этого просто не хватало сил. Нет оснований не соглашаться с тезисом, согласно которому «государственность в её чёткой форме возникает лишь тогда, когда сложится более или менее значительное количество подобных (городских. — Н. К.) центров, используемых для утверждения власти над аморфной массой общинников»[593].

Слабость центральной власти, поздняя и вовсе недостаточная централизация княжества, которой ожесточённо сопротивлялось боярство, наконец, замедленность процессов городообразования — всё это стало весомыми причинами запоздалого складывания государственной территории Галицкой земли. Она формируется только со второй половины XII в., тогда как соседняя Волынская — ста годами ранее. Новый княжеский город Галич (вряд ли он мог возникнуть ранее рубежа XI и XII вв.) начал развиваться с 40‐х гг. XII в. исключительно быстро. Его консолидирующее влияние, экономическое и социально-политическое, было безусловно значительным, хотя и неминуемо ослабевало как на периферии княжества, так и в непосредственной близости от стольного града: в вотчинах крупных, фактически не подвластных князю бояр и их вассалов (дружинников, чиновников и др.). Образно говоря, самого Галича оказалось недостаточно для создания действительно централизованного государственного объединения.

Всё это и создало объективно-исторические условия для того, чтобы галицкая племенная аристократия, в процессе общественно-экономической эволюции земли переросшая в феодальную, сумела сохранить своё высокое общественное положение. Она сохранила и стремительно приумножила свои земельные владения за счёт княжеских пожалований, гипотетических захватов общественных земель и, возможно, их покупки. Впрочем, последняя в условиях буйной феодальной анархии и безграничного своеволия боярства Галицкой земли кажется мне особенно сомнительной…

Аналогичная ситуация сложилась и на севере Древнерусского государства — в Новгородской земле, где также центральная княжеская власть была слабой, а затем стала и вовсе номинальной, города возникали медленно и их всегда в древнерусское время было мало, а племенная аристократия, постепенно переросшая в феодальное боярство, захватила власть в Новгороде Великом и во всей его земле.

5. Условное владение землёй?!

Стоит остановиться ещё на одной проблеме боярского землевладения — его характере. Много споров возникало вокруг основного вопроса: каким оно было — вотчинным или поместным. Источники не могут определённо ответить на него. Поэтому когда в научной литературе рассматриваются земельные пожалования князей боярам и дружинникам, то обычно не отмечается, за что они получали владения.

Логично допустить, что компенсацией могла быть в основном военная служба сюзерену вне зависимости от того, безусловным (вотчина, аллод) или условным (поместье, феод) было то или иное владение вассала. Полной мерой сохраняют актуальность давние слова Л. В. Черепнина: «По-видимому, бояре и княжеские „мужи“ служили главным образом с вотчин. У нас нет сведений об условных земельных держаниях типа позднейших поместий»[594]. В своё время мне, кажется, посчастливилось показать, что в Галицко-Волынском княжестве при Данииле Романовиче существовали настоящие помещики, получавшие наделы при обязательном условии несения службы князю. Поместная система там была, вероятно, весьма развитой, потому что, например, в Галицкой земле в условное владение («держание») земли раздавали не только князья, но и крупные бояре, такие, как Доброслав Судьич[595].

И всё же воздержусь от категорического вывода, которым завершалась только что упомянутая моя статья: условное землевладение было распространено в Галицко-Волынской Руси и в других южнорусских землях XIII в.[596] Более вероятной исторически кажется мне теперь иная мысль: всё же поместное владение землёй сложилось в Галицкой и Волынской землях не вследствие естественного социально-экономического прогресса, а в экстремальных условиях смертельного поединка Даниила и Василько Романовичей с неимоверно сильным и агрессивным боярством (преимущественно галицким), подрывавшим княжескую власть и не раз устраивавшим покушения на жизнь своих князей. Тогда Романовичи создали прослойку из среднего и мелкого боярства и младших дружинников, наделяя их землёй с условием службы своим князьям. Вероятно, эта прослойка была действенным противовесом боярам и их военным отрядам. Опираясь на условных землевладельцев-рыцарей, а также на сформированную ими из горожан регулярную, хорошо вооружённую пехоту («пешцев» летописи[597]), Даниил и Василько сумели в конце концов сломить сопротивление непокорного и откровенно враждебного им крупного боярства. После решающей битвы войска Романовичей с уграми, поляками и боярскими отрядами вблизи г. Ярослава 1245 г. летописи более не упоминают о сопротивлении бояр княжеской власти в Галицко-Волынском великом княжестве.

Точно так же слишком категорическим и не вполне соответствующим историческим реальностям домонгольского времени можно считать слова Б. А. Рыбакова, допускающего для XII–XIII вв. существование значительной прослойки людей, служивших с поместий, т. е. дворян: «Рыцарственный XII век выдвинул не только боярство, находившееся ранее несколько в тени, но и разнообразное дворянство, включившее в себя и дворцовых слуг, и воинов — „детских“ или „отроков“, и беспокойных всадников — торков и печенегов»[598].

Проблема условного земельного владения в Древнерусском государстве XII — первой трети XIII в., как считает один из знатоков этого вопроса, не могла возникнуть просто потому, что «на бояр и других князей Юго-Западной Руси великий князь смотрел как на своих слуг, мало при этом отличая вотчину от феода или бенефиция»[599]. Поэтому вовсе не случайно настоящее поместное землевладение возникло и распространилось на следующем и более высоком витке эволюции феодализма: в первой половине XIV в., когда источники фиксируют его существование в Московской Руси времён княжения Ивана Калиты (1325–1340)[600]. Согласно наблюдениям М. С. Грушевского над источниками второй половины XIV в., служба с пожалованных великим и другими князьями наделов была обычным явлением на украинских землях, попавших в 60-е гг. XIV в. под власть великих князей литовских[601].

Убеждён в том, что на Руси XII–XIII вв. боярское землевладение, среднее и крупное, во всех случаях было безусловным, вотчинным, аллодиальным. В этом, на мой взгляд, особенно много значила традиция, память о временах, когда родоплеменная знать владела землями и богатствами, будучи мало зависимой от верховного вождя или князя. Согласно древнерусскому феодальному праву, князьсюзерен не мог лишить вассала-боярина земли, разве что в случае совершения тем преступления, ставившего его вне законов общества. Бояре прочно и уверенно владели своими владениями, в том числе и земельными, — независимо от того, каким было происхождение собственности того или иного земельного магната: 1) получение в наследство (особенно среди тех, кто вышел из племенной аристократии); 2) получение от князя за службу или в знак особенного благоволения; 3) захват или покупка общинных земель.

Даже Даниил Галицкий, сильный и властный государь, изгонявший из своего княжества могущественных бояр и даже лишавший их жизни, не отнимал у них вотчин. По крайней мере, в подробном жизнеописании Даниила из Галицко-Волынской летописи подобных свидетельств просто нет.

6. Княжеская земельная собственность

Совсем иным было вначале княжеское землевладение на Руси. По форме и содержанию, а также по своей специфике оно принципиально отличалось от боярского, от некняжеского вообще. Я убеждён, что это произвело решающее влияние как на правовой и имущественный статус князей и бояр, так и на отношения между этими двумя прослойками феодального класса на Руси. Однако в научной литературе обычно княжеское землевладение либо не отделяется от боярского ни по природе, ни по статусу, ни по характеру, ни по форме — оба рассматриваются тем самым как явление одного и того же порядка[602], либо просто констатируется существование того и другого[603]. Единственная среди известных мне работа, в которой убедительно (хотя и неполно) изучена серьёзная и кардинальная разница, а то и противоположность между землевладениями князей и бояр — капитальное исследование Б. А. Рыбакова по истории Древней Руси XII–XIII вв.[604] Следует помнить, обращаясь к рассмотрению особенностей княжеского землевладения на Руси эпохи раздробленности, что верховным и по существу единственным подлинным землевладельцем в Древнерусском государстве, по крайней мере времён существования относительно единой централизованной монархии, считался и был им на самом деле великий князь киевский.

Не уделяя достаточного внимания разнице между княжеским и боярским землевладением, исследователи зато много писали о княжеских волостях и отчинах, редко пытаясь при этом очертить правовые рамки каждого термина. Как метко сказал современный историк, изучавшие феодальную формацию на Руси учёные обратили основное внимание на доказательства факта существования феодального землевладения. Но намного меньше их занимало исследование форм земельной собственности, их особенностей в XI–XIII вв.[605]

Обычно источники называют собственно княжеские владения термином «волость». Временами он совпадал с другим понятием: «земля», что как будто давало основания некоторым историкам вообще отождествлять их. Однако при внимательном чтении летописей выясняется, что подобное тождество возможно лишь в том случае, когда земли (Волынская, Полоцкая, Галицкая и др.) составляли волость какого-либо одного князя. Так, по смерти князя Черниговской земли, своего брата Мстислава Владимировича (1036) «перея власть (волость. — Н. К.) его всю Ярослав, и бысть самовластець Русьстей земли»[606]. Или под 1097 г. летописец сообщает, что «поиде Давыд (Игоревич. — Н. К.), хотя переяти Василкову волость»[607] — то есть Теребовльскую землю.

Но так бывало до наступления эпохи удельной раздробленности. Когда же началось ослабление единства Древнерусского государства, оно не остановилось на обособлении тех полутора десятков крупных земель, о котором столь часто упоминают историки. Во многих больших землях, прежде всего в Киевской и Черниговской, начали выделяться волости, составлявшие лишь часть, часто незначительную, этих земель. В территориальном плане волость в большинстве случаев была более узким понятием, чем земля[608]. Стоит, кажется, привести летописные контексты в доказательство этой мысли.

Не успел Всеволод Ольгович черниговский вокняжиться в Киеве (1139), как его брат «Святослав же еха к нему из Стародуба, и не уладися с ним о волостех: иде Святослав Курьску, бе бо и Новегороде седя Северьске»[609]. Вероятнее всего будет допустить, что Святослав просил у старшего брата стольного града Чернигово-Северской земли: ведь, став великим князем киевским, Всеволод Ольгович оставил за собой и черниговский стол.

Чёткое деление Чернигово-Северской земли на две основные волости (в каждой существовало по нескольку меньших) фиксируется киевским летописцем под 1142 г.: «Послашася братья (Игорь и Святослав Ольговичи. — Н. К.) к Всеволоду, рекуче: „Се в Киеве седеши, а мы просим у тебе Черниговьской и Новгороцкой (Новгород-Северской. — Н. К.) волости…“»[610].

Владения тех же черниговских князей были разбросаны на громадном пространстве Восточной Европы, далеко за границами собственно Чернигово-Северской земли. Когда в 1146 г. на смену умершему в Киеве Всеволоду Ольговичу пришёл Изяслав Мстиславич, к нему обратился с жалобой член другого черниговского княжеского клана Давидовичей Владимир: «Брате! Се заял Олговичь Святослав волость мою Вятиче, поидиве на нь!»[611].

Летопись создаёт впечатление, что волости долгое время не были извечными, домениальными владениями того или иного князя, а добывались в «держание» от сюзерена — вначале только лишь от великого князя киевского, а далее и от других могущественных князей, прежде всего черниговского и владимиро-суздальского. Среди многочисленных контекстов источников, подтверждающих такое мнение, приведу лишь несколько достаточно показательных.

В 1154 г. черниговский князь Святослав Ольгович жалует одни города своему племяннику Святославу Всеволодичу, отнимая у него другие: «Прида ему три городы, а Сновеск собе отъя, и Корачев, и Воротинеск, зане же бе его отступил»[612], — то есть племянник отступился от Святослава Ольговича, изменил ему. В этом тексте черниговский князь выступает подлинным феодальным сюзереном, по своему усмотрению жалующим и отнимающим города — разумеется, с принадлежащими к этим городам волостями. Когда после смерти Святослава Ольговича сам Святослав Всеволодич сделался черниговским князем, он в 1167 г. поссорился с двоюродным братом Олегом Святославичем из-за небольшого города Вщижа. В конфликт вмешался киевский князь Ростислав Мстиславич и «нача слати к Олгови, веля ему миритися. Олег же послуша его, взя мир с братом. Святослав же да Олгови 4 городы…»[613] А немного раньше, в 1162 г., Андрей Юрьевич Боголюбский «выгна епископа Леона ис Суждаля, и братью свою погна, Мьстислава и Василка, и два Ростиславича, сыновца своя, мужи отца своего переднии. Се же створи хотя самовластець быти всей Суждальской земли»[614]. В приведённом тексте Киевской летописи Андрей Юрьевич не только лишает своих родичей волостей в Ростово-Суздальской земле, но и выгоняет их из самой этой земли. С боярами князья так не поступали. Уже это одно может свидетельствовать о принципиальной разнице между боярскими и княжескими владениями.

Князья крупных и богатых земель могли давать волости по собственному усмотрению и произвольно, не очень-то заботясь о генеалогическом старейшинстве. Известен случай, когда волость получил даже иноземец. В 1165 г. претендент на византийский престол Андроник Комнин бежал к Ярославу галицкому. «И да ему Ярослав неколико городов на утешение»[615]. Государи крупных удельных княжеств также могли — вероятно, имели право! — наделять землями других князей, признававших вассальную зависимость от них. В 1146 г. сын Юрия Долгорукого Иван пришёл в «Новъгород (Северский. — Н. К.) Святославу (Ольговичу. — Н. К.), и да ему (Святослав. — Н. К.) Куреск и с Посемьем»[616].

Трудно однозначно ответить на вопрос: за что именно князья-сюзерены жаловали волости князьям-вассалам? Конечно, в странах, где господствовали феодальные отношения так называемого классического типа (например, в Северной Франции), вассалы получали земли с обязательным условием несения военной службы сюзерену. Логически рассуждая, так могло быть и на Руси. Источники частично подтверждают подобную мысль.

Когда в 1146 г. после смерти Всеволода Ольговича на киевский стол сел было его младший брат Игорь, вскоре против него выступил другой претендент на киевское княжение — Изяслав Мстиславич. Киевское вече поддержало Изяслава. В этой трудной для него ситуации «Игорь же посла к братома своима, Володимиру и Изяславу, и рече: „Стоита ли, брата, у мене у хрестьном целовании?“[617] Они же и въспросиста у него волости много. Игорь же има вда и повеле има ити к собе»[618]. В приведённом отрывке Киевской летописи факт пожалования волости (пусть и вынужденного) за военную службу не может вызывать сомнения. О подобной службе речь идёт и в следующем рассказе этого источника. В 1149 г. сын Юрия Долгорукого Ростислав «роскоторавъся с отцем своим, оже отець (ему) волости не дал в Суждальской земле[619], и приде к Изяславу (Мстиславичу. — Н. К.) Киеву, поклонився ему, рече: „Отець мя переобидил, и волости ми не дал, … зане ты еси старей нас в Володимерех внуцех[620], а за Рускую землю хочю страдати и подле тебе ездити“»[621]. Эти слова представляют собой классическую формулу признания вассалитета и обязательство служить сюзерену.

Изяслав Мстиславич с удовольствием выслушал смиренные слова просьбы и покорности сына своего заклятого врага и дал ему пять городов во главе с Божьским. В этом случае есть все основания утверждать, что сын Долгорукого получил волость с условием отбывания военной службы. Тем более, что он не скрывал подобных намерений от своего окружения: «Поидем, дружино моя, к Изяславу, то ми есть сердце свое, ту ти дасть ны волость»[622]. Поэтому как только к киевскому князю донеслась весть, будто бы Ростислав Юрьевич замыслил против него зло, он немедленно отнял у него только что пожалованную волость и отослал к отцу.

Также за службу получил в 1154 г. Святослав Всеволодич (из черниговских Ольговичей) волость от киевского князя. Тогда сменивший на престоле умершего Изяслава Мстиславича его брат Ростислав «рече Святославу Всеволодичю, сестричичю своему: „Се ти даю Туров и Пинеск про то, еси приехал к отцю моему Вячеславу и волости ми еси соблюл“»[623]. Аналогичный факт отмечен в Суздальской летописи под 1205 г., когда после победоносного похода на половцев Рюрик Ростиславич киевский, его сын Ростислав и бывший зять Роман Мстиславич галицко-волынский собрались в Переяславле Русском, и «ту было мироположение в волостех, кто како терпел за Рускую землю»[624]. Правда, в этом случае киевский князь жаловал волости не авансом, а как награду за вклад в общий военный успех.

Итак, князья-сюзерены по своему усмотрению жаловали волости князьям-вассалам и точно так же произвольно отнимали их, когда последние не придерживались условий соглашений либо чем-то прогневали своих государей. И всё же подобных известий в источниках — о получении (и потере) волостей за службу, как мне кажется, слишком мало для утверждения, будто бы «все условия обладания волостями весьма близко напоминают аналогичный институт бенефиция в Западной Европе» и что даже «существовал механизм распределения волостей, чёткие условия наделения ими и столь же чёткие условия их лишения». Автор этих слов, правда, здесь же признал, что этот «механизм» часто нарушался[625]. Но, по моему мнению, подобная система могла существовать разве что в идеале, а в практике междукняжеских отношений господствовали произвол и право сильного, объективно опиравшиеся на не раз отмеченную мной нечёткость понятий генеалогического и физического старейшинства, чему способствовала постоянная борьба между отчинным и родовым порядками замещения престолов.

Князья-сюзерены откровенно и цинично настаивали на своём праве лишать волостей вассалов. Хитрый и неверный политик Святослав Всеволодич прямо заявлял: «Ряд наш так есть: оже ся князь извинить (будет виноват. — Н. К.), то в волость (будет её лишён. — Н. К.), а муж у голову» (лишится головы. — Н. К.)[626].

Формально соблюдение принципа наделения за службу болееменее чётко прослеживается в пожаловании киевскими князьями «частей» в южной Русской земле другим князьям в обмен на обязательство защищать её от половцев[627]. Но в этом случае нельзя говорить ни о бенефициях, ни о сюзеренно-вассальных отношениях — хотя бы потому, что преимущественное право на такую «часть» имел обыкновенно великий князь владимиро-суздальский (Андрей Юрьевич, а затем его брат Всеволод), которого все другие, среди них и киевский, князья избрали и считали «старейшим» во всей Русской земле, т. е. в государстве.

Существованию и реальному действию хотя бы приблизительно отработанной системы пожалования волостей вассалам сюзеренами в значительной мере препятствовал семейно-психологический фактор. Ведь все древнерусские князья — от великих киевского или владимиросуздальского до мельчайших слонимского или вщижского — принадлежали к одному, пусть и громадному, со многими ветвями, роду Рюриковичей — Ярославичей, чрезмерно разросшемуся во второй половине XII–XIII вв. Князья приходились друг другу родными, двоюродными и троюродными братьями, дядьями и племянниками, дедами и внуками различных уровней родства. Не случайно, наверное, они обращались друг к другу, пользуясь в качестве иерархических терминами сугубо родственными: отец, брат, сват, сын, стрый, сыновец, уй и т. д.

Поэтому морально непросто было Изяславу Мстиславичу киевскому выгонять своего старого дядю Вячеслава Владимировича из Киева, на который тот имел преимущественные по родовому старейшинству права, а Давиду Святославичу черниговскому — требовать вассальной службы от своего старшего брата Олега «Гориславича» (то ли курского, то ли новгород-северского князя). В почти всех других странах Европы того времени за главный престол боролись главы и члены разных аристократических семейств, что облегчало им и установление отношений сюзеренитета-вассалитета и делало более простым и законным пожалование бенефициев-феодов.

В условиях феодальной анархии, в высшей мере характерной для эпохи удельной раздробленности, наделение вассалов волостями несло в себе немалую опасность для самого сюзерена. Князь — верховный собственник раздавал волости обыкновенно потому, что нуждался в службе и подобным образом укреплял и своё положение и своё войско. Так бывало в тех случаях, когда вассалы придерживались своих обязательств. Но, получая владения от великого князя киевского или владимиро-суздальского и временами от земельных князей (черниговского, волынского и др.)[628], вассалы укреплялись и часто переставали быть верными сюзерену. В этом состояло одно из главных противоречий удельной раздробленности.

Раздавая земли вассалам, сюзерены редко руководствовались дальновидными стратегическими расчётами. Обыкновенно они преследовали какие-то сиюминутные, сугубо тактические цели, заботясь о том, чтобы победить соперника или удержаться на престоле. Это ещё более углубляло раздробленность государства, приводя к феодальной анархии, военному противостоянию, а то и кровавым войнам, чего можно было бы избежать мирным путём, методом переговоров и взаимных уступок. Но культура междукняжеских отношений пребывала тогда на примитивном уровне. Достигая путём земельных пожалований быстрого и мимолётного успеха, сюзерены часто закрывали себе пути к общему укреплению своего положения и власти. Как правило, волости давались, чтобы привлечь на свою сторону того или иного князя, ещё лучше — переманить его из вражеского лагеря.

Особенно показательны в этом плане были действия Всеволода Ольговича, сменившего на киевском столе Ярополка Владимировича, сына Мономаха. Всё своё недолгое (1139–1146) великое княжение он только то и делал, что лавировал между кланами Мономашичей, Давидовичей и своих родичей Ольговичей, заботясь не о централизации государства, а о том, как бы лучше перессорить претендентов на его престол и разъединить их. Киевский летописец ярко и эмоционально изображает хитроумные, коварные и — близорукие политические комбинации Всеволода Ольговича, приведшие в конечном счёте к первой крупной междоусобной войне на Руси в 1146–1151 гг.

Под 1142 г. летопись сообщает: «Посла Всеволод ис Киева на Вячьслава (Владимировича, сидевшего в Турове. — Н. К.), река: „Седеши во Киевськой волости, а мне достоить; а ты поиди в Переяславль, отчину свою“». Затем Всеволод дал своему племяннику Изяславу Мстиславичу г. Владимир Волынский, — чтобы перетянуть энергичного и способного политика из клана Мономашичей на свою сторону, — а своему сыну Святославу передал отнятый у Вячеслава Туров. «И бысть братьи его, — продолжает летописец, — тяжко сердце Игорю и Святославу: волости бо даеть сынови, а братьи не надели ничим же»[629]. Эти слова свидетельствуют в пользу признания Ольговичами законным порядка родового старейшинства при замещении княжеских столов.

Братья Всеволода попробовали отнять Переяславль у Вячеслава Владимировича, но киевский князь защитил его. Далее Всеволод Ольгович, вероятно, убедившись в том, что Изяслав Мстиславич не собирается порывать со своим кланом, отнял у него Владимир Волынский, чем нажил себе опасного врага, и отдал своему сыну Святославу — «и не любяхуть сего Олговичи, братья Всеволожа»[630].

Недальновидные, вызванные собственными эмоциями, симпатиями и антипатиями, а также сиюминутными тактическими соображениями политические комбинации Всеволода с пожалованием и отниманием волостей в Поднепровье стали, на мой взгляд, главной причиной того, что после его смерти (1146) Ольговичи потеряли киевский престол, на который сел недооценённый Всеволодом Изяслав Мстиславич.

Учтя, вероятно, печальный опыт своего предшественника в земельной политике, Изяслав Мстиславич, к тому времени при помощи военной силы нейтрализовавший Ольговичей, решил привлечь в союзники другой черниговский княжеский клан — Давидовичей. Когда в 1146 г. «посла Володимир и Изяслав Давыдовичи ис Чернигова послы ко Изяславу, князю киевьскому, река: „Брате! Се заял Олговичь Святослав волость мою…“», Изяслав Мстиславич не только вернул им захваченную Ольговичами Вятичскую землю, но и заявил братьям: «Волости Святославли и Игореве дал вам есмь,… и дал Новъгород (Северский. — Н. К.) и Путивль»[631].

В 1162 г. внутри большого рода Мономашичей, к тому времени разделившегося на два клана: Мстиславичей и Ростиславичей, вспыхнула ссора из-за Слуцкой волости. Коалиция князей во главе с сыном тогдашнего великого князя киевского Ростислава Михайловича Рюриком (к ней присоединился ещё и Святослав Всеволодич из рода Ольговичей) выгнала брата Ростислава Владимира из Слуцка. Казалось бы, дело было сугубо семейным, однако Ростислав киевский поступил, как подлинный верховный сюзерен: «Дасть ему (Владимиру. — Н. К.) Трьполь, ины 4 городы придасть ему к Трьполю»[632].

Не раз случалось, что сами вассалы требовали от сюзерена волостей вперёд, обещая поддержать его действия в будущем. В 1167 г. в Киеве вознамерился вокняжиться правнук Владимира Мономаха Мстислав Изяславич. Его политическое положение было неопределённым и шатким, и это сразу почувствовала родня. «И тако начаша ся рядити о волость, шлюче межи собою Рюрик и Давыд (Ростиславичи. — Н. К.), и Володимир (Мстиславич. — Н. К.) с Мьстиславом (Изяславичем. — Н. К.), и уладившеся о волость, целоваша хрест»[633]. Итак, лишь пообещав ловким родичам волости, да ещё добившись согласия киевского веча, Мстислав Изяславич ненадолго, до 1169 г., смог вокняжиться в Киеве.

А в 1170 г. Андрей Юрьевич Боголюбский, наверное, предвидя будущее столкновение с Ростиславичами из-за южной Русской земли

(в то время, по существу, Киевщины), решил привлечь на свою сторону наиболее активного среди них — Рюрика: «Посла Андрей к Ростиславичю к Рюрикови, да ему Новгород Великий»[634]. Правда, это пожалование носило двусмысленный характер: новгородский стол был шатким как из-за полной зависимости от того же владимиро-суздальского князя, так из-за своеволия, мощи и капризности тамошнего великого боярства. Рюрик не поладил с боярами и вскоре ушёл из Новгорода на юг зимой 1171/72 г.[635]

Бывало, что сюзерен жаловал волость верному ему вассалу во исполнение заранее заключённого соглашения. Около 1156 г. киевский князь Юрий Владимирович Долгорукий пообещал своему племяннику Владимиру Андреевичу г. Владимир Волынский, но не смог отвоевать его у Мстислава Изяславича. Тогда Юрий обратился к Владимиру со словами: «„Ныне же, сыну, аче ти есмь Володимеря не добыл, а се ти волость“ — и да ему Дорогобуж и Пересопницю и все Погориньския городы»[636].

Подводя итоги сказанному, выскажу уверенность в том, что в отношении Древней Руси эпохи удельной раздробленности не приходится даже говорить о складывании пусть элементарной и сколько-нибудь постоянной бенефициальной системы в государстве. Отсутствие сильной центральной власти, а с 60‐х гг. XII в. ещё и конкуренция между двумя очагами феодальной концентрации, Киевским и Владимиро-Суздальским, политическая нестабильнось в стране, осложнённая половецкими вторжениями и нескончаемыми ссорами и войнами между княжескими кланами и отдельными князьями, — всё это объективно делало относительными и недолговечными отношения вассалитета-сюзеренитета и практически невозможными — связанные с ними бенефициальные отношения[637].

Выглядит странным парадоксом, вероятно, такое моё утверждение: в Древнерусском государстве эпохи раздробленности все князья, не исключая и великих князей киевского, владимиро-суздальского и черниговского, вначале были временными, условными землевладельцами. Потому что владели городами, волостями и землями до тех пор, пока княжили в них. То есть древнерусских князей до определённого времени, — когда они укоренились на местах, — можно рассматривать как своеобразных помещиков, не задержавшихся в той или иной волости. Согласно образному выражению В. О. Ключевского, они были кометами, блуждающими среди звёзд разной величины — бояр, которые уверенно и постоянно сидели в своих вотчинах.

Даже домениальные владения, — казалось бы, безусловная и наследственная собственность князей, — с самого начала их существования бесцеремонно отнимались сюзеренами. В 1097 г. на Любечском княжеском съезде был провозглашён «отчинный» принцип владения землями и волостями («кождо да держить отчину свою»). На мой взгляд, решения этого съезда и заложили фундамент образования домениальных (личных) владений Ярославичей. На Любечском съезде князь Давид получил г. Владимир-Волынский с землёй[638] — ту же волость, которую получил его отец Игорь по завещанию Ярослава Мудрого. Но как только Давид нарушил решения съезда, вероломно пленив и ослепив Василько теребовльского, Святополк Изяславич совместно со своим соправителем в государстве Владимиром Мономахом на следующем Витичевском княжеском съезде лишили мятежного князя Волынской волости, его домениальной собственности[639]. А г. Владимир с землёй взял себе Святополк киевский. Правда, Давид своим жестоким поступком поставил себя вне феодального общества…

Но домены отнимались и без особенной вины вассалов. В 1146 г., когда в Киеве, в обход своих дядьёв Вячеслава и Юрия Владимировичей, вокняжился Изяслав Мстиславич, простоватый Вячеслав, княживший тогда в захолустном Турове, вообразил себя старейшим князем, ибо действительно был старшим в роде Мономашичей, к которому принадлежал и Изяслав. Когда Изяслав Мстиславич дал волости Святославу Всеволодичу, «Вячеслав же се слышав, надеяся на старейшенство (собственное. — Н. К.) и послушав бояр своих, не приложи чести ко Изяславу, отъя городы (у Святослава. — Н. К.) опять». Это страшно возмутило Изяслава Мстиславича, и он «посла брата своего Ростислава и Всеволодича Святослава на стрыя (дядю по отцу. — Н. К.) своего Вячеслава и отъя от него Туров… и посади сына своего Ярослава в Турове»[640]. Из других сообщений Киевской летописи известно, что Туров был домениальным владением Вячеслава, но это не остановило Изяслава — отнять волость-домен у старшего в роду Мономашичей, стоявшего выше, чем он, на иерархической «лествице».

