Записки нечаянного богача — 4

Глава 1

Городские легенды

Глядя на пейзаж перед нами, я в который раз подумал, что Горами эту местность назвали, изрядно маханув, конечно. Ни с Забайкальем, ни с Якутией не сравнить. Но это и к лучшему, с другой стороны. Зачем на границе Московской и Тверской областей горы, скалы, сопки и прочие крупноформатные каменные нагромождения? Незачем, ясное дело. Тут из доброго тёплого дерева строиться привыкли, а не лепить булыжники один на другой не пойми на что. И деревьев, хвала Богам, хватало пока. Даже в такой, как оказалось, опасной близости от столицы — полтораста километров всего до МКАД, и до Кремля сто семьдесят.

— О чём задумался, Дим? — заставил меня вынырнуть из своих мыслей голос Лорда.

— Да опять окаянство какое-нибудь затевает, помяни моё слово, Серёг! Не может он, буржуйская морда, по-людски, — со своим обычным, ожидаемым и очень много раз оправданным скепсисом влез Тёма. И отвечать стало поздно: теперь что ни скажешь — он всё воспримет, как оправдания.

Мы стояли на вершине холма, с которого просматривалась вся территория Города, от высоких стен с башенками до внутренней застройки. От стометрового пустого пояса вокруг крепости, который Головин привычно называл «КСП», контрольно-следовой полосой, до детских площадок и стадиона внутри периметра, где сегодня было тихо, только ребятишки тренировались в разных концах, не мешая друг другу. От одной лесной стены до другой. Хотя на самом деле она была единственной — Город стоял в сплошном кольце леса. С одной стороны — небольшого, всего метров на сто с небольшим глубиной, зато с другой — настоящего бора, с чащами и дебрями, с топями, ручьями и озерцами, скрытыми за холмами, покрытыми смешанным лесом. Тут, с северо-запада, в нём было площади — под две сотни квадратных километров. И сводить его, осушая болотца, ручейки и речушки, я не давал. О чём Серёга Ланевский регулярно горестно вздыхал, не оставляя надежды прельстить меня всё более нарядными перспективами по расширению застройки на «подконтрольных территориях». Они с Тёмой, да, впрочем, все мы втроём за эти два года настолько сроднились, что незаметно и не специально использовали шутки, жесты и фразы друг друга. Как очень близкие люди, что провели вместе кучу времени и прошли сквозь многое. Потому что так оно и было. Но и ярких индивидуальностей никто, кажется, не терял. Поэтому Головин нудел, брюзжал и жаловался. А Лорд постоянно был в поиске новых источников дохода. И меня подбивал. Хотя и помнил прекрасно, что лично обещал пристрелить, когда я начну деньги выше живых людей ставить.

Солнце освещало Город розовато-фиолетовым, заходя за нашими спинами. Вытянувшиеся тени из-под ног будто скользили с холма, стремясь вниз, к домам. Мы с друзьями больше любили сюда по утрам забираться, когда первые лучи только начинали золотить верхушки елей на востоке, где кольцо леса было тоньше всего. Там, за деревьями, стояло село, давшее своё имя нашему поселению, что за какие-то два года развернулось в настоящий город-сад. А ещё — город-завод, город-кластер, город-чудо, центр притяжения, место, где неожиданно и порой причудливо сочетались традиции и самые современные веяния науки и техники, по словам самых ушлых и ядовитых журналистов, как наших, так и импортных. Место, которого никогда и нигде раньше не было и быть не могло в принципе. Если бы не один нечаянный богач, упрямый, как сто чертей. И его друзья: Волки, Барсы и Во́роны. И Медведи. И Ку́ду.

— Поехали вниз, Дим. Мамки там, наверное, под корень языки уже стесали себе. Как и умудряются только столько тем для разговоров находить каждый раз, — предложил стальной приключенец, краса и гордость, сверхсекретный Артём Михайлович Головин, отвечавший в Городе за порядок и безопасность. Поэтому в мире не было места порядочнее и безопаснее.

— Известно — женщины, — философски заметил один из величайших финансовых умов современности, бывший банкир Сергей Павлович Ланевский. Так и не взявший двойную фамилию. Отвечавший в Городе за экономику и материальные блага, включая инвестиции, промышленность, добычу, переработку, информационные технологии, сельское хозяйство и ещё чёрт знает за сколько тем и направлений. Поэтому здесь и с ними всё было «схвачено».

— Поехали. Завтра день долгий предстоит. А погода хорошая будет, — согласился нечаянный богач Дмитрий Михайлович Волков, талант по части создавать проблемы и находить врагов. А ещё в части реализации уникальных проектов и возможностей и обрастания друзьями и хорошими людьми. Для которых ни сил, ни денег не жалел и не считал. Я, то есть. Тот, кого за глаза звали Волком, Буржуем, Князем и Ходячим Инкубатором Головняков, но последним — только Тёма. Ну, и Лорд иногда.

— Колдун прокля́тый, — с улыбками привычно протянули они хором, услышав, как я напророчил про погоду. Да, забыл, так тоже звали, и частенько.

— Три-четыре! — скомандовал Головин, и мы синхронными тренированными движениями одновременно развернули на месте транспорт, каждый — свой.

По левую руку от меня, в своей привычной чёрной «горке», на которую постоянно бурчала Бадька, стоял Тёма, наш эксперт — «бес-опасник», как удачно окрестила его как-то баба Дага.

По правую, в клетчатом твидовом костюме и двубортном тренче — Лорд, которого старая ведьма иначе как «Серёжка-светлая голова» никогда не звала. Напрочь сломав мне устоявшийся образ внучатой тёщи. То есть бабушки жены, конечно же, что это я опять?

Между ними двумя — я. Джинсы, серые шестидюймовые ботинки и вечная куртка с овчинным воротником нараспашку. Надя отчаялась привить мне иные вкусы и давно махнула рукой на форму моей одежды. Заметно радуясь, глядя на мою кислую морду над воротниками голландских белых рубашек и беспощадно дорогими галстуками на мероприятиях, посещать которые «в штатском» было «не принято». Я сперва бесился: на кой пёс мне столько денег, чтобы не иметь возможности ходить в удобном, и только там и с теми, с кем хочу? Но смирился. В конце концов, я и так обязывал положение значительно, несопоставимо сильнее, чем оно меня.

Наш транспорт, у каждого свой, отличался только цветами. Модели были одинаковые, и делали их тут же, неподалёку, за Ледовыми выселками и Хутором головастиков — наша «промзона» была именно там. Выпускать детские коляски надоумил, конечно, Серёга. Оказалось, при грамотном подходе — золотое дно, даже при том, что ценами они и рядом не стояли с итальянскими, шведскими, немецкими и английскими моделями. Мы поломали рынок, как неискренне сетовал Лорд, нескольким признанным мировым лидерам, снова выдав то, чего тоже не могло быть в принципе — высочайшее качество при приличных потоковых мощностях производства, да по вполне сходной цене. Ну, она-то как раз тиражами и объяснялась: клепай мы по три коляски в месяц — они бы стоили других денег, конечно. И в устойчивый и вполне приличный плюс, так ценимый Ланевским, не вышли бы ни за что.

Цвета изделий были традиционными. Ну, у нас, по крайней мере — первые три экземпляра как раз мы и тестировали. Второй год. И хоть бы что сломалось, отвалилось, треснуло или перетёрлось. Сейчас в линейке было полтора десятка расцветок, плюс возможность такой модной нынче «кастомизации», которую Головин называл выпендрёжем при дамах, или, на производстве, ещё хуже. Но мы по рекомендации, крайне настойчивой, Лорда не стали вставать на пути самоопределения одних и обогащения других. Ведь теми другими мы сами и были. Поэтому желающие, в большинстве своём будущие или вот только что, с пылу, с жару родители, целевая аудитория, по определению Серёги, «сложная, но перспективная», могли заказать коляску любых цветов и из почти любых пригодных материалов. С гравировкой хоть на каждой из металлических деталей, принтами, тиснением и вышивкой на ткани. Отказали на моей памяти лишь единожды, одной начинающей мадам, что требовала обтянуть кузов кожей ската. Ланевский велел замершему парню из клиентского отдела ответить, что мы принимаем исключительно идеального качества шкуры, не позднее суток с момента снятия, и только в том случае, если есть видеоподтверждение и три свидетеля того, как заказчик лично выловил и освежевал бедную рыбу. Мадам слилась, а авторитет Лорда, обошедшегося без мата и в тот раз, скаканул на заводе запредельно. Как бы то ни было, наши три пилотных экземпляра были белым, синим и красным. И когда мы гордо катили их по улицам города, улыбки встречных становились ещё шире.

Слева направо в колясках сопели наши спавшие «три медведя», хотя на самом деле — Барс, Волк и Ворон: Михаил Артёмович Головин, Михаил Дмитриевич Волков и Михаил Сергеевич Ланевский. С нами вопросов не было, мы назвали сыновей в честь отцов, хотя мощный старик, Михаил Иванович Второв, ставший крёстным всей троице, явно не поверил, растрогавшись так, что едва не прослезился, шокировав нас совершенно. Удивительно, но третье имя выбрала Мила. Когда все одинаковые свёртки одинаково орали дурниной в большой просторной и светлой палате, она задумчиво посмотрела на свой и выдала Лорду, обнимавшему её:

— Нет, Серёж. Он нас сам не поймёт, когда вырастет. Два Мишутки — и нате вам, Витольд. Или Павел. Ну нет. Какой он Паша? Смотри, как рычит? Мишка, точно!

А на чуть растерянный взгляд мужа, который с ней и до этого никогда не спорил, сообщила:

— А эти два хороших имени прибережём для следующих!

Гроза фондовых рынков, волк, бык, медведь и чёрт с рогами в части финансов только кивнул и поцеловал её в шею.

Фуникулёр спускал нас в Город привычно и плавно, как и всегда. И гарантированно безопасно — Головин ручался. Кроме нашей троицы со сверхважным и бесценным грузом в колясках в кабине можно было при желании слона катать — конструкция и крепления выдержали бы в любом случае и в любых условиях, включая шквалистый ветер, ливни и метели. Мы проверяли. Ну, без слона, конечно, но со вполне сопоставимой массой. И три резервных контура, или как они там правильно назывались, делали практически невозможным шанс застрять в небесах. На какие-то там третьи и четвёртые знаки после запятой в вероятностях махнул рукой даже Артём. Я даже не смотрел — мне, как гуманитарию, и целые-то числа давались с трудом, а уж в такие дроби я принципиально не совался.

На площадке внизу почти никого не было. Дети по вечернему времени были или дома, или на кружках и секциях, которых у нас тут хватало. И то, что школ в Городе было всего две, а детишек школьного возраста — несколько сотен, на качестве образования и внеклассной работы не отражалось никак. Наоборот, скорее. По крайней мере ребята-старшеклассники, что в этом году выпустились, поступили каждый туда, куда хотел.

— По мороженке, разве? — гроза и ужас «примерно тех краёв», Артём Головин, в этих краях, ставших настоящим домом для него и его семьи, делался иногда неожиданно умильным и ласковым. Как сытый и довольный кот. Хотя, всё-таки Барс — на кота наш стальной приключенец массо-габаритными характеристиками никак не тянул.

— Возьмём. И для девчат — нести недалеко, не растает, — согласился Лорд и шагнул к тележке мороженицы, что выстаивала тут, на площадке-парковке фуникулёра последние дни. Ещё две-три недели — и баба Валя сменится на Таню, её внучку. Колени и поясница на холоде давали о себе знать, поэтому «зимовать» милейшая пенсионерка предпочитала в тепле. Вот и менялись — летом на воздухе она, а зимой Танечка, пока трудившаяся в буфете Дома Культуры.

— Как обычно, Сергей Павлович? — негромко уточнила баба Валя, хотя коляски и стояли поодаль. А нам приветственно помахала рукой. Мы с Тёмой улыбнулись и кивнули в ответ. Мировая она бабка, конечно. С таким опытом — и так сохраниться.

— Да, баб Валь, — наверное, такое простонародное панибратство он себе с ней одной и позволял, — только нам с собой ещё, жёнам возьмём.

Поблагодарив старушку, Серёга забрал бумажный пакет из крафт-бумаги, где лежали, можно было даже не сомневаться, земляничное для Нади, малиновое для Милы и фисташковое для Бадмы. Память у бабы Вали сбоев не давала. В руках у Лорда было эскимо «Ленинградское» в бумажной обёртке, «Лакомка» для Головина, которую тот традиционно съедал в три укуса, с выражением полнейшего счастья на лице, и брикет «Пломбир с изюмом» для меня. Приложив к терминалу браслет, он привычно проследил за движением микрофинансовых потоков — порядок должен быть и в мелочах. И хотя мороженое делал наш, в прямом смысле этого слова, хладокомбинат, возили наши машины и даже электричество в розетках и лёд в тележке бабы Вали были нашими — угощаться бесплатно мы себе никогда не позволяли.

Дамы сидели на удобных диванчиках под навесом возле кафе. Сильных заморозков пока не предвиделось, поэтому летняя веранда функционировала в полный рост, не снижая прибыли и клиентопотока. В тёплые вечера, особенно в выходные, тут яблоку негде было упасть. Внутрь, в завораживающий полумрак, где горели светильники, стилизованные под факелы или керосиновые лампы, и стояли вдоль стен чучела различных животных, а на стенах висели шкуры и головы, включая рыбьи, умопомрачительных для местных размеров, народ набивался только по большим поводам, ну и зимой, конечно. Всего кабаков, ну, то есть кафе, разумеется, в Городе было три. Этот, названный, как по мне, так вовсе без фантазии — «Арарат-2», где царил Самвел Врунгелян, теперь не просто крайний северный ресторатор, а владелец сети заведений. И по-прежнему очень непростой. Чуть ближе к центру, где располагались офисные постройки, работал «Тэмпл Паб», названный так в честь одного из самых, наверное, известных ирландских заведений, и оформленный практически так же, как его дублинский оригинал. Там руководил Гарик, оставивший свой пост в центре Москвы и плотно обосновавшийся у нас. Ближе к лесу, в противоположной стороне от въезда на закрытую территорию, стояла «Мала́ Корчма». Теремок из необхватных брёвен, жилые и хозяйственные постройки на просторном дворе, который при необходимости мог стать настоящим фортом — частокол высокого забора из вбитых в землю еловых стволов, заострённых сверху, напоминал и о том, что случаи разные бывают, и о бронепоезде на запасном пути. Здесь хозяйничала Лиза, племянница Василя из Могилёва, и, внезапно, юрист Валентин, открывшийся с неожиданной для нас стороны. Но именно в таком порядке. Конечно, были ещё столовые, фудтраки, пельменные, беляшные и шаурмичные, но атмосферно-антуражную тройку заведений культурного питания мы пополнять пока не планировали. Мы — в смысле жители Города, а не конкретно мы втроём.

Любимому мороженому жёны обрадовались, как и всегда. Пустячок, вроде бы, а на самом деле — знак внимания. Что даже за громадьём планов и горой задач бестолковые иногда мужья про них не забыли, вспомнили. Одна из тех самых мелочей, что не имеют цены. Как и возможность поболтать с подружками, пока «Три медведя» проедают плешь отцам вдали от матерей. Интересно, кстати: в одиночку отпускать сына с мужем не боялась только опытная Надя. Бадма и Мила своих богатырей предпочитали держать в поле зрения. И если уж и давали волю, то только под присмотром. Моим. Вроде как если одну дочку не сломал, то и сына не должен, и этим двоим начинающим отцам подскажет при необходимости, на какую сторону надо надевать подгузник. Тяжела ты, женская логика. Значительно тяжелее амплуа Князя, Волка и Колдуна.

Встречать нас вышел сам хозяин, как и всегда. Обнялись и пожали руки, привычно подняв сначала указательные пальцы к губам — один раз всего Самвел своим трубным приветствием поднял еле заснувших Мишуток, но с тех пор ритуал встречи не менялся: сперва издалека напоминали звонкому армянину, что эти три рупора не обмануть и не отвлечь потом ни хашем, ни коньяком, ни пером полярной совы. Вопить будут, пока не надоест. А потом всё равно продолжат. Упрямые и настырные. И в кого бы это только?

Хитрый Врунгелян ещё на стадии строительства спланировал так, чтобы одно крыло летней веранды и небольшой зальчик за ним имели отдельный вход, с противоположной стороны от общего крыльца. Вся постройка в принципе очень успешно повторяла очертания прародителя — кафе-музея «Арарат» в Белой Горе, где сейчас трудился кто-то из многочисленной родни Самвела. Он же перебрался «на материк», или, как сам говорил, «ближе к югу», хоть и выходило, что ближе к западу. Но, как бы то ни было, в результате этой крайне удачной миграции одного отдельно взятого армянина мы получили гостиницу и очень душевный ресторанчик, в котором у нас всегда были места, вне зависимости от времени суток и календарных праздников. Гарик и Лиза тоже подхватили эту идею, оставляя один стол в постоянном резерве даже при полной посадке, но первым, как он постоянно горделиво отмечал, был именно Врунгелян. Да и к домам нашим ближе был «Арарат-2».

Поскольку и мы, и жёны были сытыми, попросили только чайничек фирменного таёжного чаю. Не знаю, как умудрялись его здесь так делать, но, попробовав впервые, я стал заказывать постоянно. Казалось — чуть зажмуришься, и из-за лиственицы вот-вот выйдет серый сосед, посидеть у камелька вместе, посмотреть на частые и яркие северные звёзды, что висят там, кажется, гораздо ближе к людям. Закопчённый алюминиевый чайник, заслуженный, покрытый царапинами и вмятинами, из носика которого лился в непременные эмалированные кружки тёмный отвар, пришёлся по душе горожанам, став одной из фирменных фишек здешнего общепита. Как и душевный подход к каждому гостю, и потрясающей свежести продукты.

Солнце заходило за тот самый холм, с которого мы недавно спустились. Мишки мирно посапывали и причмокивали во сне. Багряные лучи отражались от окон домов на противоположной стороне улицы. Мы поимённо знали каждого жителя тех домов. Как и остальных горожан. А они — нас, разумеется. И приветливо здоровались при встрече. И искренне старались помочь в любом деле — от того, которым занимались, до самых, порой, неожиданных, что с завидным постоянством подкидывала неуёмная фантазия нечаянного богача с его друзьями. И это было замечательно, потрясающе и чудесно. Как в сказке. Но только наяву.

Мила и Бадма, а с ними, понятное дело, и Лорд с Тёмой, ждали прибавления. Постоянно подкалывая нас с Надей, чтоб догоняли. Мы отшучивались, что, мол, нам больше процесс нравится, чем результат, и вообще: будет у вас по трое — приходите, поговорим. Два колобка на последних неделях облюбовали «Арарат-2» настолько, что, кажется, только на осмотры и ночевать отсюда выбирались. Надя, как неотъемлемая часть «теневого ночного правительства Города», соответственно тоже. Их ещё называли «женсовет», «триумвират» и, почему-то, «комитет». Они на́ людях сердились и возмущались, но мы с мужиками знали — жёнам льстило такое внимание. Им было невдомёк, что Док давно распорядился, чтобы где-то рядом постоянно стояла машина «скорой», и что в роддоме тоже были давно готовы. Как и то, что мировой слёт акушеров-гинекологов и ещё каких-то родовспомогателей, проводимый с демонстрацией ведущих новинок профильного оборудования, тянувшийся в Городе уже почти месяц, был организован не просто так. И что помимо нескольких десятков контрактов на приличные суммы, по которым больница и ФАП-ы, вотчина моего друга Стаса, оснастятся в ближайшее время ещё лучше, хотя куда уж, казалось бы, Город прирастёт ещё несколькими семьями. Люди, что приезжали к нам, все, за крайне редким исключением, хотели остаться. Отбор тут был похлеще, чем в «Кремлёвскую роту», как говорил Головин. Но за эти два с небольшим года мы уверились полностью — решение подбирать поселенцев штучно было совершенно верным. Создать такой Город, такую замкнутую экосистему, уникальную социальную группу как-то по-другому просто невозможно.

А завтра был запланирован праздник. Исполнялось два года «Трём медведям». И Городу. Новые Княжьи Горы тоже готовились отмечать день рождения. И, как водится у нечаянных богачей, без сюрпризов мы обойтись просто не могли.

Глава 2

Приветы из прошлого. Начало

То выступление трёхцветного трио на острове мы вспоминали частенько. И выход из-под сени деревьев, и драматическая пауза — и апогей, с демонстрацией того, что шутки шутками, но могут быть и дети, как ещё давным-давно, до моего рождения, говорил мудрый Райкин. И нашу реакцию тоже.

Я тогда с тяжким вздохом поднялся, отряхнул ладони от белоснежного песка и скорбно шагнул к трём замершим в непонимании ангелам. Обнял своего, сухо, по-деловому. И сообщил:

— Мужайтесь, дорогая! — дёрнув при этом подбородком, как незабвенный штабс-капитан Овечкин из «Новых приключений неуловимых».

Надежда не подвела, мгновенно выдав в ответ с интонацией гнусавого Кролика из «Винни-Пуха»:

— Уже уходите?

Держать независимое и невозмутимое лицо сделалось невозможным, да уже и незачем. Я подхватил жену на руки, подкинул, поймал, перехватив поудобнее, обнял уже по-настоящему и расцеловал. К этому времени начали шевелиться лежавшие на песке друзья, подобного опыта не имевшие, как и жён с таким идеальным чувством юмора, как моя.

— Эт-то то, о ч-чём я думаю? — ткнул пальцем в полоски Головин. Бледный Головин. Чуть заикающийся, бледный и с обалделым видом Головин, какого, готов спорить, никогда никто и нигде не видал, ни в тех примерно краях, ни в этих.

— Откуда я знаю, о чём ты там думаешь? — резонно отреагировала Бадма, качнув загорелым бедром. Чем заморозила приключенца ещё на пару минут.

Финансовый гений предсказуемо сложил два и два быстрее военного — Лорд подхватил и закружил Милу, вопя что-то непонятное, но крайне эмоциональное. Тут догрузилось понимание картины и у Тёмы. Он сцапал неуловимым, но каким-то бережным движением, свой цветок прерий и запустил второе торнадо на песке, рядом с Ланевскими, ухитряясь как-то не пересекаться траекториями. Специалист, видно по нему.

А потом мы затребовали у Антуана и Анетты праздничный ужин, с которым наши новые друзья, тёмные снаружи, но очень светлые внутри, не подвели. Проводив жён, ставших, как ни странно, ещё более любимыми, мы уселись прямо на ступеньках бара, что был ближе к избушкам-бунгало, и принялись приводить взъерошенные эмоции в порядок. При помощи рома, понятное дело.

— Я, Дим, сейчас запоминать могу, но не хочу и не буду. Но завтра мы на вас с Надькой насядем плотно. И так, и под запись возьмём, на всякий случай. Просто предупреждаю, — просто предупредил Тёма. Серёга, сидя рядом с ним, горячо кивал, подтверждая своё участие в завтрашнем брифинге молодых родителей.

— Не вопрос, мужики. Всё, что знаю и помню — расскажу. А пока, раз у нас сегодня последний спокойный день, отдыхаем, смотрим на звёзды и слушаем прибой. И чаечек. Ну так, в целях тренировки, — ответил я. И как в воду глядел. И лучше бы в части чаечек, конечно…

Каким боком у них в головах всплыл «Лев мисс Мэри» и прочие Аланы Квотермейны — я не понял. Но это и не важно было. Понимать то, что происходит в мозгах беременных — дело неблагодарное, гиблое даже, я бы сказал. Потом. Тогда ничего не сказал. Хотите сафари — нате сафари. Вышло так, что мужья ваши оказались не самыми бедными людьми и в этом полушарии, и в нашем, поэтому ни с организацией, ни с оплатой вопросов не возникло. С первым помог Тёма и кто-то из его многочисленных сослуживцев, раскиданных по миру так, что и не придумаешь. Кто-то, кому надо было, придумал — а тебе не надо. Главное — помнить, что «у России нет никаких границ, у России есть только горизонт», как замечательно сформулировал в своей прекрасной песне Игорь Растеряев. И вот мы уже летим в Додому, фальшивую столицу Танзании, от названия которой у меня в памяти постоянно всплывал амбициозный царь Додон из сказок Пушкина. Которого то ли жареный петух клюнул, то ли иной какой-то беспилотник, но в любом случае кончилось там всё, как водится в русских сказках, препогано. Головин тоже пару раз пошутил грустно, что «лучше бы до дому, конечно, чем в Додому». И обмолвился, что «примерно в этих краях» уже бывал. И что госпиталя́ в Танзании — редкое барахло.

Хороший автобус, чистый, новый и с кондиционерами, забрал нас прямо с лётного поля и повёз куда-то сквозь пригород, смотревшийся откровенно бедновато и страшновато. И даже два песчаного цвета Лендровера, длинных, сто десятых, что шли впереди и позади нас, как-то уверенности не добавляли. Поспокойнее стало только когда город и выселки остались позади, а вокруг нас раскинулась саванна, которую я видал до тех пор только в мультиках и в кино. Как сейчас помню, одно из первых романтических переживаний — кинолента «Шина — королева джунглей». Тогда, в босоногом детстве, картина казалась верхом киноискусства. Потом, уже в универе, кажется, попробовал пересмотреть ещё раз, случайно наткнувшись на одном из популярных трекеров. Очень зря. Даже с небольшой высоты прожитых лет ни игра актёров, ни режиссура, ни сценарий не смотрелись, хоть ты тресни. Оператор немного «вывозил», и то в основном тем, что не мешал камере скользить по африканским пейзажам и туловищу главной героини.

На берегу озера, которое оказалось водохранилищем с почти среднерусским названием Мтера, в дельте реки с совершенно родным именем Большая Рваха, нас встретил абсолютно рязанского вида мужик, правда, с ядрёным местным загаром и выгоревший аж до седины. Или он и был седой — непонятно. Следом за ним к воротам то ли мини-отеля, то ли большого глемпинга вышла дородная местная женщина в ярких цветастых одеждах. И прильнула к плечу рязанца. Любовь — страшная вещь, конечно.

Илюха, как представился владелец здешних земель, на которых расположился уютный семейный отельчик, причал, спортплощадка, мини-зоопарк, две фермы, «ну и так, кой-чего по мелочи» окончил Рязанское воздушно-десантное училище, которое он называл в разговоре сложным заклинанием-аббревиатурой «эР-Вэ-Вэ Дэ-Кэ-У». При том, что служил в морской пехоте. Поэтому тельняшки мог носить как с голубыми, так и с чёрными полосками. Когда речь зашла про тельняшку — аж разулыбался, пояснив сперва, что давно этого слова не слышал, скучал, оказывается, по нему. А потом как-то вскользь добавил, что в принципе все цвета носить имел право, кроме оранжевого. Внутренний скептик на это покопался в нашей с ним общей памяти и озадачился. Выходило, что цветов полосок на тельниках мы с ним знали семь: черный для морпехов и подводников, синий для морфлота, небесно-голубой — для войск дяди Васи, зелёный — для пограничников, краповый — для внутренних войск, гвардейцев и их спецсил, васильковый — для чекистов и оранжевый — для спасателей МЧС. И если, как обмолвился Илюха, он был всем, кроме спасателя, то интересоваться, как он сюда попал и что здесь выполняет, решительно не следовало. Об этом скептик с подключившимся на васильковых полосках фаталистом заявили очень уверенно, хоть и чуть взволнованнее, чем следовало бы. Взвизгнули практически. И я плавно перевёл разговор от формы обмундирования к окружающей среде.

А тут, видят Боги, было о чём поговорить.

Вся территория отеля или, как привычно именовал её хозяин Илюха, «базы», располагалась на берегу озера, оказавшегося водохранилищем, откуда справа от «ограды периметра», как он официально называл забор, вытекала или куда втекала та самая Большая Рваха. Аня, увидев с пригорочка, на который мы вышли на обзорную экскурсию после вселения в домики-хижины-бунгало, настоящих жирафов, буйволов и ещё какую-то здешнюю скотину, встала как вкопанная, оборвав очередную восторженную фразу на полуслове. И стояла молча минут десять, если не больше. Чего в моменты бодрствования позволяла себе крайне редко.

— Папа, а тут львы есть? — едва ли не шёпотом спросила дочь, проводив взглядом гордую жёлто-коричневую длинную шею, увенчанную конской головой, только с рогами. Изящный красавец-жираф уходил с водопоя стильно покачиваясь, как топ-модель.

— Думаю, да, Анют. И гепарды, и леопарды, — предположил я.

— А куда б им деться — есть, конечно. Тут же что слева, что справа — национальный парк, вот и ходят, как у себя дома. Ближе к вечеру слоны придут. А во-о-он там — бегемоты, только их отсюда плоховато видно. Но можно поближе подойти, — предложил радушный хозяин.

— Мы, наверное, к бегемотам не будем поближе подходить, — тут же отреагировала Надя звенящим тоном тревожной матери. И жены склонного к некоторой опрометчивости нечаянного богача. К некоторой регулярной фатальной опрометчивости.

— Ага, — подтвердил я, вспомнив читанные в детстве книжки и просмотренные передачи. Там популярно объясняли, что эта кожаная хреновина весом в тонну бегает со скоростью 30 км/ч, а полуметровыми зубами способна «уработать» льва, носорога и даже слона. — Вблизи мы их в зоопарке видели. Пусть пасутся спокойно.

— Хозяин — барин, — развёл руками Илюха при словах не самой ожидаемой в Восточной Африке поговорки.

Мы обошли почти всю близлежащую к домикам территорию, осмотрев и мини-аквапарк, где едва не оставили Аню — так ей понравилось брызгаться в тёплой воде. Миновали корт, баскетбольную и волейбольную площадки, к которым по причине жары крепко за тридцать не проявили ни малейшего энтузиазма. И договорились собраться вечерком у приличных размеров кострища, выложенного тёмными камнями на вытоптанной до кирпичной твёрдости такого же красно-оранжевого цвета земле.

— Что-то я расхотела охотиться, — призналась Надя, слушая, как плещется в ванной дочь. В бунгало работал кондиционер, причём неожиданно почти бесшумно, и после уличного пекла тут было просто великолепно.

— Это ещё что, — «успокоил» я, заваливаясь в кресло с покрытой испариной бутылкой какого-то местного пива, о котором, кажется, мечтал с самого выхода из самолёта. — Вот вечером сядем у костра, по небу мыши летучие с собаку размером полетят, в лесу гиены-павианы завоют…

— Да прекращай ты уже, — поморщилась жена. — Повелась я на Бадькины байки, что, мол, если на ранних сроках поучаствовать в охоте — то роды легче будут. Вроде как дух убитого зверя помогает.

— Мать, ты взрослая женщина, я извиняюсь за детали, и во всякую хреноту раньше не особо верила. С какого перепугу духу убитого зверя помогать убийцам плодиться? Где разум? Где логика? — удивился я.

— Гормонами завалило их обоих. Да что-то рано в этот раз как-то, — задумчиво произнесла Надя. Пристально глядя на блюдо с фруктами, стоявшее в середине небольшого журнального столика. — И вообще, хватит пивищем наливаться — лучше ананас жене почисти!

Я с удивлением посмотрел на маленькую бутылочку «ноль тридцать три» в руке, из которой успел хорошо если пару раз глотнуть. Но отставил в сторону и взялся за нож. Потому что, как пелось в какой-то песне про беременных: «если женщина просит — бабье „это“ её выполнять поспеши!».

Ошкурив жёлто-зеленую шишку, напластал половину шайбами. Аромат от свежего фрукта не шёл ни в какое сравнение со всеми теми, что я пробовал раньше. Выпорхнувшая, на запах, не иначе, из ванны дочь вцепилась зубами в ломтик, повиснув у меня на руке.

— Анна Дмитриевна! Это что такое? — сурово свёл брови я. — Всего полдня в Африке — а уже как самая настоящая макака! Садись удобнее и ешь неспеша, никто ж не отнимет. Только губы и щёки помой потом обязательно.

— Почему? — сложноуловимо уточнила дочь, весь речевой аппарат которой был полностью занят ананасом.

— Потому что во-первых чесаться будешь — от них, бывает, губы щиплет даже. А во-вторых — пчёлы или осы какие-нибудь местные налетят на сладкое. Я тут впервые. А ну как здесь пчёлы — с кулак? — озадачил я дочь.

Она вдумчиво посмотрела на мой кулак, в котором был зажат нож — при помощи жены и дочери половина ананаса закончилась неожиданно быстро, пришлось дорезать и вторую. И кивнула серьёзно. Теперь точно с неумытой моськой на улицу не выскочит.

Вечером, вернее, уже ночью мы остались у костра в мужской компании — дам наших и разморило от долгого дня и сытного ужина, да и прохладно, как оказалось, тут ночами.

— А как вышло, что аккурат посреди двух национальных парков тут на бережочке оказался такой оазис, да так, чтоб прям твой? — спросил Тёма у хозяина.

— Так у меня ж Манька-то — шамба́ла, — ответил тот, явно будучи уверенным, что это всё объясняло.

— Поздравляю, — искренне сказал Головин, — ну, или соболезную — не знаю, как вернее. Ты, Илюх, давно от дома отвык, я гляжу. Совсем тут обаборигенил? Поясни попроще, для военных.

— Это народ такой местный — шамба́ла. Не самый большой, типа банту или масаев, но уважаемый. Из них в этих краях большинство шаманов, которые с дождём договариваться умеют. Поэтому у племени всякие преимущества есть, что по земле, что по налогам. Дикий край, во что ни попадя верят, — как-то странно хмыкнул отельер с засекреченным прошлым.

Его супруга, что очень прилично, хоть и с забавным акцентом, говорила по-русски, представилась нам как Мвэндвэ. Но, видимо, у всех, кто служил «примерно в тех краях» была некоторая склонность упрощать. Поэтому — Бадька с Манькой.

— Не скажи, Илюх. Я тоже всю жизнь почти считал, что колдовство и прочие непонятные сверхъестественные штуки — это всё от избытка свободного времени и шаткости ума. Пока колдуна одного не встретил, собаку лесную, — прищурился приключенец на меня. Я на такие подколы реагировать давно перестал, чем бесил его необычайно.

— Прям колдуна? Живого? — насторожился Илья, кинув неуловимый, как луч солнца в пасмурную погоду, взгляд в мою сторону.

— Ну, как тебе сказать? — задумчиво протянул Тёма, подняв глаза к усыпанному незнакомыми звёздами чёрному небу, став похожим чем-то на Карлссона. — Когда как, знаешь. То, вроде как, дохлый совсем, а потом вдруг — раз! И ожил опять, гад такой.

— Иди ты! — недоверчиво протянул хозяин.

— Серьёзно тебе говорю, сам охренел. И не раз, — снова покосился на меня Головин. Хотя я с самой приснопамятной поездки на Горнее озеро вроде как ничего такого себе не позволял.

— Надо его будет с Манькиной бабкой познакомить. Та, кроме шуток, всё чует, как бладхаунд. Ведьма натуральная.

— А далеко ли живёт бабушка? — неожиданно уточнил Лорд.

— На транспорте — часа полтора в одну сторону. Там дерево их священное растёт, баобаб, ему тыща лет. Не поверишь, прям в дупле бабка и проживает, — чувствовалось, что он хотел развить мысль о дуплах и их обитателях, но проявил воинскую выдержку.

— Чего ж не поверю-то. Вполне себе поверю. В этих старых деревьях кто только не живёт, — хмуро глянул на меня Тёма. — Ты так сильно-то не настораживайся, Волк. Съездим и до бабки. Ему, Илюх, на удивление везёт, что на бабки, что на чертовщину всякую.

— Ну, каждому — своё, — философски отметил тот, хлебнув рому из какой-то местной тыквенной посуды. И посмотрев на меня излишне, как мне показалось, пристально. И пламя в его глазах, кажется, отражалось как-то неправильно, с нарушением законов физики. Которых я по-прежнему не знал.

Мы побывали у подножия Килиманджаро. Съездили на Серенгети. Красоты — даже описывать не стану. Восхищают. Даже если по Нэшнл Географик смотреть — вообще не то кино. Бадма подстрелила буйвола, но сказала, что это неспортивно и скучно — попасть с оптикой в здоровенную корову и дурак сможет. Со львами пока что-то решалось на каких-то недоступных для меня перекрёстках административных и родо-племенных верхушек, что были одинаково коррумпированы, но при этом связаны бюрократией. Как дома, в общем.

— Илюх, а тут с мобильной связью как? — уточнил я за ужином через пару дней.

— Отлично, Дим. Нету никакой. Тишина и спокойствие. А что?

— Эм… супруга твоя вечером говорила, что, мол, бабушка в гости приглашала. Почтальон разве приходил, пока нас не было? — попробовал свести к шутке я.

— С почтальонами тут хуже, чем со связью. Крайнего, говорят, в конце позапрошлого века шакалы задрали, — ответил хозяин, отодвигая круглый тыквенный калебас с зелёным чаем. Не тот ли, что недавно с ромом был, интересно? Похож очень.

— Но если бабка Мсанжилэ* позвала — поедем. Узнайте у женщин своих, готовы ли они ехать к одной из старейших шаманок и провидиц чёрного континента? — и с этими словами он легко поднялся и пошагал к своему домику.

Женщины, предсказуемо, посовещались и решили, что к бабке надо съездить непременно. Дамы в положении вообще часто падки на всякую загадочную и потустороннюю ерунду, да и не в положении — тоже. Хотя, кто бы говорил, как буркнул в ответ на мою мысль Тёма. И был в очередной раз совершенно прав. Выезд к загадочной старухе, квартировавшей в баобабе, был назначен на следующее утро. Но Богам, как обычно, было виднее.

Глава 3

Бабушка удава

Таких снов у меня не бывало давно. Хотя это и сном-то назвать не получалось. Ощутив себя в неожиданном месте, в непонятном времени и неясном статусе — то ли жив, то ли не факт — я сразу вспомнил старика Откурая. Тот тоже любил похожие встречи чёрт знает где. И в первую из них явно намеревался меня оставить навеки в краю вечных мук, где-то в забытом Богами углу неизвестного науке измерения Верхних Небес. И почти преуспел в этом.

Когда мгла перед глазами превратилась в полумрак, а сами они чуть привыкли к окружавшей темноте, картина предстала следующая. Пещера размером с комнату домика-бунгало, в которой мы засыпали и просыпались под лучами яркого африканского Солнца под пение неизвестных мне птиц последнюю неделю. В дальнем от меня углу была насыпана приличная куча песка. На ней из плоских чёрных камней выложено подобие очага или кострища. Об этом я догадался не от избытка познаний в археологии или культуре здешних племён, разумеется — просто на камнях горел небольшой костерок, над которым висел, солидно побулькивая, закопчённый котелок. В котором задумчиво помешивала какое-то варево стоявшая спиной ко мне фигура. Дым и пар от костра и посуды над ним вытягивало в непонятного вида рупор, более всего напоминавший короб вытяжки над плитой у нас на кухне, где стоял и ждал нас, чуть поблёскивая полированной сталью, старина Борман, наш холодильник. Почему-то именно сейчас на ум пришёл именно он. И Карлссон, немедленно охарактеризовавший моё состояние хрестоматийным: «Что-то мне так домой захотелось!».

— Здравствуй, Волк! — прозвучало вдруг. Только было непонятно — снаружи, или внутри?

Много сил потребовалось, чтобы не дать вступить в беседу ни скептику, с его «и вам не хворать!», ни фаталисту с предложенным им «здоровее видали!». Мы со внутренним реалистом сочли за благо промолчать. Он — предсказуемо. Я — удивив самого себя.

— Ты жив и здоров, спишь себе в хижине с женой, дочкой и сыном. Они тоже живы и здоровы, — раздалась следующая фраза. Заставив меня удивиться — Антоша оставался в Москве и на наше экспромт-сафари не вырвался.

— Я говорю про твоего сына, — чуть брюзгливо продолжил голос. Молчать дальше становилось неловко.

— Мир вашему дому, — решил я начать с нейтрального, с классики, с Высоцкого. Почему-то опять показалось, что, как и в случае с северными ворами, это оптимальный вариант. Тогда, по крайней мере, не подвёл. Знали ли в Африке Владимира Семёныча — второй вопрос.

— Я — Мсанжилэ, ты знаешь мою непутёвую внучку и её головореза-мужа, — фигура не спешила поворачиваться, а в отсветах костра и тьме, царившей вокруг, разглядеть её не было никакой возможности. Разве только с ростом удалось определиться — где-то по грудь мне. И с тем, что, рассуждая о цветах полосок на тельняшках Илюхи, я, кажется, был прав. Но для танзанийской колдуньи она очень неплохо шпарила по-нашему.

— Для белокожего с Севера ты тоже хорошо понимаешь язык шамбала-банту, — кажется, бабка усмехнулась. — Все люди, что бы они не думали, и чему бы их не заставляли верить другие люди, в большинстве своём одинаковые. Два глаза, два уха, две руки и две ноги. Что нужно — вдоль, что нужно — поперёк. Они одинаково дышат одним и тем же воздухом, глядя на одно и то же вечное синее Небо под одним и тем же вечным Солнцем.

Внутренний реалист слушал аксиомы чёрной ведьмы очень внимательно, чем настораживал меня сильнее, чем она сама. Всё-таки полёты с изнанки Верхних Небес, в окружении шестигранников с парализующими волю картинками от Откурая были в памяти вполне свежи. Такое поди забудь.

— Колдун с Белой Горы учил правильно, — фигура кивнула, не переставая помешивать что-то в котелке. А слова «Белая Гора» прозвучали, как «высокий холм, укрытый твёрдой водой», «маленькая сверкающая вершина далеко на севере» и «крошечная далёкая Килиманджаро». — Немного, очень немного людей могли бы пройти твой путь, белый Волк. Сохранить память рода, говорить с предками, слышать и понимать незнакомую речь разных племён и людей, живых и мёртвых. И вот Боги привели тебя сюда. Как последнюю надежду. Или воздаяние мне за то, что я храню веру до сих пор.

Фраза про воздаяние «перевелась» как «приданое» или «похоронный дар». И спокойствия мне не прибавила ничуть. Скептик запрокинул голову, тихонько скуля и заламывая руки. Видимо, его дар предсказания усилился рядом со старой шаманкой. Фаталист продолжал принюхиваться к вареву, вероятно, надеясь напоследок набить брюхо, как и всегда. Реалист следил за движениями правой руки фигуры. За кистью руки, что держала, наверное, половник. Блестевший так, как не блестят обычные, алюминиевые.

— Я прошу о помощи, белый Волк. Боги наказали меня, сохранив разум мне, и отняв его у моих детей и внуков. Младшие забыли вечные заветы предков, что помогали нам тысячелетиями. Они захотели жить в других краях, есть другую еду, брать в мужья белых, жёлтых и красных, будто мало достойных людей с правильным цветом кожи.

Скептик и фаталист переглянулись, явно озадаченные расовыми предрассудками ведьмы над котлом в дупле. Но, к их чести, ни слова не проронили.

— Моя правнучка училась за Океаном. Она одна из тех, кто считает своей Родиной весь мир, забывая о том, что мир для каждого человека начинается с первым вздохом в том самом месте, что отведено ему Судьбой и Богами. Она приняла Белого Бога, который велит носить на груди Крест вместо Солнца или Молнии. Но это, как вы теперь говорите, личный выбор каждого, — старуха горько усмехнулась, а половник в руке дрогнул. — Она приехала сюда просить благословения на свадьбу, Волк. А я не дала. Я вижу далеко вперёд. Я — последняя из народа шамбала, кто это умеет. И пусть рыжие муравьи выгрызут язык того лжеца, который скажет, что это дар и счастье. Это проклятие, Волк. Клянусь, я всё бы отдала за то, чтобы видеть прошлое, как ты, или настоящее, как одна из твоих знакомых.

Я вздрогнул одновременно дважды — никогда бы не подумал, что это возможно. Первый раз — когда слова чёрной ведьмы прозвучали голосом Алисы Бруновны Фрейндлих в песне «Моей душе покоя нет». Слова которой, как мало кто знает, написал Роберт Бёрнс, а перевёл русский советский поэт Самуил Яковлевич Маршак. А второй раз — когда она напомнила мне про бабу Дагу, и «одна из твоих знакомых» звучало как «старшая в роду жены твоего брата».

— Она зовёт себя Мэри, хотя мать назвала её Мотэ Мдого, Маленький Огонь. Она хочет быть сильной в чужом, далёком мире, забыв о том, что даёт силу человеку. Семья, родня и друзья, дом и земля под ногами. Она любит лазать по скалам, как коза. Как вы говорите — альпинизм? — в голосе Мсанжилэ звенела скорбь и сарказм, что пытался, но не мог скрыть её.

— Она умрёт через час, Волк. Камни стряхнут её на землю. Горы не станут слушать ту, кто бросил родной дом. Саванна не примет её на грудь из мягкой травы и песка. Она расшибётся у подножия Качвано Пэндо, едва Солнце поднимется на ладонь, чтобы взглянуть на её последний полёт. Смешно, Волк. На ваш язык имя этой горы переводится как «Борьба за любовь». У каждого племени есть предание о молодой дуре, что погибает из-за того, что выбрала не того мужчину, вбив себе в голову, что он последний или единственный. И все почему-то считают, что именно это — гимн любви. Не пятеро детей, не счастье ожидать шестого, не любимый муж, что вернулся с охоты живым, нет! Именно острая необходимость умереть, пытаясь доказать неизвестно кому непонятно что.

— Спятил мир, — согласно, по-стариковски протянул внутренний фаталист, воспользовавшись тем, что я из дискуссии выпал, пытаясь осознать как-то неожиданный взгляд на трагические судьбы джульетт, офелий и прочих ассолей.

— Я не могу помочь ей, белый Волк. Ты — можешь попробовать. Вы собирались завтра приехать ко мне. Если Мотэ Мдого умрёт на рассвете — я не смогу принять вас, — и фигура повернулась ко мне лицом.

Старая, очень старая негритянка, с лицом, покрытым морщинами. С иссохшими грудями. Со светящимися бусами, монетами и фигурками в ожерелье и на браслетах, обнимавших тонкие запястья. В накидке из чьей-то светло-коричневой шкуры, на которой светлели семь полос. Таких же, как светлые шрамы на обеих щеках хозяйки.

— Спасибо тебе, мать Куду**, за беседу. Отпусти меня. У меня мало времени, — мы с внутренним реалистом опустились на одно колено и склонили голову. Тоже одну. Мою. Одну на всех.

Выйти из бунгало так, чтобы не разбудить жену и дочь, было, наверное, самым сложным. Но я как-то справился. Дальше пошло полегче.

На крылечке хижины Головиных заметил чуть видимый даже не блик, а оттенок красного. Приключенец, как и всегда, курил «в кулак», держа сигарету так, чтобы её огонёк при затяжке не «демаскировал позиции». Видимо, собирался ложиться, хотя время было, что называется, «скоро уже вставать».

— Дай затянуться, — еле выговорил я. Челюсть, оказывается, скакала, как на коне, отдельно от всей головы.

— На, — не вздрогнув, протянул мне зажатую в левом кулаке сигарету Тёма. А потом раздался негромкий щелчок, и из-подмышки убралось дуло «Стечкина», что, видимо, внимательно разглядывало последние пару минут, кто же это там шуршал со стороны дома Волковых?

— Где Илюха живёт? — выдохнув дым, спросил я. — И сразу — на чём по местным степям быстрее всего ехать?

— Тво-о-ою ма-а-ать, — скорбно протянул Головин и прижал затворную раму пистолета себе ко лбу. — Ты всё никак не уймёшься⁈

— Давай, ты потом меня поругаешь, себя пожалеешь, ну или как пойдёт, а? У нас времени… А который час? — дёрнулся я. Часы, старую «Славу», оставил на тумбочке, чтобы не разбудить случайно девчат позвякиванием браслета. У них иногда такой слух бывает — дельфинам на зависть.

— Полшестого, — буркнул он, внезапно оторвав от головы пистолет и направив его на кусты справа от крыльца. Оттуда выскочили едва ли не в исподнем Илюха и «Манька»- Мвэндвэ.

Жена хозяина что-то горячо зашептала, стоило им только выбраться на площадку перед хижиной. Сам хозяин в это время одновременно с Головиным, точно таким же движением, убирал в кобуру ствол. Такой же, да как бы ещё не побольше, чем у стального приключенца.

— Илюх, подробнее, — оказывается, Артём мог и просить, и командовать одновременно, при этом шёпотом.

— Хрень какая-то, Башка, — едва ли не смущённо ответил тем же шёпотом землевладелец. — Вскинулась, как змея ужалила, и ну к вам рваться! Да ладно бы сама-одна — меня на пинках пригнала. Говорит: «белый Волк знает, белый Волк скажет, помоги белому Волку». Я б со всем бы удовольствием, да только как?