В ходе войны за Киев 1146–1151 гг. между Изяславом Мстиславичем и Юрием Долгоруким Изяслав, теряя на время киевский стол, отступал в свой домениальный город — Владимир Волынский. Долгорукий стремился достать его и там и отнять у него Волынь, пренебрегая домениальными правами племянника. Так было и в дальнейшем, когда Волынская земля стала окончательно доменом Мстиславичей.

Характерно, что и сами владельцы доменов вовсе не считали свои собственнические права безусловными, аллодиальными. Когда в 1145 г. выгнанный из Киева Долгоруким Изяслав Мстиславич отсиживался на Волыни, он униженно просил Юрия через его сына закрепить за ним домениальную собственность: «Мне отцины в Угрех нетуть, ни в Ляхох, токмо в Руской земли, а проси ми у отца волости по Горину[641]. Андрееви же молящюся отцю про Изяслава, и не хотящю ему (Юрию. — Н. К.) волости дати». Окончательно сделавшись после смерти Изяслава киевским князем в начале 1155 г., Юрий Долгорукий пообещал Волынь — домен сына Изяслава Мстислава — своему племяннику Владимиру Андреевичу, но не смог завоевать Владимир Волынский[642].

Понятно поэтому, что в условиях отсутствия минимальной стабильности политической жизни и незакреплённости земельных владений за князьями им приходилось быть чрезвычайно подвижными, часто перемещаться из одной волости в другую[643]. Такие перемещения в большой мере были основаны на «лествичном», по принципу родового старейшинства, порядке замещения столов, когда смерть, например, черниговского князя приводила к тому, что с насиженных или ненасиженных ещё мест срывалось множество князей. До наступления эпохи удельной раздробленности подобные перемещения со стола на стол были под патронажем великого князя киевского, который мог корректировать этот порядок.

7. Решительный шаг к раздробленности государства

Положение решительно и принципиально изменилось в 40–50‐х гг. XII в., когда киевский князь потерял возможность (политическую и военную) надзирать за замещением столов, тем более — управлять этим процессом. Тогда в Древнерусском государстве перестаёт существовать один-единственный правящий род — Мономашичи, которые, казалось, прочно и бесповоротно овладели Киевом и великокняжеским престолом. В 1150‐х гг. они делятся на две ветви: Мстиславичей, потомков Мстислава Великого, и Ростиславичей, потомков его брата Ростислава. Начался и приобретал силу процесс создания земельных династий, которые стремились закрепить за собой ту или иную землю или несколько земель или княжеств. Мстиславичи претендовали на Киев и владели Волынью, а Ростиславичи обосновались в Смоленске, проявив интерес к малым городам Киевской земли.

Справедливости ради следует припомнить, что первая местная земельная династия — галицких Ростиславичей — сложилась задолго до наступления раздробленности, ещё в последнем двадцатилетии XI в. Тогда старший сын Ростислава Владимировича и правнук Ярослава Мудрого Рюрик сел в Перемышле, средний Володарь — в Звенигороде, а младший Василько — в Теребовле. С того времени земли будущего Галицкого княжества (основанного в 1141 г. сыном Володаря Володимирко) находились в собственности клана галицких Ростиславичей. Но западнорусские земли вплоть до середины XII в. пребывали на далёкой периферии политической жизни Древнерусского государства. Даже амбициозный и корыстолюбивый Володимирко не принимал участия в борьбе князей за Киев и вокруг Киева.

Совсем иными были те династии Южной Руси, которые складывались в процессе разделения государства на уделы и борьбы за киевское великое княжение, начиная с 40‐х гг. XII в. Подобно Мономашичам, разделились и черниговские Святославичи: на Ольговичей, потомков буйного Олега «Гориславича», и Давидовичей, сыновей и внуков его брата Давида. Все четыре основных клана Поднепровья: Мстиславичи, Ростиславичи, Ольговичи и Давидовичи — активно боролись между собой за киевский стол (обычно Мономашичи все вместе выступают против Ольговичей), что не мешало им одновременно пускать корни и закрепляться в Киевской, Смоленской, Переяславской, Черниговской и Новгород-Северской землях.

Если до времени образования местных династий и их оседания на домениальных землях интересы князей расходились с боярскими, то с той поры, со второй половины XII в., противоречия между двумя группами феодалов исчезают. Князья, имевшие домениальные владения в тех или иных землях Руси, теперь просто вынуждены действовать заодно с местным боярством, привязанным своими владениями к тем же землям. Подобно боярам, князья постепенно превращаются из условных владельцев в безусловных, из «держателей» в вотчинников. Хотя и тогда они не могли чувствовать себя в полной безопасности, поскольку энергичные и могущественные сюзерены могли, не очень-то считаясь с правами феодальной собственности, отнять владение у непокорного вассала.

Процесс вживания дотоле странствовавших князей в социальные структуры различных земель и волостей, сюзеренами которых они становились, проходил сложно, замедленно, противоречиво, а то и болезненно. Источники, сознательно или нет, скрыли от нас ход и подробности этого процесса. Как и всегда, бояре остались на периферии летописного рассказа. Исключение составляют лишь Новгородские летописи и, особенно, Галицко-Волынская XIII в. Новгород был, по крайней мере, с 30‐х гг. XII в., боярской республикой, и бояре были в ней главными лицами, а поэтому нет ничего удивительного в том, что в Новгородских летописях бояре упоминаются часто. Что же касается летописи Галицко-Волынской, то её содержание, тематическая направленность, идея и высокий пафос нацелены на разоблачение и осуждение мятежного боярства, препятствовавшего государственной деятельности князей Романовичей. Поэтому и в Галицко-Волынской летописи бояре принадлежат к числу главных героев. Но экономическую сторону их жизни летописи замалчивают.

Современная наука отбросила взгляд на вече древнерусских городов как на демократическое собрание граждан независимо от их социального и имущественного положения. Исследование летописей, прежде всего Киевских и Новгородских XII в., убедило учёных в том, что вече носило ярко выраженный узкоклассовый характер. На нём верховодили бояре[644]. Сохраняют полную силу слова выдающегося историка тридцатилетней давности: «Вече — один из наиболее архаичных институтов народовластия — было использовано собственниками земли и поставлено на службу государству в форме своеобразной феодальной демократии»[645]. Историки много писали о вече Новгорода Великого, которое находилось в руках крупных феодалов и постоянно конфликтовало с князьями, стремившимися проводить не зависимую от бояр политику. Я же коротко рассмотрю некоторые стороны отношений князя с вечем — читай: боярами, которые господствовали на вечевых собраниях, — в городах Юго-Западной Руси.

Впервые как значительная сила, способная влиять на посажение князей и их политику, вече стольного Киева дало себя знать в 1146 г., сразу же после смерти великого князя Всеволода Ольговича. Он завещал свой стол младшему брату Игорю и даже добился от киевского веча (в этом контексте летописец называет его участников нейтральным термином «кияне») принесения присяги своему преемнику.

Однако после кончины Всеволода киевское вече потребовало от Игоря уступок в свою пользу. Как свидетельствует дальнейший рассказ Киевской летописи, столичное боярство вовсе не считало себя обязанным исполнять данное Всеволоду обещание — служить его брату. Далее события развивались следующим образом. Вече собралось на киевской горе, в городе Ярослава, и пригласило к себе Игоря Ольговича. Он был калекой, не мог ходить, поэтому «брата своего Святослава посла к ним у вече». Перед ним вече поставило требование: «Княже Святославе! Целуй нам хрест и з братом своим; аще кому (из) нас будеть обида, то ты прави». Поцеловав крест, Святослав заверил вече: «Яко не будеть вы насилья никоторого…», после чего «на том целоваше вси кыяне хрест, и с детми, оже под Игоремь не льстити, и под Святославом»[646].

Но минуло лишь несколько дней, и киевское вече изменило Ольговичам, обратившись к их сопернику из клана Мономашичей Изяславу Мстиславичу с предложением: «Ты наш князь, поеди (к нам. — Н. К.); Олговичев не хочем быти акы в задничи»[647] (наследстве. — Н. К.). Гордые киевские «мужи» (бояре, приехавшие с этими словами к Изяславу) не желали быть переданными, словно недвижимое имущество, Всеволодом в наследство своему брату. Боярство Киева в то время стремилось уже по своей воле выбирать себе князей, используя покорное ему вече. Изяслав Мстиславич сумел договориться с боярами, после чего, сломив сопротивление полков Ольговичей, вокняжился в Киеве.

И преемники Изяслава Мстиславича бывали вынуждены прежде, чем занять великокняжеский престол, договариваться с вечем и, понятно, идти на уступки ему. Под 1154 г. Киевская летопись поведала красноречивую историю. Тогда умер великий князь Вячеслав Владимирович и бояре принялись требовать от его соправителя и племянника заключить с ними (формально: с руководимым ими вечем. — Н. К.) соглашение: «Бог поял стрыя твоего Вячеслава, а ты ся ещё с людми (вечем. — Н. К.) Киеве не утвердил; а поеди лепле в Киев, же с людми утвердися». Ростислав не выполнил требования боярства — и проиграл поединок за Киев сопернику, Изяславу Давидовичу черниговскому[648].

Вече сажало и смещало князей не только в Киеве или Новгороде, где существовали древние традиции общественной жизни и аристократической демократии. Не успело ещё образоваться Галицкое княжество, как руководимое боярами вече его стольного града в 1144 г. решило избавиться от своего властного князя Володимирко, позвав на престол его племянника Ивана Ростиславича, который впоследствии получит ироническое прозвище «Берладник». Попытка смены князя оказалась неудачной. Володимирко выбил Ивана из Галича. «Галичане же всю неделю бишася по Иване с Володимиром, и нужею отворишася в неделю мясопустную»[649]. Князь сурово наказал восставших горожан (вероятно, в их числе были и бояре), но это не отбило у крупных феодалов охоту сбросить его. Через пятнадцать лет ситуация повторилась, и боярство (формально: вновь-таки галицкое вече) снова призвало на престол Ивана Ростиславича, но уже против сына Володимирко Ярослава: «Слахуть бо ся к нему (Ивану. — Н. К.) галичане, веляче ему всести на коне, и темь словом поущивають его к собе, рекуче: „Толико явишь стягы, и мы отступим от Ярослава“»[650]. И на этот раз боярам не удалось добиться своего.

Со второй половины 1140‐х гг. в летописях начинают встречаться следующие формулы посажения князей на стол — даже на великокняжеский: «По Ростиславли смерти (1167 г. — Н. К.) начаша слати по Мьстислава (Изяславича, племянника покойного. — Н. К.) братья, Володимирь Мьстиславичь, Рюрик, Давыд (Ростиславичи. — Н. К.), и киане (вече. — Н. К.) от себе послаша». Войдя в Киев, Мстислав «възма ряд с братьею, и с дружиною, и с кыяны»[651].

С течением времени князья начинают признавать законным порядок соглашений с вечем при замещении стола. И не стыдятся этого. Более того, в случае споров с другими князьями из-за того или иного престола выставляют себя пассивными игрушками в руках руководимого боярами веча. В 1155 г. вынужденный уступить Киев Юрию Долгорукому Изяслав Давидович оправдывался перед ним: «Изяслав же присла к Дюргеви, моляся и кланяяся, река: „Ци сам есмь ехал Киеве?! посадили мя кыяне, а не створи мне пакости, а се твой Киев“»[652]. На самом деле перед тем Изяслав силой завладел Киевом.

Отношения между князем и боярами (или руководимым боярами вечем, что одно и то же) часто бывали напряжёнными, что особенно ярко видно на примере Ярослава Владимировича галицкого, которого бояре заставляли жить с нелюбимой женой, даже заточили князя и на его глазах сожгли на костре любимую им женщину Настасью Чагровну[653]. Ожесточённо воевал с боярами Роман Мстиславич, когда въехал в столицу созданного им Галицко-Волынского княжества Галич. И всё же постепенно в большинстве земель обе стороны поняли: они имеют общие владения в одной и той же земле, следовательно, отстаивание её интересов перед центральным правительством должно объединять их.

Летописи сохранили немало свидетельств того, что враждующие между собой князья и бояре тех или иных земель объединялись, когда над ними нависала внешняя угроза — то ли от соседнего князя, то ли даже от самого верховного сюзерена. Те же Володимирко Володаревич и его сын Ярослав спокойно и уверенно опирались на бояр (составлявших со своими отрядами главную силу их войска) в войнах с киевским и волынским князьями.

Лишь после того, когда земельные интересы князей и бояр стали тождественными, разделение Русского государства на в той или иной мере автономные княжества приобрело необратимый характер. Только с того времени, а это 50–60-е гг. XII в., можно говорить о подлинном наступлении удельной раздробленности на Руси. Яркую и образную характеристику страны в эту эпоху создал Б. А. Рыбаков: «Князья, прочно оседавшие с согласия местного боярства (или по его приглашению) в древних городах, превращавшихся в столицы новых княжеств, уже не рассматривали их как временную добычу… Князья теперь остерегались истощать хозяйство своих подданных до предела; ведь их сыновьям и внукам придётся жить в этой же земле»[654].

Когда князья и целые княжеские кланы, наконец, осели на землях, раздробленность стабилизировалась, так же, как и отношения между князьями и боярами в большинстве земель и княжеств. Со второй половины XII в. определялись и упрочились также рубежи между отдельными княжествами, часто носившие ранее условный характер.

Вместе с тем Б. А. Рыбаков высказал чёткую мысль, что вследствие наступления раздробленности «Киевская Русь распалась на полтора десятка самостоятельных княжеств», а «власть киевского князя безвозвратно отошла в прошлое». Далее учёный следующим образом представляет политическую структуру государства эпохи раздробленности: «Постепенно оформилась новая политическая карта Руси со многими центрами. Киевская земля сохранилась лишь в пределах между Днепром и Горынью, Полесьем и степью»[655]. Из этих и других, высказанных в разных работах соображений Б. А. Рыбакова следует, что он рассматривал Киевскую Русь как государственное образование, которое осталось в прошлом и не существовало во времена раздробленности.

Эта мысль, как уже знает читатель, была распространена ещё в дореволюционной историографии. Однако из источников у некоторых моих предшественников и у меня самого создалось впечатление, что Древнерусское государство не прекратило существование. Оно лишь изменило структуру и форму правления.

8. Структура государства и власти эпохи раздробленности

Прежде чем непосредственно перейти к этой теме, стоит остановиться на естественном вопросе: понимали ли летописцы, государственные деятели, культурная элита XII–XIII вв. смысл событий, наступивших на Руси вскоре после смерти Владимира Мономаха?

Учитывая уровень сознания образованных и мыслящих людей времён раздробленности, имеем основания утверждать: безусловно, понимали, хотя и своеобразно, в духе ментальности своего времени и толкования истории прошлого и современных им событий. Государственная и культурная элита видела, что единство страны нарушено, и объясняла это эгоизмом князей и бояр, которые пренебрегли общерусскими интересами ради удовлетворения собственных материальных интересов, своих чрезмерных аппетитов.

Князья начали наводить на родную землю заклятых и безжалостных врагов — половецких ханов, дабы победить конкурентов и отнять у них лакомые города и волости. При этом феодальные властители вовсе не заботились о простых людях-тружениках, тысячами гибнувших в нескончаемых войнах или междукняжеских стычках, — то ли от русского меча то ли от половецкой стрелы. Вспомним горькие строки «Слова о полку Игореве: „Усобица князем на поганыя погыбе, рекоста бо брат брату“: „Се мое, а то мое же“. И начаша князи про малое „се великое“ млъвити, а сами на себя крамолу ковати. А погании (половцы. — Н. К.) с всех стран (сторон. — Н. К.) прихождаху с победами на землю Рускую»[656].

Современному историку должно быть понятно, что княжеские свары и половецкие вторжения на Русь — следствие, а не причина удельной раздробленности. Уместно поставить ещё один вопрос: как смотрели древнерусские образованные и культурные люди на государственную жизнь и государственное устройство того времени, видели ли они хоть какой-нибудь смысл и причины бесконечного перемещения князей из одной волости в другую, в их стычках и войнах за великое киевское, впоследствии владимиро-суздальское, и другие княжения? Создаётся впечатление, что летописцы пессимистически смотрели на возможнось прекращения княжеских «котор» и восстановления централизованной монархии на Руси.

Когда в разгаре борьбы за Киев в конце 40‐х гг. XII в. между могущественными княжескими кланами Мстиславичей, Давидовичей и Ольговичей была предпринята очередная и безрезультатная, как и все другие, попытка заключить мир и прекратить усобицы, летописец с едва скрытыми горькой иронией и сарказмом вложил в княжеские уста такие разоблачительные слова: «То есть было преже дед наших и при отцих наших — мир стоить до рати, а рать до мира; … оже есмы устали на рать… Тако на том целоваша хрест у Святом Спасе… а Руской земли блюсти, и быти всим за один брат»[657].

Я написал «с иронией и сарказмом» потому, что «преже», при отцах и дедах, было как раз наоборот, мир брал верх над войной, а нарушители спокойствия обычно карались великим князем и покорными ему вассалами. Ведь формула «мир до рати» и «рать до мира» стала грустным приобретением общества последнего двадцатилетия, после смерти Мстислава Великого. Горький сарказм просвечивает в этих словах ещё и потому, что очень быстро высокие договаривавшиеся стороны забыли о своих обязательствах и вновь принялись воевать друг с другом, добиваясь исключительно собственных, сугубо эгоистических целей.

Дореволюционные историки вообще отказывали внутренней жизни Древнерусского государства времён удельной раздробленности в какой-либо организованности, отбрасывали самую возможность определения минимальных её закономерностей, видели в ней лишь хаос, бессмысленные войны и близорукость сильных мира того времени. И больше ничего. В противовес подобному представлению отечественные учёные в течение 60–70‐х гг. выработали логичную и стройную концепцию государственной структуры Руси эпохи раздробленности, исследуя особенности и динамику её внутреннего политического развития, начиная с 30‐х гг. XII в.

На мой взгляд, этой важной и исторически верной научной концепции всё же не хватает прямых подтверждений в источниках, из-за чего она может показаться несколько умозрительной. Ведь летописи обычно прямо не говорят о том, как смотрели русские люди XII в. на государственно-политическое устройство своего общества. Нескольких летописных свидетельств на этот счёт явно мало для суждения об этом. Тем весомее кажется мне свидетельство в пользу существования определённой структуры государства и власти на Руси во второй половине XII в., которое содержится в «Слове о полку Игореве».

В этом знаменитом памятнике древнерусской литературы конца 80‐х гг. XII в. одно из главных мест занимает призыв певца к князьям защитить Русскую землю от хищных половецких ханов. Он начинает его обращёнными к владимиро-суздальскому князю словами: «Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прилетети издалеча, отня злата стола поблюсти?»[658] Далее автор «Слова» обращается к другим сильным государям Руси, и среди них — к Рюрику и Давиду Ростиславичам, Ярославу галицкому, Роману волынскому. Обычно литературоведы видели в этом обращении древнерусского поэта призыв к защите родины, заботу об отстаивании её единства в условиях нарастания внешней угрозы: «В лирическом воззвании автора „Слова“, с которым он обращается ко всем наличным представителям княжеского рода (?? — Н. К.), призывая их „ступить в злат стремень за обиду сего времени, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославича“, проходит длинная вереница сильных, храбрых, располагающих большими боевыми ресурсами князей, равнодушных к общему достоянию — земле Русской»[659].

Нельзя не отметить, что подобное объяснение упомянутого места «Слова о полку Игореве» выглядит слишком общим, к тому же вообще не соответствует сквозной идее этого памятника, буквально пронизанного заботой об отстаивании единства древнерусского общества, призывом к прекращению княжеских «котор». Убеждён, что обращение «Слова» к князьям требует более конкретного и предметного толкования. Должны быть объяснены как неожиданное обращение певца ко многим государям из разных концов Руси с требованием идти к Киеву защищать великокняжеский «золотой стол» (имеющий, однако, законного хозяина Святослава Всеволодича)[660], так и сам набор имён князей, а также последовательность их перечисления.

Правда, в научной литературе существует объяснение отмеченного противоречия в обращении древнерусского поэта через голову Святослава Всеволодича к Всеволоду суздальскому и другим князьям того времени. Оно принадлежит Д. С. Лихачёву. По его мнению, «для автора „Слова“ дороги все притязания русских князей на Киев» — слова в устах знатока древнерусской литературы, истории и культуры более чем удивительные, потому что летописцы и другие писатели отстаивали владельческие права своих князей и отрицали — чужих. Конкретизируя свою мысль, учёный продолжает: «Игнорируя вотчинное право на Киев Святослава Всеволодича (более чем сомнительное! — Н. К.), он (автор „Слова“. — Н. К.) пишет… к Всеволоду Большое Гнездо — князю, принадлежавшему ко враждебной Ольговичу Святославу Мономашьей линии русских князей» — чьи вотчинные права, как известно, были выше прав Ольговичей! «В этом обращении к Всеволоду всё неприемлемо для Святослава, и всё обличает в авторе „Слова“ человека, занимающего свою, независимую, а отнюдь не „придворную“ позицию»[661]. Не могу разделить эту искусственную мысль. На явное противоречие между чрезмерным возвеличением Святослава Всеволодича как киевского государя и одновременным призывом в Киев, т. е. на его место, других князей обратил внимание Б. А. Рыбаков. Он объясняет его таким образом. Поскольку в «Слове» бытует наиболее широкое, относящееся ко всем восточным славянам понятие «Русь», а южная Русская земля является частью всей совокупности русских княжеств, то певцу «Слова» кажется вполне естественным то, что галицкий князь будет стрелять в Кончака, поганого «кощея», что суздальский князь может прилететь издалека, а смоленский князь должен встать в стремя «за обиду сего времени»[662].

Позволю себе предложить иное толкование знаменитого обращения певца «Слова о полку Игореве» к Всеволоду Юрьевичу и другим известным князьям конца 1180‐х гг. Оно связано с особенностями структуры государства и власти на Руси времён раздробленности.

Убеждён в том, что вступление Древнерусского государства в эпоху удельной раздробленности вовсе не означало его распада, как думали ещё в недавнем прошлом, а некоторые историки думают так до сих пор. Изменилась лишь политическая структура и форма государственной власти. В. Т. Пашуто отмечал, что «политическая структура Руси утратила форму раннефеодальной монархии, ей на смену пришла монархия периода феодальной раздробленности». В середине XII в. государственный строй Руси приобрёл новую форму. Стольный град Киев и принадлежавший ему домен «Русской земли» превратился в общее владение группы князей-Ярославичей, считавших себя коллективными собственниками Русской земли и требовавших себе там «части» (доли собственности), а свои права и обязанности они определяли на общерусских съездах-«снемах». Эту систему управления государством учёный назвал коллективным сюзеренитетом[663].

Следовательно, ошибались те учёные далёкого и близкого прошлого, которые видели в борьбе центростремительных и центробежных сил, характерной для Руси эпохи раздробленности, лишь беспорядок и даже хаос: бесконечные княжеские ссоры и военные столкновения за лучшие столы, волости, земли и богатства. В этом, на первый взгляд, беспорядке будто бы стихийно действовавших сил, в абсурдном, казалось бы, калейдоскопе событий на самом деле существовали свои закономерности и определённый, мало или вовсе не понятный современному историку порядок. Другое дело, что не всегда суровая и неоднозначная действительность отвечала правовым нормам — писаным (Русская Правда различных редакций) или обычным[664].

Феодальная раздробленность Древнерусского государства была диалектически противоречивым явлением. Политическая жизнь страны проходила в соперничестве сил объединения и дробления государства. Даже в условиях постепенного расширения автономии тех или иных земель и княжеств часть князей и крупных бояр была вынуждена отстаивать государственное единство и целостность Русской земли (пусть даже временами на словах). Вынуждена потому, что древнерусское общество требовало от господствующей верхушки заботиться о единстве и военной мощи страны. Простой люд, крестьяне и ремесленники, составлявшие абсолютное большинство населения Киевской Руси, видел возможности безопасной и лучшей жизни исключительно в существовании объединённого, централизованного и сильного государства, способного защитить его от врагов, прежде всего и почти исключительно — кочевников причерноморских степей.

Благодаря всему этому, высказывая, пусть и в сословно-ограниченной форме, общенациональные интересы государства, наиболее прозорливые и умные среди князей, даже, казалось бы, безвозвратно погрязшие в трясине сепаратизма, не раз публично соглашались с тем, что не годится воевать друг с другом и тем самым губить родную землю. Князья провозглашали своё стремление защищать Русь от врагов, а самые сильные и авторитетные среди них — даже демонстративно стремились к восстановлению централизованной монархии Владимира Мономаха и его деда Ярослава Мудрого.

Объединительные процессы на Руси нарастали уже с самого начала раздробленности, т. е. с 40–50‐х гг. XII в., и это при том, что внешне они часто выглядели как соперничество разных княжеских династий и феодальных группировок. Как заметил известный историк, когда потомки Мономаха (добавлю к этому, что не только они, но и другие княжеские кланы) боролись за киевский великокняжеский стол, то почти для каждого из них эта борьба была одновременной борьбой за собственный вариант единства Древнерусского государства[665] — конечно, во главе с тем, кто возглавлял эту борьбу.

Середина 80‐х гг. XII в., казалось бы, была совсем не подходящим временем для вооружённой борьбы за восстановление единства и политической целостности Киевской Руси. Воспользовавшись слабостью власти киевского князя Святослава Всеволодича, его двурушничеством в отношениях с другими князьями и заискиванием перед половецкими ханами, кочевнические орды всё сильнее и смелее наседают на Русь. Недаром творец «Слова о полку Игореве» с тоской молвил об этом времени: «А погании со всех стран (сторон. — Н. К.) прихождаху с победами на землю Рускую»[666].

Половецкий натиск на южные и восточные окраины Русской земли усилился после неудачного похода в степь новгород-северского князя Игоря Святославича в 1185 г. Но даже в те трудные времена идея восточнославянского единства, жгучее желание сплотить государство владели русскими людьми. И под их влиянием даже беспринципному и лукавому Святославу Всеволодичу киевскому приходилось, дабы успокоить общественную мысль, призывать других князей к совместным действиям. Обращаясь к сильному смоленскому князю Давиду Ростиславичу, он воскликнул: «А поеди, брате, постерези земле Руское!»[667]. А когда в 1193 г. Рюрик Ростиславич собрался в поход на Литву, бывший его соправителем в Киевской земле Святослав Всеволодич с укором воскликнул: «Брате и свату! Аже ты идешь из отчины своея на свое орудье (по собственным делам. — Н. К.), а яз паки иду за Днепр своих деля орудей; а в Руской земле кто ны ся останеть?! И теми речьми измяте путь Рюрикови»[668].

В том же году сын Рюрика Ростислав осуществил победоносный поход в Половецкую степь, но угроза ответного вторжения кочевников не была устранена. Тогда Святослав снова посылает к Рюрику с призывом: «Пойди в Русь, стерези же своея земли!»[669]. Потому что в глазах древнерусского общества главной добродетелью князя была его самоотверженная борьба с врагами, защита родной земли, с чем не мог не считаться даже аморальный Святослав Всеволодич.

Хотя зависимые от князей и их окружения летописцы обыкновенно изображают поборниками единства Русской земли князей и почти исключительно князей, объективное изучение источников убеждает в том, что именно народные массы, и по существу только они, настойчиво и последовательно отстаивали единство государства. Народу были чужды политическая конъюнктура, корыстные интересы и не очень-то этические политические комбинации своих властителей. Благодаря народному влиянию, формировавшему общественное мнение страны, полагаю, в значительной степени выработалась система коллективного владения и управления южной Русской землёй — Киевом и относящимся к нему великокняжеским доменом. Общественную основу этой системы составляло всенародное стремление к восстановлению целостности и политического могущества государства. Упомянутая система своеобразно отразилась как раз в известном обращении автора «Слова о полку Игореве» к Всеволоду Большое Гнездо и другим видным русским князьям, о чём подробно речь пойдёт ниже.

В научной литературе мне не удалось отыскать ответа на естественный вопрос: когда и при каких обстоятельствах сложился порядок совместного владения Русской землёй, который принято называть коллективным сюзеренитетом. Чаще всего его основание связывают с наступлением эпохи удельной раздробленности в 30‐х гг. XII в.[670] Изложу свои соображения по этому поводу[671].

Вначале, после смерти Мстислава Владимировича-Мономашича (1132), с которой связывается, разумеется условно, наступление удельной раздробленности, князья временами формально придерживались провозглашённого на Любечском съезде 1097 г. принципа наследственности во владении волостями («кождо да держить отчину свою»)[672], за исключением разве что Киева, стол которого замещался старшим в роде Мономашичей, а далее Ольговичей. Великий князь до времени распоряжался волостями в Русской земле, о чём говорят приведённые далее свидетельства Киевской летописи.

В 1134 г. «Юрьи (Долгорукий. — Н. К.) испроси у брата своего Ярополка (Владимировича, киевского князя. — Н. К.) Переяславль, а Ярополку дасть Суждаль и Ростов, и прочюю волость свою». Этим своеобразным и странным (неравноценным!) обменом остались недовольны черниговские Ольговичи и также «начаша просити у Ярополка, что ны отець держал при вашем отци, того же и мы хочем»[673].