— Качвано Пэндо. Восточный склон. До восхода успеем добраться? — выдал я, отворачиваясь от Головина, что всё тянулся забрать свою сигарету. Но замер столбом, впрочем, едва услышав незнакомое название горы, которое мне неоткуда было узнать.

— Если на багги — то можем успеть, — вот это я понимаю, воинская школа! Отельер одновременно и изумился донельзя — и снабдил требуемой информацией.

— По коням! Есть тент или батут? — уточнил я тем же шёпотом, добивая последние затяжки.

— Нахрена тебе батут, Дима? — голосом поражённого психиатра прошелестел Головин.

— Ловить Маленький Огонь. Потом объясню, побежали! Мвэндвэ, от бабули привет, проследи, пожалуйста, за нашими — чтоб не пугались и вдогонку не кинулись. Ну, наври чего-нибудь, вроде того, что мы на почту поехали, или на ночную рыбалку, — выдохнул я, подходя к Илюхе.

— Ага, на крокодилов-бегемотов. Без ничего. Волков — в роли живца, как обычно, — крайне недовольно продолжил шептать Головин, спрыгивая с крыльца без единого звука.

— Об этом говорить не надо, — наставительно прошептал хозяин, добавив несколько фраз на местном. Жена его только кивала, блестя впотьмах белками глаз, зажимая рот двумя руками.

Мы рванули вслед за Илюхой. Головин предсказуемо нёсся, как Всадник Апокалипсиса, вовсе беззвучно: ни камушек, ни песчинка под ногой не скрипнет. Илюха, летевший перед ним, слабо различимый в непроглядной африканской ночи, тоже звуков не издавал ни единого, даже страшно. Шелест песка и травы был только от меня, не умевшего перемещаться по-привиденчески-разведчески. А вот шума дыхания, кажется, не было. Видимо, потому, что дышать я снова забывал.

Возле ворот, которые медленно распахивали двое сонных местных, одного из которых безуспешно попытался пинком на ходу разбудить хозяин, стояло что-то, накинутое поверх большим куском брезента. Который, улетев, явил нам странный аппарат: четыре колеса, здоровенный движок впереди — и переплетение труб и уголков вокруг. «Если это — багги, то я — Карл Великий» — сообщил внутренний скептик. И тут же выпрямился, приняв горделиво-царственную осанку, потому как этот клубок металлолома завёлся, чихнув дважды, и озарил пространство впереди кучей диодных фар, не замеченных мною.

— Welcome on board!*** — по-пиратски, с хрипотцой сообщил наш человек на чёрном континенте.

— Пижон, — буркнул Тёма, тыкая мне рукой, куда в этом хитросплетении арматуры и уголка надо было садиться. Он же и пристегнул меня тремя какими-то сцепками, и нахлобучил на голову шлем, типа мотоциклетного, напоследок хлопнув по нему, вроде как благословляя. Но дёрнулись от этого и шлем, и голова в нём, и весь остальной я.

Илюха устроился рядом на какой-то хреновине, больше похожей на крутящуюся табуретку пианиста. Натянул на глаза раритетного вида очки, приделанные к кожаному шлему, как у лётчиков в первую мировую. Вцепился во что-то, больше похожее на коровьи рога, торчавшие из панели перед ним.

— Готовы? — выкрикнул он, перебивая рёв движка.

Головин ответил нецензурным, что можно было бы перевести, как «ступай!» или «давай!». Или, обладая нужной долей романтизма, как гагаринское «поехали!». Сам он в это время заканчивал компоновать своё немаленькое тренированное тело позади меня в переплетении штанг и труб так, что оно чудесным образом стало казаться неотъемлемым конструктивным элементом кабины. Если у этого технического рычащего недоразумения в принципе предусматривалась кабина. И мы рванули в ночь.

Я подскакивал на кочках и горках. Я бился башкой о трубы спереди и слева. Справа и сзади я бился о руку и грудь стального приключенца, которые характеристике владельца соответствовали полностью: даже звук был, кажется, такой же, как при ударах о металл с другой стороны.

Пилот, умудряясь каким-то чудом и наитием изыскивать путь в непроглядной тьме, орал песни. Вернее, одну и ту же, старинную, пиратскую, из древнего советского фильма «Остров сокровищ». Там, где «берег, принимай обломки, мёртвых похоронит враг!».

— Слышь, «Спутник», медведь белый! Сбавь, разобьёмся к хренам в темноте! — проорал еле слышно на скорости Головин.

— Где мы — там победа! «Нас воспитали думать только о победе, альтернатив которой ровно две из двух!» — вновь затянул Илюха. Этой песни я не знал. И на словах «ну кто сильней, братан, медведи или волки» даже напрягся. Но зря.

Плюясь от пыли, которой вроде как и неоткуда было взяться перед нами, но откуда-то бралась, подскакивая и не переставая колотиться о элементы конструкции, мы с Тёмой прослушали композиции «Мы — десант, мы — морская пехота» и «Прощайте, скалистые горы!». Последней, в меру сил, подпевали, регулярно сбиваясь на не предусмотренные текстом слова, когда багги влетал в какие-то колючие кусты или взмывал метра на полтора над землёй, падая потом и подскакивая, как мячик. В том, что чёрно-белый тельник Илюха носил по заслугам, вопросов не было. В том, как он умудрялся одновременно орать песни и вести сквозь непроглядную ночь это рычаще-скачущее недоразумение на такой скорости — были. Но некогда было задавать.

Солнце восходило над саванной, сквозь которую мы пылили метеором. Становилось жарче, прямо с первых же минут, хотя, кажется, такого не могло быть — воздуху и земле нужно было прогреться после ночной тьмы. Но духота и жар наваливались с каждой минутой. И в шлеме становилось всё неуютнее. Но хоть капитан наш орать перестал наконец-то. Охрип, наверное.

Мы остановились возле какого-то редколесья, за которым торчала какая-то темная скала. Ну, то есть гранит или какой-то иной камень, я в минералах не силен, пер из-за густого кустарника прямо к небу. Над песком плыло марево. Высадившись, только-только собрались перекурить, как вдруг откуда-то сверху раздался вскрик. Голос женский. Я задрал голову. Рядом с вершиной кто-то болтался, зацепившись за выступ скалы одной рукой. Отсюда не было видно, сколько пальцев продолжают удерживать вес тела, все пять или уже меньше.

Я рванул к скале, оставив позади оседать песок и пыль. Фигурка наверху меняла очертания. На её месте так бы каждый поступил — прижаться к камню всем, чем можно и нельзя: ногти, щека, зубы, подушечки пальцев, даже веки глаз — только бы не упасть. Но тут крик повторился, причем не оставляя сомнений: сперва резкий, короткий, а за ним — долгий, на одной ноте, рвущий нервы, голосовые связки и барабанные перепонки. Такой обычно обрывается глухим ударом о землю. Я бежал, почти не касаясь земли, и скала была уже рядом. Сзади раздался вскрик Головина, но я уже не обратил внимания. На набранной скорости взлетел бегом на отвесную стену метра на два минимум и резко оттолкнулся от неё дальше вверх, пытаясь сохранить остатки разгона. Руки развёл как можно шире. Летел, как баклан рядом с поднятым из воды тралом — кверху лапами. Ну, или просто как баклан. Но при всей гуманитарности склада ума мне повезло рассчитать все верно. Ну — как повезло? Метров с двадцати тело прилетело точно в меня. Ну, то есть я смог прервать затяжной прыжок. Вернее, свободный полет.

Если кто не учил в детстве физику (как я), — то туловище, весящее сколько-то, набрало какую-то скорость за очень короткое время и рухнуло на парящего меня так, как будто мне в грудь пришла электричка. После этого мы вместе с телом пролетели отведенную дистанцию до поверхности планеты. Которая финально отругала того, кто не знает физику, ласковым таранным ударом. Всей планетой. В спину. Мне.

* Мсанжилэ — Большая дорога (банту).

** Куду — африканский вид антилоп. На светло-коричневой шерсти имеют от шести до десяти вертикальных светлых полос.

*** Welcome on board — Добро пожаловать на борт (англ.).

Глава 4

Просьба отстегнуть ремни

Когда глаза, изумившись по очереди, сперва правый, а следом и левый, вновь обрели способность передавать в мозги данные визуального распознавания того, что было снаружи, я уж было почти совсем отчаялся. Реалист, фаталист и скептик давно сорвали голоса и хрипели исключительно на эмоциях, упрямстве и редком паскудстве характеров. Двое последних не спорили, а в один голос поноси́ли меня, ни капли не стесняясь в выражениях. По их единому мнению, сорваться в африканскую ночь от малолетней дочери и беременной жены мог только окончательный, финальный, катастрофический… А вот тут определения разнились. Но мне не нравилось ни одно из предложенных, откровенно говоря.

Реалист пробовал было защищать меня, вспоминая про Белую Гору, про Голос моих Небес, велевший жить по чести. Но как-то, кажется, тоже слабо убедительно. Видимо, я и его удивил. Это — да, это я завсегда.

Но когда непроглядный мрак, озаряемый лишь излишне экспрессивными фразами моих внутренних голосов, чуть просветлел, надо мной повис потолок той самой комнатёнки, где не так давно мы беседовали со старой ведьмой Мсанжилэ. Сама она склонилась слева, блестя впотьмах белка́ми глаз, зубами и дорожками слёз на изрезанных шрамами и морщинами щеках.

— Ты совершил чудо, белый Волк с Севера! Вода и камни теперь сложились иначе, говоря о другом пути по саванне, когда Солнце встанет снова! — мать Куду говорила торжественно и величественно, пусть и сквозь слёзы радости. Как и те голоса, что «переводили» её слова. И в одном из вариантов последняя фраза звучала как «ты изменил будущее».

— Будет больно, но ты справишься! Возьми с собой эту своенравную горную козу Мотэ Мдого, белый Волк, можешь даже наказать её так, как сочтёшь нужным. Я жду вас завтра на закате, всех. У Старой Антилопы найдётся слово или дар для каждого. Но я всё равно в вечном долгу перед тобой. Ты использовал единственный шанс, без оглядки, без страха. Это чудо!

Про «последний шанс» прозвучало как «выдернул единственную алмазную шерстинку со шкуры Великого Льва, не дожидаясь, пока он заснёт». Эх, бабуля, вот бы Головину да научиться у тебя такой лирике. А то у него всё только «чудила», «победила», колдун да убогий…

— Выпей, белый Волк. Это поможет тебе вернуться в тело и одолеть боль. Кости срастутся быстрее. Спасибо тебе за правнучку. Спасибо за новое будущее для всех шамба́ла!

И странный блестящий половник, рукоять которого была покрыта не то резьбой, не то чеканкой, коснулся моих губ. Напиток не был ни горячим, ни холодным. А сама поварёшка, кажется, была вовсе не железной. Судя по ощущениям — дерево! Как наши резные ложки липовые! А потом меня будто током ударило, да не тем, что из розетки, а тем, что от высоковольтки, когда от жертвы остаются только оплавленные дымящиеся резиновые сапоги…

Солнце, яркое африканское Солнце, которое тут было, кажется, втрое больше, чем дома, резануло по глазам, заставив тут же зажмуриться и дёрнуться. И, конечно, сразу же глухо взвыть, потому что движение принесло боль. Но, видимо, какой-то опыт уже стал накапливаться — её я воспринял с настоящей искренней радостью. Проведя логичную параллель: Дима болит — значит, Дима живой. Это не могло не радовать, конечно.

Когда удалось снова открыть глаза, смаргивая слёзы, что хором вышибли Солнце и боль, получилось разглядеть занимательную картину.

Под раскидистым деревом, крона которого плоско расстилалась над землёй на высоте метров трёх, будто китайский бумажный зонтик, сидели в обнимку Илюха и щуплая девчонка-негритянка лет двадцати, с неожиданным светлым прямым каре, чем-то напоминавшим причёску легкомысленной стюардессы из фильма «Пятый элемент». Глаза у них обоих на лицах помещались, кажется, из последних сил. И если для жителей чёрного континента это было в порядке вещей — у них в принципе строение глаз такое, выразительное — то рязанский морпех вызывал опасения. Мне сходу не удалось представить, что могло бы вызвать подобный мимический взрыв на физиономии засекреченного отельера.

Чуть правее от них зашевелилась трава и кусты. Внутренний скептик тут же предположил крадущегося леопарда и заголосил, забил тревогу. Но Илюха и неожиданная блондинка-негритянка не среагировали на шелест никак.

— Да когда ж я, наконец, сдохну-то⁈ — сдавленно-сварливо прозвучал оттуда голос стального приключенца. А следом, раза с третьего, поднялся и он сам. Не весь, не в полный рост — просто сел в траве. Разевая рот, как выброшенная на берег рыба. Забыв про свой фирменный прищур. Он, морщась, растирал большими пальцами ладони. И, кажется, легонечко дымился. Ну, или это жар в саванне такой эффект давал. Между мной и ним было метров пять.

— Это чего щас было, Башка? — выговорил наконец морпех, протирая глаза. Удалось это ему не сразу, потому что девчонка вцепилась в правую руку намертво. Но он вряд ли обратил на неё внимание, потому что шевелилась она в такт с плечом и локтем, как пышный волан на рукаве платья. Или какой-нибудь погон с аксельбантом, принимая во внимание героическое секретное прошлое хозяина багги.

— А это, Илюх, называется «Волков очнулся — всем лежать». Ох, мать-то, как под связку светошумовых попал… Да на оголённом кабеле стоя, — Головин попробовал встать на четвереньки, но завалился набок в траву, пропав из виду. Только сиплые матюки, доносившиеся оттуда, давали понять, что Тёма жив и, вероятно, здоров. Будет. Чуть позже.

Морпех вскочил, снова не обратив внимания, что девушка так и висела у него на руке. Ноги её лентами мотнулись вслед за ним, рванувшим к другу. Закинув правую руку Тёмы себе на левое плечо, он помог ему подняться и дохромать, хотя скорее дотащиться до дерева, под которым они снова уселись на сухую жёсткую траву. Навесное оборудование в лице блондинки и приключенца отстыковалось от Илюхи, и троица переводила глаза друг на друга. Временами непонятно поглядывая на меня.

— Поправь меня, если я что-то напутаю, Башка. Дружок твой поймал девку, что свалилась с неба, с высоты девятиэтажки примерно. Для этого он взбежал по вертикальной скале и сиганул ей навстречу, частично погасив скорость падения и сбив вектор. Поэтому они не изломались и не изорвались о камни у подножия, а брякнулись в нескольких метрах от них. Судя по звуку — скалолазка товарища твоего раздавила, как жука колорадского. Я такой звук последний раз из-под гусениц слышал. — Илюха передёрнулся, видимо, вспомнив не самое приятное. — Ты выпутался-таки из колючек, в которые влетел на полном форсаже, как носорог, и кинулся к нему. Я оттащил альпинистку, чтоб не мешала. Я видел своими глазами — он не дышал, рук-ног не чуял и пульса у него тоже не было, раз уж ты надумал массаж сердца проводить. А потом я не понял. — Выражение лица морпеха в последней фразе сомнений не оставляло.

— А я не брусок точильный и не напильник, чтоб тебя править, Умка, — пробурчал Головин, выдав, наверное, сверхсекретный позывной Илюхи. На который тот, впрочем, не среагировал. — Но в целом всё верно. Так всё и было. И опять он, падла эдакая, ожил. И нет бы по-людски: глазками полупать, покашлять, кровью поплеваться, как раньше! С каждым разом всё сильнее током бьётся, гад! Я тебя, Волков, больше трогать не буду, ну тебя к чёрту! Палкой потычу — и хватит, лежи себе, остывай!

Тёма расходился не на шутку, позволяя мне думать, что чувствовал он себя уже значительно лучше. Но тут взвилась девчонка, подскочив и встав между нами. Она что-то громко и убедительно орала прямо в лица Ильи и Головина. Я не понимал ни единого слова. Через минут пять, когда она начала делать паузы в словах, в одну из них вклинился морпех Умка с какой-то ремаркой. Тут я узнал знакомое слово, целое одно. Мсанжилэ. Имя ведьмы.

Оно сработало на вопившую чёрную девушку как, в прямом смысле, снег на голову. Вряд ли что-то ещё могло бы так поразить её. Кроме, пожалуй, недавнего бреющего полёта большого белого человека в кусты. Она буквально в прыжке обернулась ко мне и рухнула на колени, вытянув руки в мою сторону. Немая сцена затягивалась.

— Тём, дай попить, а? И помоги встать. Ну или сесть, хотя бы, — попросил я почти нормальным голосом. Чуть пошевелив плечами, понял, что усесться смогу точно. А то снизу обзор был так себе, неудобный.

— Искрить не будешь больше, трансформатор ты лежачий? — уточнил он, кряхтя и пытаясь дотянуться до рюкзака.

— Не должен, — неуверенно ответил я. — Ты это, может, в самом деле палкой сперва? Хотя, заземлить же вроде должно было.

— Заземлить тебя должно было при первом же касании поверхности, Икар. Это физика, электростатика, десятый класс, — пробурчал морпех, не сводя с меня глаз.

— А он — гуманитарий, Илюх. Они с физикой друг друга с детства вызывающе игнорируют, сам же видел, — Тёма озирался, явно в поисках упомянутой палки. Нашел какую-то ветку возле дерева, опёрся на неё, тяжело встал и направился ко мне с бутылкой воды. — А ещё с биологией, анатомией, физиологией и геологией. И с экономикой, но тут — это Серёге уже соболезнования.

— Исключительный человек… Как жив-то до сих пор остался? — еле выговорил отельер, внимательно глядя, как стальной Тёма на полном серьёзе осторожно касается палкой моей руки. Причём, держа её так, чтобы сразу выронить, если вдруг что — чуть ли не двумя пальцами.

— Дык чудом, Умка. Вот поспокойнее станет — я тебе про людоеда одного расскажу. Они ведь его загрызли тогда с Серёгой, хоть и не признаю́тся, ага. Я читал и смотрел протокол осмотра — волос стынет! Будто стая волков растерзала пенсионера, — Головин сел рядом и протянул мне воду. Я присосался, словно до этого последний раз пил не вчера, а никогда.

— А Федька не наругает тебя за рассказы такие? — морпех явно подкалывал приключенца. Хоть и без уверенности.

— А Федька мне тот протокол и показал. Отобрали дело у ментов, засекретили так, что мама не горюй. А мне показал. Для того, чтоб я, стало быть, осознал наконец-то и уяснил себе, что с этим чёртовым колдуном рядом расслабляться никак невозможно. Примета плохая, — и он снова, морщась, начал тереть отбитые ладони.

Поднимали меня, как комсомольскую стройку — всем миром. Даже щуплая чёрная блондинка вцепилась в рукав, пытаясь подтянуть маломобильного нечаянного богача повыше, пока я собирался с силами и равновесием.

— А чего она там тараторила, Илюх? — кивнул я на помощницу.

— Не бери в голову, — пропыхтел он почти мне в ухо, — обычные дела для местных. «Пошли прочь от белого шамана! Только через мой труп! Ты спас меня от неминучей гибели, теперь я твоя навеки, можешь что хошь со мной делать». Я сперва было целый взвод таких насобирал, но они ж ленивые — хуже латиносов, честное слово! Оставил пяток, а остальным вольную дал. Пришлось даже к вождю ездить — ни в какую не соглашались уходить. Табу для них — бросать того, кто тебе жизнь спас.

А я только что пятками не упёрся в твёрдый грунт, покрытый редкой травой. Для цивилизованной заокеанской примерной ученицы, что приехала просить у бабушки благословения на свадьбу, это был совершенно неожиданный поступок.

— Ну чего ты буксуешь, Дим? — хмуро буркнул в другое ухо Головин.

— Мысль в голову пришла, не поверишь, — задумчиво проговорил я, останавливая всю процессию и поворачиваясь к замершей блондинке. Блин, ну вот что надо иметь в голове, чтобы при гуталиново-чёрной коже выпрямлять волосы и красить их в белый?

Она смотрела на меня с тревогой, но очень внимательно. А внутри в это время прозвучала задумчивая фраза реалиста: «Ну, это нормально!». Причём, голосом актёра Владимира Машкова в роли Кирилла Мазура из «Охоты на пиранью». И, клянусь, я прям слышал, как заскрипели шестерёнки у него в голове. Тьфу ты, у нас, то есть, в голове! Но вот что именно ему показалось нормальным, да так, что аж обрадовало — пока и представления не имел.

— Конечно не поверю! — вернул меня к реальности и оставленному на полуслове разговору Тёма. — в твою голову мысли приходят умирать! Причём, в страшных судорогах, как папа одного турецкоподданного. И будет редким чудом, если мирняк при этом не зацепит!

— За мирняк не поручусь, но дружественный огонь гарантирую. Не дави мне на нервную почву, военный! Ты у того дружественного огня, поди, тоже греешься — кто мой самый лучший сосед слева в Чипионе? — остановить начавшего брюзжать Головина могла только наглая, бронебойная, железобетонная аргументация. А Илюха смотрел на нашу перепалку с каким-то затаённым интересом. И вряд ли его интересовал портовый город в Испании. А вот то, как какой-то странный штатский ломал всё представление о стальном приключенце, с которым вряд ли кто-то позволял себе так разговаривать — это было явно более занимательным.

— А чойта только слева? — опешил Артём, забыв ругаться.

— Потому что справа самый лучший — Серёга. Прислони меня к дереву, надо вопрос один решить, — попросил я. И был тут же молча придвинут к стволу того раскидистого зонтика, под которым сидели Умка и Мэри, когда я очнулся.

— Илюх, переведи, пожалуйста ей, — попросил я морпеха. Тот кивнул, при этом прищурившись ещё хлеще Головина.

— Мотэ Мдого! — начал я торжественно. Девчонка, услышав имя, которое вряд ли знал кто-то, кроме её самых близких родственников, дёрнулась всем телом и едва не брякнулась снова на коленки, хорошо — Тёма подхватил.

— Мсанжилэ, Мать Куду, направила меня сюда, зная, что Качвано Пэндо меньше, чем через час сбросит тебя с вершины, — продолжал я. Стараясь не сбиваться на вытягивающиеся лица диверсантов, синхронно забывших про фирменный прищур. Из-за разошедшихся в стороны привычных морщин, в глубине которых кожа не была такой кирпично-загорелой, Илюхино лицо стало похоже на маску какого-то героя комиксов. Или енота. И переводил он, кажется, как гугл-переводчик — чисто механически.

— Ты сильно огорчила Мать Куду, девочка. Но она не оставила тебя, не бросила так, как ты её до этого. У нас был один-единственный, малюсенький, призрачный шанс вытащить алмазную шерстинку из шкуры Великого Льва. И мы достали её.

На тройку застывших напротив меня смотреть можно было вечно, наверное. Услышав, видимо, про льва из уст морпеха, девушка вовсе ослабла в коленях, повиснув, рыдая, на руке Головина. Который вряд ли обратил на это внимание, потому что слушал меня внимательнее, чем сигналы точного времени по радио «Маяк». Умка, больше похожий сейчас на негатив крайне удивлённого тигра в этих неожиданных белых полосах, продолжал переводить, как заводной. В смысле, как неживой.

— Сейчас мы поедем в дом к Белому Медведю, — загадочно-таинственный тон меня вполне устраивал. — А завтра на закате нас будет ждать Мсанжилэ. Ты подумаешь сама, Огонёк, что сказать при встрече бабушке, чем оправдаться перед ней. А я, белый Волк с Севера, послушаю. И если мне будет не по нраву твоя речь — привезу сюда и заставлю прыгать снова. Только ловить больше не стану. Боги присылают помощь тем, кто ошибся нечаянно. Нарочным дуракам они не помогают. Я всё сказал, Мотэ Мдого.

Она расцепила пальцы на рукаве куртки Головина и сползла на землю. На жёлто-красную землю родной саванны, по которой бегала босиком малышкой. Подняла неожиданно светлые, орехового оттенка, глаза на родное Солнце, что гладило её по мокрым щекам, протягивая свои лучи сквозь крону акации. Совсем такая же росла у хижины, где она родилась. И где до сих пор жили её родители. Слёзы лились ручьём.

Где-то вдали, слева, раздался звук двигателя. И это едва слышное далёкое жужжание мгновенно материализовало в руках у Тёмы и Илюхи по пистолету. И — да, у морпеха и вправду пушка была больше.

— Ждём кого, Умка? — когда Головин начинал говорить таким скучным тоном, у меня начинались одновременно изжога и тахикардия.

— Звук знакомый, вроде, — ровно тем же самым голосом отозвался морпех. И вдруг с места взлетел до нижних ветвей, одним движением рук вскинул себя выше и замер, чуть сдвигая листву, всматриваясь во что-то со стороны приближавшегося шума. Когда его хромированная гаубица занырнула в кобуру, я разглядеть не успел.

— Свои, Башка, — уже нормальным, человеческим языком сообщил он сверху. Тут же, впрочем, скользнув обратно на землю. И опять как призрак — листья и ветки произвели больше шуму, чем крепкий мужик, приземлившийся метров эдак с трёх.

— Свои все здесь, под деревцем, — недоверчиво произнёс Тёма. Заставив внутреннего реалиста вздрогнуть и присмотреться к нему ещё внимательнее.

— Я этот борт знаю. Я его сам купил, сам доделывал и сам чиню. Если он с моего двора досюда без Маньки добрался — то, значит, ни двора там не осталось, ни Маньки. Ни ваших, — ровно сообщил Илюха. И неожиданно отступил на шаг назад, напоровшись на взгляд Головина. А потом шумно сглотнул и ещё отшагнул, едва глянув на меня. — Но маячки молчат, значит, дома всё штатно, мужики! Точно вам говорю!

— Гаси фары, Волк. Умка пошутил. Несмешно. Как медведь. Северный, — размеренно, с явным трудом выговорил Артём. Между словами вдыхая жаркий африканский воздух. И выдыхая его ещё более жарким. Мотэ Мдого смотрела на меня с каким-то священным ужасом.

— Ты не шути так, пожалуйста, больше, Илюх, — я провёл ладонями по лицу, будто скидывая каменную маску, в которую оно превратилось при словах «ни ваших». Каменную маску беспощадного ночного демона с пылавшими жёлтым глазами.

— Да ну вас нахрен, вот что я скажу! Один страшный, как сто чертей, так ещё второго с собой притащил, хуже даже! — недовольно сообщил морпех, скрывая за громким твёрдым голосом смущение и, возможно, даже некоторую опаску. А мы с Головиным недоумённо переглянулись, враз натянув одинаковые лица «святой простоты», вроде как удивляясь искренне — кого это из нас, лапочек, так забоялся сверхсекретный диверсант?

— И хорош тут уже глазки строить! Видали мы таких: с виду сирота казанская, а у самого у одной руке кистень, в другой пятачок заточенный! «Мы ребята-ёжики, в голенищах ножики» — самая про вас песня, — продолжал сердиться он.

— Ладно, ша! — поднял ладони Тёма. — День только начался, а уже надоел. С Волковым рядом так часто бывает. Выдыхай, Умка, всё, все живы, все здоровы, это главное. Грохнем льва, сядем в ероплан и улетим отсюда к…

— Домой улетим. И, может, даже и льва убивать не понадобится, — прервал я его. — Наши три гормональные бомбы, как с ними бывает, меняют фабулу по сто раз на дню. Да ещё к ведьме местной должок у меня… Глядишь, и без стрельбы по кошкам удастся обойтись.

— Да, помню, как же! С ведьмами у тебя разговор короткий: «Дима хлопнул в ладоши — и пока, мой хороший!», — не унимался Головин.

— Ага! «Плюс два — Валя, запиши!» — вспомнил и я. И мы заржали хором, словно прогоняя смехом напряжение этого слишком долгого утра в саванне.

Глава 5

Странные знаки

«Борт», о котором предупреждал Илюха, оказался ГАЗоном. Решительно невозможным и крайне неожиданным здесь, в саванне. Точнее говоря, как пояснял довольный Умка, автодомом на базе Садко-NEXT. Бандура дорулила почти до нас, упершись в непролазную стену колючего кустарника, что остановила Головина, летевшего за мной спасать Огонька. Меня успокоило то, что из окон грузовичка торчали во все стороны автоматы. И тем более то, что из водительской двери вылетела Манька- Мвэндвэ, метнувшись с мужу, голося, как настоящая казачка — на всю округу. Он встречал жену геройски — разведя руки и храня на лице мудрую улыбку, мол, «рад тебя видеть, но рассказать ничего не могу». Я такую на Головине регулярно видел, он её будто не снимая носил.

Удивила Мотэ Мдого, которую я, почти как заслуженный диверсант, «окрестил» Мотей. Она, предсказуемо, не возражала. Девчонка метнулась к Маньке, стоило той показаться на подножке кабины, и зачастила с такой скоростью, что обзавидовался бы самый лучший радист. Потому что, как по мне, что их речь, что азбука Морзе — понятны были примерно одинаково, то есть никак. Но быстро. Мотя тыкала пальцем поочерёдно в скалу, меня, Тёму, Илюху, дерево, снова в скалу — и дальше по кругу. И, пока жена хозяина отеля не обняла её, прижав к внушительной груди, не унималась.

— На жизнь жалится, — прогудел Умка. Мы по-прежнему стояли под деревцем, смоля и геройски озирая окрестности.

— Бывает, — с пониманием протянул Тёма.

— Племянница это наша, оказывается. Я и не знал. Она, с тех пор, как в Англию на учёбу улетела, да вертаться отказалась, наподобие убогой у родни вышла. Вроде и есть, а вроде и говорить-то не о чем. Тут, в Африке, много неожиданного, — сообщил он, глубоко затянувшись.

— Это ты в ещё Белоруссии не был, — парировал Головин.

— Не был, точно. А эти, — Илюха кивнул на заливавшихся уже хором слезами родственниц, — теперь переживают, что им бабка обеим непременно объяснит, как надо Родину любить.

— Это точно. Объяснит. С особым цинизмом, я думаю, — кивнул Тёма.

— Руки прочь от старушки. Вполне толковая бабуля, даром, что в дупле живёт, — влез я в неспешную беседу. — Ты мне, Илюха, вот что скажи — у тебя йод на базе имеется?

— А зачем тебе? — по-военному ответил тот.

— А у них с Надюхой игры такие ролевые, ага, — влез радостный Головин, — этот как с задания прибывает — она ему на поверхности слова нецензурные пишет йодом, большими буквами. А сама говорит — йодную сеточку рисует. Я сам видел!

— Да не плети ты уже, видел он! Приполз один раз синий, как ночное небо, поутру, и не понял ничего! — возмутился я. — А йодная сеточка — вообще панацея, и не плюй мне в веру в чудеса!

— Не, с тобой я спорить не буду, Дим. Мне и начальство не велит, и здравый смысл, — поднял он ладони, — давай-ка лучше хомутай свою Мотю, пока она Маньке все баки не забила, да поехали на базу!

Я возражать, конечно, не стал.

Обратный путь занял едва ли не вдвое больше. Что было вполне логично и обоснованно: Садко пылил по саванне, как крейсер, а не скакал диким козлом, как багги, который давно умчал вперёд с тремя местными бойцами морпеха, что сопровождали в рейде сюда его жену. Внутри салона было чисто, но при этом ещё удобно и комфортно, вообще не по-военному. Это был настоящий дом на колёсах, только предназначенный для коротких дистанций. Но помыться и даже чуть перекусить мы смогли, и это было замечательно. За окнами текла саванна, где встречались местные жители, от жирафов до кабанов и сурикатов. А мы чинно проезжали мимо, эдак снисходительно поглядывая на фауну за бортом царями природы.

Когда Садко прибыл на базу, заехав кормой в ворота, я спешить на выход не стал. Мало ли… И как в воду глядел. Снаружи раздались странные звуки: не то вой, не то рёв, не то хрип. Оказалось, так встречала мужа Бадма Норсоновна. Судя по тому, как едва ли не к полу прижалась Мотя, Бадька била по площадям, используя всю магию и потенциал горлового пения своего народа. Головин вылетел наружу, не касаясь земли, эдаким диверсантом-купидончиком, сцапал жену и начал тут же, судя по лицу, неубедительно оправдываться и громко валить всё на меня.

— Волков! — голос Нади врезал по ушам, как выстрел из СВД или хороший кнут в руках не менее хорошего пастуха.

— Всего доброго! — печально сообщил мне Умка, будто прощаясь. Неожиданно пытаясь притаиться за своей цветастой женой.

Я вышел, щурясь от Солнца, чуть медленнее обычного. И этого, наверное, хватило Наде, чтоб заподозрить страшное. Жена рванулась так, будто намеревалась мгновенно изломать во мне то, что не смогли испортить гипотетические враги.

— Стоять! — гаркнул я, выставив ладони. И она едва ли не с юзом остановилась, только пыль поднялась. — Все живы и здоровы! Никто за нами не гонится, и всё у нас очень хо-ро-шо!

На последнем слове, которое нарочно выговаривал по слогам, делая каждый следующий чуть длиннее и тише предыдущего, я поднял руки и плавно трижды качнул ими в такт, опуская ладонями вниз. Будто дирижируя оркестру затихающую коду. Помогло. Женщины и Серёга смотрели на эти движения, как зачарованные.

— Где дочь? — переключил я Надю с рук на важное и главное. Изящно сместив пристальный вектор её внимания с себя-любимого.

— С ребятами в бассейне детском, под присмотром Мутомбо, — медленно, как под гипнозом сказала жена, не сводя глаз с моих ладоней, что замерли на уровне груди, всё так же, ладонями вниз.

— Это очень хорошо! — с преувеличенным энтузиазмом похвалил я её. Чёрный как сажа громила, похожий на Джона Коффи из «Зеленой мили», с изуродованным не то ритуальными, не то боевыми шрамами лицом, был каким-то родственником Маньки и, кажется, где-то воевал вместе с Умкой. А теперь жил в одной из здешних хижин и был кем-то вроде начальника охраны, караула и гаража одновременно. С Аней они поладили мгновенно, когда он сходу назвал её звонкой белой чайкой, так же, как окрестили дочь Антуан и Анетта на острове Ланевских-Головиных. Я даже неожиданно поймал себя на чём-то вроде странной ревности, когда увидел, как дочь бежит к чёрному здоровиле обниматься. Но, отметив то, как бережно он подхватил её, окинув глазами округу, и глянул на меня чуть виновато, решил, что Ане виднее. Она тоже чувствовала хороших людей сердцем.

— Бадди! Хорош фонить — Милу напугаешь! — продолжил я наводить порядок.

Бадма Норсоновна, продолжавшая низко гудеть рассерженной трансформаторной будкой, с первого слова затихла, будто рубильник выключили. На то и был расчёт: и старое прозвище, которым её звал в прошлой жизни Лорд, и переключение внимания на младшую Ворону. Людочку девчата любили и берегли, как младшую сестрёнку, и пугать точно не хотели. Она стояла в кольце рук Серёги, не сводя с нас своих чудесных сапфировых глаз.

— Вот и ладушки, — потёр я наконец руки. — А теперь — как в сказке: кормим, поим, в бане парим, а потом разговариваем.

Тишина, которую прерывали крики каких-то зверей в лесу и смех Ани от дальнего бассейна, была гораздо лучше криков и суеты. Мне, по крайней мере, точно так больше нравилось.

— Вы смотрели спектакль «Дима Волков одолевает узниц гормонов». Спасибо за внимание, желающие могут перекреститься, — дикторским голосом выдал Головин. И, судя по шуму за спиной, Илюха советом воспользовался, неожиданно оказавшись в числе желающих.

Поскольку Солнце кочегарило по-африкански, расселись за столом в одном из бунгало. Здесь, видимо, было что-то вроде штаба или кают-компании, или что там у морпехов положено? В общем, тут было и прохладно, и тихо, и места всем хватило. Дамы снова накинулись на фрукты, мы с мужиками позволили себе горячительного. Дело шло к обеду, а когда по утрам спасаешь незнакомых негритянок, беседуешь с ведьмами и помираешь между делом — вообще не до условностей. Тёма каким-то специальным пристальным взором посмотрел на Илюху — и тот достал из шкафа бутылку рому. Присмотрелся к Головину, у которого, я внимательно наблюдал, ни единого мускула не дрогнуло на лице, вздохнул и достал сразу ещё две.

Следом за этой любительской первой помощью подтянулась и медицинская. Мотя принесла йод. Но на него никто не обратил внимания. Потому что те несколько минут, что они с тётей Маней отсутствовали, изменили чёрную блондинку до полной неузнаваемости. На ней была местная накидка из какого-то грубого еле прокрашенного рядна, кажется, даже на голое тело. На запястьях и щиколотках — браслеты. На шее — бусы, много. На голове — абсолютно гладкая кожа, блестевшая, как мытый баклажан. Неожиданное равнение выдал внутренний скептик, который Мотю узнал исключительно по глазам, всё тем же чудесного орехового оттенка, и улыбке, которой она светилась сквозь слёзы, как только узнала вылетевшую из Садко тётку. Огонёк превратился в уголёк. Хотя, скорее в чёрную жемчужину.

Я только в машине сообразил, что девушка, учившаяся, по словам бабули, за Океаном должна понимать английский — до этого всё как-то перебивались с русского на их шамбала-банту при помощи Илюхи. Поздно догадался, признаю. Но, видимо, крепко Африка по затылку приложила — сразу как-то не пришло на ум. Хотя, с другой стороны, наверное и к лучшему — через морпеха-переводчика мой спич явно был воспринят Мотэ Мдого, если можно так выразиться, и лояльнее, и доверительнее. В общем, в том, что я — великий белый колдун, она была убеждена целиком и полностью. И настаивала, что теперь её жизнь принадлежит мне. И выглядела вполне по-местному, как и не уезжала никуда, акцент только выдавал, когда по-английски разговаривала — тот самый «пош-инглиш», богатый выговор, которым Серёга на свадьбе удивлял родовитых, состоятельных и обременённых мировой славой англичан. Но если молчала — обычная девчонка-шамбала. Вот такие сказочные дела в этой Африке: ударилась оземь — и обернулась красной девицей. Только чёрной. И ударилась в основном о нечаянного туриста, об меня.

Хотя, как говорил Головин, столкновения с Волковым ещё и не так могут поменять человека. Правда, потом он сбился на пересказ Илюхе истории про тех семерых, которые «Валя, запиши», и плевать ему было на то, что двоих «залечил» до полного разложения личности Иван Степанович в Белой Горе. Морпех слушал с таким вниманием и заинтересованностью, с какими, наверное, в детском саду в кукольный театр ходил, или на мультики.

Надя отобрала йод у лысой бывшей блондинки и пересадила меня ближе к окну. Я оседлал стул, поставив его спинкой вперёд, и уточнил:

— Радость моя, тебе же нельзя нервничать, правда? А вдруг там синяк некрасивый будет? Может, лучше Тёма или Серёга нарисуют?

— Дим, после того, что я видела, когда ты с инеистыми великанами воевал и спасал Велеса — мне бояться нечего. Да и тебе. Ну, только если у тебя там нет татуировки с именем или портретом другой женщины, — уверенно сообщила жена.

Морпех Илюха развернулся к нам на словах про великанов так, что едва свой стул не сломал. А Головин облился ромом, некультурно фыркнув прямо в стакан при упоминании татуировок. Я только вздохнул тяжко и снял куртку с футболкой.

Вероятно, лицо Надежды отразило что-то особенное, потому что Умка и Тёмка побросали стулья и рванули мне за спину. Туда же торопливо подошли остальные. Тишина с тыла, перемежаемая звуками вдохов, за которыми должны были следовать, но отчего-то задерживались какие-то, наверное, эмоциональные реплики, начинала напрягать. Чего там можно было увидеть такого, чтоб даже Головин промолчал?

— Ну чего притихли-то? Что там? Профиль Сталина? Или Маринка анфас? — я попробовал закосить глаза за спину и ожидаемо не преуспел.

— Мулунгу!* — крикнула Мотя и повалилась на колени. Причём вместе с Маней, от которой я такой скорости точно не ожидал.

За спиной раздался звук затвора. Но не оружейного, а того, с которым фотографируют некоторые смартфоны. У Нади, например, такой. Она и протянула мне трубку прямо в руки. Продолжая тревожно молчать.

Синяк был красивый. Большой. И неожиданно для относительно свежего, утреннего, разноцветный: сине-красный, как положено, но местами уже отдавал в желтизну, что обычно происходило день на четвёртый-пятый. Вероятно, неожиданный эффект от варева, которым угостила меня в видении старая ведьма. Но главное было не в цвете, а в форме. Или в содержании — тут сразу и не поймёшь.

От лопаток до поясницы разливалось оттенками красного и синего пятно с очень неожиданными очертаниями. Можно было, при определённой доле фантазии, опознать человеческий череп в профиль. Со странным рогом на лбу и отвалившимся носом, лежавшим рядом. А можно было увидеть довольно подробную и узнаваемую карту континента, где рогом была Сомали в районе Аденского залива, а носом — Мадагаскар. Но интереснее был странный узор, что начинался наверху поясницы, на несколько позвонков ниже того места, где крепятся последние рёбра. Вдоль хребта тянулся толстый красный ствол дерева, раскрывавшийся густой кроной над грудной клеткой, до самого верха лопаток. Кажется, это называлось фигурами Лихтенберга. Читал я где-то про них: когда в человека попадает молния, на коже остаются подобные узоры. Но читать где-то — это одно, а наблюдать сине-красное дерево поверх контуров Африки на собственной спине — вовсе другое. «Оригинально мы в этот раз дуба врезали» — резюмировал просмотр внутренний фаталист.

— Даже как-то жалко закрашивать, — кашлянув, сказала Надя неуверенно.

— Теперь понятно, чего меня так долбануло, — добавил Тёма, тоже, почему-то, кашлянув.

— А вот это слово на букву «Мэ», которое Мотя кричала — это чего? — поинтересовался я у Илюхи, когда он выбрался из-за моей спины, сразу шагнув к столу. Только ответил он с паузой, потому что, едва достигнув столешницы, сорвал пробку с непочатой бутылки рому и принялся глотать, как я давеча — воду у подножия чёрной скалы.

— То есть ты признаёшь, что ты — слово на букву «Мэ»? — оживился стальной приключенец, становясь рядом с морпехом и зеркально, пусть и с некоторой задержкой, повторяя его движения.

— Бог тутошний, самый древний. У разных племён по-разному зовётся, у масаев — Нгаи, у банту и шамбала — Мулунгу. Вроде Тора или Перуна — тоже грозой, громом и молниями повелевает. Но, как предания говорят, не только. Ещё вроде как именно он следит за священными деревьями. И он из одного из них первого человека вырезал. Кажется, — ответил Илюха. А мне показалось, что с каждым новым глотком рому морпех становился всё больше пиратом. И легче с его пояснений не стало.

— Не, я не Мулунгу. Я — Дима Волков. Это точно совершенно, у меня и паспорт есть, там написано. Ты поднял бы родню с полу, чего они валяются-то? — посоветовал я Умке. Пока он ещё, кажется, ходить мог.

Рязанский пират (а он уже, пожалуй, был в меньшей степени морпех) обратился к лежавшим у меня в ногах родственницам с пламенной речью. Я узнал уже два слова: Мсанжилэ и Мулунгу. Ну и свои имя-фамилию. Поднимались чёрные дамы нехотя.

— Мотя, ты же взрослая девочка, с высшим образованием, да ещё и не с одним, наверное! Хватит так на меня смотреть. Я живу в другой стране, на другом континенте и быть местным Богом даже с точки зрения логики не могу! — обратился я к летучей бывшей блондинке по-английски. Поёживаясь, потому что Надя принялась-таки мазать синяк. Начиная снизу, с Кейптауна.

— Нас учили, что в вопросах богословия логика своеобразная, — осторожно ответила она. Всё-таки слышать такой чистый английский с таким произношением из уст чёрной жемчужины, обёрнутой в бусы и мешковину было очень странно. — А ещё говорили, что высшая логика — это вера. И что Боги — явления других масштабов и измерений, чтобы пытаться судить о них привычными нам способами и методами.

Ого, какая умная оказалась. «А так и не скажешь» — влез внутренний скептик. «Девочка дело говорит» — задумчиво ответил реалист. «Эти двое того и гляди весь ром выжрут» — не удивил ничем новым фаталист.

* Мулунгу — первопредок, верховный бог, бог грозы в мифах бантуязычных народов Восточной Африки.

Глава 6

Подарки в студию

Нарядились диверсанты оперативно, и будто бы сами удивились, неожиданно оказавшись решительно не готовыми к привычному «если завтра война, если завтра в поход».

— Помяни моё слово, Умка! Завтра бабка, сидя верхом на зебре или жирафе, ему подарит кимберлитовую трубку и полстраны! — убеждал Головин, стараясь держать серьёзное лицо. Но ром очень мешал, поэтому морда получалась хитро-довольная, как у кота возле сметаны.

Жёны наши ушли, забрав с собой Маньку и Мотьку, а к нам прислали Мутомбо, наказав глаз с нас не спускать. А чего их спускать-то? Мы и сами никуда не планировали выходить. Я — в особенности. Меня на природу вовсе не тянуло. Как отшибло.

— Мвадуи* далеко отсюда. Там три четверти голландцам принадлежит, и четверть местным властям. При всём уважении к тебе и Мсанжилэ — ничего не получится, — почти чисто парировал Илюха.

— А чего у вас тут всё на букву «Мэ» начинается? — поднял в приключенце голову лингвист-языковед. — Ну, эти трое женщин — ладно, они родня, у них, может, принято так. Но Волкова тоже обозвали, Мутумба твой здоровый какой вон сидит, теперь ещё шахта эта… Других букв нет в Танзании что ли?

— Первый раз об этом задумался, — помолчав, признался морпех. — И знаешь что?

— Что? — потянулся к нему через стол Головин, чуя интригу.

— Хрен его знает, вот что! — совершенно уверенно кивнул Умка, едва не упав со стула.

— Тьфу ты, я думал — тайна какая, — обиделся Тёма, отодвигаясь обратно и тоже чуть не съехав со своего.

— До тех пор, пока вас сюда не притащило, тут тайн не было ни одной, почитай, — хмуро пробурчал морпех.

— Это — да, — согласно кивнул Головин. — У меня — та же история, один в один. Смотри, жил себе, в ус не дул, путешествия организовывал с большим успехом. Пока этот чёрт ко мне в офис не пришёл!

— Это который? — уточнил Илюха, оглядываясь. Наверное, глаза фокусировать стало невыносимо трудно, поэтому он, кажется, даже не пробовал.

— Да вон, Волков! Улыбается ещё сидит! Чего ты лыбишься, вредитель⁈ — скажи мне кто ещё совсем, кажется, недавно, что на меня будет орать в дымину пьяный диверсант-убийца, а я не испугаюсь — нипочём бы не поверил.

— Потому что я эту историю слезливую слыхал уже пару раз, Тём. Совсем недавно ты бабе Даге плакался на судьбинушку свою горемычную. Она тебя тогда убаюкала, деточку, и спать отправила. Старая школа, высокий класс, я так не умею. Могу плюнуть. Или в ладоши хлопнуть — хочешь? Незабываемое путешествие в один конец, а? — развёл я ладони.

— Не надо ничем хлопать, Дима, — неожиданно почти трезвым голосом отозвался он. — Погорячился с чёртом, бывает.

— Проехали. Илюх, ты говорил, до бабы-баобабы… тьфу ты! До старухи в дупле, короче, часа полтора ехать. А у тебя домушка на колёсах одна только? — переключился я на хозяина, пока он, кажется, ещё мог разговаривать.

— Ач… апч… а почему ты спрашиваешь? — в последнюю минуту я успел, видимо. Почти не мог он уже.

— Нас семеро, да вы с Мотей, да Мутомбо, наверное, тоже поедет? Одиннадцать, спальных мест в Садко точно не хватит. Мы к закату приедем, потусим с бабулей — и домой. Полтора часа стоя ехать или сидя на полу? — уточнил я, стараясь говорить медленно и понятно.

— Ну, там плч… пффф… полчаса езды до их племени. Постелят — выспимся, потом домой, — ответил отельер. Я вспомнил, во что оделась по местной современной моде Мотя, представил, что нам там смогут в этом контексте постелить — и загрустил. Но, как оказалось, зря.

День падений и высокого напряжения мы, признаться, пропили. Умка и Мутобмо уже полчаса пели одну и ту же местную песню, и на внешние раздражители, даже жидкие, не отвлекались. Поэтому в кают-компании остались вдвоём. Тёму мы с Серёгой еле-еле довели до их домика — он всё рвался на подвиги. Но сурово сказанное мной «Ну-ка соберись! Дома жена беременная!» сотворило чудо — он сам поднялся по ступенькам и проскользнул в дверь со своей фирменной шпионской лёгкостью. Изнутри раздался голос Бадмы, а в ответ — его виноватое гудение. Мы с Лордом деликатно ушли.