Принцип единовластия киевского великого князя в государстве признавался потомками Ярослава Владимировича и русским обществом приблизительно до конца 30‐х гг. XII в. Когда Ольговичи завладели киевским столом (1139), они уже не смогли избавиться от присутствия Мономашичей в южной Русской земле и нехотя признали за ними «отчину» в границах Переяславской земли: «Посла Всеволод (Ольгович. — Н. К.) ис Киева на Вячьслава (Владимировича в Туров. — Н. К.), река: „Седеши во Киевской волости, а мне достоить. А ты поиди в Переяславль, отчину свою“», — да и то это было сделано, чтобы передать Туровскую волость Вячеслава сыну Всеволода Святославу[674].

До поры до времени традиционный порядок родового старейшинства при замещении столов нарушался не часто. В 1145 г. этот порядок, хотя и в своеобразной форме, признал даже Всеволод Ольгович черниговский, сидевший на «чужом» киевском столе: «Володимир (Мономах. — Н. К.) посадил Мьстислава, сына своего, по собе в Киеве[675], а Мьстислав Ярополка брата своего, а се я молъвлю: „Оже мя Бог поиметь, то аз по собе даю брату своему Игореви Киев“»[676].

Положение резко изменилось, когда в 1146 г. в Киеве вокняжился, открыто нарушив порядок родового старейшинства и обойдя своих дядьёв Вячеслава и Юрия Владимировичей, сын Мстислава Изяслав. Возмущенные Вячеслав и Юрий, не имея тогда возможности вооружённым путём укротить племянника, требуют от Изяслава признания их прав на отчину Мономаха — и реализации этих прав путём получения доли великокняжеского домена, части южной Русской земли. Именно так, как мне кажется, родились сама идея и понятие «части» владения в той южной Русской земле, а несколько позднее и в связи с этим — и принцип коллективного руководства ею.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что и идея «части», и принцип совместного владения и управления Русской землёй не были, понятное дело, лишь следствием поступка Изяслава Мстиславича. Они давно уже вызревали в недрах общества. К новому способу управления страной привело прежде всего нарастание раздробленности. Укрепление и обособление от центра отдельных земель и княжеств делало во многих случаях формальной их зависимость от Киева. Ослабление власти киевского великого князя требовало компенсации путём внедрения иного способа руководства страной.

Рассказ Киевской летописи под 1148 г., как мне кажется, проливает свет на обстоятельства и само время рождения нового порядка владения и управления южной Русской землёй. Поссорившись с Юрием Долгоруким, его сын Ростислав пришёл к киевскому князю Изяславу Мстиславичу, признал вассальную зависимость от него и попросил волости. На это Изяслав ответил: «„Отець ти волости не дал, а яз ти даю“. И да ему Божьскый, Межибожие, Котелницю и ины два городы», утвердив это своё решение на «снеме» с Владимиром и Изяславом Давидовичами и другими южнорусскими князьями[677].

В приведённом сообщении источника уже проглядывают основные характеристики будущей системы коллективного сюзеренитета: киевский князь выделяет долю владения в южной Русской земле тому, кто признаёт его старейшинство и власть, берёт на себя обязательство «страдати за Рускую землю», т. е. защищать её, как пообещал Ростислав. Решение великого князя утверждается на съезде с другими южнорусскими князьями.

Пожалованные, правда, на короткое время, киевским князем Ростиславу Юрьевичу города были расположены на западных окраинах приднепровской Русской земли, в бассейне р. Горыни, называемом в летописи Погориной. Они были слишком удалены от Киева, чтобы их держатель мог принимать сколько-нибудь весомое участие в политической жизни стольного града и государства в целом. Это хорошо понимал опытный политик Юрий Долгорукий. В следующем году, после изгнания Изяславом Ростислава из Погорины, он потребовал для сына уже не возвращения отнятого, а пожалования ему Переяславля, одного из главных городов южной Русской земли.

Когда Изяслав Мстиславич в 1148 г. лишил Ростислава Юрьевича погоринских городов, его отец Долгорукий патетическо-оскорблённо воскликнул: «Тако ли мне части нету в Руской земли и моим детем?!»[678]. Этими словами, кажется, впервые была сформулирована сама идея «части» или «причастья». Законность прав своей семьи на «часть» в южной Русской земле Юрий обосновывает и в переговорах с главой клана черниговских Ольговичей Святославом, которые состоялись в том же году[679].

Важно подчеркнуть, что эпизод с наделением Ростислава «частью» в Русской земле не был единовременным частным соглашением между Изяславом и Юрием. Думаю, что этот эпизод был проявлением уже установившегося порядка. Ведь когда Юрий вытеснил на короткое время Изяслава из Киева и тому пришлось уйти на Волынь в свой домен, недавний киевский князь признаёт законными права своего преемника распоряжаться Русской землёй и выделять там «части». Он даже обращается к сыну Долгорукого Андрею Боголюбскому с просьбой поддержать перед отцом его хлопоты о выделении волости на Горыни[680]. Вне сомнения, реалист в политике Изяслав понимал, что отдалённая от Киева захолустная Погорина была тем максимумом, на который он мог тогда рассчитывать.

С того времени принцип коллективного владения и управления южной Русской землёй вошёл в силу и обычай. С той поры великий князь киевский должен был советоваться с «братией» (другими видными и сильными князьями) в делах руководства и раздачи «причастных» городов и волостей. Так, когда в 1170 г. Мстислав Изяславич ненадолго вокняжился в Киеве, он «взем ряды с братьею, с Ярославом и Володимиром Мьстиславичем, с галичаны, и с Всеволодковичем, и Святополком Гюргевичем, и с кианы»[681] — киевским вечем. Входит в практику обязательство киевского князя «думать о Руской земле» вместе с другими совладельцами. В 1195 г. «посла Рюрик (Ростиславич киевский. — Н. К.) по брата своего, по Давыда к Смоленьску, река ему: „Брате, се ве осталася старейши всех в Руськой земле; а поеди ко мне Кыеву. Что будет (о) Руской земле думы и о братьи своей, о Володимере племени, и то все укончаеве“»[682].

«Володимирово племя», т. е. Мономашичи, стремилось превратить южную Русскую землю (за исключением Чернигово-Северщины) в свою отчину, оттеснив соперников — Ольговичей и ссылаясь при этом на дедовские узаконения. В том же 1195 г. Рюрик и Давид Ростиславичи потребовали от Ярослава и других Ольговичей «не искати отцины нашея Кыева и Смоленьска под нами и под нашими детми и под всим нашим Володимеримь племенемь: како нас разделил дед нашь Ярослав по Дънепр, а Кыев вам не надобе»[683]. На это требование, как и другие, подобные ему (в большинстве случаев не попавшие в летопись), Ольговичи отвечали, что также принадлежат к потомству Владимира, хотя и не Мономаха, а далёкого общего порядка Владимира Святославича и его сына Ярослава. К тому же глава черниговских Ольговичей Святослав Всеволодич незадолго перед тем умер великим князем Руси, просидев на неспокойном киевском столе почти полтора десятилетия.

За два десятилетия перед тем слабосильный Ярослав Изяславич луцкий, только что угнездившийся в Киеве, отказал в «части» самому Святославу Всеволодичу, гордо заявив: «„Чему тобе наша (Мономашичей. — Н. К.) отчина? Тобе сия сторона (Днепра. — Н. К.) не надобе“. Святослав же поча ему молвити: „Я не угрин, ни лях, но одиного деда есмы внуци, а колко тобе до него (Киева и Русской земли. — Н. К.), толко и мне“»[684]. Источники свидетельствуют, однако, что Мономашичам так и не удалось «монополизировать» южную Русскую землю.

Как уже отмечалось в научной литературе, «право распоряжения Киевом и подвластной ему территорией связывалось со „старейшинством“ в Русской земле, а „старейшего“ называли другие князья»[685]. В разгаре раздробленности им вовсе не обязательно бывал киевский великий князь. Он безоговорочно признавался старейшим лишь в начальный период удельного разделения государства. Но с возвышением Владимиро-Суздальского княжества, в годы правления Андрея Юрьевича Боголюбского (1157–1174) верховенство перешло к нему.

После печально известного взятия Киева в 1169 г. Ольговичами при поддержке Андрея Боголюбского несколько пришли в упадок политическое значение и экономический потенциал стольного града Руси, понизились авторитет и военная мощь его великих князей. Владимиро-суздальский государь в конце 60‐х — начале 70‐х гг. даже сажал князей в Киеве[686]. При этом Андрей обыкновенно подчёркивал законность своих подобных решений — ведь старейшим («отцом») его провозгласили все другие князья: «Том же лете присла Андрей к Ростиславичем, река тако: „Нарекли мя есте собе отцем, а хочю вам добра, а даю Романови, брату вашему, Киев“»[687].

Однако система посажения князей в Киеве владимиро-суздальским властелином оказалась недолговечной: реальная жизнь была сильнее вновь созданной нормы феодального права, ей противоречащей. Когда, рассердившись на Ростиславичей за неповиновение, Андрей Юрьевич решил изгнать из Киева Романа, а его братьев — из прилегавших к стольному граду «причастных» городов, те решительно отказались выполнить его волю, вместо этого посадив в Киеве Рюрика[688]. Безуспешной оказалась попытка Андрея, вновь-таки со ссылкой на всеми признанное его старейшинство, выгнать Ростиславичей из южной Русской земли[689].

Получив вооружённый отпор, владимиро-суздальский князь стал осмотрительнее. Когда после кратковременного пребывания на киевском столе Ярослава Изяславича луцкого и Святослава Всеволодича черниговского Ростиславичи вновь обратились к Андрею с просьбой (в которой, кажется, было больше вызова, чем покорности) утвердить киевским князем Романа, тот осторожно ответил: «Пождите мало, послал есмь к братьи своей в Русь; какими весть будеть от них, тогда ти дам ответ»[690]. Дальнейшему развитию событий воспрепятствовала насильственная смерть Андрея Боголюбского, последовавшая в ночь с 29 на 30 июня вследствие боярского заговора против властного и несправедливого князя.

Почти двадцать лет после начала своего длительного княжения во Владимире на Клязьме (1176–1212) младший брат Андрея Всеволод Юрьевич Большое Гнездо не вмешивался в южнорусские дела. Тем временем на Юге с началом 80‐х гг. сложилась своеобразная форма правления: дуумвират предводителей двух сильнейших княжеских родов, не противоречивший системе коллективного сюзеренитета, а органически влившийся в неё. Киевский великокняжеский престол занял глава династии Ольговичей Святослав Всеволодич, а Русской землёй, тогда в общем равнявшейся Киевской земле, завладел глава клана Ростиславичей Рюрик. Под 1181 г. киевская летопись засвидетельствовала, что Рюрик «размыслив с мужи своими угадав, бе бо Святослав старей леты, и урядився с ним съступися ему старейшиньства и Киева, а собе взя всю Рускую землю»[691].

В первые годы совместного правления Святослава и Рюрика в Южной Руси киевский летописец обычно называет Рюрика великим князем, а Святослава — просто князем киевским. Возможно, сам факт владения Южной Русской землёй в глазах общества уже означал общерусское старейшинство, и общество считало Рюрика старше Святослава. Сразу же после «ряда» со Святославом Рюрик начинает раздавать «части» в Русской земле, вершит дела в Юго-Западной Руси, не всегда советуясь со Святославом. Рюрик даже собственноручно поставил епископа в Белгород — в летописном рассказе об этом не упоминаются ни глава русской церкви митрополит, ни киевский князь Святослав[692].

Можно предположить, что Святослав Всеволодич, княживший в Киеве и формально считавшийся сюзереном южнорусских князей, но в то же время не владевший южной Русской землёй, болезненно переживал двусмысленность своего статуса и возрастающее самовластие Рюрика. Он силился вытеснить главу Ростиславичей из Поднепровья. В 1190 г. «Святослав же даяшеть Галич Рюрикови, а собе хотяшеть всей Руской земли около Кыева. Рюрик же сего не улюбишеть — лишитися отчины своея»[693]. Разногласия между дуумвирами продолжались всё их тринадцатилетнее соправление.

Но было бы несправедливым не отметить, что соправительство в Южной Руси глав двух могущественнейших княжеских кланов того времени — Ольговичей и Ростиславичей — установило равновесие политических сил, в значительной степени стабилизировало внутриполитическую жизнь и в определённой мере способствовало укреплению обороны страны. Под водительством Святослава и Рюрика было проведено несколько победоносных походов против половецких ханов (1183, 1185, 1190, 1191), ослабивших опасность для Руси со стороны кочевнической степи.

После смерти Святослава Всеволодича (1194) Рюрик Ростиславич сделался киевским великим князем, одновременно оставив за собой и южную Русскую землю. Однако привыкший к соправлению с опытным и хитроумным Святославом, он, оставшись одиноким, чувствовал себя неуверенно. Южнорусские князья вновь признают «старейшим» в Русской земле владимиро-суздальского князя, на этот раз Всеволода Юрьевича. Это должно было произойти вследствие междукняжеского соглашения на «снеме», не попавшем на страницы летописи. Ведь в 1195 г. Рюрик Ростиславич прямо заявил своему зятю Роману Мстиславичу: «А нам безо Всеволода нелзя быти, положили есмы на немь старешиньство вся братья во Володимере племени»[694].

За полученную «часть» князья обязывались охранять и защищать от врагов («стеречи») южную Русскую землю. Об этом свидетельствуют летописи. Одно из наиболее ярких доказательств этого содержится в Киевском своде под 1195 г. Тогда Всеволод суздальский упрекнул Рюрика Ростиславича за то, что киевский князь ему, «старейшему во Володимирем племени», «части не учинил в Руской земле», а раздал владения другим, младшим князьям. Ну что же, продолжал Всеволод, «кому еси в ней (Русской земле. — Н. К.) часть дал, с тем же ей и блюди и стережи, да како ю (Русскую землю. — Н. К.) с ними удержишь, а то узрю же»[695].

Эта история имела характерное продолжение. Получив ультиматум от владимиро-суздальского великого князя, «Рюрик же поча думати с мужи своими (боярами. — Н. К.), како бы ему дати волость Всеволоду, которыи же волости у него просил: „Всеволод бо просяше у него Торцького, Треполя, Корьсуня, Богуславля, Канева“ (юга Киевской земли. — Н. К.), еже бо дал зятеви своему Романови». Всполошившись и признав требование Всеволода законным, Рюрик тут же наделил его желаемым им «причастьем», не остановившись перед тем, чтобы отнять эту волость у собственного зятя Романа Мстиславича[696].

В свете всего сказанного позволю себе предложить объяснение смысла обращения автора «Слова о полку Игореве» за помощью в защите Русской земли от половцев ко многим русским князьям. Ведь все они были его совладельцами, несли за неё коллективную ответственность в глазах общества, едва ли не равную с киевским князем.

Сам порядок перечисления княжеских имён в этом обращении требует объяснения. В своё время Д. С. Лихачёв писал по этому поводу: последовательность, с которой «Слово» обращается к князьям, случайна. В ней отсутствуют и местничество, и родовая точка зрения. Автор не учитывает родственных отношений или степени важности княжества[697]. Позволю себе решительно не согласиться с этой мыслью.

Б. А. Рыбаков, напротив, видит в порядке перечисления князей в обращении «Слова о полку Игореве» определённые закономерности.

«Прежде всего, это цепь больших пограничных со степью княжеств (из которой выпало северское звено) — княжества Суздальское, Черниговское, Киевское, Галицкое». Вместе с тем, продолжает учёный, «помимо географо-стратегического принципа здесь присутствует и напоминание о родственных связях князей с Игорем и его женой»[698]. К этим соображениям прибавлю и собственные.

Прежде всего, на мой взгляд, последовательность имён князей в обращении автора «Слова о полку Игореве» построена в соответствии с экономическим потенциалом и военным могуществом княжеств и местом их сюзеренов на иерархической «лествице». Первым, естественно, назван «старейший» на Руси Всеволод владимиро-суздальский, вторым — властелин южной Русской земли Рюрик Ростиславич, затем его брат, великий князь смоленский Давид. На четвёртом месте галицкий князь Ярослав Владимирович, сидевший действительно на четвёртом-пятом по значению столе в государстве: после Киева, Владимира-на-Клязьме и Чернигова, равным смоленскому, престоле. Далее идут Роман Мстиславич волынский и, в чём я убеждён, его преемник на галицком престоле (в 1199 г. Роман объединил Галицкое и Волынское княжества, перенеся свой стол в Галич), хотя и не непосредственный, Мстислав Удатный[699]. В конце обращения названо несколько второстепенных князей.

Во-вторых, по моему убеждению, певец «Слова» зовёт на помошь лишь тех князей, которые имели «части» в Русской земле и, следовательно, просто были обязаны «стеречи» её от половцев. О владениях Всеволода и Рюрика уже упоминалось. Когда в 1195 г. Рюрик был вынужден отнять у Романа Поросье в пользу Всеволода, он дал зятю другую «часть» в Русской земле: Полонное с волостью и часть Корсунской волости[700]. Давид Ростиславич долгое время сидел в одном из ближайших к Киеву городов — Вышгороде[701]. Есть основания думать, что и сделавшись смоленским князем в 1180 г., Давид сохранил за собой вышгородскую «часть». Ярослав Владимирович галицкий «держал» у киевского князя большую область в Погорине с городами Бужском, Шуйском, Тихомлем, Выгошевым и Гнойницей. Владели «частями» в южной Русской земле и другие названные в обращении «Слова о полку Игореве» князья[702].

Следовательно, призыв «Слова» к русским князьям защитить родную землю от врага доказывает общественное признание системы коллективного сюзеренитета на Руси и представляет чрезвычайно ценное свидетельство в его пользу. Обращение поэта «Слова» к Всеволоду и другим русским князьям объективно отражает государственно-политическое устройство и структуру власти древнерусского общества: общее владение князьями «Ярославова племени» Киевом и Русской землёй и обязанность защищать её за «часть» в этой земле.

Коллективный сюзеренитет как способ руководства и владения Древнерусским государством оказался в целом жизнеспособным и стойким в бурные времена удельной раздробленности. В нём, на мой взгляд, удачно соединялись тенденции местного экономического и социального развития отдельных земель и княжеств со стремлением всех классов и сословий общества (по крайней мере, его передовой части) к политическому и государственному единству. Поэтому коллективный сюзеренитет и дожил почти до монголо-татарского нашествия на Русь и возродился вскоре после него — «на заре Русского централизованного государства в Северо-Восточной Руси рубежа XIII–XIV вв. относительно Владимирского великого княжения. Феодальная раздробленность порождала тенденцию к единству»[703].

* * *

Удельная раздробленность вызревала в глубинах восточнославянского общества много десятилетий. Первые ростки её проклюнулись сразу же после кончины Ярослава Мудрого, однако тогда она не смогла распространиться, поскольку ещё не созрели объективные общественно-экономические условия для этого. Разделение относительно централизованного Древнерусского государства на автономные земли и княжества в исторически объективном смысле стало следствием её социально-экономического развития, подъёма земледелия, скотоводства, ремёсел и промыслов, а также быстрой эволюции торговли, международной и внутренней. Всё это происходило как в центре страны, в Среднем Поднепровье, так и в отдельных её частях: Владимиро-Суздальском, Смоленском, Черниговском, Полоцком, Новгородском, Галицком и других княжествах. Экономическое развитие было прогрессивным явлением, однако оно принесло Руси отрицательные последствия в общественно-политической жизни.

В течение второй половины XI–XII вв. во всех землях и княжествах Древнерусского государства выросла земельная знать. Вотчинники-феодалы сидели в своих укреплённых поместьях и замках, порой не уступавших могуществом фортификаций стольным градам удельных княжеств, имели собственные многочисленные и хорошо вооружённые отряды, способные противостоять княжеским дружинам. Вовсе не случайно наступление удельной или феодальной раздробленности совпало во времени с началом активного участия боярства в политической жизни страны. Образно говоря, боярство родило раздробленность. В отличие от князей, которые длительное время, словно перелётные птицы, свободно перемещались из одной волости в другую, бояре были крепко привязаны к своим землям. Феодалы-землевладельцы со времён наступления раздробленности перестали быть заинтересованными в общерусских походах против половцев, могущих окончиться неудачей, а то и гибелью в битве, тогда как, не пускаясь в рискованные военные предприятия, они получали постоянную феодальную ренту от зависимого населения. Так вчерашние рыцари превратились в рачительных и эгоистических землевладельцев.

Отдельные земли и княжества Древнерусского государства накануне наступления раздробленности настолько окрепли и выросли, что киевский центр власти с великим князем во главе начал препятствовать их верхушке решать по собственному усмотрению и в собственных узко-корпоративных интересах задачи внутренней и внешней политики. Князья-Ярославичи с середины XII в. разделяются на земельные династии, пускают корни на местах, обзаводятся домениальными земельными владениями и передают их в наследство. С той поры земельные интересы местных князей и бояр начинают совпадать, и все они вместе объединяются против государственного центра и порядка, всячески противодействуя ему. Поэтому в политическом плане раздробленность была отрицательным, регрессивным явлением. Она ослабила древнерусскую государственность.

Вступление восточнославянского государства в эпоху феодальной раздробленности не означало, как уже было сказано, его распада. Изменилась лишь форма монархии: из единоличной и централизованной она превратилась в федеративную, управлявшуюся кучкой самых авторитетных и сильных князей. Коллективный сюзеренитет обеспечил относительную стабильность общественно-политической жизни Древней Руси приблизительно на сто лет, пока она не рухнула под ударами превосходящей во много раз русские войска страшной силы — объединённых монголо-татарских орд под водительством внука Чингиз-хана Батыя в 1237–1241 гг.

Глава седьмая. Идейные стимулы в истории государственности на Руси

Генезис и эволюция государственности в восточнославянском обществе происходили главным образом вследствие действия различных социально-экономических и политических сил. Но не стоит сводить все эти сложные, неоднозначные и не лишённые противоречий процессы к срабатыванию названных факторов. Ведь древнерусская государственность развивалась и под давлением, пусть обыкновенно и непрямым, опосредствованным, факторов духовной, идейной и идеологической (церковной) жизни. Их роль особенно трудно выявлять и исследовать, потому что источники, а это главным образом летописи древнерусского времени, мало пишут о них. Поэтому в научной литературе обозначенная в названии этой главы проблема остаётся мало разработанной. Невольно складывается впечатление, что историки прошлого и современности избегали и избегают её. Мной предпринята попытка, возможно, несовершенная в концептуальном плане и недостаточно обеспеченная фактическими доказательствами, проследить главные идеи, которыми жило и под влиянием которых действовало восточнославянское общество XI–XIII вв.

Среди видных отечественных историков немного, но ярко и, полагаю, точно написал в начале XX в. о двух идеях, стимулировавших развитие древнерусской государственности и её народности, В. О. Ключевский. Позволю себе кратко остановиться на его мыслях, потому что они, как мне кажется, подтверждаются и свидетельствами источников, и исследованиями учёных последующего времени.

В. О. Ключевский считал широкий круг мыслей и идей, объединившихся понятием «Русская земля», элементом, который скреплял древнерусское общество. Он писал: «Пробуждение во всём обществе мысли о Русской земле, как о чём-то цельном, об общем земском деле, как о неизбежном, обязательном деле всех и каждого, — это и было коренным, самым глубоким фактом времени, к которому привели разнообразные, несоглашённые и нескладные, часто противодействовавшие друг другу стремления князей, бояр, духовенства, волостных городов, всех общественных сил того времени»[704]. В приведённых словах речь шла о Руси XI–XII вв.

Учёный выразил уверенность в том, что господствующей идеей и чувством в обществе XI — ХII вв. (добавлю, что и много позднее!) была идея Русской земли, ставшая странствующим стереотипом, который определял народное сознание и настроение. То был «коренной» факт истории своего времени. Недаром последующие поколения русских людей ещё долго «вспоминали о Киевской Руси как о колыбели русской народности»[705].

Другой ведущей идеей древнерусской этнокультурной общности, которая, вне сомнения, стимулировала вначале генезис государственности, а в дальнейшем скрепляла страну времён удельной раздробленности, была идея восточнославянского единства, которую В. О. Ключевский назвал «общеземским чувством». В отношении его он остроумно заметил, что «этого факта, конечно, не докажешь какойлибо цитатой, тем или другим местом исторического памятника; но он сквозит всюду, в каждом проявлении духа и настроения времени»[706].

На мой взгляд, историк верно подчеркнул две главные историкообщественные идеи, сопровождавшие и стимулировавшие становление и эволюцию государственности: идею Русской земли восточных славян, которые отождествляли эту землю с самими собой, родным краем и государством, и идею восточнославянской общности происхождения и единства жизни, языка и культуры. Обе они присущи отечественным источникам не только древнерусского, но и позднейшего времени.

Но В. О. Ключевский ошибался, считая, что на материалах источников нельзя доказать существование в обществе Древней Руси по меньшей мере второй из выделенных им идей. Обе они, на мой взгляд, зафиксированы, а иногда и обоснованы памятниками древнерусской письменности, преимущественно летописями. Всё это может открыться исследователю в процессе кропотливого труда. Этим магистральным государствообразующим идеям древнерусского общества и посвящается заключительный раздел книги.

1. Влияние идеи Русской земли на общественную мысль и эволюцию государственности

Слова «Русская земля» или просто «Русь» принадлежат к числу особенно часто повторяемых в летописях и других памятниках древнерусского времени. Они выносились даже в заглавия выдающихся литературных произведений — вспомним начало древнейшего из сохранённых временем летописного свода: «Се повести времяньных лет, откуда есть пошла Руская земля… И откуду Руская земля стала есть»[707]. Это никак нельзя считать случайностью или литературным клише, которыми так богаты памятники мировой письменности средневековья.

Ведь названное понятие действительно пронизывало всю жизнь древнерусского общества, прежде всего государственную и идейную, имея при этом несколько значений. Люди XI–XIII вв. понимали понятие «Русская земля» («Русь») в четырёх основных смыслах: 1) этническом — народ, племя, род и пр.; 2) социальном — сословие или общественная прослойка; 3) географическом — территория, земля или совокупность земель восточных славян; 4) политическом — Русская земля как государство. В этом нетрудно убедиться, читая летописи древнерусского времени, начиная «Повестью временных лет» начала XII в. и кончая Галицко-Волынской и Суздальской, составленными в конце XIII, а то и в начале XIV в. В моём исследовании жизни идеи Русской земли в древнерусском обществе главное внимание будет уделено её государственно-территориальному значению.

Предысторию понятий «Русская земля» и «Русь» «Повесть временных лет» начинает со времён Великого переселения народов. «К этой эпохе восходит историческая память всех народов, принявших участие в Великом переселении, здесь „точка“ отсчёта авторов раннеисторических описаний»[708], географических и исторических. Наша «Повесть» не была исключением из этой древней традиции.

Посвящённая понятию «Русская земля» научная и псевдонаучная литература насчитывает более двухсот лет и представляется необозримой. Даже поверхностный её обзор мог бы составить книгу объёмом в 10–12 листов. Поэтому замечу лишь, что более всего споров велось вокруг самого происхождения термина «Русь» между так называемыми норманистами и антинорманистами. В последнее время намного более спокойные, чем раньше, сугубо научные дискуссии без примесей «квасного» патриотизма ведутся главным образом вокруг самой этимологии этого слова.

Одни лингвисты и историки рассматривают его как изменённое скандинавское, другие — как южнорусское, приднепровское слово. Последние упорно не желают принимать во внимание однозначные свидетельства «Повести временных лет» и других летописей о том, что Русь была заморским «варяжским» (норманнским) народом, князья которого были призваны княжить в Новгороде или Ладоге, Белоозере, Изборске — северных городах восточных славян.

Согласно последним объективно научным историко-лингвистическим исследованиям, которые ведутся параллельно у нас и за рубежом, само слово «Русь» имеет скандинавское, точнее финское, происхождение (ruotsi). Вначале в восточнославянском обществе им называли тех скандинавских наёмников, которые составляли основную массу княжеских дружинников. Постепенно дружины варяжских князей из рода Рюрика на Руси пополнялись славянами, превращаясь в полиэтнические социумы. В соответствии с этим понятие «Русь» распространялось сначала на всех дружинников, в том числе и славянского происхождения, а далее, утеряв социальное содержание (обозначение княжеской дружины), приобрело содержание этнокультурное. Прежде всего название «Русь» («Русская земля») охватило племенное княжение полян, господствовавшее в протогосударственном образовании в Среднем Поднепровье, а далее и всех восточных славян[709].

И всё же не удастся избежать пусть даже лапидарного и отрывочного историографического обзора, дабы показать, что и в авторитетной научной литературе не существует единства или даже близости мнений относительно всех значений терминов «Русская земля» или «Русь», тем более о его вкладе в создание государственности. Понятно, вкладе опосредствованном, но достаточно ощутимом.

Издавна тезис, в соответствии с которым понятия «Русь» и «Русская земля» имеют и этнический и государственно-территориальный смысл, признавался практически всеми исследователями. Однако до сей поры учёные расходятся во мнениях относительно ареала распространения в разные времена этих терминов на восточнославянских землях, их смыслового и идейного содержания в тот или иной исторический период, что объясняется в значительной мере сложностью и вполне понятной индивидуальностью интерпретаций разными учёными соответствующих свидетельств древнерусских письменных памятников.

Известный историк и источниковед XIX в. М. П. Погодин, опираясь на свидетельства «Повести временных лет» и Киевской летописи XII в., пришёл к убеждению, что понятие «Русская земля» толковалось в ту эпоху очень широко, охватывая все без исключения восточнославянские земли. Он полагал, что понятие о единстве и целостности страны родилось на Руси раньше, чем на Западе[710].