Дома было тихо и спокойно. Девочки спали, совершенно одинаково закинув поверх простыни левые ноги, согнутые в колене, каждая в своей кровати. Я бесшумно разделся и осторожно лёг. Надя обняла меня, кажется, так и не проснувшись.

Утром в дверь постучали. Мы с женой переглянулись — из наших так деликатно себя повели бы только Лорд с Милой, но они бы предупредили ещё с улицы, позвали. Да и привыкли мы уже как-то с вечера все планы вместе вшестером оговаривать. Судя по тому, что вчера ничего похожего не было — не они. Крыльцо не скрипело — значит, точно не Мутомбо и не Манька. Илюха после вчерашнего, я вообще не был уверен, что в такую рань ходить мог. Значит…

— Проходи, Огонёк, открыто! — громко сказал я по-английски, поразив жену и дочь. И Мотю, которая заглянула в приоткрытую дверь с заметным опасением. На голове у неё стояло блюдо, накрытое не то марлей, не то ещё какой-то чистой белой тряпкой.

— Я принесла вам завтрак, — она, присев, чтоб не сбить ношу о притолоку, зашла и начала споро накрывать на стол. Есть, откровенно говоря, не хотелось, но так у неё ловко выходило с тостами и джемом, с сосисками и беконом, и даже чай в чашки наливался как-то особенно приятно. Поэтому к столу мы с девочками подобрались скоренько.

— Она что, не в курсе, что рабство отменили? — вполголоса уточнила Надя.

— Она в Европе училась, так что в курсе точно. Просто у них тут принято так, что если тебе кто-то жизнь спас — то она, жизнь то есть, с той самой поры не твоя уже, а того, кто спас. Честным и почётным считается, — так же негромко ответил я.

— У них, я читала, и многожёнство принято, и что теперь? — начина-а-ается. Нормально ж сидели…

— И ничего теперь, солнце моё. У них тут может что угодно быть принято. Ко мне и моей семье это никакого отношения не имеет и иметь не будет, — разговаривая с беременными нужно быть мягким, но твёрдым. Да, вот именно так. Как будто ты сам чуточку на сносях. А уверенно говорить я давно научился, ещё когда в рекламе работал.

— Смотри мне, Волков! — Надежда погрозила мне здоровенным трёхэтажным бутербродом, который волшебным образом сам образовался у неё в руке.

— Слушаю и повинуюсь, княгиня-матушка! — я приложил правую руку к сердцу и склонил голову.

Когда поднял — шесть глаз смотрели на меня по-разному. Ореховые Мотины — с тревожным вниманием. Анины, серо-зелёные с жёлтым ободком у зрачка, как у меня — с восторгом и искренней жаждой сказок и приключений нового дня, как бывает у детей. Зелёные Надины поверх бутерброда смотрели с подозрением, будто ища издёвку или сарказм. Удивляясь, не находя. И превращаясь в такие любимые мной смеющиеся радуги. Вот и чудесно. И всех секретов-то — любить жену и говорить ей правду.

После обеда над базой прозвучал горн, вроде пионерского. Я в этих сигналах не разбирался, но нервными «Боевая тревога!» или обстоятельными «Бери ложку, бери хлеб и садися за обед!» звуки не казались. Наверное, общий сбор? Ну не отбой же. С этими мыслями я поймал бегущую мимо дочь и вскинул на плечи. Спина, что удивительно, почти не болела. Надя попросила меня присесть, поправила Анюте панамку и в очередной раз мазнула солнцезащитным кремом по носу. Хотя вряд ли уже требовалось: за этот отпуск она так загорела, что мажь — не мажь. Не шоколадка, конечно, но карамелька точно. Варёная сгущёнка.

На большой площадке собирались все, и гости, и хозяева. Илюха удивил дважды: во-первых, тем, что в принципе был, при этом вертикальный и вполне похожий на нормального живого человека. Во-вторых, тем, что был в форме. В прямом смысле слова: чёрные куртка и брюки, ослепительно сверкавшие хромовые ботинки, тельняшка, берет под погоном. Нагрудный знак «Гвардия» справа был единственным, что я смог уверенно опознать — видел такие в хороших старых фильмах. Всего же на широкой груди Умки было, наверное, несколько десятков изделий явно ювелирного характера. Обрамлял всё это богатство белый витой канат, иначе не скажешь, аксельбанта.

— Так вот ты какой, чёрный дембель! — хмыкнул Головин. Сам он в «горке», но на этот раз не чёрной, а песчаного камуфляжа, выглядел не так представительно, конечно.

— Не зли меня, Башка, — отозвался морпех голосом, чуть выдававшим вчерашние тайны, — говорю же: дикий край, простые люди. Я если без этих блямб и висюлек появлюсь — не по протоколу будет.

— А там прям протокол? — удивился Тёма. Его главное украшение стояло слева, держась за галантно отставленный локоть мужа. Бадму красило всё: и беременность, и африканское солнце, и высокая причёска, и какие-то национального вида изделия на руках, шее и груди, которые могли быть одновременно и бижутерией, и рабочим инвентарём степной ведьмы-шаманки.

— А ты как думал? — кивнул Илюха. — Манька-то не с улицы приведённая, а дочка главной жены вождя шамбала. Мы к тёще с тестем иначе, как нарядные, будто ёлочки, не ездим.

— Да уж, африканские понты — это вам не это, — кивнул Головин.

— А то, — вздохнул морпех.

Его Манька, выходившая из хижины вслед за племянницей, выглядела так, что будь она в несколько раз меньше — точно бы сороки утащили. Блестело всё — от браслетов, то каких-то невиданных колец в ушах и в причёске. Огонёк не отставала от тётки, сияя, как диско-шар. Надя с Милой только переглянулись. Им на здешнем конкурсе красоты и народных ремёсел в части дамского обмундирования предложить было нечего. И слава Богу.

Я смотрел по сторонам, ожидая, когда же подъедет Садко. И очень удивился, увидев, как справа, со стороны здешнего леса, откуда денно и нощно орали какие-то невоспитанные местные звери и птицы, выруливает настоящий Неоплан — большой современный туристический автобус, разворачиваясь плавно за воротами и замирая передней дверцей аккурат напротив калитки. Дверь отъехала с пневматическим шипением и за ней оказался Мутомбо, обряженный, как натуральный вождь аборигенов: перья, пятнистая шкура, браслеты и бусы. Видимо, сюрпризов сегодня стоило ожидать с избытком.

В прохладе салона всем нашлось место и занятие.

Лорд ворковал с женой, чем, в принципе, занимался каждую свободную минуту, перестав наконец-то сурово таращиться в планшет или смартфон или командовать в них кому-то вслух по-русски или английски.

Головин с Бадькой прилипли к большому окну, разглядывая здешнюю фауну. Путь лежал, наверное, через один из окружавших отель национальных парков, поэтому посмотреть было на что: попадались и слоны, и гиены, и жирафы, и прочие кабаны-бородавочники. В ветвях деревьев скакали какие-то макаки, разноцветные невиданные птицы. На одном, стоявшем отдельно, развалясь по-барски, отдыхал леопард.

Анюта оседлала коленку Мутомбо, и переживала, что не хватало рук ухватиться за руль — он в автобусах вообще не рассчитан на пятилетних девочек. Такой штурвал и я бы, наверное, с трудом удержал, а чёрный громила управлялся, кажется, одним пальцем левой руки, правой бережно придерживая дочку. Надя, сидя рядом, на месте экскурсовода, оставила попытки снять её с водителя и просто смотрела по ходу движения сквозь огромное панорамное лобовое стекло.

Саванна поражала размахом. От темневшего слева до наливавшегося красным справа краёв горизонта тянулись равнины с редкими перелесочками. Вдали виднелись горы, но без снежных шапок — не такие высокие. Наверное, с одной из них и сыграла в молнию Мотя, в том смысле, что «бац — и в землю». Ну, конкретно в том случае — сперва в нечаянного туриста.

Подъезжали почти по тёмному. Слева уже начинали мерцать крупные звёзды. Справа догорал закат, величественный и яркий — никогда и нигде такого не видел. А перед нами возник силуэт огромного странного дерева, который сперва удивил, а по мере приближения начинал даже чуть пугать. Ствол размером, наверное, больше заднего дворика нашего дома в Москве, заканчивался настоящим лесом. Казалось, что на толстой округлой колонне росли какие-то отдельные, другие деревья. А вокруг ствола, сколько хватало глаз, стояли хижины, какие-то кибитки и палатки. За ними, если глаза не подводили впотьмах, были запаркованы автобусы и автокемпинги. Почему-то вспомнились слова «Нашествие» и «Эммаус». Я поёжился. Вот тебе и приехали бабулю навестить. Тут как бы не половина Танзании собралась.

Перед нашим автобусом, что гудел рассерженным слоном, расступались люди. Без криков, пинков по колёсам и плевков, как можно было бы ожидать в цивилизованной Европе. С каким-то даже почтением. Многие склоняли головы. Аня, которой Мутомбо доверил гудеть, светилась ясным солнышком. Мы с Головиным мрачнели, кажется, с каждым новым оборотом колес. Его можно было понять: обеспечивать охрану в такой толпе и суматохе — врагу не пожелаешь. Что именно напрягало меня — я пока и сам не знал. Только дерево на спине чесалось так, что хоть на стену лезь.

В едва открывшуюся дверь только что замершего возле огромного баобаба автобуса запрыгнул старикашка, чёрный и сморщенный, но подвижный, как ртуть. Или обезьяна. «Сморчок!» — тут же неприветливо буркнул внутренний фаталист. «Рафи́ки» — удивил скептик. Вот откуда он, а, значит, и я, помнил, как звали старого суетного мандрила, макаку-колдуна из диснеевского «Короля льва»? А кривая палка в руках с какими-то трещотками-погремушками на верхушке других ассоциаций не вызывали. «Асантэ сана скаш банана!» — сообщил реалист, чем добил окончательно.

Сморчок заголосил, увидев Мутомбо, Мвэндвэ и Мотэ Мдого. Прав был, кстати, вчера Головин — других букв, что ли, не было? Анюта, почуяв неладное, соскользнула с колена чёрного богатыря и запрыгнула на мои. Я обнял её, положив подбородок на макушку — так она с самого раннего детства быстрее успокаивалась.

— Чего он вопит, пап? — спросила дочь громким шёпотом, не сводя глаз со звонкого деда.

— Откуда ж я знаю, солнышко? Может, нарушили чего, скорость превысили или встали под знаком, где нельзя, — спокойно ответил я редкой даже для меня ахинеей. Сзади одновременно и очень похоже фыркнули Тёма с Бадькой. Натурально, одна сатана.

На переливы колдуна что-то прогудел наш великан-водитель, к нему подключились тётя с племянницей, а в финале что-то явно весомое добавил морпех. Сморчка это явно удовлетворило — он сбавил тон и темп значительно и начал что-то вполне конструктивно, вроде бы, вещать, поочерёдно тыча пальцем в местных. Потом остановился, нашёл глазами меня и совершенно вежливо и спокойно добавил ещё что-то, снова от души насыпав сонорных согласных. Поклонился и вышел, опираясь на свою палку с погремушками.

— Чего заходил-то? — поинтересовался я у морпеха.

— Как это по-простому-то, — начал было тот, но как-то неуверенно, даже странно для такой фигуры в таком мундире и при таких регалиях.

— Илюха! — чуть громче, чем, наверное, следовало бы, отчеканил Головин.

— Командующий парадом довёл диспозицию и порядок построения на плацу! — мгновенно вылетело из Умки. Вот оно, военное прошлое.

— Пенсионер объяснил, кто за кем выходит, и кому где стоять, — тут же перевёл приключенец для нас, гражданских. И продолжил изучать происходившее за окнами.

Чёрное море из местных, увешанных и украшенных Бог знает чем, колыхалось, но при должном внимании в его движении различались какие-то правила и закономерности. Можно было заметить четыре основных больших группы, на которые делилась эта единая толпень. И фигуры, вроде Мутомбо, которые возвышались рядом с какими-то особенно ярко наряженными — начальством, наверное. И живой коридор, что начинал вырисовываться: от нашего автобуса до самого ствола гигантского дерева.

Получалось, что сперва автобус покидали местные и Илюха. Следом за ними — Лорд и Тёма с жёнами. Последними, или, приятнее сказать, заключительными — Волковы. И Мотя. Так и началось. Отельера с нарядными женой и здоровяком-родственником волны чёрного моря встретили криками и улюлюканьем — я такое только в программе «Клуб путешественников» видел, с Сенкевичем, давно, очень. Мутобмо шагал по коридору с гордо поднятой головой, то и дело кому-то кивая или крича. Умка с Манькой шли за его широкой спиной чинно, под ручку, как по главной улице родного города на Первомай или Рождество. Головины и Ланевские пытались идти похоже, но Лорд с Милой выглядели слишком удивлёнными, мягко говоря, а Тёма — излишне напряжённым. Его опасно сощуренные глаза явно видели каждого из присутствовавших на этом странном празднике насквозь. И даже глубже.

Когда по ступенькам спустился я с Анютой на плечах, стало значительно тише. Только голоса повторяли один за другим одну и ту же фразу, что-то вроде «мбуа муиту муепе». Подав руку, помог спуститься Наде, которая во все глаза глядела на небывалое: толпы негров, обряженных в тряпки, рога и перья, костры и хижины посреди саванны. Пожалуй, она, да и я бы, чего уж там, предпочли смотреть такие страсти по телевизору. А когда в двери показалась стройная фигура Моти — толпа завопила так, что нас чуть не задуло обратно в автобус. Или у шамбала так сильны родственные связи, что за любую вернувшуюся с этих ихних европ переживают, как за свою, или она тут не просто бабкина внучка и Манькина племянница. Поди, принцесса какая-нибудь королевская тутошняя. Ох и влип я опять…

Врезали барабаны. Сперва будто гром раздался — разом грянули все. Потом часть, из самых больших, стала отбивать ритм, довольно динамичный, а вторая, из тех, что поменьше, добавляла в него красок и веселья. В густой темноте африканской ночи, подсвеченной, казалось, сотнями костров и факелов. Высокие крепкие фигуры, блестя глазами и зубами, потянулись с четырёх сторон к дереву, замирая возле ствола. Стоявшие ближе к коре вытянули ладони вверх, те, что оказались дальше от дерева — опустились на колени и четвереньки. В жилистых мощных чёрных руках появились овальные щиты, выстроившись над их фигурами.

— Раз ступенька, два ступенька — будет лесенка, — прошептала Аня мне в самое ухо. Я только кивнул. Лесенка — это нормально. Лучше, чем песенки-танцульки и прочие громы-молнии. Хотя бы понятнее.

Интересно, кто-нибудь когда-нибудь видел, как дерево рождает человека? Мы вот увидели.

Барабаны было затихли, но лишь для того, чтобы начать снова бить, всё ускоряя темп. Когда скорость навскидку дошла до частоты пульса «сто сорок ударов в минуту», а громкость поднялась до таких высот, что Аню аж подкидывало у меня на плечах, над всей саванной раздался оглушительный лай. Тут подскочили и мы с Надей.

— Это голос Куду, — перекрикивая всю эту собачью свадьбу объяснила Мотя по-английски. — Так звучит антилопа в саванне, так зовут духов великих предков. Я третий раз в жизни слышу подобное, но сейчас что-то потрясающее. Здесь все четыре рода Куду: шамбала, тэйта, акамба, каре-каре** — такого не было очень давно!

Я озирался, стоя среди бесновавшейся толпы негров, что в кои-то веки собрались полаять хором. Дочь прижалась к затылку, обхватив руками мою голову. Жена вцепилась в руку так, что не оторвёшь при всём желании. И вдруг на ночную Африку рухнула мёртвая тишина.

Старуха, точь-в-точь как во сне, видении или чего там за бред мне привиделся, вышла прямо из коры. Да, темно, да, шумно, да, наверняка этому должно было найтись какое-то логичное и рациональное объяснение. Но пока не нашлось. Пока старуха появилась из дерева на высоте примерно трёх метров и спокойно шагнула на первый щит, что держали на вытянутых руках два самых здоровых мужика. И пошла вниз, к нам. В полной тишине.

Остановившись на третьей от земли ступеньки Мать Куду заговорила. Я опять узнал только имена, её и внучки. И ту же фразу про «мбуа мауиту муепе»***, что шептали друг другу местные, пока мы проходили мимо них коридором. Наверное, она имела какое-то отношение к нам, но спрашивать было не с руки, да и не у кого — судя по глазам Моти, она вряд ли бы ответила. В них снова стояли слёзы.

Бабка махнула рукой, в которой я с удивлением разглядел тот самый блескучий деревянный половник. Но сейчас он был церемониальным жезлом — все, на кого указывала Мсанжилэ, подходили и усаживались на землю возле её «живого крылечка». Подошла и Огонёк. Но не опустилась на вытоптанную площадку, а поднялась на одну ступеньку выше и села там. Мать Куду продолжала говорить и дирижировать толпой. И хоть бы кто слово лишнее сказал или вздохнул чересчур громко не по сценарию. Мне разок доводилось организовывать культмассовые мероприятия, с тех пор я зарёкся и близко с ними дела иметь. Бабка «держала зал» мастерски. Голос её летел над толпой, заставляя то тревожно хмуриться, то радостно улыбаться. Но всех, одновременно. А тут как бы не тысячи их были.

— Историю рассказывает, — выдохнул из-за плеча Умка. Мы снова едва не подпрыгнули — как он там оказался, никто не заметил. А Илюха продолжал спокойно:

— Сказочно выходит. Далёкие Боги Севера прислали одного из своих лучших детей, чтобы спасти бестолковую девчонку шамбала, что отвернулась от семьи. Белый Волк смог договориться с духами и отнял жертву у земли и камней, когда они уже готовы были разорвать её. И закрыл Маленький Огонь от гнева родной земли, приняв удар на себя.

— А как на самом деле было? — еле слышно спросила Надя.

— Да примерно так оно и было, честно говоря, — вздохнул морпех. — Поцелуй здешнего рельефа ты на нём сама вчера разукрашивала. Во, тихо! Ну-ка… — и он замер, вслушиваясь в голос ведьмы над ночной саванной.

— Говорит, от Качвано Пэндо шамбала никогда больше не увидят ничего хорошего. Дух горы, говорит, обозлился с голодухи и будет мстить теперь почём зря.

Над толпой зазвучали испуганные возгласы и плач

— Во даёт бабка! — воскликнул вдруг Умка, когда Мсанжилэ выдала очередной эмоциональный пассаж.

— Что там, что там? — зачастила Аня, едва не съехав с меня. Но с тревожными отцами-нечаянными богачами такие номера не проходили — своё я держал крепко, хоть и бережно.

— Я, говорит, смогла убедить горного бога, что шамбала проучат как следует дурную девчонку, а ему подарят жирафа. Он согласился принять жертву. Но злой без меры, они же, горные — все такие. Ни в чём краёв не видят, — адаптированный художественный перевод морпеха — и тот завораживал. В оригинале бабкина речь наверняка заставляла камни рыдать, и даже из воды могла высечь искры.

— Не будет в тех краях жизни племенам, ей ли не знать, конечно, — он даже кивнул, соглашаясь не то с ней, не то с собой. — Поэтому округу Качвано Пэндо она предлагает подарить Белому Волку, в знак благодарности и признательности за спасение будущей Матери Куду.

— Так-так-та-а-ак! — откуда рядом взялся Головин — я тоже не понял. Но руки он потирал с таким видом, будто горушка и землица вокруг, что встретила меня так неласково, должны были вот-вот стать именно его вотчиной. — Про трубку не пропусти кимберлитовую!

— А про неё ни слова не было, Башка, — вроде как даже растерянно ответил морпех.

— Жлобьё чёрное, — помолчав, горько заключил приключенец.

Дальше проследовали какие-то, видимо, прения, где четверо стареньких дедушек, украшенных винтовыми рогами самцов антилоп, что-то вежливо, но настойчиво пытались донести старухе. Она на них даже не смотрела, сойдя на ступеньку ниже и положив руку на правнучку. Хотя мне почему-то казалось, что минимум пра-правнучку. Старички, побубнив, разошлись. Со стороны казалось, что вес они если и имели — то только в тех группах, откуда пришли. Рядом с бабкой терялись, как сиротливый октябрёнок на фоне мавзолея. Чёрная старуха внушала, конечно.

Её клич пронёсся над саванной, подхваченный толпой. Живые тёмные волны снова начали бушевать и улюлюкать так, что закололо в ушах

— Илюх, а это про каску Зины — это чего они вопят? — чуть сморщившись от шума спросил я у морпеха.

— Касказини — Север. Мбуа муиту — волк. Муепе — белый. Сообразишь? — вот чего они все щурятся на меня, что он, что Тёма?

— Я подумаю. А вы подумайте, что помимо «Мэ» есть ещё и другие буквы, — ответил я.

— Иди к Мсанжилэ, Розенталь, — удивил меня познаниями Умка. И я пошёл

* Мвадуи — одна из крупнейших в мире кимберлитовых трубок, находится в Танзании.

** Шамбала, тэйта, акамба, каре-каре — этнические группы (племена) народности банту.

*** Mbwa mwitu mweupe kutoka kaskazini — белый волк с севера (банту).

Глава 7

Очередные нежданные хлопоты

— Страшно, пап! — тихонько прошептала на ухо Аня, склонившись, будто пытаясь спрятаться за моей головой. В которую запоздало пришла мысль, что дочку можно было и оставить с Надей.

— Зря, Анют, — пожал я плечами, говоря абсолютно спокойно. Стараясь, по крайней мере. — Куду — это антилопы, козы такие местные. А мы — Волковы. Когда такое было, чтоб волки коз боялись?

— Ну да, — подумав, ответила дочь. Уже громче и без той прежней вибрации в голосе. И заёрзала на моей шее, очевидно, пытаясь принять нужную позу. В каких принято северным волчьим принцессам принимать дары чёрных антилоп — я не имел ни малейшего представления. Но, судя по тому, как улыбнулись Мсанжилэ и Мотя — Анна Дмитриевна сообразила лучше меня.

— Мать Куду просит тебя показать знак, Белый Волк! — перевела с бабкиного на английский Огонёк. И повела плечами под накидкой, пояснив для туговатых по вечернему времени туристов, что речь шла о дереве Лихтенберга, что по-прежнему чесалось нещадно.

Я шагнул ближе к их чёрному крылечку, снимая с шеи дочь, и поставил её на овальный щит-ступеньку рядом с Мотей. Толпа было загудела, и даже мужики под щитами что-то загомонили, но старая ведьма крикнула коротко — и тишина навалилась обратно. Дочь замерла испуганным зверьком под чёрными тонкими ладонями Огонька. Я подмигнул им обеим, стараясь успокоить и самому успокоиться. Заголяться на людях привычки никогда не имел.

Повернувшись спиной к баобабу, снял куртку и стянул футболку. Посмотрел на барахло в руках — и ничего лучше не придумал, как бросить под ноги. Ни плечиков, ни вешалки, ни завалящей спинки стула, чтоб развесить культурно, вблизи не было. Да и вдали, наверное.

Сзади загудели мужскими восторженными голосами воины-«ступеньки». И что-то снова скомандовала бабка.

— Покажи знак Мулунгу людям шамбала, Белый Волк с Севера! — голос Моти звенел.

Я обернулся к ним. И за спиной поднялся настоящий шторм. Чёрное море бушевало, выло, визжало и гремело. И продолжалось это несколько минут, пока снова не начали гулко стучать большие барабаны, повинуясь жесту Мсанжилэ. Народ шамбала затих, как по команде.

Я опять подмигнул дочери, что стояла с разинутым ртом и глазами, показывая, что всё в порядке и бояться по-прежнему нечего. А потом сморщил нос и клацнул зубами — мы так с детства с ней играли. Аня подняла верхнюю губу и зарычала, а потом рассмеялась, как всегда, когда я изобразил испуг от её «страшного рыка». Мотя и бабуля за нашими с дочерью играми смотрели во все глаза, с интересом, но каким-то довольно тревожным. Видимо, в семьях Куду не было принято рычать и щелкать зубами. Козы, что с них взять.