В противовес М. П. Погодину уже не раз упомянутый выше В. О. Ключевский считал, что Русской землёй в XII–XIII вв. называлась преимущественно Полянская земля в границах XI в., а также вся территория вдоль правого берега Днепра на юг от Киева. При этом историк исходил почти исключительно из свидетельств Киевской летописи XII в. Факты расширенного (на все восточнославянские земли) толкования в летописях топонима и этникона «Русская земля» учёный сводил лишь к общественно-политическим причинам. Потому что так, по его мнению, называлась территория, «которой владела Русь (здесь в значении: Киевское княжество. — Н. К.) с киевским князем во главе»[711]. Это значение термин приобрёл уже в XI–XII вв. Из этих слов учёного объективно следует, что Русскую землю отождествляли с общей для всех восточных славян державой.

Весьма авторитетный в прошлом историк древнерусского права В. И. Сергеевич (впрочем, его труды сохраняют своё значение и в наше время) рассматривал понятие «Русская земля» очень узко, доказывая, что так извечно называли лишь бывшие земли полян, а это почти исключительно Киевская земля с Киевом. Даже Черниговская волость, по его мнению, не составляла части Русской земли[712]. Учёному было известно и широкое толкование летописцами этого топонима, но он объяснял его, подобно В. О. Ключевскому, преимущественно политическим фактором: киевские князья ставили под свою власть всё новые и новые земли и распространяли на них такое название. Однако этому, по его мнению, второстепенному, т. е. расширенному толкованию понятия «Русская земля» В. И. Сергеевич не придавал особенного значения[713]. Область полян считали Русской землёй и некоторые другие исследователи[714].

Следует признать, что контексты летописей и других памятников древнерусской письменности дают основания и для узкого и для широкого понимания термина «Русская земля». Однако мне кажется, что не все исследователи внимательно вчитывались в упоминания летописцев о Русской земле, к тому же часто использовали их анахронистически, не делая разницы между записями источников, которые касались как IX–X, так и XII–XIII вв. А это не позволяло им увидеть динамику развития во времени этого понятия.

Несовершенство методики дореволюционной текстологии и летописеведения в целом оставляли простор для тенденциозных толкований и даже политических инсинуаций понятия «Русская земля». Крупнейший украинский дореволюционный историк М. С. Грушевский солидаризовался с В. О. Ключевским и В. И. Сергеевичем в той части их концепции, где утверждалось преобладание узкого понимания этого термина, но игнорировал многочисленные свидетельства летописей о широком понимании на Руси словосочетания «Русская земля», потому что это было выгодно для его стремления отождествить Киевскую Русь с Украиной, и только с Украиной.

На первой странице первого тома его «Истории Украины — Руси» можно прочесть буквально следующее: «Его (украинского народа. — Н. К.) старое, историческое имя: Русь, русин русский … было присвоено[715] великорусским народом»[716] — выходит, что название «Русская земля» никогда не имело отношения к этническим территориям будущего русского народа!

Ниже читатель убедится в тенденциозности и несоответствии свидетельствам источников приведённого утверждения М. С. Грушевского. Этот историк прекрасно знал летопись, поэтому его слова относительно исключительной принадлежности термина «Русская земля» Киевщине или, по крайней мере, Поднепровью, никак нельзя объяснить его неосведомлённостью в источниках или профессиональной слабостью…

Вообще же подробное научное исследование понятия «Русская земля» началось лишь после Великой Отечественной войны. Выдающийся источниковед А. Н. Насонов на основе изучения основных летописных изводов и списков XII–XV вв. пришёл к выводу, что этот термин, который вначале применяли в основном к Южной Руси, с XII в. распространился на все земли восточных славян. Но, подчеркнул он, всегда это понятие имело государственное и этническое значение[717]. Б. А. Рыбаков чётко сформулировал своё видение названия «Русская земля». Он справедливо заметил, что в эти слова средневековые авторы вкладывали два разных понятия: во-первых, так называли часть лесостепи на юге Руси от Киева до Курска, во-вторых, так постепенно стали именовать все восточнославянские земли, территорию древнерусской народности от причерноморских степей до Ледовитого океана.

Оба толкования территориальных рубежей Русской земли, подчёркивал Б. А. Рыбаков, обусловлены исторически. Более древним следует считать взгляд на Русь как на приднепровские земли. Он возник ещё в VI–VII вв. и дожил до века IX. В течение X–XII вв. понятие «Русская земля» начало расширяться, отражая изменения, происходившие в Киевском государстве, в частности процесс складывания древнерусской народности, и стало отражать народные представления о всех без исключения землях восточных славян независимо от их удельной разобщённости[718].

Эту мысль поддержал крупнейший археолог П. Н. Третьяков. По его мнению, многочисленные свидетельства летописей доказывают, что вплоть до XII — ХIII вв. ни Новгородские, ни Смоленские, ни Ростово-Суздальские, ни Галицко-Волынские земли Русью не назывались. В представлении русских людей IX–XI вв. Русью была лишь одна Киевская земля[719]. Далее я постараюсь показать, что П. Н. Третьяков ошибался.

В то же время исследователи летописания, среди них и многие названные выше, не могли не заметить, что однозначная схема постепенного расширения содержания понятия «Русская земля» в течение X–XII или XII–XIII вв. не соответствует многим летописным контекстам. Так, в статье 1953 г. Б. А. Рыбаков мимоходом обмолвился, что в Киевской летописи 90‐х гг. XII в. г. Овруч противопоставляется Руси, но лишь потому, что был доменом князя южной Русской земли Рюрика Ростиславича[720]. Но при этом учёный не объяснил, почему в этом же источнике летописцы XII в. временами не включали в южную Русскую землю её основополагающие города: Чернигов и Переяславль.

В подробно аргументированном труде по этногенезу восточных славян Л. В. Черепнин проследил процесс формирования древнерусской народности и государственности, определил время её существования и начало разделения на российскую, украинскую и белорусскую. Много внимания историк уделил закономерностям и особенностям употребления в источниках понятия «Русская земля». Констатируя широкие рамки его применения в XI — первой половине XIII в. — наряду с традиционным приложением к Среднему Поднепровью, — он вместе с тем отметил, что с середины XII в. в источниках наблюдается тенденция нового суживания содержания этого государственного и этнокультурного названия. Это было очень важным наблюдением. Приведя ряд примеров из летописей, Л. В. Черепнин пришёл к выводу, что выражение «Русская земля», ранее употреблявшееся в источниках как в узком, так и в широком смысле, во времена раздробленности всё чаще означало южную Русскую землю, и объяснил этот исторический феномен расчленением территории древнерусской народности, начавшимся в конце XI в. и продолжавшимся в течение всего XII в. Оно было проявлением нарастания процессов феодальной раздробленности. Подобное объяснение представляется в основном верным, но слишком общим.

Этот историк считает, что «процесс образования отдельных самостоятельных княжеств был связан с окончательным изживанием племенного деления. Со страниц летописи постепенно исчезают названия старых „племён“»[721]. Всё чаще летописи упоминают о землях: Муромской, Ростовской, Полоцкой, Новгородской, Черниговской, Галицкой и др.

Позднее явление суживания смысла понятия «Русская земля» в XII в. рассмотрел Б. А. Рыбаков. Он заметил, что в древнерусских источниках XII в. можно обнаружить множество примеров воскресения старого, архаического понимания Руси как южной области. Учёный считает одной из причин подобного явления естественное стремление всех новых княжеств, недавно отделившихся от Киевского государственного центра, подчеркнуть новизну своего политического статуса, утвердить свою независимость от Киева, т. е. отгородиться от Руси Киевской (Южной), терминологически урезав значение понятия «Русская земля»[722].

В отличие от Л. В. Черепнина, писавшего, что в эпоху удельной раздробленности старое племенное деление было преодолено, Б. А. Рыбаков доказывал, что Древнерусское государство распалось на полтора десятка самостоятельных княжеств, подобных полутора десяткам древних племенных союзов. Стольные города крупнейших княжеств были ранее центрами союзов племён: Киев у полян, Смоленск — у кривичей, Полоцк — у полочан и пр[723]. Эта мысль кажется мне искусственной и не соответствует историческим реалиям эпохи раздробленности.

Историк называет ещё одну причину суживания смысла понятия «Русская земля»: все сильнейшие русские князья, потомки Владимира Святославича, хотя и имели в XII в. собственные земли, всё же продолжали считать своей общей династической собственностью древнее ядро государства — Южную Русскую землю. И каждый стремился получить свою долю в общем наследстве прапрадедов. Отсюда проистекало и желание противопоставить свои княжества Руси Южной[724]. С определёнными коррективами с этой мыслью можно согласиться.

Во второй половине 70‐х — начале 90‐х гг. нашего столетия продолжались исследования смысла и эволюции в общественной мысли страны понятия «Русская земля». В моей давней статье прослежена динамика развития этого термина и определён хронологический порог: 40-е гг. XII в., когда он суживался до рамок Киевской земли, — даже те восточнославянские земли, которые извечно (и это подтверждалось летописями) входили в неё: Черниговская и Переяславская, остались за пределами этой новой Русской земли[725].

Заметно влияние авторитетных предшественников на статьи А. И. Рогова и Б. Н. Флоря[726], вносящие, на мой взгляд, мало нового в толкование проблемы Русской земли в древнерусских источниках, на государствообразующие процессы на Руси. Оригинальной представляется статья В. А. Кучкина, в которой он чуть ли не с математической точностью вычислил по летописи города и сёла, входившие в южную Русскую землю. Учёному оказалось достаточно одного-единственного (часто неопределённого) летописного упоминания о том или ином поселении как русском, чтобы включить его в Русскую землю. Подобный формальный, скорее формалистический, метод исследования позволил В. П. Кучкину отказаться от традиционного и доказанного всем громадным комплексом свидетельств источников взгляда на Русскую землю Юга как на объединение Киевской, Черниговской и Переяславской земель.

В. А. Кучкин пришёл к удивительному и, на мой взгляд, ошибочному выводу, будто бы давняя Русская земля «простиралась не в меридиональном, а в широтном направлении. Её большая часть, располагавшаяся в правобережье Днепра, занимала главным образом водораздел, отделявший бассейны Припяти и Западного Буга от бассейнов Южного Буга и Днестра. На западе Русская земля достигала верховьев Горыни и Западного Буга»[727]. Знатока летописей и исторической географии Древней Руси В. А. Кучкина почему-то не смутило то обстоятельство, что очерченный им регион, в частности верховья Горыни и Западного Буга, начал заселяться и обрастать городами в основном в XII в., тогда как южная Русская земля была образованием, существовавшим по крайней мере в VIII–IX вв.

Удачно и остроумно полемизируя с В. А. Кучкиным, молодая исследовательница И. В. Ведюшкина разумно предложила прежде всего отказаться от попыток определить точные границы южной Русской земли[728]. Она справедливо подчеркнула условность, с одной стороны, и географическую неконкретность — с другой, самого понятия «Русская земля». Поэтому, считает она, не стоит увлекаться статистическими выкладками на предмет того, какие города и сёла входили в южную Русскую землю, а какие — нет. И. В. Ведюшкина предметно и убедительно анализирует факты использования в памятниках письменности XI–XIII вв. и узкого и широкого смысла названия «Русская земля». Для этого она привлекает новые источники, свидетельства эпиграфики и сфрагистики[729], что делает её работу особенно ценной.

Из конспективно изложенных мнений предшественников в изучении проблемы складывается впечатление о колебаниях и расхождениях в понимании летописцами понятия «Русская земля» в различные хронологические периоды. Вначале, в IX–XI вв., его смысл был весьма узким: под Русской землёй понимали только Южную Русь, да и то без Погорины, Галичины и Волыни. Затем это понятие стало распространяться на все восточнославянские земли (по наблюдениям учёных, в конце XI или в начале XII в.), но вскоре после этого его значение сузилось до очертаний старой Русской земли, т. е. Киевщины, Чернигово-Северщины и Переяславщины. На самом деле мнения учёных по этой теме не были столь единодушными. Но все названные выше историки придерживались подобного понимания территориально-хронологического развития термина «Русская земля». Например, такой авторитет, как Л. В. Черепнин, считал, что с самого начала это понятие имело общерусское значение.

Прежде чем рассмотреть динамику расширения и суживания понятия Русской земли и попытаться объяснить причины этого явления, стоит показать, что оно всегда употреблялось древнерусскими книжниками в двух смыслах: широком и узком. Начну с древнейших летописных текстов.

В этногеографическом введении к «Повести временных лет» после рассказа о Полянских князьях Кие, Щеке и Хориве, сидевших в своём граде Киеве, говорится: «И по сих братьи держати почаша род их княженье в Полях (Троицкий список „Повести“ даёт более точное чтение: „в Полянех“. — Н. К.), в Деревлях (в Троицком: „в Деревлянех“. — Н. К.) свое, а Дреговичи свое, а Словени свое в Новегороде, а другое на Полоте, иже Полочане. От них же Кривичи, иже седять на верх Волги, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же град есть Смоленьск; ту де бо седять Кривичи… Се бе токмо Словенеск Язык в Руси: Поляне, Деревляне, Ноугородьци, Полочане, Дреговичи, Север, Бужане, зане седоша по Бугу, послеже же Велыняне»[730].

В приведённом отрывке «Повести временных лет» восточнославянские племена-княжения выступают уже как своеобразная конфедерация этих протогосударственных образований, объединённых славянским языком[731].

Среди других славянских «племён» — в действительности племенных княжений — в «Повести» названы также радимичи, сидящие на Соже, и вятичи, обитающие на Оке, а «Улучи и Тиверьци седяху по Днестру… оли до моря, и суть гради их и до сего дне»[732]. Таким образом, составитель «Повести временных лет» перечисляет 13 восточнославянских племенных княжений, занимавших всю этническую территорию древнерусской народности во времена её расселения и формирования (VI–IX вв.). Перед нами — Русская земля в самом широком понимании. А вот под 898 г. летописец вновь возвращается к этому вопросу и замечает: «А Словеньскый язык и Рускый одно есть… Аще и поляне звахуся, но Словеньская речь бе. Полями (полянами. — Н. К.) же прозвани быша, зане в поли седяху, а язык Словенски един»[733].

Следовательно, летописец считал, что все восточные славяне принадлежали к одному народу («языку») и разговаривали на общем языке, который он отождествлял с русским — древнерусским. Отсюда нетрудно сделать вывод, что автору «Повести временных лет» свойственно широкое понимание терминов «Русская земля» или «Русь». Он применял его ко всем без исключения восточнославянским племенам VIII–X вв. и, возможно, даже к их предшественникам VI–VII вв. Попутно замечу, что тенденциозное утверждение некоторых национально озабоченных украинских историков о том, будто бы Русью называли одних лишь полян, опровергается только что приведёнными словами летописи: «Аще и Поляне звахуся, но Словеньская речь бе». Отсюда следует, что поляне принадлежали к единой для всех восточных славян древнерусской языковой общности, следовательно, и народности.

Но уже в первых датированных записях «Повести временных лет» встречаем и узкое понимание Руси как лишь Киевской земли. Под 866 г. летописец рассказывает о походе Аскольда и Дира из Киева на греков, называя князей и их войско Русью («яко Русь на Царьгород идеть», «безбожных Руси корабля смяте»)[734]. Как известно, Киевское княжество времён Аскольда вряд ли превышало по площади Киевскую землю. Впрочем, из этих слов не следует делать поспешного вывода, будто бы с 60‐х гг. IX в. узкое понятие «Русь» сменяет первичное широкое. Ведь когда в 882 г. Олег убил Аскольда и Дира, сев князем в Киеве, он сразу же заявил: «Се буде мати градом Русьским»[735]. Очевидно, в первом случае термин «Русь» использован летописцем в отношении Руси сугубо Киевской, тогда как во втором случае — в широком понимании этого слова как сборного наименования всех восточных славян (русов).

Под 907 г. «Повесть» вновь широко толкует название «Русь». Об этом свидетельствует текст первоначального соглашения Олега с побеждёнными греками, в котором говорится: «Даяти уклады на Рускыа грады: первое на Киев, таже на Чернигов, на Переаславль, на Полтеск, на Ростов, на Любечь и на прочаа городы»[736]. Из значительных древнерусских городов начала X в. в процитированном тексте не назван лишь Новгород (вернее, Городище, которое предшествовало тогда ещё не возникшему Новгороду). Однако нет сомнений в том, что главный город ильменских словен и в X в. считали русским. Когда в 977 г. сыновья Святослава Игоревича Ярополк, Олег и Владимир соперничали за старейшинство на Руси, летописец заметил: «А Ярополк посадники своя посади в Новегороде, и бе володея един в Руси»[737].

Одновременно в X в. в восточнославянском обществе наблюдается и ограниченное толкование термина «Русская земля» — в значении Южная. Под 980 г. летописец рассказывает об основании князем Владимиром своеобразного пантеона языческих божеств в Киеве, на холме, рядом с его теремом, и принесения им человеческих жертв. Заканчивая повествование, книжник записал: «И осквернися кровьми земля Руска и холмо-т»[738]. По моим наблюдениям, в X в. широкое понимание слов «Русская земля» несколько преобладало над узким.

Трудно определить какие-либо хронологические закономерности в использовании летописцами для XI в. узкого или широкого понимания термина «Русская земля». Они попадаются в текстах рядом как в начале, так и в конце этого столетия. Например, под 1015 г. в «Повести временных лет» вначале речь идёт о том, как киевский князь Владимир Святославич, узнав, что «Печенегом идущем на Русь, посла противу им Бориса»[739], своего сына, — здесь под Русью понимается южная Русская земля, на рубежи которой со степью и напали кочевники. Но буквально через несколько предложений в этом источнике читаем: «Дивно же есть се, колико добра створил (Владимир. — Н. К.) Русьстей земли, крестив ю»[740], — в этом случае название «Русская земля» употреблено в самом широком значении: относительно всех восточных славян.

Подобное явление наблюдаем и в записях «Повести», относящихся к концу XI в. Под 1094 г. в источнике говорится: «Половци же начаша воевати около Чернигова, Олгови (Святославичу. — Н. К.) не възбраняюще, бе бо сам повеле им воевати. Се уже третьее наведе поганыя на землю Русьскую…»[741]. В приведённом контексте Русская земля отождествляется с Черниговской, т. е. частью южной Русской земли. Но вскоре после этого, рассказывая о знаменитом Любечском съезде князей 1097 г., летописец отметил, что князья говорили между собой: «Почто губим Русьскую землю, сами на ся котору деюще?» и постановили, чтобы каждый из них княжил в волости, полученной либо в наследство от отца, либо пожалованной великим князем киевским. В данном случае Русская земля широко понимается книжником: наряду с Киевщиной, Переяславщиной и Черниговщиной, в неё включены Волынь с г. Владимиром и будущая Галичина с городами Перемышлем и Теребовлем[742].

В контекстах «Повести временных лет» XI в. и близких к ним записях Новгородской первой летописи младшего извода за то же время с упоминаниями о Русской земле можно отметить две тенденции. Первая состоит в том, что летописец употребляет это понятие в узком смысле тогда, когда речь идёт о военных действиях в Поднепровье. Этим он, вероятно, стремился воссоздать картину конкретной боевой обстановки. В 1018 г. польский князь Болеслав вместе с зятем Святополком Ярополчичем начал войну против Ярослава Мудрого. Книжник повествует о том, что «Ярослав же совокупив Русь, и Варягы, и Словене, поиде противу Болеславу и Святополку»[743]. В этом тексте жители Южной Руси киевляне чётко отделены от словен-новгородцев. Когда же автор «Повести» ограничивался общим и кратким упоминанием о военных действиях, он мог воспользоваться этниконом «Русь» в самом широком значении. Под 1019 г. он лапидарно заметил, что между Ярославом и Святополком «бысть сеча зла, яка же не была в Руси»[744].

Толкование понятия Русская земля как Южной Руси в изменчивых рубежах Киевской, Черниговской и Переяславской земель присуще также записям летописей XI в., в которых речь идёт о вторжениях половцев и торков. Это нетрудно понять, поскольку кочевники совершали набеги почти исключительно на Переяславщину и южную Киевщину, проникая временами и в Черниговскую землю. Под 1061 г. летописец упоминает: «Придоша Половци первое на Русьскую землю воевать»[745]. Тождественные записи см. под 1068 г.[746] Из многочисленных сведений этого источника приведу особенно характерное под 1080 г.: «Заратишася Торци Переяславьстии на Русь. Всеволод (Ярославич, великий князь киевский. — Н. К.) же посла на ня сына своего Володимера. Володимер же шед, победи Търкы»[747]. В этом контексте «Повести» Русская земля рассматривается как Переяславщина, на южных рубежах которой кочевали торки, и южная Киевщина.

Другая тенденция составителей «Повести временных лет» за XI в. в использовании термина «Русская земля» состоит в постепенной конкретизации и стабилизации его узкого значения. Под 1026 г. источник поместил характерную для этой тенденции запись: Ярослав Владимирович «створи мир с братом своим Мьстиславом (тогда черниговским князем. — Н. К.) у Городця. И разделиста по Днепрь Русьскую землю: Ярослав прия сю сторону, а Мьстислав ону»[748]. Таким образом, Ярославу досталось Правобережье Днепра с Киевом, а Мстиславу — Левобережье с Черниговом.

К концу XI в. в летописи окончательно утверждается и упрочивается узкое понимание понятия «Русская земля», охватывавшее Киевщину, Черниговщину и Переяславщину. В 1096 г., свидетельствует летописец, «Святополк (Изяславич киевский. — Н. К.) и Володимер (Мономах переяславский. — Н. К.) посласта к Олгови (в Чернигов. — Н. К.) глаголюща сице: „Поиди Кыеву, да поряд положим о Русьстей земли“»[749]. В таком же значении термин «Русская земля» выступает в статьях «Повести» за 1078, 1093 и 1094 гг.[750]

Но одновременно книжники XI в. продолжают пользоваться и понятием «Русская земля» в широком, общегосударственном значении. Так, после смерти своего брата Мстислава в 1036 г. Ярослав Мудрый «перея власть (волость. — Н. К.) его всю», посадил сына Владимира в Новгороде Великом «и бысть самовластець Русьстей земли»[751]. А под 1071 г. в «Повести временных лет» пересказывается пророчество какого-то волхва, говорившего: «Яко стати Гречьскы земли (на Руской[752]), а Русьскей на Гречьской, и прочим землям изменитися»[753]. В обоих случаях речь идёт о средневековых государствах Византии и Киевской Руси. Новгородская первая летопись младшего извода под 1060 г. ставит знак равенства между псковичами, новгородцами и Русью[754], следовательно, включает в Русскую землю северную часть государства. В этом контексте речь также идёт о государственной территории Руси.

Существуют и другие случаи употребления летописцами XI в. упомянутого термина в самом широком понимании. Однако, согласно моим наблюдениям, название «Русская земля» в памятниках письменности того времени всё же чаще выступает в его узком значении: Киевщина, Черниговщина, Переяславщина.

Начало XII в. не внесло принципиальных изменений в понимание летописцами словосочетания «Русская земля». Разве что всё чаще оно употребляется ими в узком значении — применительно к южнорусским, но без Галицкой и Волынской, землям. В 1103 г. киевский князь Святополк Изяславич и переяславский — Владимир Мономах съехались на снем, чтобы обсудить план похода на половецких ханов. Когда Святополк согласился с предложением Владимира пойти вместе на кочевников, последний молвил: «То ти, брате, велико добро створиши земле Русскей». По их призыву собрались черниговские и несколько других южнорусских князей. «Половци же слышавше, яко идеть Русь, собрашася бес числа и начата думати»[755].

Важно отметить, что в Киевской летописи времён княжения в Киеве Владимира Всеволодича Мономаха и его сына Мстислава (1113–1132) встречаем лишь узкое значение термина «Русская земля»[756]. Напомню читателю, что и Владимир и Мстислав были последними киевскими князьями, сумевшими сохранить под своей рукой все древнерусские земли. По моему мнению, узкое толкование киевским летописцем первой трети XII в. понятия Русской земли отвечало её тогдашнему политическому статусу.

Ведь Владимир Всеволодич Мономах объединил под властью Киева Древнерусское государство, обнаружившее тенденции к разделению на отдельные княжества после смерти Ярослава Мудрого. Киевский летописец правомерно рассматривает южную Русскую землю первой трети XII в. в качестве средоточия политической, общественной и культурной жизни восточных славян того времени, поэтому сосредоточивает своё внимание на ней.

Рискну высказать предположение, что в глазах книжников эта южная Русская земля (в узком понимании термина) олицетворяла Древнерусское государство. Вместе с тем следует принять во внимание тот не всегда учитываемый историками факт, что Киевской летописи XII в. вообще были присущи, в сравнении с «Повестью временных лет», определённые географическая узость и ограниченность. Киевский книжник описывает в те годы, главным образом, события, происходившие в Южной Руси.

Зато с 40‐х гг. XII в. резко изменилось понимание и использование летописцами понятия Русской земли. При внимательной проверке контекстов источников выяснилось, что распространённый в историографии тезис, согласно которому топоним и этникон «Русская земля» в IX–XI вв. применялся лишь к южнорусским землям, а в XII в. распространился на все восточнославянские территории, нуждается в коррективах. Во-первых, как было показано выше, с самого начала появления в летописях упомянутого понятия в него вкладывали самое широкое значение[757]. Во-вторых, с середины XII в. летописцы конкретизируют широкое понимание названия «Русская земля», чего раньше в источниках практически не наблюдалось.

Для IX — первой трети XII в. летописи обычно не раскрывают, какие именно княжества, города и земли (за исключением разве что южнорусских) они так называют. Если под 1134 г. Новгородская первая летопись старшего извода заканчивает рассказ об усобицах между новгородскими, суздальскими и киевскими князьями общей сентенцией: «И раздьрася вся земля Русьская»[758], то уже под 1170 г. этот же источник подробно перечисляет представителей северных и западных земель Руси, которых оно объединило под наименованием Русской земли: «В то же лето, на зиму, придоша под Новъгород суждальци с Андреевицемь, Роман и Мьстислав с смолняны и с торопьцяны, муромьци и рязаньци с двома князьма, полоцьскый князь с полоцяны, и вся земля просто Русьская»[759]. В этих словах выразительно ощущается стремление книжника подчеркнуть принадлежность выходцев из всех тех земель к Русской земле — общей для всех них державы. Отмеченная тенденция проступает и в других древних и авторитетных летописных изводах: Ипатьевском, Лаврентьевском, Московском конца XV в.

Под 1155 г. киевский летописец так рассказал о походе сына Мономаха Юрия Долгорукого из Владимиро-Суздальского княжества на юг: «Той же зиме пошел бе Дюрги в Русь, слышав смерть Изяславлю (киевского князя Изяслава Мстиславича. — Н. К.), и бысть противу Смоленьску, и бысть ему весть…»[760]. Итак, в южнорусском источнике Смоленск назван Русью. Ещё чётче под наименованием Русской земли Смоленск и Смоленщина выступают в Киевской летописи 1180 г.: «Прислаша Новгородци муже свои ко Мьстиславу к Ростиславичю (тогдашнему смоленскому князю. — Н. К.), зовуче и Новугороду Великому; он же, не хотяше ити из Руской земли, река им…»[761].

Киевская летопись второй половины XII в. называет Русской землёй и Суздаль[762], и подмосковный город Дмитров, говоря о нём: «Придоша Измаилтяне безбожнеи Половци на Русь воевать ко Дмитрову»[763].

Яркий пример конкретизации летописцем широкого понятия Русской земли находим в Суздальской летописи начала XII в. В ходе знаменитой Липицкой битвы 1216 г. между владимиро-суздальским войском, с одной стороны, и новгородским и смоленским — с другой, один из суздальских бояр воскликнул, обращаясь к своим князьям: «Не было того ни при прадедех, ни при дедех, ни при отце вашем (Всеволоде Большое Гнездо. — Н. К.), оже бы кто вшел ратью в силную землю в Суздальскую, оже вышел цел, хотя бы и вся Руская земля: и Галичьская, и Киевьская, и Смоленьская, и Черниговьская, и Новогородская, и Рязаньская, никако противу сей силе успеють»[764]. В этих словах Русская земля выступает понятием, тождественным Древнерусскому государству, потому что в них перечислены её основные составные части, за исключением разве что земли Волынской. Но для северорусского летописца, думается, она могла ассоциироваться тогда с Галицкой.

Но не следует думать, будто бы широкое толкование понятия «Русская земля» со второй половины XII в. вытеснило из летописей узкое. Вовсе нет. Последнее сохраняется, но приобретает новые оттенки, а временами и значение. С 40‐х гг. XII в. понятие Русской земли в смысле Днепровской Руси начинает противопоставляться в источниках другим древнерусским землям. Вот типичная статья летописи за 1141 г.: «Бежащю же Святославу (Ольговичу черниговскому. — Н. К.) из Новагорода, идущю в Русь к брату»[765] — Всеволоду, который княжил тогда в Киеве. Или: «Том же лете ходиша вся Русска земля на Галиць (Галич. — Н. К.) и много попустиша область их»[766]. Речь шла о войне 1146 г. между киевским князем Изяславом Мстиславичем и галицким — Володимирко Володаревичем.

С 40‐х гг. XII в. для новгородских летописей делаются характерными известия типа: «Преставися в Руси Всеволод»[767], т. е. в Киеве, или: «Иде архиепископ новъгородьскыи Нифонт в Русь»[768] — из контекста ясно, что в Киев. Однако это вовсе не означает, что новгородские книжники не считали свою землю принадлежащей Русской земле. Во второй половине XII — начале XIII в. они знали и употребляли и широкое понятие Русской земли с включением в её границы Новгорода. Под 1214 г. в Новгородской первой летописи старшего извода читаем: «И рече Твьрдислав посадник: „Яко, братие, страдали деди наши и отчи за Русьскую землю, тако, братье, и мы поидим по своем князи“»[769]. А в записи того же источника за 1231 г., рассказав о голоде в своём городе, новгородский летописец горько замечает: «Се же горе бысть не в нашей земли в одинои, нъ по всей области Русстеи, кроме Кыева одиного»[770].

В первой трети XII в. в летописях ещё сохранялось типичное для XI в. понимание южной Русской земли как Киевщины, Черниговщины и Переяславщины. Об этом свидетельствуют записи новгородского летописца: «В се же лето (1132 г. — Н. К.) ходи Всеволод (Мстиславич, новгородский князь. — Н. К.) в Русь Переяславлю»[771] или: «Иде в Русь архиепископ Нифонт (из Новгорода. — Н. К.) з лучьшими мужи и заста кыяны с церниговьци стояце противу себе, и множьство вои»[772]. Но уже с тех же 40‐х гг. XII в. в летописях обнаруживается новая, невиданная ранее тенденция: отделение от «Руси» (как правило, в значении лишь Киевщины) других частей традиционной Русской земли: Черниговщины и Переяславщины.

Под 1140 г. южнорусский летописец рассказывает, что киевский князь Всеволод Ольгович решил изгнать из Переяславля Южного сына Владимира Мономаха Андрея и посадить там своего брата. «И Андрей тако рече, съдумав с дружиною своею:… „В Переяславли хочю, на своей отчине, смерть прияти; оже ти, брат, не досити волости, всю землю Рускую дьржачи, а хощеши сея волости“»[773] — т. е. мало тебе, что ты держишь всю Русскую землю — Киевщину, так хочешь ещё и этой, Переяславской волости.

Ещё более выразительно противопоставляется Русской земле-Киевщине Черниговская земля в рассказе южного летописца от 1151 г. о посольстве, прибывшем к венгерскому королю Андрею II от киевских князей-соправителей Вячеслава и Изяслава, которые тогда воевали с черниговскими княжескими кланами Давидовичей и Ольговичей и их союзником Юрием Долгоруким. Киевские послы молвили королю: «Гюргий есть силен, а Давыдовичи и Олговичи с ним суть…

по нас яла Руская земля вся и Чернии Клобуци»[774] — мол, нас поддерживает вся Русская земля, ещё и чёрные клобуки. Между тем из контекста сообщения ясно, что под «всей Русской землёй» послы имели в виду одну лишь Киевскую.

Приведённый текст Киевской летописи не представляет собой исключения. В этом же источнике под 1193 г. встречаемся с явным противопоставлением Черниговской земли Киевской-Русской земле. Когда киевский князь Рюрик Ростиславич собрался в поход на Литву, его соправитель Святослав Всеволодич с укором сказал ему: «Брате и свату! Ажь ты идешь изо отчины своея на свое орудье, а яз паки иду за Днепр (в свой домен, Черниговскую землю. — Н. К.), своих деля орудей, а в Руской земли кто ныся останеть?»[775]. А в описании битвы на Калке с монголами в 1223 г. суздальский летописец также отделил Черниговскую землю от тогдашней Русской земли — Киевщины: в поход на врага идут «вси князи Рустии и вси князи Чернеговьскыи»[776].

Но не только Черниговщину, даже извечную часть земли Киевской — Овручскую волость — киевский летописец 90‐х гг. XII в. перестал считать принадлежащей к Русской земле. В 1190 г. Святослав Всеволодич пребывал в Чернигове, а его соправитель Рюрик Ростиславич поехал в своё домениальное владение Овруч. Когда половцы начали «воевать Русь», Рюрик призвал Святослава не оставлять на поругание врагу Русской земли[777]. Из контекста летописного повествования вытекает, что Чернигов и Овруч столичный книжник не считал принадлежащими к южной Русской, т. е. Киевской земле. Точно так же в 1193 г. Святослав обратился к Рюрику, находившемуся в Овруче, с призывом: «Пойди в Русь (в Киевскую землю. — Н. К.), стерези же своея земли!»[778].

Следовательно, с 40‐х гг. XII в. летописцы начинают противопоставлять Русской земле в очертаниях Киевской земли все другие древнерусские земли и княжества, даже те, которые издавна считались Русью в самом узком, южнорусском значении этого топонима и этникона. Одновременно в летописях сохранилось и широкое понимание Русской земли как всей территории древнерусской народности. Отмеченные тенденции наблюдаются и в источниках первой половины XIII в. Однако отсутствие Киевской летописи этого времени, географическая и политическая замкнутость Галицко-Волынского и лапидарность Суздальского сводов лишают меня возможности доказать этот тезис на материале источников.

Считаю, что изменения в толковании летописцами понятия «Русская земля» не случайно совпадают во времени с наступлением феодальной раздробленности Древнерусского государства. Изменения в государственной структуре Древней Руси не могли не отразиться в терминологии источников. Но только ли общественно-политический аспект отразился в новом понимании древнерусскими книжниками названия «Русская земля»?!

Вероятно, нет. Значительную роль сыграли этнокультурные и идейные факторы. Ведь одновременно с ослаблением государственного единства Руси закладывались предпосылки формирования на её этнокультурной и экономической основе российской, украинской и белорусской средневековых народностей. Не стоит упрощённо понимать и представлять эти процессы. Древнерусская этнокультурная общность далеко не сразу разделилась на три происходившие от неё. Как уже знает читатель, в XII в. Киевское государство изменило свою форму и структуру: стало из единовластной, относительно объединённой монархии монархией федеративной, состоявшей из полутора десятков автономных земель и княжеств. И лишь со временем, в XIIIXIV вв. большие и малые княжества и земли начали объединяться, образуя территории восточнославянских народностей[779].

Таким образом, в новом понимании термина «Русская земля», пришедшем к летописцам с 40‐х гг. XII в. в связи с нарастанием процессов феодальной раздробленности в государстве, отразились не только политические, но и экономические, культурные, этнические и в значительной степени идейные явления. В области идеологии понятие «Русская земля» серьёзно сплачивало народность и государство как в годы его относительного единства (IX–XI вв.), так и, в особенности, в эпоху раздробленности, когда оно было одним из ведущих объединительных стимулов в стране.

2. Идея древнерусского единства в государственном и этнокультурном развитии восточных славян в XII–XIII вв

Не будет преувеличением утверждать, что идея единства восточных славян выросла (и далее шла с ней нога в ногу) в основном из идеи Русской земли, общих для всех них родины и государства, объединявшей и сплачивавшей древнерусскую народность.

Выше подробно излагались начала удельной или феодальной раздробленности на Руси. Уже к концу XI в. политическое раздробление государства сделалось объективно неизбежным. Отдельные князья начинают проявлять центробежные тенденции, что привело к нарастанию усобиц.

Современная наука отвергает традиционный взгляд на эпоху раздробленности как на времена общественного регресса, стагнации, разрыва хозяйственных связей, наконец — распада государства. На самом деле государство сохранилось, пусть в видоизменённой форме и структуре. Но из-за углубления процессов феодализации произошла автономизация отдельных земель и княжеств. Как метко выразился авторитетный учёный, «расчленение Древнерусского государства есть прежде всего результат роста отдельных его составных частей, каждая из которых стала проводить свою собственную политику, преследуя свои собственные цели»[780].

И в условиях удельной жизни государства, которой была присуща определённая политическая обособленность феодальных земель и княжеств, продолжались и нарастали процессы развития экономических и культурных связей и углубления разделения труда, которые отражали всенародное стремление к объединению разрозненных волостей в централизованном и общем для всех государстве. Исследования последних 30–40 лет выявили, наряду с сильными тенденциями феодальной верхушки отдельных земель и княжеств к обособлению, действие весомых стимулов, благоприятствующих объединению древнерусских земель и во времена раздробленности.

Развивался и стабилизировался общий для всех частей государства язык (по меньшей мере литературный), активизировались торговые взаимосвязи между отдельными территориями, а общие задачи обороны против натиска кочевников-половцев также властно призывали к объединению. Одним словом, «феодальная раздробленность порождала тенденции к единству»[781]. В подобном взаимодействии, казалось бы, противоположных по содержанию и направлению процессов и явлений и состояла диалектическая сложность и противоречивость общественного, политического и государственного развития Древней Руси эпохи раздробленности.

Отвергая однобокое понимание этой эпохи как периода всеобщего социально-политического регресса или ошибочное отождествление её с княжескими усобицами, Б. А. Рыбаков заметил, что в XII в. на смену раннему феодализму и рождённой им форме государственного устройства — единовластной империи — пришёл зрелый или развитой феодализм, который принёс с собой федеративную форму государства — также монархию. В 30-е гг. XII в., продолжал учёный, на Руси образовалось полтора десятка самостоятельных княжеств, а это определило соответствие новой федеративной формы государства достигнутому на то время высокому уровню развития производительных сил[782].

В приведённых словах выдающегося историка, сказанных почти четыре десятилетия назад, ощущается всё же определённая прямолинейность толкования явлений общественной и государственной жизни почти исключительно экономическими процессами. Это была общая черта трудов по древнерусской (и не только) истории советских времён. Вместе с тем нельзя сказать, что в научной литературе 50–80‐х гг. не изучались особенности и закономерности духовной и идейной жизни Древней Руси эпохи раздробленности. В этом разделе использовано немало работ того времени. Но не они определяли господствовавшие в официальной науке взгляды на исторический процесс в XII–XIII вв.

Выше не раз говорилось о том, что раздробленность и обусловленное ею обособление земель и княжеств были следствием экономической и социальной эволюции Древней Руси. В конце XII — начале XIII в. создаются предпосылки для разделения древнерусской народности, вследствие чего на её фундаменте формируются российская, украинская и белорусская средневековые народности. Процессы формирования этих народностей, как уже было сказано, закладываются в домонгольское время, однако как выразительные этнокультурные общности они выступают приблизительно с XIV–XV вв.

Я уже упоминал, что феодальную раздробленность на Руси невозможно рассматривать односторонне, только в аспекте нарастания центробежных сил, чем грешила старая историография, в частности М. М. Карамзин и М. С. Грушевский. Политической и социальной разобщённости земель и княжеств противостояли также этническая и культурная общность древнерусской народности, остававшейся относительно единой в течение XII и XIII вв., скрепляя таким образом в общем государстве внешне разобщённые княжества и земли.

В этом параграфе обращу главное внимание на один из факторов, объединявших восточных славян в XII, XIII и последующих столетиях. Не буду забывать и о силах, разъединявших их. И в период удельной раздробленности, так же как и во времена существования централизованного Киевского государства, в среде древнерусской народности жили и развивались идеи общности происхождения всех восточных славян и их государства — Русской земли, их этнического, языкового и культурного единства. Эти идеи русская, украинская и белорусская народности унаследовали и пронесли сквозь лихолетья политической разобщённости, враждебных вторжений, притеснений со стороны местных и пришлых эксплуататоров, измены и соглашательства части господствующей элиты.

Стремление сохранить единство Древнерусского государства в высшей степени присуще обществу 40‐х гг. XII — первой трети XIII в., когда ржавчина удельной раздробленности поразила Русь. Уже через несколько лет по смерти Мстислава Мономашича (1132) Всеволод Ольгович черниговский вступил в конфликт с великим князем киевским Ярополком Владимировичем, сыном Мономаха. Тогда «людие черниговци» поставили перед своим князем ультиматум: «Проси си мира; мы бо ведаем милосердие Ярополче, яко не радуется кровопролитью, но Бога ради въсхощет мира, то бо съблюдаеть землю Русьскую». Лишённый народной поддержки, Всеволод «поча слати с молбою к Ярополку, прося мира»[783].

Высказывая объективно общенародные интересы, князья, которые, казалось бы, с головой погрузились в водоворот феодального сепаратизма, часто на словах соглашались с тем, что нельзя «губити» Русскую землю, и много говорили о стремлении консолидировать силы: «Есмы устали на рать… доколе хочем Рускую землю губити? А быхом ся уладили», после чего постановили ради «всее Руской земли» помириться, «Руской земли блюсти и быти всим за один брат»[784].

В 1151 г., также под влиянием общественного мнения, старейший Мономашич Вячеслав призвал брата Юрия Долгорукого и племянника Изяслава Мстиславича к миру и единству: «Не пролейте крови хрестьяньскы, не погубите Рускы земле». А когда умер киевский князь Изяслав Мстиславич (1154), то по нём плакала «вся Руская земля», сочувственно отмечает летописец, отдавая должное усилиям князя объединить страну. Точно так же с одобрением вспоминает киевский книжник под 1156 г. новгородского епископа Нифонта: «Бысть поборник всей Руской земли»[785].

Как мне кажется, у И. Б. Грекова были серьёзные основания сказать, что соперничество между Юрием Долгоруким и его племянником Изяславом Мстиславичем, разгоревшееся в середине XII в., было для каждого из них борьбой за собственный вариант сохранения единства всей Русской земли, реализация которого требовала обязательного признания Киева в качестве города, остававшегося символом целостности Руси[786].

Даже когда в 60–80‐х гг. XII в. в государстве выделились два политических центра, к которым тяготели остальные древнерусские земли: северный во главе с Владимиром-на-Клязьме и южный во главе с Киевом, на Руси продолжали жить чрезвычайно популярные в народе и среди части господствующего класса стремления к единству. Источники часто прямо связывают их с необходимостью отпора врагу. Летопись рассказывает, что в 1168 г. великий князь киевский Мстислав Изяславич созвал зависимых от него южнорусских князей на снем и «нача думати с ними», как сдержать натиск половецких ханов, — «уже у нас и Гречьский путь изъотимають, и Соляный, и Залозный». Князья единогласно ответили Мстиславу, что готовы «за Рускую землю головы свое сложити», после чего объединённые силы южнорусских земель двинулись на половецкие вежи[787]. В представлении феодальной верхушки понятие единства Руси согласовывалось с принципом общего владения ею Рюриковичами (коллективный сюзеренитет). Поскольку все русские князья принадлежали к одному роду и стояли на одной иерархической «лествице», пусть и на разных её ступеньках, то они претендовали на часть в общем дедовском наследстве[788].

Взгляд на Русь как на общую собственность Рюриковичей дожил до начала XIII в. Великий князь владимиро-суздальский Всеволод Юрьевич в 1207 г. услышал, что «Олговичи воюють с погаными землю Рускую (в этом контексте: южную Русскую землю. — Н. К.), и сжалиси о том, и рече: „То ци тем отчина однем Руская земля, а нам не отчина ли?“ И рече: „Како мя с ними Бог управить, хочю пойти к Чернигову“»[789] Знаменательно, что это произошло во времена, когда владимиро-суздальский центр государственной концентрации уже отделился от киевского. И всё же его глава, исходя из самой идеи древнерусского единства, заботился об общности для всех князей владения Русской землёй, пусть даже в форме коллективного сюзеренитета.

Итак, идейный аспект феодальной раздробленности состоял в том, что, невзирая на центробежные политические явления, постепенно нараставшие на Руси, в древнерусском обществе продолжало жить воспоминание о временах единства Русской земли и её народа, которое поддерживало идею восточнославянской общности. Стремление к объединению ощущали и передовые круги правящей элиты, и самые широкие слои народа. Под их давлением идею единства Руси вынуждены были отстаивать, пусть часто на словах, и князья.

Другое противоречие государственной жизни времён раздробленности лежало в территориальной плоскости. В XII в. интенсивно формируются территории крупных земель-княжеств: Киевской, Чернигово-Северской, Галицкой, Волынской, Новгородской, Владимиро-Суздальской, Рязанской, Полоцкой и др. На первый взгляд, здесь имело место обособление, отчуждение и пр. Но, как заметил ещё полвека назад А. Н. Насонов, усиленное возрастание государственной территории Киевской Руси привело одновременно к тому, что отдельные земли, которые в Древнерусском государстве тяготели к крупным городам, стыковались друг с другом, и «образовалась сплошная (хотя и разделенная рубежами) государственная территория»[790]. Это замечание учёного касается, правда, конца XI — начала XII в., но с определёнными оговорками его можно отнести к эпохе удельной раздробленности. Потому что берущие начало в отмеченное историком время государствообразующие процессы продолжались и в середине XII — первой трети XIII в., хотя и носили иной характер.

В условиях раздробленности государства, его федеративного устройства одновременно вырастают очаги феодальной концентрации, складываются группы земель и княжеств, между которыми нарастали социальные, экономические, политические и культурные связи, что привело, как отмечалось в предыдущем разделе, к формированию территорий великорусской, украинской и белорусской народностей. Подобное образование групп земель и княжеств изменило характер связей между ними, но не разорвало общерусскую общность. Ослабели, и между отдельными землями ощутимо, политические связи. Зато образовалось несколько очагов экономической жизни, объединённых тесными торговыми отношениями, например северо-западнорусский: Новгородская, Псковская и Полоцкая земли. Более того, сохранились и даже нарастали общерусские экономические связи. Как и ранее, древнерусские земли были объединены общими культурными явлениями и процессами.

Даже опустошительное монголо-татарское нашествие на Русь в 1237–1241 гг., установление власти ханов не смогли воспрепятствовать взаимосвязям в восточнославянской среде. Древнерусская народность сохранила силы для будущего развития, которое и проявилось в формировании на её этнической, культурной и территориальной основе трёх восточнославянских народностей. Именно культурной общности восточных славян эпохи раздробленности следует уделять особое внимание.

Хотя каждый крупный князь был, в сущности, сувереном в своём княжестве в XII — первой трети XIII в., в политической борьбе на Руси силы консолидации продолжали бороться с силами децентрализации. Культурное единство древнерусской народности продолжало сохраняться. Вместе с тем с середины XII в. для развития её материальной и духовной культуры складываются новые условия.

Политическая и социальная обособленность земель и княжеств на Руси XII–XIII вв. должна была бы, казалось, привести к своеобразному «распылению» культуры. Но этого не случилось. Глубинные и органичные связи, скреплявшие восточнославянскую общность, побеждали областную разобщённость, эгоизм и сепаратизм князей и бояр, вообще центробежные процессы и явления.

Существует немало оснований считать одной из главных причин общности древнерусской культуры ту, что местные черты в культурном облике каждой из земель возникали обыкновенно под влиянием феодальной верхушки, заинтересованной в обособлении от прочих земель и княжеств, прежде всего — от общерусского государственного центра. Зато культурная общность восточнославянского этноса обеспечивалась широчайшими слоями трудового населения. «Дроблению культуры по областям противостоит проникновение в неё народных и демократических начал… Эта народная основа явственно сказывалась и раньше, но особенно ощутимой она становится с конца XI в.»[791].

Уже чисто внешнее сравнение памятников искусства XI в. с аналогичными произведениями XII–XIII вв. свидетельствует о возрастании самобытности последних, постепенном высвобождении из-под влияния византийских образцов и традиций. Достаточно бросить взор на реальные и фантастические создания и образы белокаменной резьбы храмов второй половины XII — первой трети XIII в. во Владимире-на-Клязьме, Боголюбове, Галиче, Юрьеве-Польском (которые народное искусство восточных славян донесло сквозь столетия до наших дней), чтобы убедиться в глубоком проникновении в архитектуру и скульптуру народных основ и мотивов.

Уже давно высказана важная мысль, согласно которой носителями народных традиций и творцами единства древнерусской культуры были в основном ремесленники. Именно они создали общность русской материальной культуры на громадном пространстве Восточной Европы. Везде существовал приблизительно одинаковый состав и набор типовых вещей городского и сельского быта. Подчёркивалось, что характерной особенностью ремесленного производства на Руси XII–XIII вв. было отсутствие замкнутости мастеров в границах своего города, села, округи или земли. Они постоянно общались и обменивались опытом с коллегами из других краев. Замкнутым и традиционно-консервативным было село. Опыт смоленских и полоцких зодчих используют новгородские строители, галицкие каменных дел мастера трудятся во Владимире-на-Клязьме, а суздальские — в Галиче, смоленские архитекторы возводят сооружения в Киеве и Чернигове[792]. Прибавлю к этому ещё один характерный пример. Успенский собор Киево-Печерского монастыря служил образцом и даже моделью для возведения парадных храмов в разных городах Древнерусского государства.

Распространение народных основ в древнерусской материальной и духовной культуре в XII–XIII вв. воспрепятствовало её дроблению. Народное творчество в своей основе было целостным, что, конечно же, не означало отсутствия в нём региональных особенностей, возникавших под влиянием местных традиций, различных социальных, культурных, экономических и политических условий. Потому что «единым был труд русских ремесленников, где бы они ни работали — в Рязани или во Владимире, в Галиче или в Новгороде. Наконец, единой была в основе своей идеология трудовых классов населений всей необъятной Руси»[793].

При всём том, что в культурном развитии Древней Руси эпохи удельной раздробленности давали себя знать локальные особенности, одновременно вырастала и самобытная общая — народная! — основа восточнославянской культуры. Не раз отмечалось в научной литературе, что эти особенности, как правило, были внешними и часто поверхностными, а культурная общность — глубинной, потому что она питалась продуктивным творчеством трудового люда, составлявшего абсолютное большинство населения Киевского государства. Кроме того, само развитие культуры на местах логически вызывало возрастание элементов единства[794].

Могущественным стимулом, поддерживавшим близость культурных процессов и явлений в Древнерусском государстве эпохи раздробленности, была безусловная общность для всех земель и княжеств культурного наследия времён существования относительно единого Киевского государства. Эта общность ощущается буквально во всём: в областном летописании, которое обязательно начинается с «Повести временных лет» (в разных вариантах и редакциях) — общерусского произведения, а уже потом переходит к местным делам; в живописи, архитектуре, скульптуре и художественном ремесле, развивавших и творчески переосмысливавших прекрасные традиции мастеров прошлого; названиях рек, урочищ и новых феодальных городов Северо-Восточной Руси (Трубеж, Переяславль, Юрьев и др.), чем люди XII–XIII вв. стремились напоминать о своей связи с древнейшими реками, городами и сёлами страны, расположенными в южной Русской земле.

Наконец, существовали общие для всей Русской земли черты уклада, а структура общественных отношений, структура самой власти были одинаковы для всех княжеств и земель. Всюду существовали одни и те же формы зависимости сельского и городского населения от князей и бояр, та же феодальная иерархия. Одинаковыми или принципиально близкими были и внешний вид городов и сёл, быт и обычаи древнерусской народности на всём пространстве Восточной Европы[795].

Всё это (и многое другое, оставшееся за рамками моего рассказа) надёжно скрепляло единство материальной и духовной культуры Киевской Руси. Безусловно, её народ не мог не ощущать отмеченной общности культурных процессов и явлений в своей стране.

Одним из наиболее ценных элементов этого скрепления было чувство этнического единства, которое древнерусская народность вынесла из предыдущего времени, развивала в течение XII и XIII вв. и передала рождённым ею великорусской, украинской и белорусской народностям. Мысль об общности восточных славян с прадревних времён буквально пронизывает письменные источники эпохи удельной раздробленности. Это дало основания В. О. Ключевскому воскликнуть: «Всего важнее в своде (летописном. — Н. К.) идея, которою в нём освещено начало нашей истории: это — идея славянского единства»[796].

Правда, многие учёные скептически относились к реальным возможностям воплощения этой высокой идеи в жизнь, рассматривая политические отношения на Руси эпохи раздробленности преимущественно в плане торжества партикуляризма, своекорыстности князей и бояр[797]. Однако подобные высказывания не учитывали общественных настроений, политической активности горожан, а она во времена раздробленности была высокой, — можно привести немало примеров вечевых собраний, которые временами круто изменяли жизнь города, а то и княжества, народных движений, выливавшихся в настоящие восстания[798].

Как бы отвечая скептикам, недооценивавшим роль масс в общественно-политической жизни государства, знаток летописания М. Д. Приселков подчеркнул, что фактов стойкого существования «идей осмысленной национальности — единого русского народа и единой Русской земли» в XII–XIII вв. никак нельзя отрицать. Единая Русская земля была идеей основной и всенаполняющей, образующей тот воздух, без которого не могло быть жизни произведений нашей древней литературы[799].

И действительно, идея единства Русской земли — Древнерусского государства и его народности — была ведущей в памятниках письменности времён раздробленности. Уже в созданной накануне ослабления политической целостности Руси «Повести временных лет» (второе десятилетие XII в.) чувствуется живая и искренняя забота летописца, выразителя передового общественного мнения, о сохранении единства государства. «Повесть» обращается к современным ей князьям с напоминанием о древней славе и величии родины, об извечном единстве Русской земли. Даже описывая под 1093 г. страдания русских людей в половецком плену, летописец вкладывает в их уста гордые слова: «Кого бо тако бог любить, яко же ны взлюбил есть? Кого тако почел есть, яко же ны прославил есть и възнесл? Никого же!»[800]. В этих словах возвеличивается Русская земля и русский народ, их единство, могущество и слава, которыми гордятся в чужой стороне русские пленники. Недаром в «Повести временных лет» столь щедро приводятся программные речи Владимира Мономаха с призывами объединить Русь против наступления хищной Половецкой степи («Почто губим Русьскую землю…»)[801]. В прекрасной и сжатой характеристике «Повести» Б. Д. Греков подчеркнул, что средневековый историк последовательно отстаивал единство Русской земли. Учёный отметил стержневую идею произведения: гордость за своё прошлое, обеспокоенность будущим и призыв к защите целостности страны[802].

Когда на смену централизованной монархии Владимира Мономаха и его сына Мстислава пришло федеративное государство их потомков, это не могло не сказаться на древнерусской литературе. Изменяется её характер, представления о современном ей мире. Однако и в разгаре удельной раздробленности страны в народной массе продолжала жить идея единства Русской земли. В трудовом народе, больше всего страдавшем от княжеского произвола, стойко удерживалось представление о единой Русской земле, не разбитой на волости-полугосударства, живущей общими интересами и стремлениями[803].

Центробежные тенденции общественно-политической жизни, начавшие сказываться уже в 30‐х гг. XII в., не могли пройти вне внимания летописцев, выразителей общественного мнения, пусть даже часто классово ограниченного. Как заметил М. Н. Тихомиров, их идеология была идеологией людей периода феодальной раздробленности, привыкших к постоянным княжеским сварам[804]. Естественно, летописцы XII–XIII вв. были патриотами своих земель — Киевской, Новгородской или Владимиро-Суздальской, — но для всех их оставалась на первом месте мысль о необходимости борьбы с внешним врагом, поддержания единства и независимости государства.

Потребность осмысления событий окружающего мира побудила древнерусских летописцев создавать специальные повести о междукняжеских отношениях, которые помещены в основных летописных сводах эпохи раздробленности: Киевском, Суздальском, Новгородском, Галицко-Волынском. В этих повестях подробно и эмоционально рассказывается о нескончаемых усобицах, кровавых внутренних войнах, политических убийствах и вероломных нарушениях соглашений. Можно вспомнить ярко художественные и политически заострённые повести об убийствах Игоря Ольговича в Киеве и Андрея Юрьевича в Боголюбове (обе из Киевской летописи XII в.). И при всём этом во всех подобных повестях продолжает жить представление о Русской земле как о целом. Эта идея живёт и в сознании враждующих между собой властителей, стремившихся оправдать свои притязания ссылками на необходимость защиты попранных прав и старых узаконений и желанием восстановления былого единства государства[805].

Подобно тому как с 30‐х гг. XII в. в Восточной Европе выдвигались новые экономические и политические центры, часть которых претендовала на ведущую роль в объединении государства, на древнерусских землях того времени создавались новые очаги летописания, главным образом в столицах основных феодальных княжеств. Эти областные летописи (Переяславская, Черниговская, Рязанская, Галицко-Волынская и др.) объединяло чувство общности русской истории и тогдашнего положения всего древнерусского народа.

Вместе с тем общество Киевской Руси второй половины XII — первой трети XIII в. остро ощущало потребность в общерусском летописании. Об этом свидетельствуют, в частности, попытки восстановления былой широты летописания в ряде русских земель и княжеств в 70–90‐х гг. XII в. Ранее местные по содержанию и кругозору летописные своды начинают пополняться известиями об общерусских событиях, для чего использовались летописи других городов и земель. Например, в 80‐х гг. XII в. летописание Владимира-на-Клязьме включило в себя свидетельства летописи Переяславля Южного[806], что обогатило его сведениями о политических и культурных событиях в ЮгоЗападной Руси, расширило его географические и тематические рамки.

Новгородское летописание того времени также стремится выйти за прежние рамки традиционной северорусской проблематики и использует Киевскую летопись для создания широкой картины древнерусской истории[807]. Образчиком тематического расширения областного летописания может служить статья Новгородской первой летописи младшего извода 1171 г.: «Преставися князь Володимир в Киеве… Того же лета отъяша князь (новгородский. — Н. К.) Рюрик посадничьство у Жирослава и выгнаша его из Новагорода, и он поиде к Суздалю… Того же лета седе на столе в Киеве Роман Ростиславиць»[808].

Нельзя не вспомнить и Киевский свод 1198 г., один из главных источников исследования хода процессов и явлений удельной раздробленности на Руси, и не только Южной. Подобно другим областным летописям последнего двадцатилетия XII — первой трети XIII в., он отстаивал идею общерусского единства. Как тонко заметил Б. А. Рыбаков, «мозаика из областных княжеских летописей не создавала сама по себе единой и стройной концепции русской истории, но в сумме своих сведений давала достаточно полное представление о течении русской жизни от Галича до Рязани и от Новгорода до Чёрного моря»[809].