Дерево на спине начало будто бы пощипывать. С каждым низким басовитым ударом барабанов вокруг, казалось, шевелились волосы на голове и всём теле. Вечер оказался критично богат на эмоции и впечатления, и заканчиваться пока не планировал. Казалось, что недавняя буря, что устроили шамбала позади меня, наполняла какой-то необъяснимой силой, энергией. Вспомнилось, что почти так же я себя чувствовал на берегу Индигирки, когда Зинаида Александровна, большуха рода Кузнецовых, прокричала свой алгыс, пожелание добра, адресуемое только самым близким, которое следом за ней повторил и я. Воспоминания о ней, о Васе-Молчуне и его дочке Дайяне, о счастливых людях, ставших тоже моей семьёй, запустили в хоровод крупные мурашки по всему телу. Аня с Мотей, как и бабка позади них, не сводили с меня глаз. И если у дочки они были гордо-счастливыми, то Мсанжилэ с внучкой явно выглядели испуганными. Присмотревшись внимательнее, я заметил знакомый жёлтый блеск в зрачках Анюты. И порадовался, что она больше не пугалась этого, как тогда, а яхте у Второва.

И тут оборвался бой барабанов. Тишина африканской ночи до боли надавила на уши. А я заметил, как засеребрились украшения на ведьме и её внучке. И даже овальные щиты охотников будто бы стали поблёскивать. Поднял голову — и увидел, как над кроной великана-дерева поднимается огромный диск Луны. Казалось, она заслоняла полнеба — никогда не видел её так близко, хоть рукой дотянись. «Давай!» — хором выдохнули внутренние голоса. И мы завыли.

Полсекунды, наверное, потребовалось Лорду, чтобы «включиться» — его вой присоединился к нашему. Тоненько тянула, задрав нос к небу, Анюта. И почти сразу же вся саванна снова заполнилась лающими звуками голосов Куду, издаваемыми всеми четырьмя племенами.

Потом было застолье. Хотя, нет. Столов не было и в помине, народ сидел на земле, вокруг каких-то больших половиков, заставленных едой и напитками. От костров тянуло жареным, варёным и печёным. Мы, как пояснил Илюха, оказались в самой что ни на есть царской ложе, вместе с бабкой и четырьмя старичками-вождями, один из которых оказался тестем морпеха и дедом Моти, и теперь не сводил с неё блестевших глаз. Иногда глядя на меня, кивая и поднимая большой палец. Ни русского, ни английского он принципиально не знал.

Мотя выступила блестяще. Едва перестала саванна гавкать после нашего воя, Огонёк начала вещать, громко и звонко. Судя по тому, что овации сорвала оглушительные — публике понравилось. Илюха рассказал, что Мотэ Мдого повинилась перед всей большой семьёй за недостойное поведение и стремление покинуть родные края. Осознание и просветление пришли к ней в тот самый момент, когда Белый Волк выскочил из непроходимого кустарника, взлетел птицей и поймал её на руки у самой земли, героически скончавшись, и тут же воскреснув, потому как великий Мулунгу средь бела дня и чистого неба прислал молнию, знак-след от которой все видели своими глазами. Это, оказалось, считалось у шамбала величайшим достижением в жизни, и человек, выживший после удара молнии, признавался едва ли не святым. Не то, что в дремучей Европе, где, бывало, даже сжигали тех, кто чудом спасся, гордясь при этом тем, что помогают Богу, по недосмотру не добившему бедолагу небесным огнём с первого раза.

В соответствии с традициями и верой шамбала, жизнь Мотэ Мдого принадлежала теперь Белому Волку, и она лишь выразила робкое желание остаться дома и поступить в ученицы к бабушке. Которую просто называли бабушкой, а сколько ей было лет — вроде как даже старички-вожди не помнили. Я, разумеется, тут же прилюдно заявил, что инициативу эту всячески одобряю и поддерживаю, и даже попросил Мсанжилэ не сильно лютовать, передавая опыт молодому поколению. Услышав, что турист с дикого края не будет забирать любимую внучку в свои заснеженные края, Мотин дед полез обниматься и залил слезами мне всю обновку — безрукавку из, видимо, настоящего леопарда. Я, признаться, подобный фасон не одобрял — что-то в нём было тревожное, из девяностых. Но дарёному танку в дуло не смотрят — обрядился в оказавшуюся коротковатой шкуру и деда от всей души поблагодарил, отдарившись своей курткой, в которой тот тут же «утонул». Головин покатывался со смеху, уверяя, что я стал больше похож на гарлемского сутенёра, чем сам гарлемский сутенёр. Скептик с фаталистом в это время затеяли этимологический диспут на тему: «кацавейка и поддергайка — сходства и отличия». Было познавательно.

К моему, да и Тёмы с Серёгой удивлению, на половиках кроме традиционных блюд и напитков попадались вполне привычные глазу бутылки с американской газировкой и виски, ирландским и шотландским. Удивили бутылки с иероглифами, кажется, китайскими. Умка, отведав из такой, помолчал и выдал:

— Сильна́ советская власть, живёт дело партии. Аж цитатник Мао Цзедуна вспомнил.

Сидели вполне культурно, и от похожего сабантуя в Белой Горе отличия были только по климату, кухне и динамике мероприятия — местные то и дело срывались поплясать у костров, колотя в барабаны и тряся копьями и прочими подробностями. Праздник набирал обороты.

В разгар очередного танца с прыжками к нам подсели два молодых парня, одетых, как и все здесь, в национальное. Только у одного на носу были тонкие очки, смотревшиеся чуждо и дорого, а у другого подмышкой портфель, из крокодиловой, правда, кожи. Внутренний скептик напрягся, отметив, что для аборигенов у юношей излишне правильный прикус и маникюр.

— Уважаемый Белый Волк, — сообщил тот, что в очках, по-английски, снова на языке богатых, тут же заинтересовав Лорда и Бадму, навостривших уши, — для корректного оформления сделки с земельным участком нам необходимо знать Ваши имя и фамилию, адрес и ИНН.

Ну, то есть про ИНН — это уже я сам так перевёл, очкастый спросил «TIN-number», да так привычно, будто был юристом или нотариусом. «Или копом!» — влез внутренний скептик. «Или вражеским шпионом!» — добавил фаталист.

— Господа, я имею честь представить вам моего финансового поверенного: Сергей Ланевский, — важно ответил я, стараясь в меру сил попадать в их акцент и насквозь казённые фразы. Лорд возник рядом, умудрившись даже на половик этот местный присесть как-то вальяжно и по-дорогому. Они втроём продолжили общаться на богатом, исключительно беся Головина — он то и дело громко шептал Бадме: «Чо он сказал? А чего тот ответил?». Язык он, надо полагать, в силу специфики профессии и прошлого знал неплохо, так что скорее всего просто дурака валял.

Из крокодилового портфеля появились какие-то бумаги, сложенная карта и вполне современного вида планшет, сбивший снова с толку внутреннего скептика. На экране господа в шкурах продемонстрировали картинки и какие-то таблицы с описаниями и длинными рядами цифр, похожими на кадастровые номера — вот уж не думал, что в этом захолустье ими тоже пользуются. Лорд внимал, кивая изредка. Судя по застывшей на лице маске, где сочетались аристократические скука, скепсис и чувство своего глубокого превосходства над окружающими — Серёга был шокирован не меньше нашего, но виду не подавал. Попросив планшет, он откуда-то, из «облака», видимо, подтянул и скачал, если я правильно заметил, мой паспорт и ещё какие-то документы, много.

Когда через некоторое время шкурные джентльмены покинули нас, попрощавшись в соответствии, кажется, с дворцовым этикетом династии Виндзоров, Ланевский проводил их задумчивым взглядом. А потом протянул руку, взял с половика бутылку в иероглифах, так запомнившуюся Илюхе, и отхлебнул прямо из горла, дважды.

— Не томи! — влез Головин, требовательно произнеся эту фразу хором со внутренним скептиком.

— Я вас поздравляю, господа, — отдышавшись, выдал Серёга, отставляя китайский флакон подальше.

— Я щас ударю! — предупредил Тёма, очевидно опасно изнемогавший от любопытства.

— Волков в своём репертуаре. Где он — там непременно творится всякая странь. Но опять выгодная, — и он замолчал, глядя на меня с той же задумчивостью, с какой провожал господ в очках и с портфелем.

— Серёж, нам же нельзя волноваться! Не беси уже! — не выдержала и Надя. Судя по тому, как оживлённо кивала Бадма — согласна была полностью. Даже Мила чуть хмурилась, глядя на любимого мужа.

— Гражданин Волков Дмитрий Михайлович в ближайшее время станет собственником земельного участка, площадью чуть больше Люксембурга, включающего в себя горный массив, саванну и кусок какой-то речки, я не запомнил название. Земли, пригодные для земледелия, скотоводства, строительства рекреационных и туристических объектов, — когда Лорд говорил вот так, по-счетоводски, изжога начиналась ещё хуже, чем от спокойного тона Головина. Ну хоть сердце не ёкало. Хотя вру, ёкнуло, как раз на фразе: «и добычи полезных ископаемых».

— Тут поподробнее, — а вот и Тёма с его ровным голосом, об который только спотыкаться.

— А вот, глянь-ка, — и он протянул ладонь к нам. Жёны только головами не стукнулись, резко склонившись над ней.

— Для нас с Димой, кто из химии помнит только селитру и карбид, Серёг, — попросил Головин. Но взгляд его на ладонь Лорда меня насторожил.

— Это, — Ланевский покатал пальцем медово-оранжевый кристалл, — бастнезит. А вот это — он указал на серо-жёлтый, — монацит.

— И-и-и-и?.. — напряжённо протянула Надя, удивив даже Анюту.

— И если мы найдём их там ещё, в товарном количестве, то к твоему, Дима, банковскому счёту можно будет прибавить несколько нулей, — скучно ответил Лорд.

— А несколько — это… — выжидающе уточнил Головин, сглотнув.

— Два — с гарантией. Скорее — три, — и Ланевский осторожно убрал невзрачные камушки.

— Тём, связь с Москвой нужна, сейчас, — протянул я руку к приключенцу. И почти не удивился, когда в неё легла такая же, или та самая трубка с толстой антенной, что и тогда, на берегу Индигирки, когда я говорил эту фразу впервые.

— Я вас слушаю, — вальяжно и с некоторой озабоченностью делового человека отозвалась трубка голосом моего друга Андрюхи.

— Барон, это я. Ты сейчас где?

— Волк, ты, что ли? А что за номер левый? Ты где сам-то? — зачастил он уже нормальным голосом.

— Андрюх, по порядку: да, это я. Номер не левый, а правый. Я в Африке. Перехожу на приём, — дисциплинированно ответил я.

— А… А! А я в Москве, вчера только прилетел. Горно-обогатительный наш летал инспектировать. Тебе от Вали и Светы приветы огромные, в гости зовут!

— В гости — это очень хорошо. А то устал я от жары, честно говоря. И как там комбинат? — переходить к делу почему-то было тревожно.

— Как положено — обогащает. Руду — металлом, нас — деньгами, — довольно поведал Барон, бывший там каким-то соучредителем.

— А скажи-ка мне, друже, ты знаешь такие слова: бустезит и монацит? — перешёл я к сути.

— Бастнезит? — на автомате уточнил он.

— Ага, вот это слово, да, — нет, геология — по прежнему не моё. Но я знаю, у кого спросить.

— А ты с какой целью интересуешься? — ого, как напрягся.

— А я тут гору одну нашёл. Ну — как нашёл? Подарили мне её, гору эту. И вот там, говорят, в окру́ге этой хренотени валяется кругом — ахнуть.

— Ты свалил бы с той окру́ги, Волк, рысцой, и девчонок отогнал подальше, — тут же отозвался, перебив меня, Барон, явно говоря очень серьёзно, чем удивил.

— Подробнее? — я прижал трубку покрепче. Андрей, как многие бывшие и нынешние боксёры, не имел привычки наводить суету на пустом месте. Взгляд Головина стал неприятным прямо физически, как в душу смотрел. Потому что уточнял я, в точности повторив его тон, тот самый, пакостно-спокойный и ровный.

— Навскидку — в тех рудах, кроме обычных редкозёмов, очень часто находят всякую крепко фонящую дрянь, — сказала трубка напряжённым голосом Андрея.

— Например? — второе уточнение вышло таким же тусклым, как и первое.

— Торий. Уран, — этот размеренный ответ из далёкой Москвы выбил внутреннего скептика, как страйк — кегли, только подмётки мелькнули. А фаталист пристал к реалисту с вопросами, когда именно у Лорда отрастёт вторая голова, и сможет ли он при таком тюнинге зарабатывать вдвое больше?

— Слушай задачу, Андрюх, — голос мой стал ещё скучнее, хотя, казалось, дальше было решительно некуда. — Собери группку толковых и малообщительных, вроде Клима. В идеале бы — глухонемых. Завтра вылетай с ними и инвентарём в город Додома, республика Танзания, континент Африка, планета Земля. Встретят и проводят. Нам надо провести разведку быстро, тихо и хорошо. Очень хорошо.

— Очень хорошо… — Барон не то просто повторил последнюю фразу, то ли согласился. — С кем связь?

— Я, Тёма или Серёга, — лаконичность его была очень кстати. Лишних слов не хотелось. Вообще никаких не хотелось, откровенно говоря. — Давай, приветы семье от нас.

— Добро. Гляди там.

— Буду.

Головин забрал трубку, хмурый, как туча. Но хоть с вопросами не полез. Только еле заметно приподнял левую бровь, глядя на меня. Я в ответ досадливо чуть качнул головой, как тренер из фильма «Джентльмены», которого сыграл Колин Фаррелл. На нормальный язык нашу пантомиму можно было перевести, как: «Ну?» — «Даже не спрашивай!».

— А ты, Тём, чего не пьёшь? — голос мой звучал фальшиво-бодро, как позывные радио «Юность» в глухой ночной тайге. Или на внутреннем наглухо зарешёченном дворике заведения, вроде «Белого лебедя» или «Чёрного дельфина».

— Я так понимаю — праздничек блыснул? Ну что ж, пойдем в ямку, — до противного удачно ввернул он цитату из «Калины красной».

— Это ты, брат, радоваться не умеешь просто. Умеешь — радуйся, не умеешь — так сиди, — замечательный фильм, для любого почти случая в жизни можно правильные слова там найти.

— Радоваться я вполне умею. Только редко случается. Особенно, когда рядом появляешься ты, ходячий инкубатор головняков!

— Серёг, ты что скажешь? — отвернулся я от военного. Потому что он своей правдой и впрямь глаза колол.

— Я, наверное, Андрея подожду, и его вердикта. И тогда скажу что-нибудь, — с почти вернувшимся хладнокровием ответил Ланевский. — А ты когда у него спрашивал про «Подробнее» и «Например» — там о чём разговор был? У тебя когда лицо такое становится — во мне начинает горько плакать страховой агент.

— Красивый образ, живой, даже неожиданно от тебя. Но, в целом, правильно он начал. За кадром остались слова «фонящая дрянь», «торий» и «уран», — спокойно ответил я.

Лорд скованным, чуть судорожным движением извлёк из кармана оба камушка и положил на половик-циновку-скатерть подальше от нас, еды и напитков. А Головин сразил наповал, запрокинув голову, но вместо вполне ожидаемой витиеватой ругани выдав старую песню группы Smash: «О, Боже, дай мне сил / И терпенья одолжи / Против зависти и лжи». Красиво пел, проникновенно, от души.

Глава 8

Тайны Качвано Пэндо

Вопреки ожиданиям Головина, праздник продолжался. Принимающая сторона пела и плясала, водила хороводы у костров, иногда присылая делегатов чтоб выразить исключительное почтение и глубокую признательность за спасение Маленького Огня, Мотэ Мдого, нашему наземному столику. Перед Мсанжилэ образовалась приличная куча подарков — каждый считал долгом пространно выразить личное уважение старой ведьме. Как объяснил Илюха, бабка редко радовала односельчан выходом в люди, не каждый год. А так и не скажешь — для баобабовой затворницы Мать Куду выглядела вполне общительной и компанейской, даже сплясала что-то вместе со светившейся счастьем чёрной жемчужиной.

Через неё и Умку шаманка поведала о том, что дух горы Качвано Пэндо и вправду зол и силён, но моя северная магия наверняка одолеет его. Странно — в видении или сне мы вполне нормально понимали друг друга без переводчиков. И меня, а, главное, внутреннего скептика, не покидало чувство, что бабка недоговаривает, при том прилично. Но истории о том, сколько шамбала погибло или заболело после прогулок возле тёмной скалы, нагоняли тоску. Чего вот и вправду им было не найти какой-нибудь ма-а-ахонькой кимберлитовой трубочки? Без всяких уранов и ториев.

Лорд, отставив напитки, глядя на злого как чёрт Головина, рассказал, что те двое местных обмолвились об интересах к этому участку со стороны голландцев, французов, немцев и непременных англичан. И вскользь посоветовал подумать об этом. Трижды.

Под занавес банкета, когда Луна повисла, кажется, прямо над нашими головами, чёрная ведьма поднялась с циновки и, опираясь на Мотю, направилась к баобабу. От ближних костров как по волшебству сбежались те здоровяки, что держали щиты, и снова во мгновение ока организовали «крылечко». Судя по ним — они были, что называется, ни в одном глазу. Сурово у них тут, в Африке.

Поднявшись на третью ступеньку, старуха сообщила что-то торжественно — и на саванну снова навалилась тишина. В ней отчётливо было слышно, как призывали к порядку тех, кто не заметил или не обратил внимания на Мать Куду. Судя по звукам — в основном ногами. Через минуту тишь воцарилась практически полная. А бабка начала говорить, напевно, чуть покачиваясь.

— Пророчествует, — раздался из-за правого плеча тихий голос морпеха. За левым глубоко вздохнул Головин.

— О хорошем? — изобразил интерес я.

— О разном. Я, говорит, вижу, как днём, что Мотэ Мдого станет великой. Что испытания, выпавшие народу шамбала, закалили их, а с такой сильной шаманкой дела должны пойти на лад. Видит много белых людей, друзей Куду, что научат и помогут. С Родины Белого Волка, говорит, — переводил он. И хорошо, что не слышал внутреннего фаталиста, который орал: «бабка впишет нас в блудня-а-ак!».

— Вас зовёт семерых, пошли, — Умка чуть подтолкнул меня.

Я привычно вскинул на плечи дочь и взял под руку Надю. Слева Тёма приобнимал Бадму. Справа держались за руки Ланевские. И мы пошли к живому крыльцу.

Повинуясь жестам Мсанжилэ и подсказкам Моти, выстроились: женщины позади мужчин. Аню пришлось снять и поставить рядом с женой.

Бабка вытащила из-за пазухи тот самый памятный половник, засеребрившийся в лунном свете, держа его так, будто он был полным. И начала говорить. И вызывать нас по одному. Первым, удивив себя, наверное, повинуясь жесту сморщенного чёрного пальца вышел Артём. Шаманка окунула длинный ноготь в чашку половника и провела Головину горизонтальную линию над бровями. Вслед за ним, вернувшимся в строй с видом, деликатно говоря, глубочайшего изумления, шагнул Лорд, также получивший на лбу свой «минус». На подошедшего меня Мсанжилэ смотрела несколько секунд очень пристально. «Ща треснет» — предположил фаталист. Но не угадал. Опустив в чашу не один палец, а всю ладонь, ведьма провела ей мне по лицу, сверху вниз. Лицо легонько защипало, будто она мазнула уксусом, хотя ничем не пахло, да и вообще казалось, что в половнике было пусто.

Потом, также по указке, мы выставили перед собой жён. Им бабка изобразила по одной вертикальной полосе на левой щеке, а потом велела открыть животы — и коснулась ладонью каждого. Отступали девчата к нам за спины с какими-то непередаваемо спокойными, светлыми и умиротворёнными лицами. Последней отошла от ведьмы Анюта, которой полоски достались на обеих щеках. А потом пошла чертовщина.

Мсанжилэ села на щит следующей ступеньки, притянув перед собой Мотю. Положила ей руки на голову и закатила глаза так, что ни зрачков, ни радужки не осталось. Тараща на нас тревожные бельма, бабка монотонно бубнила, чуть поводя головой. А Огонёк переводила на английский звенящим в тишине голосом.

— Великий воин, снежный барс Севера, всегда будет желанным гостем шамбала, вместе с женой и тремя сыновьями. За плечом Белого Волка ты будешь счастлив и проживёшь долгую жизнь на зависть своим врагам.

— Великий торговец и учёный из рода Волка, ты будешь знаменитым. Принятые тобой решения станут краеугольными камнями. Важные люди будут считать честью и большой удачей получить твой совет или рекомендацию, и не станут жалеть денег для этого. У вас с Чёрной Птицей родятся два сына и дочь. В построенном вами городе они будут счастливы.

— Жена Белого Волка с Севера, твой сын будет здоровым и удачливым. Ему выпадет долгая и хорошая жизнь, такая же, как девочке-волчонку, что не побоялась стоять рядом с Матерью Куду у подножия Великого Дерева. Два маленьких волка и снежный барс будут друзьями всю свою долгую жизнь, как Боги и герои ваших и наших преданий. Твоим внукам выпадет длинный путь, но Солнце будет греть их, а Луна одарит мудростью для каждого следующего шага, чтобы он был таким же верным, как и предыдущий.

— Белый Волк с Севера, народ шамбала вечно будет дорожить дружбой с тобой. Земля и Небо будут щедро делиться с тобой своими богатствами. Потому что ты не просишь слуг каждое утро готовить нового слона, говоря, что вчерашний уже не такой свежий. И потому, что помнишь каждого друга и родственника на севере, западе, юге и востоке. То, чем одарит тебя земля шамбала, приведёт тебя к мечте. А она станет явью. Волки внутри тебя не знают страха. Предки гордятся тобой. Дети и внуки рода Волка будут помнить тебя вечно. Доброй дороги под ласковым Солнцем тебе!

Вздрогнули они одновременно, обе — и старая, и молодая. Мсанжилэ с видимым трудом вернула глаза обратно, будто постарев при этом ещё лет на двести. А потом медленно и неуверенно встала на ноги и поднялась, останавливаясь на каждой, на девять ступенек к вершине чёрного крыльца. Обернулась, замерев на самом верху, посмотрела на нас, на тихое море шамбала, кивнула каким-то своим мыслям — и исчезла в коре, будто дерево впитало её, как росу или капли дождя.

Чёрное море провожало ушедшую в дерево старуху так, будто она перед уходом выиграла чемпионат мира по футболу. Вой и гвалт, визг и крики под барабанный бой поднялись до небес. Мотя, спустившись с рассыпа́вшегося прямо за её спиной «крылечка», предложила проводить наших жён, стоявших со слезами на глазах и руками на животах, отдохнуть туда, где потише. Мы с Головиным тут же очень похоже сощурились. Но когда к нам подкатила маленькая машинёнка, кажется, такие, кажется, называют «гольф-карами», они за игроками клюшки возят по полям, вылупились на неё, забыв про суровые лица. Машинка смотрелась среди толп шамбала разной степени адекватности совершенно нереально. Но мы поместились ввосьмером, шустро доехали до целой вереницы шатров, которые от корней баобаба были вовсе не видны. У крайнего, довольно просторного, остановились и зашли внутрь. И обомлели — потому что там был номер люкс, только в формате студии, не разделённый на комнаты. Под сводами шатра стояла вполне современная мебель, висели светильники, лежали ковры с национальными узорами. И работал кондиционер! Четыре больших двуспальных кровати, снабжённые не то москитными сетками, не то балдахинами, что, пожалуй, одно и то же, смотрелись так маняще, что спать захотелось даже мне. Жёны, поразив нас снова, разошлись в разные стороны, выбрав каждая себе по ложу, без споров и обсуждений — знать, и вправду утомились. Мотя шагнула было к последней кровати, но остановилась и сообщила Бадме, что вон за той дверью — удобства и душевые. Наши дамы, ещё не дошагавшие до белоснежных облаков, сменили траекторию, не снижая скорости, услышав Бадькино «Надя, Мила — тут есть душ!».

Мы остались стоять возле входа, как три богатыря или тополя. Вдруг дверь, закрывшаяся за Огоньком, открылась, показалась гладкая голова и сообщила нам, что через пару минут у входа организуют чилл-аут зону, и, если мы не валимся с ног, как дамы — можем воспользоваться. Тополя молча кивнули и вышли, даже Головин, забывший, видимо, что «не понимал» английского языка.

Там уже горел костерок, стоял столик и плетёные креслица. На стол две дородных, шире Маньки, гражданки-шамбала заканчивали выставлять какие-то разносолы. Слева из темноты вышагнул Илюха.