Не всегда летописцы, дети своего времени, прямо и открыто защищали единство Руси, призывали к консолидации древнерусских сил перед внешней угрозой. В духе той эпохи этим идеям служило и возвеличение сильной княжеской власти, без которой трудно было сохранить восточнославянское государство. В Суздальском своде 1193 г. выразительно просматривается призыв к объединению русских земель под могучей рукой местного князя. Летописец подчёркивает губительность для родины междукняжеской борьбы и отдаёт свои симпатии Андрею Боголюбскому и его брату Всеволоду Большое Гнездо, которые укрепили власть владимиро-суздальских князей и получили благодаря этому возможность влиять на течение общерусских дел[810].

Точно так же пропагандирует концепцию сильной княжеской власти, способной положить конец несчастьям феодальных усобиц, укротить буйное боярство и объединить Русь, Галицко-Волынская летопись XIII в. Это видно на примере сюжета с утверждением Даниила Романовича в Галиче в 1238 г., накануне нашествия Батыя на Русь. Даниил подъехал к городским воротам и обратился к людям со словами: «„О, мужи градьстии! Доколе хощете терпети иноплеменьных князий[811] державу?“ Они же воскликнувше реша: „Яко се есть держатель нашь Богом даный!“ — и пустишася яко дети ко отчю, яко пчелы к матце, яко жажющи воды ко источнику»[812].

С гневом и едкой иронией в отношении мятежных феодалов галицкий летописец рассказывает: «Епископу же Артемью и дворьскому Григорью возбраняюшу ему (Даниилу. — Н. К.); узревшима же има, яко не можета удерьжати града, яко малодушна блюдяшася о преданьи града… реста же с нужею (вынужденно. — Н. К.): „Прииди, княже Данило, приими град!“»[813]. Так разоблачалось хищное и эгоистическое боярство и солидарные с ним церковные сановники, заботившиеся лишь о собственных интересах и без малейших сомнений бросавшие свой край в руки иноземных захватчиков, в кровавые смуты феодальных свар, «мятежей и ратей»[814].

Но не только летописи, а и другие произведения древнерусской литературы XII–XIII вв. пропагандировали необходимость сохранения единства Русской земли. Прекрасной иллюстрацией этого представляется «Слово о полку Игореве», буквально пронизанное идеей древнерусской общности. Важность объединения русских сил автор «Слова» доказывает на примере неудачного похода Игоря Святославича против половцев весной 1185 г., обосновывает губительными последствиями княжеских усобиц, восхищается прекрасным образом Русской земли с её богатой природой и бескрайними просторами[815].

Изображая ширь, красоту и величие Киевской Руси, воплощает идею её единства автор литературного произведения первой половины XIII в. — «Слова о погибели Русской земли». Он гордится «светло-светлою и украсно-украшенною» Русью, государственную территорию которой он изобразил почти тождественной этническим землям будущих украинской, российской и белорусской народностей[816].

Идеями общности происхождения древнерусской народности, призывами сохранить целостность Киевского государства проникнуты прекрасные фольклорные памятники Древней Руси — былины. В период удельной раздробленности коллективный творец былин, русский народ, осуждая свары князей и бояр, продолжал воспевать идеалы сравнительно недавнего прошлого, времена Владимира Святославича, когда государство было целостным. Это дало основания известному исследователю былинного жанра О. Миллеру патетически молвить: «Всюду одна основа, как, по сути, всюду один и тот же нераздельный дух Русской земли!»[817]

В былинах Киевского цикла богатыри из разных концов Древнерусского государства: черниговец Илья, киевлянин Добрыня и ростовец Алеша стремятся в Киев, потому что желают:

Ехать в Киев-град ко князю Володимеру

На помножение и сбережение (Руси. — Н. К.).

От имени Киева несут они сторожевую службу на «заставе», но свои подвиги совершают во имя славы всей «земли святорусской». «Отрицательное отношение русского эпоса к такой злободневной теме, как борьба князей, безошибочно указывает, вместе с другими признаками, на его народное происхождение…»[818], — писали авторы уже давнего обобщающего труда по истории русской духовной культуры, который не утратил своего значения и в наше время: именно народ, как уже было сказано, был основным носителем идей древнерусского единства.

Мыслями и поступками наиболее яркого и цельного героя былин Ильи Муромца руководит высокое патриотическое чувство морального долга — защищать русский народ от врагов, стремящихся завоевать и разорить его родину. Перед угрозой опасности, нависшей над Киевом со стороны кочевников, богатырь забывает личную обиду, нанесённую ему заносчивым князем:

Я иду служить за веру христианскую,

И за землю Российскую,

Да и за стольный Киев-град,

За вдов, за сирот, за бедных людей…

А для собаки-то князя Владимира

Да не вышел бы я вон из погреба.

В своих помыслах и деяниях Илья не знает колебаний и забот о своём, личном. Им владеет лишь одна всепоглощающая мысль: служить своему народу на всём пространстве Русской земли, от северного моря к южному, от Карпат до Волги[819].

В одном из исследований о былинах так охарактеризована их идейная направленность: «Тема единства сил пронизывает почти все былины киевского цикла… В призывах Ильи Муромца к единению сил уже ясно слышится мысль о необходимости целостности государства, единства его народа и территории, государства и веры»[820].

Неудовлетворительная сохранность памятников народного творчества древнерусской эпохи, за исключением разве что былин, могла бы сделаться непреодолимым препятствием на пути их исследования, если бы не возможность ретроспективного в итоге изучения народных дум, песен, сказок и других произведений позднейшего времени — второй половины XIII, XIV и последующих столетий. Потому что источники творчества украинского, русского и белорусского народов берут начало в фольклоре эпохи восточнославянского государства и этнокультурного единства древнерусской народности. Общая в принципиальных и главных чертах древняя основа фольклора трёх братских народов была одним из важнейших факторов, благоприятствовавших тесным связям их народного творчества в процессе развития этих народов[821].

Современная фольклористика установила, что множество русских и украинских песен, в частности о татарской и турецкой неволе, имеют немало общих черт, оставаясь при этом оригинальными и национальными произведениями. Рассмотрение генезиса этих песен, их исторических связей привело известного фольклориста к выводу, что в основе этих памятников, которые принято датировать XV–XVII вв., кроются общие корни. И русские и украинские песни упомянутой тематики создавались в значительной мере благодаря развитию в новых исторических условиях давних традиций, общих для фольклора обоих народов. Так возникли, например, песни о монголо-татарском нашествии и татарском иге XIII — начале XIV в. «Эти песни не были ещё ни русскими, ни украинскими, они принадлежали русскому народу той эпохи, когда сначала определились предпосылки, а далее начался процесс образования трёх восточнославянских народностей. Песни эти достались в наследство россиянам, украинцам и белорусам»[822]. Эту мысль учёный высказывал и в позднейших своих трудах.

Идеи восточнославянской общности российский, украинский и белорусский народы поддерживали в течение последующих столетий. Русская песня о взятии Азова увековечила общий поход на эту крепость украинских и российских казаков:

У нас было, братцы, на святой Руси,

На святой Руси, на Тихом Дону,

На Тихом Дону, на Иваныче.

Сходился тут хорош-пригож казачий круг,

Донское козачье со Яицкими,

Гребенские с Запорожскими[823].

Древний фольклор продолжал жить в среде выросших из древнерусской этнокультурной общности народов. Так, былины киевского цикла сохранялись до XX в. на русском Севере. Украинский народ в своём творчестве долго хранил память о былинных героях древнерусского периода: о том же Илье Муромце, Алеше Поповиче, Добрыне Никитиче, Чуриле, Вольге и др. Это же можно сказать и о русских и белорусах. Народное творчество всех этих народов вплоть до XX в. поражает наличием в нём несметного количества богатырей. В. Г. Белинский образно воскликнул, что русская народная поэзия «кишит богатырями»[824]. Речь шла как о песнях и думах, так и о сказках, легендах и др.

Таким образом, древнерусские фольклорные произведения не только призывали к защите Русской земли и сохранению её единства, но и составили фундамент народного творчества российского, украинского и белорусского народов. Заложенная в домонгольский период нашей общей истории основа ощущается и в памятниках восточнославянских литератур XVI–XVIII вв. — прежде всего, в унаследовании ими идеи древнерусского единства.

Идея восточнославянской общности была одним из весомых стимулов, скреплявших Древнерусское государство и его народность эпохи удельной раздробленности. Эта идея серьёзно влияла на общество Киевской Руси XI — ХIII вв. и сохранилась через много веков после этого, когда Древнерусское государство перестало существовать, рухнув под ударами монголо-татарских полчищ.

Закат государственности

(вместо эпилога)

Противоборство центростремительных и центробежных сил в общественно-политической жизни Древнерусского государства продолжалось и приобретало острые формы в течение всей эпохи удельной или феодальной раздробленности. Временами факторы объединительные брали верх, и это находило выражение в достижениях системы коллективного сюзеренитета или деятельности удачных дуумвиратов, а также в успешных и сплочённых действиях против половецкой угрозы. Однако на рубеже XII и XIII вв. стало очевидным, что процессы, разъединявшие русские княжества и земли, зашли слишком далеко, и возврата к прошлому не может быть. Для этого существовали весомые, исторически объективные причины, вызванные к жизни развитием древнерусского общества, прежде всего — социально-экономическим. Само это развитие было неоднозначным.

С одной стороны, Руси времён раздробленности было присуще нарастание экономических связей между городами и землями, что создавало предпосылки складывания относительно общего для всех регионов рынка. С другой — боярство на местах, крупные и средние землевладельцы, стремились к замкнутости своих княжеств и земель, как политической, так и экономической, видя в ней способ достижения более широкой автономии, а то и независимости от государственного центра. Постепенно они в той или иной степени добивались своего. Это было одно из главных противоречий общественно-хозяйственного развития Древнерусского государства середины XII — первой трети XIII в.

Другое кардинальное противоречие крылось в непоследовательности действий и программ членов правящего дома Рюриковичей. Она объяснялась всё тем же соперничеством объединительных и разъединительных сил в эволюции государственности. Князья, оседавшие на тех или иных территориях и обзаводившиеся там землями, должны были вместе с боярами-землевладельцами проводить отрубную сепаратистскую политику, ставя собственные экономические, а следовательно, и политические интересы выше государственных. Но не утихавшие феодальные свары, постоянно выливавшиеся в настоящие войны между князьями и их вассалами в государстве в целом и в его волостях, приносили им самим громадный материальный ущерб и непоправимые людские утраты. Прибавлю к этому участившиеся нападения половецких орд, подогреваемые междукняжескими «которами». Всё это вынуждало глав основных княжеских кланов и отдельных сильных государей прилагать усилия к объединению своих экономических потенциалов и войск для отражения общего врага — кочевников степей Северного Причерноморья. А это, вопреки желаниям многих, если не большинства, отдельно взятых Рюриковичей, поддерживало относительное единство государства и укрепляло его центральную власть.

К тому же князья просто не могли пренебрегать общественным мнением, пусть и неполно отражённым источниками того времени, а ещё больше — требованиями рыцарства и народа сплотиться и защищать страну от безжалостных половецких ханов. Князьям приходилось ходить, часто против воли (как это обычно бывало с традиционными сообщниками половецких ханов Ольговичами), в походы в степь и водить в них боевые дружины, верхушка которых состояла всё из того же сепаратистски настроенного боярства, объективно отстаивая этим общность и сплочённость древнерусских земель. Не один видный и авторитетный властелин, казалось бы, с головой погрузившийся в болото сепаратизма, неоднократно и публично выступал (бывало, и вынужденный к этому) за прекращение междукняжеских свар и консолидацию Руси. Однако с каждым десятилетием подобных искренних и неискренних борцов против кочевников и за ослабление княжеских «котор» становилось всё меньше. Последний этап определённой стабилизации внутриполитической жизни государства пришёлся на правление в Южной Руси дуумвирата Святослава Всеволодича и Рюрика Ростиславича.

Объективно говоря, и Рюрик Ростиславич, и, в особенности, Святослав Всеволодич не принадлежали к наделённым высокими моральными достоинствами членам рода Рюриковичей. Оба неоднократно нарушали соглашения, скреплённые «крестным целованием»; подобно прочим государям, интриговали и разжигали усобицы; предавали друзей и дружили с врагами ради достижения личных целей; наконец — не брезговали наведением половцев на родную землю. Последним особенно часто грешил Святослав.

При всём этом, создав дуумвират, оба князя под давлением общественного мнения и особенно рыцарства, наверное, ощущая ответственность за судьбы Руси, сумели, пусть и не всегда последовательно, переступать через узкоклановые интересы, личные амбиции и претензии на земли других Рюриковичей и приложили немалые усилия, дабы утихомирить княжеские свары. И даже достигли определённых успехов в борьбе с кочевниками.

Особенно трудно было пойти на это Святославу Всеволодичу, давнему другу и сообщнику половецких ханов, который в прошлом неоднократно пользовался их кровавыми услугами в соперничестве с князьями-конкурентами. Эти главы сильнейших тогда княжеских кланов на Руси — черниговских Ольговичей и смоленских Ростиславичей — смогли восстановить и поддерживать равновесие политических сил на Руси, удерживать в послушании других южнорусских князей, положительно влиять на стабилизацию положения во всём Древнерусском государстве и на полтора десятилетия пресечь братоубийственную войну за Киев между князьями и их группировками.

Святослав с Рюриком провели несколько победоносных походов против половецких ханов (1183, 1185, 1190), отбросив на время орды кочевников далеко в придонские степи. Однако временная консолидация внутриполитического положения в Южной Руси не смогла серьёзно укрепить Древнерусское государство в целом во всём его громадном объёме и прекратить в нём феодальные усобицы.

Смерть Святослава Всеволодича в 1194 г. нарушила шаткое равновесие в течении политической жизни Южной Руси и привела к ослаблению социально-экономических связей и политической стабильности в Древнерусском государстве. Казалось бы, Рюрик Ростиславич, ставший единовластным великим князем киевским, да ещё и сохранивший за собой теперь демонстративный титул князя Русской земли, мог бы чувствовать себя уверенно и независимо, считать себя по меньшей мере равным могущественному князю владимиро-суздальскому и бороться с ним за общерусское первенство. Но этого не случилось.

Как подчеркнул М. С. Грушевский, «наследство Рюрика (унаследование киевского стола. — Н. К.) было обусловлено уже заранее между ними (дуумвирами. — Н. К.), и все считали его полноправным преемником Святослава»[825]. Симпатизирующий своему господину и зависимый от него киевский летописец торжественно отметил: «И обрадовася вся Руская земля о княженьи Рюрикове…»[826]. Прибавлю к этому, что Рюрик избавился от соправителя, с которым не ладил последние годы. Итак, ничего больше не связывало его в проведении автократической, не зависимой ни от кого больше политики на Руси…

Оказалось, что ему было неудобно самовластно править в Южной Руси. Вероятно, это лежало в значительной мере в психологической плоскости. Он успел, наверное, привыкнуть к совместной форме правления, к тому, что наиболее ответственные решения он принимал вдвоём со Святославом.

Не успели похоронить Святослава Всеволодича, как Рюрик Ростиславич послал к своему брату Давиду, князю смоленскому, сказать: «Брате! Се ве осталася старейши всех в Руськой земле, а поеди ко мне Кыеву; что будеть на Руской земле думы и о братьи своей о Володимире племени, и то все укончаеве»[827]. Читая эти строки, нельзя избавиться от впечатления, что Рюрик замыслил новый дуумвират, на этот раз узкосемейный — с родным братом, внутри одного лишь клана Ростиславичей. Подобное было возможно лишь во второй половине XI, но не в конце XII в. Замысел Рюрика расшатывал главную основу дуумвиратов времён раздробленности: обязательность соправления глав двух сильнейших в Южной Руси княжеских кланов. Он предусматривал устранение могущественных Ольговичей из политической жизни, а это было сделать невозможно. Поэтому попытка Рюрика была обречена на неуспех. Тем более, что Давид вскоре после этого умер (1197).

Не случайно, кажется, были резко и властно выраженные в 1195 г. владимиро-суздальским князем Всеволодом Юрьевичем претензии на первенство среди всех древнерусских властителей. Он мог тогда убедиться в ослаблении сплочённости южнорусских князей и упадке власти Рюрика. Как уже упоминалось, в том году Рюрик был вынужден признать перед своим зятем Романом Мстиславичем, что все князья «положили есмы на нём (Всеволоде. — Н. К.) старешиньство… во Володимере племени»[828]. Но Всеволод Юрьевич жил и царствовал вдали от Киева и вовсе не стремился к тому, чтобы сесть на его столе. А Рюрику становилось всё труднее удерживать Киев и власть в Южной Руси в соперничестве с традиционными соперниками Ростиславичей Ольговичами и новым, наиболее опасным для него — зятем Романом Мстиславичем волынским.

В 1195 г. Рюрик был вынужден под давлением владимиро-суздальского князя забрать «часть» в южной Русской земле у Романа и отдать её Всеволоду Юрьевичу. То была волость с городами Торческом, Триполем, Корсунем, Богуславом и Каневом[829]. И хотя киевский князь дал вместо них Роману другую волость, тот начал с ним враждовать и даже воевать Киевскую землю.

Особенно обострилась политическая обстановка в Южной Руси на рубеже XII и XIII вв. После смерти в 1201 г. героя «Слова о полку Игореве» черниговского князя Игоря Святославича его сменил на столе младший брат Всеволод по прозвищу Чермный (красный, рыжий) и вскоре заявил претензии на киевский стол[830]. Дело вновь шло к столкновению Ростиславичей и Ольговичей за Киев.

Положение осложнялось вмешательством в соревнование за первенство в Южной Руси главы нового центра феодальной концентрации — Галицко-Волынского княжества, созданного Романом Мстиславичем в 1199 г. Из второстепенного волынского князя он мгновенно превратился во властелина сильнейшего, вероятно, тогда южнорусского княжества и просто не мог обойти вниманием киевский престол, на котором к тому же сидел его враг и тогда уже бывший тесть Рюрик (с дочерью которого Предславой Роман успел развестись около 1197 г.). Стоит отметить, что Роман вовсе не собирался менять свой галицкий стол на киевский. В его планах было иметь в Киеве своего ставленника, покорного ему во всём кого-то из второстепенных князей.

В 1200 или 1201 г.[831] Рюрик каким-то образом перетянул на свою сторону Ольговичей и выбрался было в поход на Галич. Однако Роман узнал об этом, вероятно, от кого-то из своих осведомителей в Киеве, и нанёс опережающий удар, напав на владения Рюрика, стремительно приближаясь к Киеву. Взвесив шансы соперников, союзники Рюрика перебежали к Роману, а киевляне сами «отвориша ему… ворота Подольская в Копыреве конце», небезосновательно опасаясь штурма и разграбления своего города галичанами и волынянами. А Роман, продолжает свой рассказ Суздальская летопись, «посла на Гору (в город Ярослава. — Н. К.) к Рюрикови и ко Олговичем и води Рюрика к кресту и Олговичей, и сам к ним крест целова же, и пусти Рюрика во Вручий (Овруч, его домен. — Н. К.), а Олговичи за Днепр Чернигову. И посади великый князь Всеволод (суздальский. — Н. К.) и Роман Инъгвара Ярославича (луцкого князя. — Н. К.) в Кыеве»[832].

Однако Рюрик не собирался отказываться от великокняжеского стола и вскоре после возвращения Романа Мстиславича в Галич вновь сговорился с Ольговичами, нанял половецкую орду и в 1203 г. подступил к стольному граду Руси, желая отомстить киевлянам, которые впустили в город Романа. Суздальская летопись, главный источник по истории Южной Руси первого пятилетия XIII в., с ужасом отметила: «Взят бысть Кыев Рюриком и Олговичи и всею Половецькою землею. И створися велико зло в Русстеи земли, яко же зла не было от крещенья над Кыевом»[833]. Далее подробно рассказывается о разграблении и разрушении города русскими и половцами, во время которых больше всего пострадали церкви и монастыри, — это к вопросу о религиозности древнерусского народа и его верхушки того времени.

Вскоре Роман Мстиславич сурово воздал должное Рюрику за погром столицы Руси, схватив его летом 1204 г. и насильно постригши в монахи вместе с женой и дочерью[834]. Узнав о гибели Романа в Польше в июне 1205 г., Рюрик немедленно сбросил рясу и вновь уселся на киевском столе («смета с себе чернеческые порты и седе Кыеве»)[835]. Но его лучшие времена отошли в прошлое, а политическая репутация была навсегда погублена варварским уничтожением Киева. Он не сумел сплотить вокруг себя сколько-нибудь сильных и авторитетных союзников и оказался один на один с могущественным кланом Ольговичей. Дальнейшая его политическая жизнь проходила в беспрерывном соперничестве за Киев с тогдашним главой Ольговичей Всеволодом Чермным.

Из северорусских летописей, главным образом из Суздальской, известно, что в августе 1206 г. Всеволод отнял Киев у Рюрика. Но уже в сентябре того года Рюрик вернул себе киевский стол и с перерывом на несколько летних месяцев 1207 г. досидел на главном столе Руси до 1210 г. Всё это время Ольговичи досаждали ему, покушаясь на Киев. Поэтому уже старый и теряющий силы и энергию Рюрик пошёл с ними на компромиссное соглашение. Северорусский летописец под 1210 г. беспристрастно отметил: «Того же лета седе Всеволод (Чермный. — Н. К.) пакы Кыеве, а Рюрик Чернигове»[836]. Этот удивительный обмен столами, совсем не свойственный Ольговичам, зубами державшимся за Чернигов (поэтому некоторые историки сомневаются в достоверности этого свидетельства Суздальского свода), на два десятилетия приглушил соперничество за главный стол государства между Ростиславичами и Ольговичами.

Свою длительную политическую карьеру, как и саму свою жизнь, Рюрик Ростиславич завершил, так и не увидев больше «золотого киевского стола». Не раз цитированный мною суздальский летописец под 1216 г. знаменательно записал: «Преставися Рюрик Ростиславич князь кыевсьскыи (!), княжа Чернигове»[837]. Выходит, в древнерусском мире его до конца дней считали всё же киевским князем. А тремя годами раньше мир покинул его главный соперник в поединке за Киев Всеволод Чермный[838].

После смерти этих незаурядных деятелей Южной Руси их заменили на главных её столах более бледные политические фигуры. В Чернигове сел Рюриков сын, слабохарактерный Владимир. А в Киеве ещё в 1212 г. усилиями Мстислава Мстиславича Удатного был посажен невыразительный член клана Ростиславичей, его двоюродный брат Мстислав Романович, который бесславно погиб в 1223 г. во время битвы с монголами на Калке. Раздробление Южной Руси, как и всего Древнерусского государства, в начале XIII в. ещё более усилилось. И дело состояло не только и не столько в том, что государству первой трети XIII в. недоставало ярких княжеских личностей, выдающихся государственных деятелей и полководцев (как считает Дж. Феннел[839] и некоторые другие историки прошлого и современности). Ведь даже наиболее выдающемуся государственному деятелю, политику и военачальнику Древней Руси XIII в. Даниилу Галицкому оказалось не под силу не то что сплотить Русь, пусть даже только Южную, но и уберечь от распада восстановленное и, казалось, крепко сколоченное им на долгие годы Галицко-Волынское великое княжество. Не успел умереть Даниил Романович (1264), как его могущественное и консолидированное государство было немедленно разодрано на куски-уделы братом Василько, сыновьями и племянником.

Дело было совсем в другом. Процессы и явления раздробленности на Руси приобрели необратимый характер. Центробежные силы окончательно победили центростремительные. Слишком далеко зашла феодализация страны и рождённый ею местный сепаратизм и боярский эгоизм, чтобы можно было вернуть времена Ярослава Мудрого или хотя бы его внука Владимира Мономаха.

Кто знает, когда бы восстановилось единство социально-политической и экономической жизни Древнерусского государства (как это происходило после эпохи раздробленности в большинстве европейских стран), да и пришло бы оно вообще, если бы Русь не попала под смертельный удар «тьмочисленной» монголо-татарской конницы в 1237–1241 гг.?! Но исторический процесс не знает альтернатив. Нашествие монголо-татарских орд Русское государство встретило разобщённым и погрязшим в междукняжеских «которах», в борьбе эгоистических интересов княжеских кланов и отдельных государей. Этим страна облегчила собственную гибель. То был пик упадка государственности. Руси не было суждено ни перебороть, ни просто пережить его.

Примечания

1

Греков Б. Д. Киевская Русь. М.; Л., 1953.

2

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. Он же. Древняя Русь. Л., 1946.

3

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. Он же. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982.

4

Толочко П. П. Киïвська Русь. Киïв, 1995.

5

Первое издание книги 1998 год. Текст печатается в первоначальной редакции.

6

Литаврин Г. Г., Наумов Е. П. Этнические процессы в Центральной и ЮгоВосточной Европе и особенности формирования раннефеодальных славянских народностей // Раннефеодальные государства и народности. М., 1991. С. 232.

7

См. одну из новых работ этой тематики: Толочко О. Образ «чужинця» в картинi свiту домонгольськоï Руci // Medievalia Ucrainica: Ментальнiсть та iсторiя iдей. Т. I. Киïв, 1992.

8

Клейн Л. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. № 4. С. 235–236.

9

Повесть временных лет. Ч. 1. Текст и перевод. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. С. 14, 23.

10

Geary P. J. Ethnic identity as a situational construct in the Early Middle ages // Mitteilungen der Anthropologischen Gesellschaft in Wien. Bd. 113. 1985. S. 16.

11

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 89, 212 и др.

12

В современной исторической антропологии общепризнан тезис, согласно которому в эволюции общества взаимодействуют все три его составные элементы: экономическая структура, социальная организация, культура (см.: Tentons l’expérience // Annales: E. S. С. 1989. № 6. Р. 1320).

13

Черепнин Л. В. Русь: спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX–XV вв. // Пути развития феодализма. М., 1972. С. 145.

14

Авенариус А. «Государство Само»: Проблема археологии и истории // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987. С. 72.

15

См.: Рубинштейн Н. Л. Рец. на кн.: Памятники истории Киевского государства // Историк-марксист. 1938. № 1; Бахрушин С. В. К вопросу о русском феодализме // Книга и пролетарская революция. 1936. № 6; Пархоменко В. А. Характер и значение эпохи Владимира, принявшего христианство // Учен. зап. Ленингр. ун-та. Серия ист. наук. 1941. Вып. 5.

16

Большинство авторитетных историков той поры считало эпоху IX–X вв. дофеодальной, переходной от родоплеменного строя к феодальному. Наиболее последовательно развивал эту идею С. В. Юшков в книге «Очерки по истории феодализма в Киевской Руси» (1939). По его мнению, лишь в конце X в. на Руси начали складываться феодальные отношения (с. 26–43). Эта мысль представляется научно корректной.

17

Греков Б. Д. Киевская Русь. М.; Л., 1944. С. 184.

18

Греков Б. Д. Киевская Русь. М.; Л., 1953. С. 116–118, 126 и др.

19

Королюк В. Д. Раннефеодальная государственность и формирование феодальной собственности у восточных и западных славян (до середины XI в.). М., 1970. С. 4, 5.

20

См. одну из последних работ такого рода: Фроянов И. Я. К истории зарождения Русского государства // Из истории Византии и византиноведения. Л., 1991.

21

Юшков С. В. Киевское государство (к вопросу о социальной структуре Киевской Руси) // Преподавание истории в школе. 1946. № 6. С. 21, 22.

22

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. Он же. К вопросу о дофеодальном («варварском») государстве // Вопросы истории. 1946. № 7. С. 65.

23

Рогов А. И., Флоря Б. Н. Формирование самосознания древнерусской народности // Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982. С. 98, 100.

24

Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 146.

25

См., напр.: Рогов А. И., Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 98.

26

Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. С. 92–100.

27

Так, Черняховская археологическая культура на территории Украины и соседних стран, отличаясь общностью материальных памятников, была полиэтнической, объединяя, в частности, готский и славянский этносы.

28

Повесть временных лет. С. 11 (здесь и далее цитируются ч. 1 издания 1950 г.).

29

Ловмяньский X. Основные черты родоплеменного и раннефеодального строя славян // Становление раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972. С. 97.

30

См.: Ловмяньский X. Указ. соч. С. 10.

31

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Под ред. и с предисл. А. Н. Насонова. М.; Л., 1950. С. 104–105.

32

Повесть временных лет. С. 13.

33

См.: Ловмяньский X. Указ. соч. С. 10.

34

Повесть временных лет. С. 14.

35

Рогов А. И., Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 99.

36

Повесть временных лет. С. 13.

37

Там же. С. 18.

38

Королюк В. Д. Основные проблемы формирования раннефеодальной государственности и народностей славян Восточной и Центральной Европы // Становление раннефеодальных славянских государств. С. 219.

39

Морган Л. Г. Древнее общество. Л., 1934. С. 126.

40

Fried M. The Evolution of Political Society. N. Y., 1967. P. 185–186.

41

Service E. R. Origine of the State and Civilization: The Process of Cultural Evolution. N. Y., 1975. P. 15–16, 74–75 etc.

42

Черных E. Н. От доклассовых обществ к раннеклассовым // От доклассовых обществ к раннеклассовым. М., 1987.

43

См.: Котляр Н. Ф. Города и генезис феодализма на Руси // Вопросы истории. 1986. № 12.

44

Шаскольский И. П. О начальных этапах формирования древнерусской государственности // Становление раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972. С. 57.

45

Королюк В. Д. Основные проблемы… С. 218.

46

Флоря Б. Н. Эволюция социальных и общественно-политических структур и возникновение государства // Раннефеодальные государства и народности. С. 192.

47

Повесть временных лет. С. 159.

48

Там же. С. 20.

49

Там же. С. 23.

50

Там же. С. 20–21.

51

Повесть временных лет. С. 33.

52

Там же. С. 47, 50.

53

Повесть временных лет. С. 24–26.

54

Повесть временных лет. С. 35.

55

Там же. С. 25, 26, 35.

56

Повесть временных лет. С. 83.

57

Фроянов И. Я. Указ. соч. С. 61.

58

Сам историк ссылается на работу: Социально-экономические отношения и соционормативная культура. Под ред. А. И. Першица, Д. Трайде. М., 1986.

59

Повесть временных лет. С. 11, 14, 16.

60

Там же. С. 16–17.

61

Там же. С. 19. Рюрик тогда или княжил в Ладоге, или сидел на Городище вблизи будущего Новгорода, который возник в X в.

62

Там же.

63

Service E. R. Op. cit. P. 266–290.

64

Повесть временных лет. С. 20.

65

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 322–323.

66

См.: Рогов А. И., Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 101, 102.

67

Повесть временных лет. С. 20.

68

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 106.

69

ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб., 1862. С. 97.

70

Повесть временных лет. С. 18.

71

Fried M. Op. cit. P. 185–186.

72

Повесть временных лет. С. 19.

73

Разобщённость северных и южных областей восточнославянского мира в большей части IX в. рисуется источниками достаточно чётко. «В начале IX в. политическая жизнь восточного славянства выступает перед нами разбитой на два обособленных мира — южный, русский и северный, варяжский. Южный втянут в круг византийских и хазарских отношений и… выходит из глуши племенного быта на новые пути боевой и торговой международной жизни… Утверждение славян в бассейне Ильменского озера и по Волхову до Ладожского озера вывело их через раздвинутую ими финскую массу на пути непосредственных отношений со скандинавами». (Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 283). Не со всем сказанным известным историком можно согласиться. Но общая тенденция развития восточнославянского мира определена верно.

74

Повесть временных лет. С. 20.

75

Там же.

76

Там же.

77

В летописи присоединение Олегом к Киеву древлян, северян и радимичей отнесено к трём смежным годам: 883, 884 и 885. Но хронология «Повести» за IX в. очень условна. Вероятно, борьба с сильными княжениями древлян и северян растянулась на много лет и могла завершиться незадолго перед походом Олега на Царьград в 907 г.

78

Шахматов А. А. Указ. соч. С. 102.

79

Повесть временных лет. С. 19.

80

Там же. С. 20.

81

Там же. С. 31.

82

Там же.

83

Абрамович Г. В. К вопросу о критериях раннего феодализма на Руси и стадиальности его перехода в развитой феодализм // История СССР. 1981. № 2. С. 71.

84

Повесть временных лет. С. 43.

85

Единовластным выглядит уже Рюрик в следующем сообщении Новгородской первой летописи младшего извода: «По двою же лету умре Синеус и брат его Трувор, и прия власть един Рюрик, обою брату власть, и нача владети един» (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 107). Как известно специалистам, А. А. Шахматов считал эту летопись ближе, чем «Повесть временных лет», к Начальному своду 1095 г. и, следовательно, — к Древнейшему своду. Однако приведённая цитата ставит под сомнение эту мысль, по крайней мере в словах относительно единовластия Рюрика. Думаю, что это место источника подверглось влиянию рассказов позднейших летописцев о единовластном правлении Ярополка и Владимира.

86

Повесть временных лет. С. 54, 56.

87

См.: Рогов А. И., Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 103.

88

Повесть временных лет. С. 35.

89

Мельникова Е. А. К типологии становления государств в Северной и Восточной Европе // Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. М., 1992. С. 39.

90

Повесть временных лет. С. 13.

91

Там же.

92

Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. М., 1969. С. 69.

93

Пашуто В. Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 84.

94

Любавский М. К. Образование основной государственной территории великорусской народности. М., 1929. С. 12–13.

95

Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 270.

96

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 288.

97

Дубов И. В. Спорные вопросы этнической истории славян Северо-Восточной Руси IX–XIII вв. // Вопросы истории. 1990. № 5. С. 17.

98

Носов Н. Е. Некоторые общие проблемы славянского расселения в лесной зоне Восточной Европы в свете истории хозяйства // Славяно-русские древности. Вып. 1. Л., 1988. С. 25, 34, 35, 37.

99

Козловский А. А. Этнический состав населения Южного Поднепровья в IX–XIV вв. // Земли Южной Руси в IX–XIV вв. Киев, 1985. С. 65.

100

Повесть временных лет. С. 14.

101

Там же. С. 18.

102

Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 85.

103

Там же. С. 88, 89.

104

Повесть временных лет. С. 20, 23, 33.

105

Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 91.

106

В последнее время высказывалось мнение, будто бы эти светлые и великие князья были членами рода Рюриковичей. Однако этому нет подтверждений в источниках. Они явно были пленными вождями (см., например: Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. С. 28).

107

Обзор мнений см.: Горский А. А. Древнерусская дружина. М., 1989. С. 10–11 и др.

108

Василевский Т. Организация городовой дружины и её роль в формировании славянских государств // Становление раннефеодальных славянских государств; Ловмяньский X. Указ. соч. С. 12.

109

Горский А. А. Указ. соч. С. 118, 35.

110

Там же. С. 29.

111

Горский А. А. Указ. соч. Гл. IV. Дружина и аппарат управления. С. 61 сл.

112

Повесть временных лет. С. 33.

113

Там же. С. 34.

114

Сергеевич В. И. Русские юридические древности. Т. 1. Территория и население. СПб., 1890. С. 305.

115

Повесть временных лет. С. 46.

116

Там же. С. 86.

117

Там же. С. 98.

118

Там же. С. 100, 101.

119

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 370.

120

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 183, 158.

121

Кобрин В. Б., Юрганов А. Л. Становление деспотического самодержавия в России // История СССР. 1991. № 4. С. 56–57.

122

Гуревич А. Я. О генезисе феодального государства // Вестник древней истории. 1990. № 1. С. 103.

123

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 332.

124

Сергеевич В. Русские юридические древности. Т. 1. СПб., 1990. С. 1.

125

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства IX — начала XIII в. // Исторические записки. № 89. М., 1972. С. 358–359.

126

Черепнин Л. В. Русь: Спорные вопросы… С. 145.

127

Юшков С. В. Нариси з iсторiï виникнення i початкового етапу розвитку феодалiзму в Киïвськiй Русi. Киïв, 1992. С. 211.

128

Рогов В. А. К вопросу о развитии княжеской власти на Руси // Древняя Русь. Проблемы права и правовой идеологии. М., 1984. С. 52–53.

129

Рогов В. А. Указ. соч. С. 55.

130

См. текст «Памяти и похвалы Владимиру Иакова Мниха» и комментарий к нему: Шахматов А. А. Указ. соч. С. 22 и сл.

131

Повесть временных лет. С. 54.

132

Там же. С. 56.

133

Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 307.

134

Юшков С. В. К вопросу о политических формах Русского феодального государства до XIX в. // Вопросы истории. 1950. № 1. С. 72–74.

135

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме… С. 359–360.

136

Повесть временных лет. С. 56.

137

Там же. С. 58.

138

Исследователи долгое время считали, что поход Владимира 981 г. был спровоцирован войной либо с Польшей, либо с Чехией.

139

Королюк В. Д. Западные славяне и Киевская Русь в X–XI вв. М., 1964. С. 88.

140

Повесть временных лет. С. 58.

141

Впрочем, Б. А. Рыбаков считает, что в летописи речь шла не о присоединении отпавших было радимичей, а о столкновении Владимира и его дружинников с радимичами во время собирания полюдья. См.: Рыбаков Б. А. Радзiмiчi // Працы Археологiчней камiсii (Белорусской Академии наук). Т. III. Минск, 1932.

142

Повесть временных лет. С. 59.

143

Рогов В. А. Указ. соч. С. 56.

144

Эта дата условна, как и абсолютное большинство их в «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода за IX, X и начало XI вв. Поэтому датировать основание того или иного города по этой суммарной статье, как это делается ныне, нельзя.

145

Повесть временных лет. С. 83.

146

Новгородская первая летопись… С. 159.

147

Шахматов А. А. Указ. соч. С. 159.

148

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 338.

149

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 31–32.

150

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 31–32.

151

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 308.

152

Мавродин В. В. Указ. соч. С. 297.

153

Повесть временных лет. С. 86.

154

Новгородская первая летопись… С. 167.

155

Повесть временных лет. С. 86.

156

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 152–154.

157

Повесть временных лет. С. 56; Новгородская первая летопись… С. 128.

158

Rożnecki S. Perum und Thor. Ein Beitrag zür Quellenkritik der russischen Mythologie // Archiv zür slavische Philologie. Berlin, 1901. T. 23. S. 504, 511.

159

Шахматов А. А. Указ. соч. С. 139, 140, 555.

160

Lowmianski H. Religia słowian i jej upadek (w. VI–XII). Warszawa, 1966. S. 114–118.

161

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 349.

162

Повесть временных лет. С. 86.

163

Там же.

164

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. С. 16.

165

Мавродин В. В. Указ. соч. С. 343.

166

ПСРЛ. Т. 7. Летопись по Воскресенскому списку. СПб., 1856. С. 316.

167

Стависский В. И. К вопросу о Киевской летописи конца 30‐х годов XIII в. // Восточная Европа в древности и средневековье. Проблемы источниковедения. Тезисы докладов. М., 1990. С. 126–127.

168

Юшков С. В. Нариси з iсторii… С. 188.

169

Повесть временных лет. С. 86.

170

Абрамович Г. В. К вопросу о критериях раннего феодализма на Руси и стадиальности его перехода в развитой феодализм // История СССР. 1981. № 2. С. 61.

171

Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX–XV вв. С. 150.

172

Шапиро А. Л. О природе феодальной собственности на землю // Вопросы истории. 1969. № 12. С. 61.

173

Новосельцев А. П. К проблеме генезиса феодальной земельной собственности в странах Закавказья // Проблемы развития феодальной собственности на землю. М., 1979. С. 25.

174

Серовайский Я. Д. О путях формирования феодальной собственности на леса и пастбища во Франкском государстве // Средние века. Вып. 32. М., 1969. С. 53.

175

Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы… С. 250.

176

Там же.

177

Повесть временных лет. С. 56.

178

Королюк В. Д. Раннефеодальная государственность и формирование феодальной собственности у восточных и западных славян (до середины XI в.). М., 1970. С. 8.

179

Котляр Н. Ф. К истории возникновения нормы частного землевладения в обычном праве Руси // Древние славяне и Киевская Русь. Киев, 1989.

180

Повесть временных лет. С. 87.

181

Гуревич А. Я. Указ. соч. С. 103.

182

Мавродин В. В. Указ. соч. С. 323.

183

Повесть временных лет. С. 85.

184

Там же. С. 86.

185

Повесть временных лет. С. 83.

186

Толочко П. П. Древняя Русь. Киев, 1986. С. 51–53.

187

Marx К. Secret diplomatic history of the eighteenth century. London, 1899. P. 76.

188

Повесть временных лет. С. 86–87.

189

См.: Сотникова М. П., Спасский И. Г. Тысячелетие древнейших монет России. Л., 1983.

190

Baumgarten N. Le dérnier mariage de Saint Vladimir // Orientalia Christiana. Romae, 1930. T. 2. № 64. P. 165–168. См.: Свердлов М. Б. Политические отношения Руси и Германии в X — первой половине XI в. // Проблемы истории международных отношений. Сборник памяти Е. В. Тарле. Л., 1972. С. 290–291.

191

Повесть временных лет. С. 83, 85.

192

Килиевич С. Р. Детинец Киева IX — первой половины XIII в. Киев, 1982. С. 136–137.

193

Воронин Н. Н. Древнерусские города. М.; Л., 1945. С. 16.

194

Стам С. М. Диалектика общности и личности в средние века // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 39.

195

Повесть временных лет. С. 88–89.

196

Новгородская первая летопись… С. 168.

197

Повесть временных лет. С. 83.

198

Неопубликованный доклад Ф. А. Брауна в Археологическом обществе. Речь идёт об исландских сагах об Олаве Трюгвассоне, Олаве Святом, Харальде Гренландце и др., в которых упоминается конунг Гардов (скандинавское название Руси. — Н. К.) Висивальд (см.: Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 1993. С. 132, 141, 157, 210–211, 234–237, 239, 240). Впрочем, в одной из позднейших работ Ф. А. Браун сделал оговорку, что отождествление Висивальда со Всеволодом несколько противоречит хронологии отражённых в сагах событий, связанных с Висивальдом (Braun F. Das historische Russland im nordischen Schriftum des X. — XIV. Jahrhunderts // Festschrift Engen Mogk aum 70. Geburstag-Halle. 1924. S. 160–161).

199

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 32.

200

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. СПб., 1843. С. 259 (под 990 г.).

201

Повесть временных лет. С. 83.

202

Рассказ Титмара о русских делах исследован в кн.: Ильин А. А. Летописная статья 6523 г. и её источник. М., 1967; Королюк В. Д. Западные славяне и Киевская Русь в X–XI вв. М., 1964. С. 219 и сл.

203

Повесть временных лет. С. 89.

204

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 32.

205

Ключевский В. О. Сочинения в девяти домах. Т. 1. М., 1987. С. 180.

206

См.: Ильин А. А. Указ. соч.; Королюк В. Д. Указ. соч. С. 236–237.

207

В действительности Святополк был сыном старшего брата Владимира Ярополка Святославича. Владимир женился на «грекыне» после смерти Ярополка, когда она была беременна Святополком. Но Владимир усыновил Святополка, поэтому летописцы обычно называют его сыном Владимира.

208

Повесть временных лет. С. 56–57.

209

Там же. С. 83.

210

Шахматов А. А. Указ. соч. С. 136–139.

211

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 370.

212

Повесть временных лет. С. 100.

213

Там же. С. 99.

214

Там же. С. 100.

215

Вблизи Киева на левой стороне Днепра, — «обыкновенно нейтральное место для княжеских дипломатических съездов и переговоров» (Грушевський М. Iсторiя Украïни — Руси. Т. II. Львiв, 1905. С. 20).

216

Повесть временных лет. С. 100.

217

Там же. С. 101.

218

Там же.

219

ПСРЛ. Т. 9. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью (далее — Никоновская летопись). СПб., 1862. С. 79.

220

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 462, 463.

221

Там же. С. 393.

222

Повесть временных лет. С. 99.

223

Никоновская летопись. С. 77.

224

Повесть временных лет. С. 101.

225

Грушевський М. Указ. соч. С. 38.

226

Повесть временных лет. С. 102.

227

Никоновская летопись. С. 80.

228

Повесть временных лет. С. 109.

229

См., напр.: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 374.

230

Мавродин В. В. Указ. соч. С. 365.

231

Повесть временных лет. С. 108.

232

Именно так, по моему убеждению, следует понимать известие Воскресенской и некоторых других позднейших летописей в рассказе о предсмертной болезни Ярослава: «Изяславу сущу тогда в Новегороде, а Святославу в Володимире, а Всеволоду у отца» (ПСРЛ. Т. 7. Летопись по Воскресенскому списку. С. 333).

233

Повесть временных лет. С. 96.

234

Там же. С. 101.

235

Там же. С. 98.

236

Там же. С. 99.

237

Слово о полку Игореве. Под ред. В. А. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. С. 9. (Литературные памятники).

238

Повесть временных лет. С. 99.

239

Там же. С. 100.

240

Там же. С. 101.

241

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 175–176.

242

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 133.

243

Черепнин Л. В. Русская Правда (в Краткой редакции) и летопись как источник по истории классовой борьбы // Академику Б. Д. Грекову в честь семидесятилетия. М., 1952.

244

Новгородская первая летопись… С. 161.

245

Анализ законодательства времён Ярослава см. в названных выше трудах Л. В. Черепнина и в кн.: Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1989.

246

Свердлов М. Б. Указ. соч. С. 172.

247

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 370.

248

Повесть временных лет. С. 102.

249

Новгородская первая летопись… С. 180.

250

Никоновская летопись. С. 80.

251

Толочко П. П. Древний Киев. Киев, 1976. С. 72.

252

Лихачёв Д. С. Комментарии // Повесть временных лет. Ч. 2. М.; Л., 1950. С. 375.

253

Повесть временных лет. С. 96–98.

254

Там же. С. 101. В Тверской летописи, основанной на каком-то древнем списке Новгородской летописи, близкой к Синодальной, названа часть этих городов: Корсунь и Треполь (см.: Лихачёв Д. С. Комментарии… С. 373).

255

См. подробно: Кучера М. П. Змиевы валы Среднего Поднепровья. Киев, 1987. С. 176 и сл.

256

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 284.

257

Васильевский В. Г. Византия и печенеги // Васильевский В. Г. Труды. Т. 1. СПб., 1908. С. 7 и сл.

258

Повесть временных лет. С. 101–102.

259

Там же. С. 25, 27, 28, 35, 36.

260

В этом контексте — князя и его дружинников.

261

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 51. См. комментарии к этому месту: с. 329–332 (Е. А. Мельникова и В. Я. Петрухин).

262

Литаврин Г. Г. Псёлл о причинах последнего похода Русских на Константинополь в 1043 г. // Византийский временник. Т. 27. М., 1967. С. 80–85.

263

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 80.

264

Повесть временных лет. С. 104.

265

Никоновская летопись. С. 83.

266

Повесть временных лет. С. 108.

267

Приселков М. Д. Митрополит Иларион — в схиме Никон — как борец за независимую русскую церковь // Сергею Федоровичу Платонову, друзья и почитатели. СПб., 1911.

268

Повесть временных лет. С. 101.

269

Там же. С. 101.

270

Повесть временных лет. С. 103. Никоновская летопись знает, что поход не имел успеха (Никоновская летопись. С. 81).

271

Там же. С. 103, 104.

272

Там же. С. 104.

273

Никоновская летопись. С. 82.

274

Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 123.

275

Повесть временных лет. С. 102.

276

Лихачёв Д. С. Культура русского народа X–XVII вв. М., 1961. С. 18.

277

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 414–418 и др.

278

См.: Лихачёв Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л. 1947. С. 70.

279

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в. // Исторические записки. М., 1972. № 89. С. 360.

280

Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. М., 1964. С. 150.

281

Повесть временных лет. С. 108.

282

Franclin S. Some Apocryphal sourses of Kievan Russian History // Oxford Slavonic Papers. New series, 1982. Vol. 15. P. 11. См.: Толочко О. П. Русь: держава i образ держави. Киïв, 1994. С. 15.Благодарю А. П. Толочко за указание на статью С. Фрэнклина.

283

Повесть временных лет. С. 108.

284

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 469.

285

Это статьи, помещённые в рукописи Археографической комиссии перед Комиссионным списком Новгородской первой летописи.

286

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 41.

287

Грушевський М. Iсторiя Украïни — Руси. Т. II. Львiв, 1905. С. 46, 62.

288

ПСРЛ. Т. 7. Летопись по Воскресенскому списку. СПб., 1856. С. 333.

289

Повесть временных лет. С. 101, 103, 104, 108.

290

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 181.

291

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 36.

292

Юшков С. В. Нариси з iсторii… С. 230 и др.

293

Толочко П. П. Древняя Русь. С. 86.

294

Назаренко А. В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1985. М., 1986. С. 154.

295

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 183, 184.

296

Юшков С. В. Указ. соч. С. 228.

297

Повесть временных лет. С. 142.

298

Толочко А. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 34–35.

299

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 170.

300

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в. // Исторические записки. Т. 89. М., 1972. С. 360.

301

Там же. С. 369–378.

302

Поппэ А. О зарождении культа св. Бориса и Глеба // Russia medievalis. Т. VIII, 1. München, 1995. S. 66–67.

303

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 183.

304

Повесть временных лет. С. 142.

305

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения… С. 172.

306

Повесть временных лет. С. 34.

307

Сравним текст из Никоновской летописи под 6933 г.: «Волк же служа царю Мусулману с нетии своими, рекше с сестричи» (см.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 2. СПб., 1895. Стлб. 433).

308

Повесть временных лет. С. 108.

309

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 490 (см. также: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 389).

310

Повесть временных лет. С. 111–112.

311

Греков Б. Д. Указ. соч. С. 490.

312

Повесть временных лет. С. 109.

313

Грушевський М. Указ. соч. С. 52.

314

Повесть временных лет. С. 109.

315

ПСРЛ. Т. 15. Тверская летопись. СПб., 1863. Стлб. 153.

316

Повесть временных лет. С. 110.

317

Никоновская летопись. С. 92; Тверская летопись. Стлб. 154.

318

См. анализ этих мнений в кн.: Повесть временных лет. Ч. 2. М.; Л., 1950. С. 393–394 (комментарий Д. С. Лихачёва).

319

Грушевський М. Указ. соч. С. 53.

320

Повесть временных лет. С. 103–104, 132.

321

Грушевський М. Указ. соч. С. 46, 52, 363.

322

Повесть временных лет. С. 171.

323

Грушевський М. Указ. соч. С. 75.

324

См., напр.: Крип’якевич И. П. Галицько-Волинське князiвство. Киïв, 1984. С. 68.

325

Повесть временных лет. С. 135.

326

Там же. С. 136.

327

Повесть временных лет. С. 18.

328

По свидетельству «Повести временных лет», «Рогъволод пришел и-заморья» (Повесть временных лет. С. 54).

329

Повесть временных лет. С. 83.

330

Там же. С. 88.

331

Там же. С. 104.

332

См.: Грушевський М. Указ. соч. С. 53.

333

Повесть временных лет. С. 111.

334

Там же. С. 110.

335

«На Немизе снопы стелют головами, молотять чепи харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровави брезе на бологом бяхуть, посеяни, посеяни костьми руских сынов» (Слово о полку Игореве. М.; Л., 1950. С. 25).

336

Повесть временных лет. С. 112.

337

Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М., 1989. С. 60.

338

Поппэ А. Русские митрополии Константинопольской патриархии в XI в. // Византийский временник. Т. 28. М., 1968. С. 97–103.

339

Щапов Я. Н. Указ. соч. С. 56–62.

340

Повесть временных лет. С. 115.

341

Там же.

342

Там же. С. 116.

343

Там же.

344

Из летописей известно, что в 1071 г. в Новгороде сидел сын Святослава Глеб (Повесть временных лет. С. 120; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 196).

345

Грушевський М. Указ. соч. С. 61.

346

Повесть временных лет. С. 121.

347

Там же. С. 134.

348

Там же. С. 121.

349

Там же. С. 122.

350

Абрамович Л. Києво-Печерський патерик. Киïв, 1931. С. 69.

351

Там же. С. 67, 69, 71.

352

Повесть временных лет. С. 83.

353

Там же.

354

См.: Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. Т. I. M., 1874. С. 194–195.

355

Повесть временных лет. С. 159.

356

Там же. С. 131.

357

Грушевський М. Указ. соч. С. 62.

358

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 190.

359

Толочко А. П. Указ. соч. С. 35.

360

Повесть временных лет. С. 110–111.

361

Там же. С. 132.

362

Там же. С. 132, 159.

363

Русские люди считали себя детьми и внуками языческого бога Солнца — Дажьбога.

364

Слово о полку Игореве. С. 15–16.

365

Повесть временных лет. С. 132.

366

Там же. С. 132–135.

367

Повесть временных лет. С. 142.

368

Там же. С. 135.

369

Там же. С. 162.

370

Там же. С. 136.

371

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 189.

372

Там же. С. 190.

373

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 197.

374

В 1151 г., узнав о поражении войска его венгерского союзника, Изяслав «рече слово то, ако же и переже слышахом: „Не идеть место к голове, но голова к месту“» (Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 305–306). Из контекста следует, что Изяслав любил этот афоризм и неоднократно провозглашал его.

375

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 196.

376

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 85.

377

У меня нет даже уверенности в том, что Изяслав с самого начала стремился сломать установившийся на Руси порядок престолонаследования, — кажется, лишь движение политической жизни в стране подтолкнуло его к этому.

378

После того как Вячеслав сел в Киеве в качестве соправителя Изяслава, он заявил с обидой Долгорукому: «Яз тебя старей есмь не малом, но многом, аз уже бородат, а ты ся еси родил; пакы ли хощеши на мое старишиньство поехати» (Летопись по Ипатскому списку. С. 298).

379

Летопись по Ипатскому списку. С. 276.

380

В разгаре борьбы за Киев между Изяславом и Долгоруким в 1150 г. Вячеслав «же рече (Изяславу. — Н. К.): „Ты мя еси, сыну, сам позывал Киеву“» (Летопись по Ипатскому списку. С. 277).

381

Летопись по Ипатскому списку. С. 234.

382

Там же. С. 234–235.

383

Он пытался сделать это и раньше. В 1150 г., ведя изнурительную борьбу с Юрием Долгоруким за Киев, он решил признать формально Вячеслава великим киевским князем. Он «рече Вячеславу:… „Ты ми еси отець, а Кыев твой, поеди в онь“» (Летопись по Ипатскому списку. С. 278). Однако тогда миролюбивый и мягкий Вячеслав не пожелал встревать в поединок между Изяславом и Юрием, последствия которого виделись ему совсем неясными.

384

Летопись по Ипатскому списку. С. 290.

385

Летопись по Ипатскому списку. С. 290–291.

386

Грушевський М. Указ. соч. С. 169.

387

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме… С. 367.

388

Рогов В. А. К вопросу о развитии княжеской власти на Руси // Древняя Русь: проблемы права и правовой идеологии. М., 1984. С. 65–66.

389

См., напр.: Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988.

390

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения… С. 190.

391

Российское законодательство X–XX вв. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 17 (Введение к то́му, написанное А. И. Чистяковым).

392

См.: Гейштор А. Заметки о центральном управлении в славянских государствах в IX–XI вв. // Становление раннефеодальных государств. Киев, 1972. С. 79–84.

393

Повесть временных лет. С. 142.

394

Грушевський М. Указ. соч. С. 80.

395

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 447.

396

Рыбаков Б. А. Указ. соч. С. 478.

397

Гейштор А. Указ. соч. С. 68.

398

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме… С. 361.

399

Толочко П. П. Древняя Русь. С. 92.

400

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 44.

401

Грушевський М. Указ. соч. С. 71.

402

Повесть временных лет. С. 135.

403

Там же. С. 96 (1016 г.).

404

Там же. С. 122.

405

Там же. С. 142.

406

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 189.

407

Толочко А. П. Указ. соч. С. 34.

408

Повесть временных лет. С. 135.

409

Там же.

410

Там же.

411

Грушевський М. Указ. соч. С. 73.

412

Повесть временных лет. С. 135.

413

Там же

414

Там же. С. 159, 160.

415

Там же. С. 135.

416

Там же. С. 136.

417

Там же.

418

Там же.

419

Рассмотрение летописных текстов по этому вопросу см.: Грушевський М. Указ. соч. С. 77; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 49.

420

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 499.

421

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 48.

422

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 183, 184.

423

Повесть временных лет. С. 142.

424

Толочко А. П. Указ. соч. С. 35.

425

Повесть временных лет. С. 143.

426

См., напр.: Толочко А. П. Указ. соч. С. 36.

427

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 184.

428

Грушевський М. Указ. соч. С. 81.

429

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 391.

430

Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. С. 128–130.

431

Толочко П. П. Указ. соч. С. 94.

432

Повесть временных лет. С. 160.

433

Там же. С. 143.

434

Там же. С. 148.

435

Там же. С. 143.

436

См., напр.: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 391.

437

Повесть временных лет. С. 143–144.

438

Там же. С. 144.

439

Там же. С. 145–147.

440

Там же. С. 148.

441

Там же. С. 149.

442

Там же. С. 161.

443

Там же. С. 150.

444

Там же.

445

Там же. С. 170.

446

Грушевський М. Указ. соч. С. 90.

447

Повесть временных лет. С. 170–171.

448

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 50.

449

Грушевський М. Указ. соч. С. 90.

450

Греков Б. Д. Указ. соч. С. 500.

451

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 392.

452

Толочко А. П. Указ. соч. С. 38.

453

Ключевский В. О. Указ. соч.

454

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 449.

455

Повесть временных лет. С. 171.

456

Там же. С. 175.

457

Там же. С. 181.

458

Там же. С. 181, 182.

459

Там же. С. 182.

460

Там же. С. 183.

461

Там же. С. 187.

462

Там же. С. 190.

463

Там же. С. 190, 192 (1111 г.).

464

Там же. С. 196.

465

Там же.

466

Там же. С. 202.

467

Там же. С. 197.

468

Там же. С. 199.

469

Там же. С. 200–201.

470

Там же. С. 202.

471

Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 205.

472

Грушевський М. Указ. соч. С. 117–118.

473

М. С. Грушевский имел в виду запись 1118 г. в Новгородской первой летописи старшего и младшего изводов. С. 204–205.

474

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 63, 69.

475

Там же. С. 393.

476

Толочко А. П. Указ. соч. С. 41.

477

Летопись по Ипатскому списку. С. 208.

478

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 2. Суздальская летопись по Лаврентьевскому списку. Л., 1927. Стлб. 301–302.

479

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 72.

480

Коваленко В. П., Моця А. П. Новгород-Северский в X–XII вв. // Новгород-Северскому — 1000 лет. Чернигов — Новгород-Северский. 1989. С. 25–29.

481

Котляр Н. Ф. Кто был Изяслав, враг Даниила Галицкого // Ex Oriente Lux. Mélanges offertes en Hommage au prof. J. Blankoff a l’occasion des ses soisants ans. V. 1. Bruxelles, 1991.