— Башка, докладываю: периметр безопасен — безопаснее некуда. Я бы глянул на того придурка, что решил бы влезть в племенной праздник, а тем более — угрожать гостям. Рота почётного караула будет бдить, — он махнул рукой в сторону. Присмотревшись, я разглядел украшенные щиты и копья с какими-то метёлками возле острия. Присмотревшись сильнее — чёрных громил, что держали инвентарь. И уж совсем внимательнее — короткоствольные не то автоматы, не то пистолеты-пулемёты на груди у каждого. Копьё — вещь хорошая, конечно, но прогресс на месте не стоял.

— Принял, Умка. С нами посидишь, или к семье? — уточнил Тёма.

— Если не сильно нужен — к себе пойду. Нам нам тесть с тёщей такую же почти избушку выделили, только на двоих и на отшибе. Как в медовый месяц, — как можно было, имея такой кирпичный загар, покраснеть — я не знал, но морпех как-то справился.

— Добро. До утра — отбой, — кивнул приключенец. Илюха пожал нам руки и пропал во мраке, сделав от силы шага полтора. Африканская ночь приняла форму морской пехоты, как песок — воду, без остатка.

Мы упали в креслица, предварительно сдвинув их так, чтобы и огонь был рядом, и до стола дотянуться ничего не мешало. Головин устроился так, чтобы пламя не слепило глаза. Оно, будто в отместку, подсвечивало его уши розовым и оранжевым.

— Ну и денёк выдался, мать его, — выдохнул он, напомнив какой-то старый выпуск КВН.

— Не сожрали — и то вперёд, как Дима говорит, — кивнул Лорд, удивив.

— Я когда-то давно по служебной надобности много разного тутошнего фольклора изучал. Так вот скажу авторитетно — здешние сказки как бы не похлеще наших будут. Сожрать — это ещё спасибо скажешь, — Тёма, внимательно изучив тару на столе, остановился на чём-то с жёлтой этикеткой, на которой был нарисован кораблик с белоснежными парусами. — Но повезло опять, да, Дим?

— В части выжить — пока да, — задумчиво ответил я. — А дальше — будем посмотреть.

— Будем! — приключенец одновременно и согласился, и тост выдал, и мы звякнули бокалами.

— Да, в плане снабжения тут вполне прилично всё, — осмотрел он стол и шатёр за ним. — Возникает резонный вопрос: чего ж они сами-то к той горке не подступились?

— Ага. А вслед за ним — ещё с десяток, и один другого хуже, — согласился я. И замолчал, глядя на огонь.

— Иванычу когда звонить будешь? — спросил Тёма.

— Рано пока. Вот Андрюха сделает себе мнение — подумаем. И, что-то мне подсказывает, там не только ему надо будет звонить, — я потёр лицо ладонями, отставив бокал.

— Если не ему — то кому тогда? В Кремль? Господу Богу? — пошутил Головин. А потом опять прищурился на меня. — Нет! Ну-ка скажи мне, что нет! Волков, твою мать, ты чего задумал опять⁈

— Не ори, дети спят, — отозвался я. Ещё не догадываясь, как опасно прав оказался великий воин — снежный барс.

Проснулся я от того, что Анины волосы щекотали нос так, что не чихнуть было невозможным. Но я, герой, тревожный отец и нечаянный богач, как-то справился. Осторожно выбравшись из завалов жены и дочери, натянул брюки, придерживая пряжку ремня, чтоб не звякала, и вышел на улицу, махнув успокаивающе рукой дёрнувшейся было Моте. И ещё сложенные ладони под щёку положил, дескать, спи, мол, дальше. Она кивнула и улеглась обратно, закрыв ореховые глаза.

Солнце встало над саванной не сказать, чтоб давно, но припекало уже прилично. Поэтому белый тент, обнаружившийся над входом, столиком и погасшим костром, был очень кстати. За столом сидел Серёга, обложившись исчёрканными листами бумаги, поминутно заглядывая в планшет и смартфон. Чуть поодаль вышагивал Головин, вполголоса лая на кого-то в трубку спутникового телефона. Рота почётного караула, видимая при свете дня гораздо лучше, зорко озирала окрестности. Доброе, если вдуматься, утро: я только проснулся — а работа, оказывается, отлично работалась и без меня.

Кивнув парням, не отрывавшимся от своих занятий, сел. Под салфеткой обнаружился завтрак, а в ведре со льдом — французская минералка в узнаваемых зелёных бутылках-«капельках».

— Смотри, геологи в Стамбуле пересели, часа через два будут тут, — сообщил Тёма, усевшись рядом.

— Тут — в смысле «в Танзани»? — уточнил я.

— Нет, тут — в смысле тут. То есть там. Да тьфу ты! У горы, короче, мы все встречаемся через два часа. Умка наших на базу отвезёт, а сам к нам прикатит.

— Не на багги хоть? — меня аж передёрнуло, как вспомнил ту музыкальную поездку сквозь ночь. Хотя, скорее полёт.

— Не, на Садко. Не боись, поедешь в мягком, как буржуй. Хотя, почему «как»? — к Головину явно вернулись и крепко укоренились пошатнувшиеся было вчера сарказм и самоуверенность.

— Тогда — ладно, — вздохнул я.

Надя уезжать не хотела. Уже стоя обеими ногами в автобусе, игнорируя просьбы Ани, которой не терпелось снова «порулить», наказывала мне никуда не лезть, ни с кем не ссориться, драться, мириться, заводить знакомства и прочее-прочее-прочее. Закончилось тем, что Тёма поклялся, как в старом анекдоте, взять три ящика водки, ружья оставить, из автобуса не выходить. Дверь закрылась, прервав напутствия жены в части алкоголя и случайных связей. Не знай я её и себя — предположил бы, что законченная истеричка провожает на войну не менее пропащего алкаша-мужа.

У подножия Качвано Пэндо разворачивался полевой лагерь. Чётко, слаженно, грамотно. С той единственной в этих краях дороги, откуда мы свернули напрямки, не было видно ни палаток, ни дымка костров, ни техники. Крупной не было — два зелёных трактора неизвестной модели, на одном из которых красовался ковш бульдозера спереди, а на другом — экскаватора сзади, и странный насмерть проржавевший грузовичок с какими-то винтовыми трубами в открытом кузове. Там ещё стояла какая-то тренога высотой метра под три, но и её видно не было практически в упор — скрывал ствол акации. Той самой, под которой на меня не так давно смотрели Мотя с Умкой. Сейчас под деревом был натянут тент между двух палаток из жёлто-серого старого брезента. Навстречу нам вырос будто из-под земли боец в пустынном камуфляже, платке-арафатке и с шевроном «Приключений» на рукаве.

— Артём Михайлович, наука вся здесь, двое у горы, трое в лагере. Ждут какую-то дополнительную технику, с побережья идёт, будет часа через три. Участок оцеплен, заканчиваем монтаж датчиков. Доклад закончил.

— Добро, Тима. Кто от науки старший? — говорить лишнего Головин позволял себе, наверное, только в очень узком кругу.

— Андрей Олегович… Вроде бы, — неожиданно смутился военный. И на дрогнувшую левую бровь командира пояснил:

— Там бабуля одна с ними. Заслуженная какая-то явно. Они по струне у неё все.

Ого! Никак к Серёге тёща прилетела?

Из-за дальней палатки вышла практически строевым шагом высокая дама с прямой спиной и пучком редких седых волос на затылке, выглядевшая и одетая так, будто появилась прямиком из книг Куваева, Корчагина или Федосеева. На боку у неё висела офицерская планшетка на ремне через плечо, вытертая почти добела. В зубах, стальных по большей части, торчала глиняная трубка, курить которую было бы не зазорно и старому Откураю. За ней показался Андрюха. Видеть друга-тяжеловеса, семенившего, будто той-терьер или левретка, было крайне неожиданно.

— Где съёмки седьмого квадрата⁈ — выдохнула незнакомка вместе с дымом. Очень гармонично получилось, вместе с её низким хриплым голосом.

— Вот, Зинаида Николаевна! — никогда бы не подумал, что Барон может выглядеть и говорить подобострастно.

— Лентяи! Бездари! Нанести на миллиметровку, в трёх экземплярах! — протянутый было планшет она бросила за спину не глядя. — А это ещё кто тут, на закрытой территории?

Я смотрел на неё молча. Спиной чуял опаску Лорда и поднимавшуюся злость Головина — и молчал.

— Так-так-та-а-ак! Вояка и счетовод, — кем бы не была бабка, глаз у неё был острым не по возрасту. — А ты кто, милок?

«А ты кто, старая перечница?» — вежливо осведомился внутренний скептик. «Склочная баба» — подтвердил фаталист. А вот реалист молчал, изучая глубокие морщины и шрамы на лице и руках. Вставные зубы и странный ботинок на левой ноге, похожий на ортопедический.

— Чего смотришь, мальчик? Я спрашиваю, кто ты таков есть, и что делаешь на моём объекте⁈ — она явно не любила, когда что-то шло не по её. И отмахивалась от Барона, на котором лица не было — сплошной пот крупными каплями.

— Я не потерплю такого отношения! Я прекращаю работу! — выдала старуха.

Фаталист со скептиком облегчённо пожелали ей краткого знакомого пути, не стесняясь в выражениях. А я только кивнул спокойно в сторону дороги.

— Что-о-о⁈ — она едва на визг не перешла, но давно и не раз сорванный голос не позволил.

— Вон там дорога. Судя по Вашему опыту — не потеряетесь. Привет Москве, там, наверное, погода Вам больше подойдёт, — голос мой был спокойным, как Качвано Пэндо, на которую я смотрел, начисто игнорируя бабку, явно зависшую на волосок от инсульта, судя по вздутым венам на лице.

— Да как ты смеешь, щенок⁈ — начала она. Но закончить мы не дали.

— Прекрати ор-р-рать! — пожалуй, даже погорячились чуть. Три внутренних голоса и мой внешний врезали по шумной старухе, будто рельсой — и она осела на руки Барону, едва успевшему поймать её. Рык мой спугнул кого-то из кроны акации, а слева, из-за тракторов, раздался дробный топот копыт — видимо, антилопы или ещё какая-то рогатая здешняя скотина подобралась поближе из любопытства, а теперь сдёрнула в саванну, поднимая пыль.

— Дим… — сипло начал Барон, но я прервал и его.

— Тихо, Андрюха. Пусть женщина объяснит мне, с какого пса она позволяет себе блажить, как сойка, и так отвратно себя вести по отношению к владельцу этой земли? И кто учил её так вести себя в гостях? — реалист моим голосом догибал палку. Именно догибал — перегнули мы её раньше.

— Что значит «владельцу?» — уже значительно спокойнее и с явным интересом спросила она.

— Это значит: «хозяину», «собственнику». Это моя земля, — в голосе опять отыграло рычание, — и моя гора.

— Местные не делятся землёй с чужаками, — фыркнула вздорная бабка. Но без уверенности, как мне показалось.

— А я — не чужак. Я друг шамбала. Четыре вождя Куду признали меня,

— Четыре старых леопардовых валенка? Много они понимают! — а она, что называется, «в материале»!

— Так просила их Мать Куду, Мсанжилэ, — продолжил я с прежним спокойствием, без рыка.

— Она жива⁈ — непонятная тётка обвисла в руках Барона и выронила трубку.

— Вполне. Ну, по крайней мере, когда несколько часов назад уходила спать в свой большой скворечник — была жива и здорова, — подтвердил я.

Повисла пауза. От скалы раздавался какой-то мерный стук. За спиной еле слышно прогудел где-то очень далеко грузовик.

— Вероятно, стоит ещё раз попробовать познакомиться, — она опёрлась на руку Андрюхи и выпрямилась, не забыв поднять трубку с красно-жёлтой земли. — Зинаида Фетова, геолог, доктор наук, неоднократный лауреат Государственных премий СССР, Российской Федерации и имени Владимира Ильича Ленина.

«Фарабундо Марти и Джавахарлала Неру» — издевательски, но в тон ей, весомо и торжественно, добавил внутренний скептик. На то, чтоб не фыркнуть, сил ушло, наверное, втрое больше, чем на то, чтоб не чихнуть с утра от Аниных волос в носу.

— Очень приятно, Зинаида Николаевна, — я изобразил легкий кивок. — Дмитрий Волков, владелец этой землицы.

— Волков? — у старухи подскочили брови. — А Вовка не про тебя ли, часом, мне все уши прожужжал?

Вовкой оказался Владимир Иванович Дымов, легендарный золотопромышленник. Зинке, как он называл её, с её же слов, в приватных беседах, он позвонил тут же, в ночи, после звонка от внука, которому набрал взволнованный Андрей. В общем, после моего дурацкого ночного «Барон, это я» в течение получаса в столице далёкой заснеженной Родины поднялась небывалая суета в узких кругах. И то, что в небывалые сроки нашлись и спецы, и техника, причём здесь, на месте, было в немалой степени заслугой Зинаиды Фетовой. Которая находила урановые рудники в Казахстане, Турменистане, Таджикистане, России и Намибии. И которая безуспешно искала ру́ды здесь, в Тазании. Но злые аборигены, подлые капиталистические нравы и невозмутимые нормы международного права не дали добиться успеха: первые не пустили на «священную землю», третьи поддержали первых, а у вторых неожиданно кончились деньги и интерес. С подачи Дымова Андрюха вытянул не просто счастливый билет — а сразу красный диплом. Зинаиде Николаевне было под девяносто, но опыта и энергии — на все сто.

Мы уселись на корточки прямо там, под зонтиком акации, и она начала доходчиво, на пальцах объяснять мне про руды, минералы, залежи и перспективы разработки и обогащения. Через несколько минут травили анекдоты, называя друг друга «Димуля» и «Баб Зин». Барон, едва не икая, сказал, смахивая пот, что квалификация Зинаиды Николаевны в мире равных не имеет, и что до специальных аппаратных и каких-то ещё исследований и анализов со сложными названиями, он рекомендует довериться её небывалому чутью. Которое говорило страшные вещи.

Глава 9

Эхом славы и забытых клятв

Старуха-геолог оказалась живой легендой. По пути к горе в Садко я попросил у Серёги планшет, чтобы хоть немного узнать про все эти ураны и тории. Ознакомился очень коротко с историей советской атомной промышленности, вспомнив прочно забытые термины, вроде «Средьмаш» и «изделие». В моём родном городе во времена моего детства они были вполне себе в ходу, а потом как-то подзабылись за ненадобностью. Посмотрел на суровые лица и биографии пионеров отрасли. И поэтому понимал Барона, что ловил каждое слово бабы Зины, заглядывая ей в рот. Потому что она была одной из последних этих глыб, на которых поднималась и росла атомная промышленность Союза. И хором вместе с ним едва ли не икал, когда она рассказывала про то, как работала со Сталем Сергеевичем Покровским в Краснокаменске, как спорила до хрипоты с Ефимом Павловичем Славским. Пожалуй, скажи она, что играла в домино со Сталиным — не удивился бы.

Опуская специальные термины, Зинаида Николаевна выразила полную убеждённость в том, что мы находились на пороге грандиозного открытия. За такие месторождения, по её словам, раньше полагались баснословные премии и прочие ордена. Минимум пять металлов, важных и необходимых любому государству, где промышленность развита лучше, чем в Танзании, были здесь. И, судя по её прикидкам, в таких количествах, что промышленно подкованные страны наверняка выстроились бы в очередь, чтобы приобрести долю или даже дольку в этих щедрых недрах. Внутренний фаталист сперва бегал кругами и голосил тонко сугубую нецензурщину, а потом опал под кустом, откуда сквозь рыдания вырывались редкие от оригинальности восклицания, согласно которым нам не следовало ожидать от грядущего ровным счётом ничего хорошего. Скептик смотрел, как в развернувшейся рядом третьей палатке гипнотизировали на мониторы два «приключенца», зорко наблюдая за периметром моей новой африканской «дачки» размером чуть побольше Люксембурга. И на то, как подходили грузовики с техникой. И на то, как бабка гоняла хриплым матом по площадке четвёрку геологов во главе с Бароном. И с фаталистом был согласен полностью.

Лорд опустился на сухую жёсткую траву рядом. Здесь, под акацией, было теперь, наверное, единственное спокойное место в окру́ге Качвано Пэндо, где мы не путались бы под ногами тех, кто точно знал и делал своё дело.

— Бумаги готовы, Дим. Земля официально твоя. Это стоило немного денег, но, полагаю, тут не тот случай, чтоб экономить на спичках.

— Не тот, да. А спички нам пригодятся. А ещё соль и мыло, — кивнул я, думая о своём.

— Поясни? — с каким-то даже равнодушием попросил он.

— Если мы эту партию неправильно разыграем — потеряем всё, думается мне. Вообще всё. И жить, если несказанно повезёт, будем, чтоб никто не нашёл, в таких местах, где соль, спички и мыло — лучшая валюта. И водка ещё…

— Значит, ошибаться не стоит, — логично, с прибалтийским спокойствием ответил Ланевский.

— Не то слово, — согласился я.

— Ну ты даёшь, Волков! — выдохнул плюхнувшийся на траву рядом Головин. И сунул нам какую-то распечатку.

— Это чего, если вкратце? — мне на буквы и цифры даже смотреть не хотелось, а вот Серёга впился в строки глазами так, что не прожёг бы.

— Бабка промежуточно подбила бабки, — скаламбурил Тёма. — И как думаешь, кому продашь холмик? Голландцам или китаёзам?

— А причём тут китайцы? — удивился я.

— Ну а кто за последние несколько десятков лет только и делал, что открывал да приобретал всё редкое и радиоактивное? Думаю, товарищи предложат хорошую цену, Дим. Но решать, конечно, тебе. Ты что думаешь, Серёг?

Лорд не ответил. Он что-то строчил в планшете с такой скоростью, что пальцев не видно было.

— Я вот думаю, за пару дней обнюхают научники горку — и по домам. Выставишь её на аукцион, будешь ставки принимать. Лафа, — прищур Головина никак не «бился» с аудиорядом. Я продолжал хранить молчание. До тех пор, пока Ланевский не выдохнул длинно, прочитав что-то в пиликнувшем планшете и отложив его в сторону.

— Перестраховал, — пояснил он непонятно на мой вопросительный взгляд. Пришлось сделать эдакий округлый жест ладонью, мол, «ну и?».

— Твою и наши жизни и здоровье перестраховал, и девчонок. И детей. И основные предприятия, но там чуть больше времени займёт. Англичане ставки задрали, чуйка у них — как у легавых. Пришлось через Италию и арабов, — со второго раза он справился получше, но легче от этого снова не стало. Мы замолчали.

Реалист внутри, кажется, из последних сил сдерживался, чтобы не отхлестать впавшего в истерику скептика по щекам. Тот выдавал на-гора́ один за другим леденящие душу сценарии, где по нам исходили слюной Ми-6, ЦРУ, Мосад, ISI*, МГБ КНР и всякая шелупонь, вроде Коза Ностры, Якудза, Триад и прочих сальвадорских муравьёв**. И эти деятельные граждане так жаждали близкого знакомства с нашими активами, что не могли ни спать, ни кушать. Было предельно ясно, что ждать от них, голодных и измученных бессонницей, чего-то хорошего — крайне ошибочно.

— Тём, — продолжая в упор хмуро смотреть на Качвано Пэндо, негромко произнес я. И продолжил, краем глаза заметив, что Головин повернулся ко мне, — вероятность того, что инфа из этой бумаги вылетит за охваченный твоими периметр, в процентах?

— Сто, Дим, — кисло ответил тот.

— Криво спросил, да. Вероятность того, что это произойдёт в ближайшую неделю, и не от нас троих?

— Десять, навскидку. Если наука останется здесь — четыре, наверное, — он говорил медленно, будто пытался услышать мои мысли.

— Так, мужики. На всякий случай — простите меня. Кто ж знал, что тут кроме малярии и прочих жёлтых лихорадок ещё и такой триппер водится, — поморщился я. А парни наоборот вроде как оживились. — Нужен борт на Москву, прямой, скорый, чем быстрее.

Лорд тут же подхватил планшет. А Головин протянул мне чёрную трубку спутникового телефона с откинутой здоровой антенной. Повезло мне с друзьями.

Номер набирал по памяти. Она удивилась, потому как и предположить не могла, что именно эти цифры понадобятся прямо здесь и сейчас, но не подвела. Гудки прервал спокойный, уверенный, негромкий баритон:

— Я слушаю!

— Здравствуйте, отче. Дмитрий Волков беспокоит. Уделите минуту? — оба друга вытаращились на меня. Они явно ждали других слов.

— Здравствуй, Дима! Рад слышать тебя, как раз на прошлой неделе вспоминал наш с тобой разговор в Могилёве, — то, что голос в трубке насторожился, почуял только внутренний скептик, с его оголёнными нервами. В остальном же фразы звучали всё так же уверенно и даже приветливо.

— Вот и я решил к нему вернуться, отец Ларион. Мы сможем встретиться сегодня ближе к вечеру или завтра в первой половине дня?

— А… ты успеешь? — с сомнением уточнил собеседник.

Внутренний фаталист, не вставая из кустов, затянул слезливо: «На дере-е-евне нигде-е-е нам не спрятаться», тыча в небо фиги гипотетическим спутникам-шпионам. Скептик взвыл на мотив арии князя Игоря: «О, дайте, дайте мне лопату! Мне схорониться надо поскорей!». И лишь реалист, пытаясь хоть как-то угомонить этих танзанских соловьёв, взывая к разуму, напоминал, что наш маршрут к подаренному на свадьбы острову особой тайной не был, а оттуда тоже лететь не близко.

— Успею, — опять я сперва кивнул, а потом продублировал словами.

— Хорошо. Я с утра буду в монастыре Истринском. В соборе найдёшь меня, в полдень. Тебя проводят. Один будешь? — в трубке что-то шелестело и еле слышно щёлкало бумагой и клавишами.

— Со мной будет Артём Головин.

— Хорошо. Тогда до завтра. Ангела в дорогу, Дима!

— Благодарю Вас, отче! — искренне ответил я и отдал трубку Тёме.

— Никак, грехи замаливать собрался? — спросил он, убрав аппарат и помолчав.

— Ага. Твои, — так же, после паузы, ответил я.

— Устанешь пыль глотать, — тут же отозвался Головин.

— Даже не сомневаюсь, — с той же задумчивостью согласился я.

— А ты чего такой отрешённый сидишь? Если я тебя правильно понял — какой-никакой планчик, а у тебя уже имеется, — заинтересовался приключенец. Он вообще, кажется, начинал бить копытом потихоньку, почуяв вырисовывавшиеся цели и задачи.

— Да именно что какой-никакой, — вздохнул я. — А отрешённый, как ты неожиданно красиво заметил, потому что боюсь, как бы компасом не убило…

— Чем-чем? — хором удивились друзья.

— Компасом, чем. Надежда, мой компас земной, как пить дать убьёт, — состроил я глубоко трагическое лицо.

— Это — да, — согласился Ланевский. — Чем отдариваться будешь — ума не приложу.

— Отдариться — дело несложное. Подарок-то я давно придумал. Вот добыть его — как в сказках, чувствую, выйдет: сапоги железные стопчем с ногами вместе до самой задницы.

— А какая легенда будет? — уточнил Головин. — Мы ж не с неба капелька: были и пропали.

— Рыбалка опять? — предположил Лорд.

— Ага. Собрались поутру на крокодилов. Мотыля взяли, опарышей, — романтически начал Тёма. — А Волков, гад, со своей удачей подлой возьми да и Кракена поймай.

— Похоже вышло, согласен, — невозмутимо кивнул Серёга. И мы, переглянувшись, заржали.

— Так, комсостав хохочет — значит, всё в порядке, — резюмировала подходящая Фетова. — Доведёте до личного состава в части, касающейся?

— Баб Зин, сколько нужно времени на доскональное изучение рельефа, факторов концентрации и прочих сложных слов? — уточнил я, отсмеявшись, сделав упор на слове «доскональное».

— Ну, ежели с помощниками вашими, да с имеющимся фондом… — легенда сделала вид, будто что-то высчитывала, но по глазам было видно — шутит, — то неделю, не меньше!

— Отлично! Просто замечательно! — воодушевился я. — Тогда так: скоро приедет наш друг Илья, поможет со всем необходимым, а если будет нужно — прокатит до Мсанжилэ. Правда, не уверен, что она так часто выходит на люди. Говорят — не балует она шамбала явлениями последнее время.

— Ничего, мне главное — доехать до баобаба ейного. Я слово заветное знаю, — вмиг поймала волну бабка.

— Тогда нет разговоров — свозит, побеседуете, чайку попьёте из половника, — вроде как шутливо продолжил я. Отметив, как вздрогнула Зинаида Николаевна на последней фразе, вперившись в меня таким острым взором, что сразу Второв вспомнился с его обсидиановым взглядом.