482

Повесть временных лет. С. 170–171.

483

Историк исходил, вероятно, из того, что когда в 1096 г. Олег Святославич был разгромлен сыном Мономаха Мстиславом в битве на Кулачке (Колокше), он «прибеже к Мурому и затвори (посадил под защиту укреплений города. — Н. К.) Ярослава Муроме, а сам иде Рязаню». Но из Рязани его выгнал тот же Мстислав (Повесть временных лет. С. 170). Естественно допустить, что Ярослав Святославич тогда же остался княжить в Муроме.

484

Грушевський М. Указ. соч. С. 38.

485

Летопись по Ипатскому списку. С. 222.

486

Там же. С. 221.

487

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 105.

488

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 58.

489

Зайцев А. К. Черниговское княжество // Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975. С. 108.

490

Гадло А. В. Тмутороканские этюды. V. Олег Святославич // Вестник Ленингр. ун-та. Сер. 2. 1991. Вып. 2. С. 3.

491

Baumgarten N. Généalogie et mariages occidentaux des Rurikides Russes. Roma, 1928. Tabl. IV, № 3, 4.

492

Dimnik M. Oleg’s status as ruler of Tmutorokan: the sphragistic evidence // Medieval Studies. 1993. V. 55. P. 137.

493

Гадло А. В. Указ. соч. С. 4.

494

Повесть временных лет. С. 131, 132, 135, 148–150, 168–170.

495

Грушевський М. Указ. соч. С. 90.

496

Повесть временных лет. С. 150.

497

Летопись по Ипатскому списку. С. 206.

498

Там же. С. 209.

499

Повесть временных лет. С. 159.

500

См., напр.: Куза А. В. Новгород-Северский — стольный город Игоря Святославича // Новгороду-Северскому — 1000 лет. С. 20–22. Вовсе не намереваюсь «омолаживать» город: возможно, он насчитывает тысячу, а то и более лет. Речь идёт об ином: когда Новгород-Северский становится городом, начинает играть заметную роль и, главное, когда в нём основан княжеский стол? В решении этого вопроса археология не может помочь. А письменные источники, как было сказано, не содержат нужных для этого свидетельств.

501

Летопись по Ипатскому списку. С. 213.

502

Повесть временных лет. С. 150.

503

Там же. С. 158.

504

Соловьёв С. М. История России с древнейших времен. Кн. 1. Т. 1. М., 1959. С. 695–696.

505

Летопись по Ипатскому списку. С. 221.

506

Соловьёв С. М. Указ. соч. С. 277–278.

507

Зайцев А. К. Указ. соч. С. 90–94.

508

Летопись по Ипатскому списку. С. 208.

509

Грушевський М. Указ. соч. С. 121.

510

Летопись по Ипатскому списку. С. 218.

511

Там же. С. 217–218.

512

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 2. СПб., 1887. С. 62, 63.

513

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 208.

514

Летопись по Ипатскому списку. С. 501.

515

Татищев В. Н. История Российская. Т. 3. М.; Л., 1964. С. 44.

516

Погодин М. П. Исследования, замечания и лекции по русской истории. Т. 4. М., 1850. С. 328–330.

517

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Т. 1. СПб., 1872. С. 3, 21, 49 и др.

518

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 199.

519

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 200.

520

См., напр.: Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1901. С. 93.

521

Там же. С. 94.

522

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 81, 83, 102.

523

Там же. С. 460.

524

Грушевський М. Указ. соч. С. 2.

525

Грушевський М. Указ. соч. С. 128.

526

См.: Греков Б. Д. Избранные труды. Т. 2. М., 1959. С. 469.

527

Советская историография Киевской Руси. Л., 1978. С. 147.

528

Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 140.

529

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 505.

530

Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. М.,1964. С. 147.

531

Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. С. 150.

532

Пашуто В. Т. Историческое значение периода феодальной раздробленности на Руси // Польша и Русь. М., 1974. С. 11.

533

Пашуто В. Т. Место Древней Руси в истории Европы // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972. С. 190.

534

Черепнин Л. В. Основные этапы развития феодальной собственности на Руси (до XVII в.) // Черепнин Л. В. Вопросы методологии исторического исследования. М., 1981. С. 116.

535

Толочко А. П. Князь в Древней Руси… С. 173.

536

Милов Л. В. О специфике феодальной раздробленности на Руси (по поводу книги В. А. Кучкина «Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв.») // История СССР. 1986. № 2. С. 410–446.

537

Аргументированную критику её см.: Толочко А. П. Князь в Древней Руси… С. 221.

538

Упрощённым представляется мне взгляд А. П. Толочко на раздробленность как на систему организации государства, вырастающую непосредственно из практики Уделов X–XI вв. Зато справедливой кажется мысль этого автора, что, при всей разветвлённости Рюриковичей и потере солидарности между отдельными их ветвями, «Русь всё ещё мыслится как коллективное наследие» (Толочко О. Образ держави i культ володаря в Давнiй Русi // Medievalia Ucrainica. Ментальнiсть та iсторiя iдей. Т. III, Киïв, 1994. С. 25). Действительно, общественно-родовая традиция много значила в государственной жизни Руси XII–XIII вв., когда родовые отношения в правящем роде отошли в прошлое.

539

Толочко А. П. Князь в Древней Руси… С. 174.

540

См.: Котляр Н. Ф. К истории возникновения нормы частного землевладения в обычном праве Руси // Древние славяне и Киевская Русь. Киев, 1989.

541

См., напр.: Хлебников Н. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1873. С. 102 и др.

542

Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 129. За это его через 20 с лишним лет сурово критиковал И. Я. Фроянов, заметив, что, судя по источникам, бояре заводят «сёла» лишь в XI в. При этом он ссылается лишь на Русскую Правду (Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерк социально-политической истории. Л., 1974. С. 65).

543

Юшков С. В. Нариси з iсторii виникнення й початкового етапу розвитку феодалiзму в Киïвськiй Pyci. Киïв, 1992 (переиздание книги, увидевшей свет в 1938 г.).

544

Черепнин Л. В. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX–XV вв. // Пути развития феодализма. М., 1972. С. 150.

545

Там же. С. 157–158.

546

Там же. С. 158.

547

Зимин А. А. Холопы на Руси. М., 1973. С. 73.

548

См. об этом: Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 106 сл.

549

Свердлов М. Б. Указ. соч. С. 108.

550

Черепнин Л. В. Ещё раз о феодализме в Киевской Руси // Из истории экономической и общественной жизни России. М., 1976. С. 17.

551

Речь идёт в основном о князьях-изгоях, племянниках Всеволода: черниговских Святославичах — Олеге, Давиде и Ярославе, а также о Давиде Игоревиче.

552

Повесть временных лет. С. 142.

553

Л. В. Черепнин вынужден был признать, что и для XII в. прямых свидетельств о княжеских сёлах не так уж много, однако считал несомненным существование в то время на Руси развитого княжеского домениального владения (Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 159).

554

Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 159.

555

Рыбаков Б. А. Древности Чернигова. М.; Л., 1949. С 51–52.

556

Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII–XV вв.) // Материалы и исследования по археологии СССР. № 92. М., 1960. С. 124.

557

Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 160.

558

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 276.

559

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 422.

560

Повесть временных лет. С. 169.

561

Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 160.

562

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. С. 52.

563

Летопись по Ипатскому списку. С. 233.

564

Там же. С. 284.

565

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 382–383.

566

Так, в Лаврентьевской летописи под 1169 г. рассказывается о злоупотреблениях епископа Федорца во Владимиро-Суздальской земле: «Много бо пострадаша человеци от него в держаньи его; и сел изнебывши, и оружья, и конь» (ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 355).

567

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 248.

568

Там же. С. 277.

569

Летопись по Ипатскому списку. С. 506.

570

Там же. С. 513.

571

Летопись по Ипатскому списку. С. 525.

572

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 40.

573

Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. М., 1981; Он же. Социальнополитическая структура Новгорода в свете археологических исследований // Новгородский исторический сборник. Вып. 1 (11). Л., 1982. С. 90.

574

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 428.

575

Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам. Подг. к печ. Н. Н. Зарубин // Памятники древнерусской литературы. Вып. 3. Л., 1932.

576

Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. М.; Л., 1932. С. 26, 27.

577

Летопись по Ипатскому списку. С. 434.

578

Романов Б. А. Указ. соч. С. 29.

579

Летопись по Ипатскому списку. С. 319.

580

В этих словах ощущается едва скрытое пренебрежение бояр к юному и неопытному в военных делах князю.

581

Летопись по Ипатскому списку. С. 321.

582

Тихомиров М. Н. Условное феодальное держание на Руси XII в. // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952. С. 100–104.

583

Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 161.

584

Летопись по Ипатскому списку. С. 514.

585

Там же. С. 525.

586

Сказкин С. Д. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века. М., 1968. С. 125–126.

587

Покровский М. Н. Русская история с древнейших времён. Т. I. M., 1933. С. 39.

588

Кстати, вовсе не засвидетельствованные летописями этого времени, по крайней мере, южнорусскими.

589

Королюк В. Д. Раннефеодальная государственность и формирование феодальной собственности у восточных и западных славян (до середины XI в.). М., 1970. С. 7.

590

Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 272.

591

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 472.

592

Котляр Н. Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев, 1985. С. 76, 90 и др.

593

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 95.

594

Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 161.

595

Котляр М. Ф. Джерела складання та форми феодального землеволодiння в Давнiй Русi // Украïнський iсторичний журнал. 1984. № 2.

596

Там же. С. 36.

597

Котляр М. Ф. Полководцi Давньоï Русi. Киïв, 1996. С. 36–37.

598

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 478.

599

Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 139.

600

См., напр.: Рожков Н. А. Город и деревня в русской истории. Пг., 1919. С. 38.

601

Грушевський М. Iсторiя Украïни — Руси. Т. V. Львiв, 1905. С. 41 и сл.

602

См., напр.: Кобрин В. Б. Указ. соч. С. 35 и сл.

603

Черепнин Л. В. Спорные вопросы… С. 157–162.

604

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 429, 470–477 и др.

605

Толочко А. П. Указ. соч. С. 150.

606

Повесть временных лет. С. 101.

607

Там же. С. 176.

608

Толочко А. П. Указ. соч. С. 152.

609

Летопись по Ипатскому списку. С. 221.

610

Там же. С. 222.

611

Там же. С. 242.

612

Там же. С. 329.

613

Там же. С. 36.

614

Там же. С. 356.

615

Там же. С. 359.

616

Там же. С. 236.

617

Т. е. собираетесь ли вы выполнять свои вассальные обязательства?

618

Летопись по Ипатскому списку. С. 231.

619

Здесь волость — однозначно часть, при этом малая, Суздальской земли.

620

Среди внуков Владимира Мономаха.

621

Летопись по Ипатскому списку. С. 257.

622

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 319–320.

623

Летопись по Ипатскому списку. С. 324.

624

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 420.

625

Толочко А. П. Указ. соч. С. 156.

626

Летопись по Ипатскому списку. С. 409.

627

Подробнее об этом пойдёт речь в восьмом параграфе «Структура государства и власти эпохи раздробленности».

628

Об одном из подобных многочисленных случаев рассказывает киевский летописец под 1147 г.: «Всеволодичь Святослав держаше у Изяслава (Мстиславича киевского. — Н. К.) Божьски, и Межибожие, Котелницю, а всих пять городов … но приехал к Изяславу просить: „Отче! Пусти мя Чернигову … у Изяслава (Давидовича. — Н. К.) хочю волости просити!“» Изяслав счёл эту просьбу вполне естественной и удовлетворил её (Летопись по Ипатскому списку. С. 243). Перед нами предстаёт иерархическая лестница: великий киевский князь — черниговский общеземельный князь — удельный князь, который имеет волости от двух сюзеренов, главного и непосредственного.

629

Летопись по Ипатскому списку. С. 222.

630

Там же. С. 223.

631

Там же. С. 242, 245.

632

Там же. С. 356.

633

Там же. С. 366.

634

Там же. С. 383.

635

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 222.

636

Летопись по Ипатскому списку. С. 335.

637

Можно согласиться с В. И. Сергеевичем в том, что в земельных пожалованиях и вообще в практике замещения княжеских столов не существовало никакого порядка — всё зависело от конкретных условий политической жизни, и если это и регулировалось, то лишь при помощи договоров между отдельными князьями (Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. Вече и князь. Советники князя. СПб., 1908. См.: Толочко А. П. Указ. соч. С. 175).

638

Повесть временных лет. С. 170–171.

639

Там же. С. 181.

640

Летопись по Ипатскому списку. С. 234–235.

641

Река Горынь была тогда восточным рубежом Волынского княжества с Киевской землёй (доменом великого князя). Выходит, Изяслав просил у Долгорукого пожаловать волость, и без того ему принадлежащую!

642

Летопись по Ипатскому списку. С. 181, 336.

643

См., напр.: Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М., 1977.

644

Толочко П. П. Киевская Русь. Киев, 1996. С. 215–220.

645

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. С. 33–34.

646

Летопись по Ипатскому списку. С. 229–230.

647

Там же. С. 230.

648

Там же. С. 326.

649

Там же. С. 226.

650

Там же. С. 342.

651

Там же. С. 364–365.

652

Там же. С. 329.

653

Там же. С. 385.

654

Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. С. 147.

655

Там же. С. 148, 151, 152.

656

Слово о полку Игореве. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., I960. С. 17 (Литературные памятники).

657

Летопись по Ипатскому списку. С. 256, 257.

658

Слово о полку Игореве. С. 21.

659

Переверзев В. Ф. Литература Древней Руси. М., 1971. С. 60–61.

660

Это могло бы быть понятным, если бы автор «Слова» презирал Святослава Всеволодича, бывшего в действительности одним из наиболее слабых и коварных великих князей киевских (см.: Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 102–117). Но нет: «Слово» всячески возвеличивает Святослава Всеволодича, называя его «великим», «грозным», воспетым немцами и венецианцами, греками и моравцами.

661

Лихачёв Д. С. Великое наследие. М., 1980. С. 199.

662

Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. С. 159.

663

Пашуто В. Т. Историческое значение периода феодальной раздробленности на Руси. С. 11. Киевская летопись часто сообщает о княжеских снемах уже с середины 1140‐х гг. Между 1146 и 1159 гг. источник отметил семь съездов, в которых принимали участие киевские князья (Летопись по Ипатскому списку. С. 235, 257, 330, 331, 333, 337, 365).

664

Прав был А. П. Толочко, когда заметил, что «в источниках мы не встречаем даже намёка на то, что государство распадается вместе с дроблением княжеских уделов». Однако он, по моему мнению, ошибался, утверждая, будто бы «даже в XIII в. единство земли (Русской. — Н. К.) обеспечивается единством княжеского рода» (Толочко А. П. Образ держави i культ володаря в Давнiй Русi. С. 25). Единство Древнерусского государства эпохи раздробленности, пусть даже весьма относительное, обеспечивалось действием жизненных и конкретных факторов общественной, экономической, политической и духовной жизни; о некоторых из них речь идёт в этой книжке.

665

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 14–15.

666

Слово о полку Игореве. С. 17.

667

Летопись по Ипатскому списку. С. 435.

668

Там же. С. 455.

669

Там же. С. 456.

670

Пашуто В. Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 75.

671

Некоторые историки рассматривают коллективное управление Русью как отправление власти княжеским родом и считают отношения между князьями при этом патриархальными и по своей сути не государственными даже в эпоху раздробленности (Назаренко А. В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью // Древнейшие государства на территории СССР. 1985. М., 1986). В определённой мере с ним соглашается А. П. Толочко. (Образ Держави i культ володаря в Давнiй Русi. С. 23.) Думаю, что подобное мнение справедливо для X — начала XI в., но не для второй половины XII–XIII вв., когда Рюриковичи настолько размножились и разветвились на кланы, что даже двоюродные братья перестали чувствовать и считать себя близкой родней.

672

Повесть временных лет. С. 170.

673

Летопись по Ипатскому списку. С. 213.

674

Там же. С. 222.

675

Старший сын Мономаха Мстислав после смерти отца остался старшим среди Ярославичей, потому что все его дядья умерли.

676

Летопись по Ипатскому списку. С. 227.

677

Там же. С. 257–258.

678

Там же. С. 262.

679

Там же. С. 263.

680

Там же. С. 281.

681

Там же. С. 375.

682

Там же. С. 458.

683

Летопись по Ипатскому списку. С. 462. Речь идёт о признании в 1026 г. Ярославом Мудрым и его братом Мстиславом р. Днепр в качестве рубежа между Киевским и Черниговским княжествами (Повесть временных лет. С. 100).

684

Летопись по Ипатскому списку. С. 393.

685

Черепнин Л. В. Пути и формы политического развития русских земель XII — начала XIII в. // Польша и Русь. С. 29.

686

Летопись по Ипатскому списку. С. 379.

687

Там же. С. 387.

688

Там же. С. 388.

689

Там же. С. 389, 390.

690

Там же. С. 394.

691

Там же. С. 422.

692

Там же. С. 448.

693

Там же. С. 446.

694

Там же. С. 461.

695

Там же. С. 459.

696

Там же. С. 459.

697

Лихачёв Д. С. Исторический и политический кругозор автора «Слова о полку Игореве» // «Слово о полку Игореве». Сб. статей и исследов. М.; Л., 1950. С. 45.

698

Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 496.

699

Котляр Н. Ф. Из исторического комментария к «Слову о полку Игореве» // Древнейшие государства на территории СССР. 1987. М., 1989.

700

Летопись по Ипатскому списку. С. 462.

701

Там же. С. 313–322, 366, 378.

702

Сводка сведений источников по этой проблеме, хотя и неполная, дана в кн.: Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М., 1977.

703

Пашуто В. Т. Историческое значение периода феодальной раздробленности на Руси. С. 11.

704

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. Т. 1. Курс русской истории. М., 1987. С. 212.

705

Ключевский В. О. Указ. соч.

706

Там же.

707

Повесть временных лет. С. 9.

708

Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Название «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 24.

709

Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Указ. соч. С. 24–38.

710

Погодин М. П. Исторические замечания. Древность понятия об единстве Русской земли // Москвитянин. 1850. № 6. Кн. 2. С. 21–22.

711

Ключевский В. О. Указ. соч. Т. VI. Специальные курсы. М., 1989. С. 97.

712

Сергеевич В. И. Русские юридические древности. Т. 1. СПб., 1890. С. 83.

713

Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 84, 87.

714

См. об этом: Попов А. И. Названия народов СССР. Л., 1973. С. 50–51.

715

Интересно было бы узнать, как М. С. Грушевский представлял себе сам ход «присвоения» самоназвания одного народа другим?!

716

Грушевський М. Iсторiя Украïни — Руси. Т. 1. Киïв,1913. С. 1.

717

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.

718

Рыбаков Б. А. Древние русы // Советская археология. 1953. ТХУП; Он же. Политическое и военное значение южной «Русской земли» в эпоху «Слова о полку Игореве» // Историческая география России. М., 1970.

719

Третьяков П. Н. У истоков древнерусской народности. Л., 1970. С. 73.

720

Рыбаков Б. А. Древние русы. С. 33.

721

Черепнин Л. В. Исторические условия формирования русской народности до конца XV в. // Вопросы формирования русской народности и нации. М.; Л., 1958. С. 58.

722

Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 158.

723

Рыбаков Б. А. Обзор общих явлений русской истории IX — середины XIII в. // Вопросы истории. 1962. № 4. С. 50.

724

Рыбаков Б. А. Политическое и военное значение южной «Русской земли». С. 70–71.

725

Котляр М. Ф. «Руська земля» в лiтописах IX–XIII ст. // Украïнський iсторичний журнал. 1976. № 11 (Киïв).

726

Рогов А. И. О понятии «Русь» и «Русская земля» (по памятникам письменности XI — начала XIII вв.) // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981; Флоря Б. Н. Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII–XV вв. // Славяноведение. 1993. № 2.

727

Кучкин В. А. «Русская земля» по летописным данным XI — первой трети XIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1992–1993. М., 1995. С. 96.

728

Ведюшкина И. В. «Русь» и «Русская земля» в «Повести временных лет» и летописных статьях второй трети XII — первой трети XIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1992–1993. М., 1995. С. 101.

729

Ведюшкина И. В. Указ. соч. С. 107–109.

730

Повесть временных лет. С. 13.

731

В древнерусском языке слово «язык» означало и язык и народ: род, племя, союз племён, одним словом, этнос.

732

Повесть временных лет. С. 14.

733

Там же. С. 23.

734

Там же. С. 19.

735

Там же. С. 20.

736

Там же. С. 24.

737

Там же. С. 54.

738

Там же. С. 56.

739

Там же. С. 89.

740

Там же. С. 89.

741

Там же. С. 148.

742

Там же. С. 170–171.

743

Там же. С. 96.

744

Там же. С. 98.

745

Там же. С. 109.

746

Там же. С. 112, 115.

747

Там же. С. 135.

748

Там же. С. 100.

749

Там же. С. 150.

750

Там же. С. 132, 143, 148.

751

Там же. С. 101.

752

Это уточнение имеется в Радзивилловском и Московской духовной академии списках.

753

Повесть временных лет. С. 116.

754

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 183.

755

Повесть временных лет. С. 183, 184.

756

Летопись по Ипатскому списку. С. 204 (1116 г.), 205 (1121 г.) и др.

757

Считаю вовсе не случайным то, что тонкий знаток летописей Л. В. Черепнин ни словом не обмолвился о каком-либо расширении содержания понятия Русской земли; вместо этого отмечает его сужение в конце XI–XII вв. (Черепнин Л. В. Исторические условия… С. 58 сл.).

758

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 23.

759

Там же. С. 33.

760

Летопись по Ипатскому списку. С. 328.

761

Там же. С. 411.

762

Там же. С. 422–423; запись 1182 г.

763

Там же. С. 424 (1184 г.).

764

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 3. Приложения: Продолжение Суздальской летописи по Академическому списку. Указатели. Л., 1928. Стлб. 495.

765

Летопись по Ипатскому списку. С. 221.

766

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 27.

767

Там же (1146 г.).

768

Там же. С. 28 (1149 г.).

769

Там же. С. 53.

770

Там же. С. 71.

771

Там же. С. 22.

772

Там же. С. 24 (1135 г.).

773

Летопись по Ипатскому списку. С. 218.

774

Там же. С. 291–292.

775

Там же. С. 455.

776

ПСРЛ. Т. 1. Вып. 3. Стлб. 506.

777

Летопись по Ипатскому списку. С. 450.

778

Там же. С. 456.

779

Черепнин Л. В. Исторические условия… С. 67.

780

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 506.

781

Пашуто В. Т. Историческое значение периода феодальной раздробленности на Руси // Польша и Русь. М., 1974. С. 11.

782

Рыбаков Б. А. Обзор общих явлений русской истории… С. 49–50.

783

Летопись по Ипатскому списку. С. 216.

784

Там же. С. 256–257.

785

Там же. С. 297, 323, 332.

786

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 15.

787

Летопись по Ипатскому списку. С. 368–369.

788

Пашуто В. Т. Историческое значение периода феодальной раздробленности на Руси. С. 11. Следует заметить, что общим дедовским наследством князья считали южную Русскую землю.

789

ПСРЛ. Т. 1. Вып. 2. Стлб. 429–430.

790

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 27.

791

Лихачёв Д. С. «Слово о полку Игореве» (Историко-литературный очерк) // «Слово о полку Игореве». М.; Л., 1950. С. 235. (Литературные памятники).

792

История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. 2. Общественный строй и духовная культура. М.; Л., 1951. С. 518.

793

Лихачёв Д. С. «Слово о полку Игореве»… С. 236.

794

Там же. С. 237–238.

795

История культуры Древней Руси. Т. II. С. 519.

796

Ключевский В. О. Курс русской истории… С. 109.

797

Любавский М. К. Лекции по русской истории. М., 1915. С. 145.

798

См.: Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. XI–XIII вв. М., 1955.

799

Россия и Запад. Исторические сборники. Пг., 1923. № 1. С. 199–200.

800

Повесть временных лет. С. 147.

801

См.: Лихачёв Д. С. Национальное самосознание Древней Руси. М.; Л., 1945. С. 41.

802

Греков Б. Д. Первый труд по истории России // Исторический журнал. 1943. № 11–12. С. 66.

803

Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. М., 1960. С. 189.

804

Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 150–151.

805

Лихачёв Д. С. Национальное самосознание… С. 53–54.

806

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940. С. 64.

807

Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. Л., 1938. С. 131.

808

Новгородская первая летопись… С. 222.

809

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 358.

810

Приселков М. Д. Лаврентьевская летопись (история текста) // Учёные записки Ленингр. гос. ун-та. № 32. Серия истор. наук. Вып. 2. Л., 1939.

811

Даниил напоминает галичанам, что именно он является их законным князем, а не черниговский княжич Ростислав, не имевший династических прав на галицкий стол.

812

Летопись по Ипатскому списку. С. 517–518.

813

Там же. С. 518.

814

Подробно об этом см.: Котляр М. Ф. Галицько-Волинський лiтопис. Киïв, 1993.

815

Лихачёв Д. С. «Слово о полку Игореве»… С. 252.

816

Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII в. «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 182–183 (авторская реконструкция текста источника).

817

Миллер О. Илья Муромец и богатырство киевское. СПб., 1869. С. 683–684.

818

История культуры Древней Руси. Т. II. С. 152.

819

Юдин Ю. И. Героические былины. М., 1975. С. 68–69.

820

Мирзоев В. Г. Былины и летописи — памятники русской исторической мысли. М., 1978. С. 91–93.

821

Плисецкий М. М. Взаимосвязи русского и украинского героического эпоса. М., 1963. С. 17.

822

Путiлов Б. М. Росiйсько-украïнськi фольклорнi взаемозв’язки // Народна творчiсть i етнографiя. Киïв, 1960. № 1. С. 38.

823

Песни, собранные П. В. Киреевским. М., 1870. Вып. 8. С. 52.

824

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. Т. VI. СПб., 1903. С. 463.

825

Грушевський М. Iсторiя Украïни — Руси. Т. 2. Львiв, 1905. С. 216.

826

Летопись по Ипатскому списку. С. 458.

827

Там же.

828

Там же. С. 461.

829

Там же. С. 459.

830

Грушевський М. Указ. соч. Т. 2. С. 223.

831

В Галицко-Волынской летописи этот эпизод не отражён, а обычно точный в хронологии Суздальский свод даёт здесь ошибочную дату: 1202 г. (ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 417).

832

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 417–418.

833

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 418.

834

Там же. Стлб. 420.

835

Там же. Стлб. 426.

836

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 427–429, 433.

837

Там же. Стлб. 438.

838

ПСРЛ. Т. I. Вып. 2. Стлб. 436.

839

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989. С. 208 и др.

Content

Н. Ф. Котляр
Древнерусская государственность

Предисловие

Глава первая. Образование восточнославянского государства

1. Общий взгляд на проблему

2. Государственность как продукт классового общества?!

3. Предпосылки восточнославянской государственности

4. Начало государства (Аскольд)

5. Рождение общерусской государственности

6. Основные этапы развития государства в X в

7. Полиэтничность Киевской Руси

8. Дружинное государство

Глава вторая. Эпоха Владимира Святославича

1. Характер, социальная сущность и структура государства

2. Укрепление страны Владимиром

3. Административная реформа

4. Правовая реформа

5. Реформа язычества

6. Стратификация общества и начало феодализации государства

7. Преодоление кочевнической угрозы

8. Христианизация Руси

9. Рост Киева

Глава третья. Завершение строительства государственности при Ярославе Владимировиче

1. Нарушение целостности государства

2. Ярослав, Святополк и Мстислав

3. Первый дуумвират на Руси

4. Овладение Ярославом общерусской властью

5. Отмирание остатков родоплеменного строя и дружинной формы государства

6. Реформа права

7. Строительство в Киеве

8. Борьба с кочевниками

9. Внешняя политика Руси

10. Культурная и просветительская деятельность Ярослава

11. Характер государственной власти и «ряд» 1054 г

Глава четвёртая. Ослабление единства государства

1. Влияние «ряда» Ярослава на развитие государственности

2. Политические последствия акта 1054 г

3. Триумвират Ярославичей

4. Распад триумвирата

5. Активизация князей-изгоев

6. Реставрация единоличной монархии?

7. Порядки престолонаследия на Руси

8. Государственное строительство и Русская Правда

Глава пятая. От усобиц к стабилизации

1. Ещё о княжении Всеволода в Киеве

2. Князья-изгои в 80–90‐х гг. XI в

3. Смерть Всеволода и её политические последствия

4. Княжение Святополка и меры по консолидации страны

5. Дуумвират Святополк — Мономах

6. Любечский съезд князей и его значение

7. Дальнейшие судьбы дуумвирата

8. Восстановление единоличной монархии Владимиром Мономахом

9. Что получил Олег Святославич на Любечском съезде

Глава шестая. Кризис власти: удельная раздробленность

1. Начало разделения государства

2. Причины раздробленности?

3. Крупное землевладение на Руси

4. Земельные владения бояр и дружинников

5. Условное владение землёй?!

6. Княжеская земельная собственность

7. Решительный шаг к раздробленности государства

8. Структура государства и власти эпохи раздробленности

Глава седьмая. Идейные стимулы в истории государственности на Руси

1. Влияние идеи Русской земли на общественную мысль и эволюцию государственности

2. Идея древнерусского единства в государственном и этнокультурном развитии восточных славян в XII–XIII вв

Закат государственности (вместо эпилога)

Примечания