— За главного остаётся Сергей Павлович Ланевский, мой заместитель по деньгам.

— Ого, шикарная должность! — вскинулся Головин. — А я тогда кто?

— Ты? Ты — первый заместитель по беспределу и начальник управления по борьбе с персоналом, — без паузы ответил моим голосом вылезший без спросу внутренний скептик. И из-за дерева донёсся сдавленный хохот, наверное, кого-то из «приключенцев».

— Красиво. Прямо визитку представляю: латунью по кирзе, — кивнул Лорд.

— Не завидуй — тебе не идёт, — буркнул Тёма, тщательно давя улыбку.

— Тем более, что визитка у него другая будет. Сталь-десятка, золотом по металлу. Метр на два, — добавил я, тоже улыбаясь.

— Непременно. И кольцо сверху, — согласился Серёга.

— А кольцо-то зачем? — опешил Головин.

— Как — зачем? На шее носить. В карман такую не сунешь, а на тачке за собой катать — никакого блезиру нет, — пояснил Ланевский. И из-за акации раздался неприкрытый ржач.

Когда прибыл Умка, и были распределены вахты, смены, дежурства и прочие подробности, Лорд сообщил:

— Парни, Гольфстрим сел в Додоне, можно выезжать. Заправят как раз — и в Москву.

— Какой? — уточнил Тёма.

— Пятисотый.

— Нормально. Прямой рейс?

— Прямее не бывает. Танзания — Шереметьево.

— Шик! Если не путаю, восемь часов — и мы на месте? — Головин потирал руки.

— Девять закладывай, дома, говорят, метёт, — отозвался Серёга.

А я думал, глядя на Качвано Пэндо, что совсем недавно и представить себе не мог, как буду решать вопросы и задачи такого масштаба и в такой команде. И искренне поражался тому, насколько причудливо может тасоваться колода.

— Держи, Дим, — Ланевский оторвал от исписанного листа бумаги клочок с какими-то цифрами.

— Это чего? — удивился я.

— Это телефонный номер. Позвонишь — ответит Таня. И поможет, — уверенно ответил он.

— Таня? Помощник? Персональный? — тревожно спросил я, памятуя о прошлом Бадмы Норсоновны.

— Нет, блин, общественный! Это твой, ну, в смысле ваш с Тёмой консьерж-сервис. Билеты, транспорт, проживание — всё, после того, как приземлитесь в Шарике.

— Серёг, давай только попроще как-то, без Роллс-Ройс Фантомов, а? В церковь едем, как-никак, — на всякий случай возмутился я.

— Ага. «И я в церковь еду, / Воровать невесту!» — пропел сиявший Головин.

— Там автобусик будет, в нём и переоденетесь, и подготовитесь по пути, — успокоил Ланевский.

Дорога до аэропорта ничем не отличалась от дороги из него к отелю Умки и Маньки — потому что была той же самой, единственной в этих краях. Садко ехал плавно и неторопливо — на самолёт опоздать мы не могли. Он был из тех, что без нас точно не улетел бы. Потому что исключительно нас двоих и ждал.

Вырулив на полосу, рванув вперёд и вверх, он неожиданно быстро поднял нас к облакам.

— Чай, кофе? — вежливо уточнила стюардесса по-английски с каким-то твёрдым акцентом, не то немецким, не то голландским, изрядно насторожив внутреннего скептика.

— Чайник чёрного чаю с бергамотом и кофейник чёрного кофе без сахара, пожалуйста, — удивив меня, мгновенно ответил Головин, полулежавший на кресле рядом.

Когда заказанное прибыло, в окружении каких-то плюшек-печенек-конфеток в вазочках, он спросил серьёзно:

— Ты знаешь, что делаешь, Дим?

— Я знаю, что хочу получить в итоге, Тём, — честно ответил я.

— Ну… Лучше, чем ничего, конечно. Цель — дело великое. Великое же? — внимательно глядя на меня, уточнил он.

— Ага. Я тебе, помнится, сны рассказывал разные на Севере, — проговорил я, наливая себе чаю, а ему кофе. Он кивнул, кажется, даже не моргая. — Так вот сон мне был опять. Стоит городок в лесах. И живут в нём люди. И, знаешь, хорошо живут. На работы ходят, в отпуска летают, детей растят, внуков. Спортом занимаются, самодеятельностью всякой.

— Как в Союзе? — неожиданно подсевшим голосом спросил стальной приключенец, не сводя с меня глаз.

— Вроде того. Только лучше. Дефицита нет, бедности и голодухи нет. Все друг друга знают, в гости ходят, семьями дружат, детей на улицу отпускают без опаски. И, Тём, улыбаются друг другу. По-людски, а не по-американски, понимаешь? — я заглянул ему в глаза, надеясь найти понимание. И нашёл полное.

— Понимаю, Дим. Бабуся из баобаба сказала, что я буду счастлив, пока мы с тобой смотрим в одну сторону. Я в чертовщину верю редко. Но это, как по мне, так и не она вовсе. Тебя как за руку кто ведёт, что на северах, что в Испании, что с упырями этими и прочим… Я с тобой, Дима. А расскажи про тот город ещё? — и он поразил меня восторженным, жаждущим чуда взглядом, больше подошедшим бы школьнику начальных классов на кремлёвской ёлке или в цирке.

И мы все восемь с половиной часов полёта, споря, дополняя и перебивая друг друга рождали наш город. До деталей, до мелочей. И угадывали, тогда ещё не зная этого.

В обещанном Лордом «автобусике», который мы представляли ГАЗелькой, оказавшимся Шевроле Экспресс в какой-то премиальной комплектации, прямо на ходу переоделись. И оба уставились друг на друга с недоверием. За несколько недель отдыха мы, кажется, отвыкли напрочь не только от галстуков и шарфов, но и в принципе от тёплой одежды. Люди Лорда работали на совесть: всё было в размер. Но, как сказал Головин, «не в жилу». Мне кроссовки и шорты с футболкой тоже больше нравились, конечно. Слаб человек, к хорошему быстро привыкает. А тут — оп! И на́ тебе: пальто из английской шерсти, однотонные костюмы, белые рубашки и дорогие галстуки. Даже одеколон был — Ланевский оставался королём деталей и конкретики.

Под редкий снежок у крепостных стен Новоиерусалимского монастыря вышли двое мужчин, одетых так, будто приехали не в храм, а на закрытое мероприятие для богатых или партийных. Или богатых и партийных. Один в серо-черном, второй — в оттенках тёмно-синего. И — да, они шли Головину великолепно. Галстуки и кашне в тон. Обувь впору. Один звучал диоровским «Фаренгейтом». Второй — лаликовскими «Чёрными чернилами». Тот, что озонировал воздух парфюмом из красно-чёрного флакона, политый им по-военному щедро, еле уловимым движением поправил подмышкой кобуру. И мы вошли во врата древнего монастыря.

*ISI — Пакистанская межведомственная разведка

** «Мара Сальватруча» — мощная преступная группировка из Сальвадора. На сленге «мара Сальватруча» означает «бригада сальвадорских бродячих муравьев».

Глава 10

Слова сказаны

— Михаил Иванович упомянул коротко, что у Вас есть талант к находкам, Дмитрий, — мягким и спокойным тоном проговорил отец Ларион. Мы делали вид, что прогуливаемся по футбольному полю Могилёвского стадиона, на единственном свободном пятачке, чуть поодаль от городьбы и кутерьмы из конструкций, проводов, труб и рабочих. Которые в присутствии священника заметно снижали темп работы, прекращая материться. Хотя он, пожалуй, вида не делал — именно прогуливался. А я прямо карманом чувствовал, как трясётся и дребезжит телефон. Которого у меня не было. И видел краем глаза, как в две трубки что-то энергично вещал Тёма шагах в десяти от нас. Иногда неожиданно поглядывая на меня, будто прося помощи. Один из телефонов был мой. И он не умолкал. А внутренний скептик бубнил: «Вот жизнь, никому веры нет! Говорил же мощный старик, что его талант — находить и НЕ рассказывать!». А фаталист отвечал: «ты с этим остальных-то не равняй. Такому не захочешь — расскажешь, да подробно, в лицах и ролях!». И я был с ним согласен. О доброжелательный, но Очень пристальный взгляд батюшки мог порезаться даже солнечный луч.

— Бывает иногда. Отец Ларион, могу я просить Вас обращаться ко мне на «ты», по имени? Так как-то… привычнее, — еле подобрал слово я. Хотелось сперва сказать «спокойнее» и «менее тревожно».

— Конечно, Дима. Так что, неужели правду говорил Второв? Признаюсь, фраза «как сквозь землю видит» из его уст звучала несколько неожиданно, — ох и ловок ты, отче, кружева плести! Я что-то похожее уже чувствовал, помнится. Только тогда так же легко и спокойно со мной беседовал Товарищ Директор, секретный фельдмаршал. И я готов был руку на отсечение дать, что повторять, а тем более делать частыми, или, упаси Боги, регулярными, наши беседы мне не хотелось ни в какую.

— Я не знаю, как это происходит, от чего зависит и как этим управлять. Скажу как есть: иногда мне снятся очень оригинальные сны. А потом сбываются, — я смотрел на собеседника спокойно, ну, в меру сил. А их придавало то, что я по-прежнему говорил сплошную правду.

— Русская православная церковь, Дима, не самая старшая, конечно, в части возраста, легенд и мифов, есть и постарше конфессии и, так скажем, организации.

«Где ж ты служил, такой знающий?» — не выдержал внутренний скептик. «Ага, и у кого учился?» — поддержал фаталист. Реалист молчал, давая понять, что эти знания совершенно точно, гарантированно принесут нам печаль. Много. В полном соответствии со святым Писанием.

— У Церкви много тайн, Дима. Много интересов. И много возможностей, — продолжал священник с ОПВ, Очень Пристальным Взглядом. «Методики и особенности вербовки», том первый, глава четвёртая' — скучно выдал фоном фаталист. — Прямо скажу, как и ты: я был бы рад посмотреть на твой талант в деле. А если смогу оказаться тебе полезным, подсказать или чем-то помочь — возьми мой номер.

Доламывая последние шаблоны, он достал из-за пазухи портмоне, раскрыл и протянул мне визитку: прямоугольник дорогой и приятной на ощупь плотной бумаги, на котором лаконично помещались одиннадцать цифр, имя и лаконичный герб-символ-логотип, при взгляде на который у внутренних голосов будто перекрыли подачу кислорода. И разболелись все зубы разом.

— Спасибо, отче, — стараясь держать лицо не руками, ответил я. — Уверен, что когда мы отыграем эти свадьбы бесконечные — я обязательно позвоню.

На территорию зашли сквозь здоровенные зелёные ворота и остановились оглядеться. Ну, то есть я — оглядеться, Тёма-то, судя по нему, точно знал, куда идти, без всяких азимутов.

— Здравствуйте, гости долгожданные!

Головин развернулся, кажется, быстрее, чем пальто на нём, если такое возможно. И правая рука уже была за пазухой, когда брови его взлетели, а сам он с неожиданным оттенком в голосе выпалил:

— Здравия желаю, товарищ пол…

— Не тянись, Артём, не нужно. И не нужно тут, на этой земле, ни старых имён, ни званий. Я — архиерей Филарет, — и говоривший чуть склонил голову. Продолжая внимательно смотреть на нас с замёрзшим Тёмой.

— Благословите, владыка! — сразил нас со скептиком друг-диверсант, сложив ладони лодочкой.

— Курсант Головин всегда давал высший балл по скорости адаптации и принятия решений, — довольно усмехнулся мне нежданный статный старец, что появился будто с неба, подавая Тёме правую руку. С характерными набитыми костяшками на вызывающей опасение длани. Такая в кулак сожмётся — он с два моих будет. И воду из камня выжмет, как пить дать. Которой он только что осенил его крестным знамением.

Впрочем, благословил таинственный священник Головина вполне привычно, без сюрпризов. Чёрная ряса, остроконечная шапочка, чернёного серебра борода и брови. От совсем уж обычного отличали его только руки с глазами, стать богатырская и причёска, больше уставная, чем церковно-приходская. И то, что вместо креста на груди висел какой-то овальный медальон вроде финифтиевого, с изображением, кажется, Богородицы.

— Пойдём, ребятки. Времени с запасом, прогуляемся до собора, может, расскажете чего, — в голосе его не было ни тени сомнения в том, что мы расскажем.

— Владыка Филарет преподавал… на одних из курсов, что я оканчивал, — со значением сообщил Тёма, глядя на меня так, словно предостерегал от характерной для меня необдуманности и прочей свободы общения и бытия. Но я и сам уже догадался, что архиерей непрост крайне.

— Не под Балашихой ли те курсы были? — легко поинтересовался я, вспомнив какие-то мемуары одного из ветеранов специального подразделения «Каскад». Там, по легенде, при Союзе был какой-то дорожный научный институт. А на деле тренировали и выращивали лютых чудо-богатырей.

Головин сбился с шага, прищурившись так, что фразу «Дим, ну я же просил!» расслышал в его взгляде даже скептик.

— И там тоже, Дима. Я много где побывал, прежде чем «отринул мирское», — благосклонно кивнул Филарет. И кавычки вокруг последней фразы были слышны явственно. Как, пожалуй, и те, что должны были обрамлять его новые должность и позывной. Нет, на архиерея он был похож очень. Но не только.

— Мы, владыка, с самолёта прямо, аж из самой жаркой Африки, восточной её части. Перелёт, бессонница, суета всякая перед вылетом. Вы извините меня, если я вдруг не то что-то ляпну, — развёл я руками. А Головин кивнул, скорбно подтверждая, что за «ляпнуть» у меня дело не станет.

— Я знаю, когда и откуда вы прилетели, Дима. И что времени у вас немного. И что ты, не самый примерный сын матери-церкви, сподобился посетить наши палестины, набившись в гости с таким напором, что референты, наверное, тоже до сих пор не ложились, перенося планы и встречи владыки Лариона, — бывший полковник умело сочетал разные эмоции, крючки и вбросы так, что в три предложения выбил всех моих внутренних советчиков, как в тире. И я наконец-то запоздало вспомнил, что молчание — золото.

— Но помощь страждущим — наш долг. Поэтому даже не сомневайся — ты получишь желаемое: совет, поддержку, смотря что тебе нужно.

Что-то было очень знакомое в ситуации. То ли бритвенной остроты взгляд из-под густых бровей. То ли исполненный глубокой, прямо-таки бездонной тоски овал лица Головина. То ли всплывший в памяти образ парадного металлоискателя, но в этот раз не в тёмной кладовке, а в сырых стылых монастырских катакомбах. И я снова промолчал. Вместо меня высказались не ко времени очнувшиеся фаталист и скептик. И не к месту абсолютно — уверен, таких выражений в этих стенах избегали даже самые заблудшие овцы. Но я мнения разделил. Потому что перед нами возле нарядного домика с зелёной луковкой купола и ярко блестевшим крестом стоял знакомый «космолёт» с тремя машинами сопровождения. И около него дожидался эрудит и умница, тёзка великого русского писателя и брат Тёмы, Фёдор Михайлович Головин.

…Второву я позвонил из Додомы, почти перед самым вылетом.

— Михаил Иванович, здравствуйте! Отвлеку на минуту? — Лорд, провожавший нас до самого аэропорта, и попутно накачивавший важной информацией о секторах экономики и их связях промеж собой, густо пересыпая всё это цифрами, которые, разумеется, в голове у меня не застревали, аж скривился. В его оксфордской картине мира так разговаривать с серыми кардиналами не то, что не рекомендовалось, а было строжайше запрещено. Но он, к чести своей, уже значительно лучше реагировал на мои импровизации, от классики мировой буржуазии далёкие.

— Уже отвлёк, — весело отозвался мощный старик, — говори давай, минут пять у меня как раз и есть.

— Я, откровенно говоря, не знаю, с чего в таких случаях начинают, поэтому прошу заранее прощения за экспромт, — предупредил я сразу.

— Заинтриговал, Индиана, — веселье уступило место пристальной сосредоточенности мгновенно, как хорошо и долго тренированное. — Копи царя Соломона? Рудники серебряные? Золотые россыпи опять?

Я, к счастью своему, эту песню тоже знал, поэтому поддержал переброску метафорами:

— Скорее, дом хрустальный на горе для неё, Михаил Иванович. За гору поручусь, а вот про дом и особенно про неё — лучше бы при встрече, если честно, — чуть подпустил я туману.

— Настолько удачно поохотился? — казалось, он смотрел мне прямо между глаз, и то, что нас разделяло несколько тысяч километров, ему ничуть не мешало.

— Вообще не то слово, если честно, — признался моим голосом скептик, только что слёзно умолявший не звонить никому, а потом — положить трубку, пока нам не ответили.

— Когда будешь в Союзе? — наверное, если он перешёл на архивную по нынешним временам терминологию, то заинтересовать его мне удалось. К добру ли?

— Сейчас вылетаю из Танзании, через часов девять буду в Москве. В полдень мне назначил встречу коллега сослуживца Вашего, Юлика, — да, понятно, что лично я бы падре вряд ли так когда-нибудь назвал, так что и за глаза не стоило, по-хорошему. Но ничего умнее в голову не пришло.

— Возле метро по красной ветке? — шуток больше не было, включался он неописуемо быстро и на полную мощность. А я, к стыду своему, из всех разноцветных веток знал более-менее только свою, Таганско-Краснопресненскую. Оставалось надеяться, что в Истре за то время, пока нас не было, не успели выкопать новую станцию.

— Нет, на даче, где речка петляет, — выдал я всё, что очень примерно помнил про расположение монастыря.

— Понял. Лады, прилетай — поговорим. В двух словах обрисуй так же, как про дачу, сможешь? — ого, даже так. С задачей заинтересовать мы справились блестяще, надо полагать. Раз уж он даже по своей, наверняка очень-очень хорошо защищённой линии перешёл на язык Эзопа. «Язык и кто?..» — переспросил поражённый фаталист.

— Если коротко — то тёзка сослуживца Вашего щит бы сковал больше и быстрее, — вывернул мысль я, да так, что и сам не сразу понял. Наверное, опять реалист подключился.

— Хорошо. Надеюсь. До встречи, — и трубка замолчала.

— Слышь, ты, шпион домотканый! Ты чего наплёл-то ему⁉ — взвился Головин, что весь наш недолгий разговор пыхтел, как баба на самоваре.

— Он всё понял, и это главное, — задумчиво проговорил я.

— Он-то молодец, это бесспорно, а мне когда Федька наберёт, чтоб эти ребусы разгадать — я чего ему отвечу? Что у Волкова на почве поражения электротоком отказал самый последний участок нервного узла промеж ушей⁈ — обиднее было то, что и Серёга тоже встал ближе к Тёме, глядя на меня выжидательно. Чёрт, вот только обидеться им на меня не доставало, да именно сейчас!

— Он спросил, где встреча. Про метро что-то намекнул и красную ветку, — начал объяснять я.

— Потому что на красной ветке, на Кропоткинской станции, Храм Христа Спасителя стоит, — буркнул приключенец для тех, кто слабо соображал в топографии, да и в принципе, судя по его тону и лицу.

— А я сказал, что на даче, где речка петляет — монастырь же как раз в петле Истры-реки стоит? — продолжал я.

— Ох и повезло же шпионам с тобой, Волков! Тебя подслушивать — последние мозги доламывать, Энигма ты самодельная! — ядовито заметил он.

— Ну, Второв-то понял… вроде бы. А про тёзку и щит — я в школе доклад готовил про академика Харитона, Юлия Борисовича. Который в мордовских лесах и подземельях ядерный щит Родины ковал. Чего-то ничего умнее в голову и не пришло, — развёл я руками.

— Ну, тут вообще не удивил, конечно, — заметил Головин, а Серёга поддакнул.

— Ну привет, мальчишки… в свинцовых трусишках, — неожиданно поприветствовал наше трио из бывших и настоящих диверсантов и с улицы приведённых нечаянных богачей эрудит. И стали ясными сразу несколько вещей: что видеть нас он рад, что спать со вчерашнего дня не ложился и что в части шарад и загадок мне у них ещё учиться и учиться, если повезёт.

С архиереем за руку здороваться не стал — просто переглянулись. «Коллеги, наверное» — резонно предположил скептик. «Зря мы сюда приехали, ой зря-а-а» — снова завёл фаталист.

С нами Фёдор обнялся. Это воодушевляло, хоть и не сильно. Следом за ним, с владыкой в качестве замыкающего, мы зашли в часовенку, в которой, как казалось снаружи, ещё три-четыре человека — и будет не повернуться. И которая оказалась просто кабиной лифта, что плавно утянула нас под святую землю. А потом ещё катала в разные стороны, как в за́мке у Второва, минут пятнадцать. Тишина в ней при этом царила мёртвая.

Когда створки разошлись, перед нами оказался довольно просторный холл, выложенный крупной бежевой и тёмно-лиловой плиткой в шахматном порядке. Вдоль стен тянулись слева и справа скамеечки тёмного дерева. И по три суровых инока с каждой стороны. Чем-то напомнившими недавнюю роту почётного чёрного караула с копьями и овальными щитами. Наверное, висевшими на груди автоматами.

Вслед за умницей мы с младшим Головиным поплелись через клетчатое поле к украшенным литьём с тематическими мотивами воротам. Вот, вроде, только что форсили в пальто и шарфах, излучая уверенность и строгий парфюм. А теперь плелись под конвоем, как два школьника-хулигана в детскую комнату милиции — безо всякого энтузиазма вообще. Почему-то ассоциация у скептика родилась именно такая. «Ну, сейчас будут пороть!» — предположил фаталист тоном Полиграфа Полиграфовича Шарикова.

В зале совещаний за беззвучно распахнувшимися литыми воротами стоял длинный, человек восемь с каждой стороны смело сели бы, стол. Горели лампы под сводами и по стенам. Свечи вокруг какого-то не то алтаря, не то иконостаса наискосок слева от входа. И с той стороны стола сидел по центру владыка Ларион, справа от него — Михаил Иванович, а слева — Александр Васильевич. Приснопамятный товарищ Директор. Как я не дёрнулся к выходу — сам не понял. По глазам Головина-младшего было предельно ясно — я за всё ему отвечу. Если нам обоим повезёт сегодня.

— Владыка, разрешите мне начать? Я чуть лучше из всех присутствующих знаком с Димой, наверное, так будет правильнее, — обратился один кардинал к другому.

— Я и сам хотел предложить, Михаил Иванович. Лишь поприветствую наших гостей в этом зале старинного собора, о котором знают считанные единицы, куда за столетие хорошо если с десяток непосвящённых приходило, — лучась мудрой улыбкой, кивнул нам Ларион. Про то, сколько выходило — вообще говорить не стал, чем фаталиста расстроил ещё сильнее.

— Дима, сразу говорю: наша с тобой договорённость в силе. Как и то, о чём мы договаривались с Сашей, — Второв излучал уверенность и умиротворение. Но на нас с Тёмой его магия почему-то не работала. — Владыка выразил полное согласие с тем, что заставить тебя наверняка можно, и даже не раз, но смысла в этом немного. Если есть возможность договориться — к чему лишние сложности?

Он развёл руками, давая понять, что тут, под святой землёй, сложности не нужны никому. И кивнул Фёдору. Ларион почти одновременно повторил движение — и оба коллеги разошлись в углы за нашими спинами, усевшись во вполне удобные одинаковые кресла. Мы с приключенцем уселись напротив этих трёх мудрецов-богатырей, причём Головин навалился на столешницу локтями так, будто боялся, чтоб та не улетела. Хотя она, каменная, полированная в зеркало, вряд ли планировала.

— Как ты предпочтёшь — начать самому, или чтобы я продолжил? — неожиданно спросил мощный старик. А окончательно запаниковавший скептик издевательским, хоть и дрожавшим, голосом протянул: «Ты как хочешь — сперва удавиться, а потом застрелиться, или наоборот?».

— Давайте, я попробую начать, — медленно проговорил я. И потянулся к стопке листов А4, обычных, белых, в изящном лотке, стоявшем посреди стола. Там и карандаши лежали — «Конструктор 5М». Это, почему-то чуть успокоило.

— Мы беседовали с отцом Ларионом в канун свадеб моих друзей, — начал я говорить чистую правду. Грифель скользил по белому полю, выводя вроде бы овал и обводы стадиона. — И условились, что я позвоню. Вот я и позвонил. Я попробую найти то, что Вам нужно, отче.

Карандаш, мимодумно скользивший по листу, изобразил тревожного вида холмик, глядя на который Головин довольно шумно сглотнул.

— Ты хочешь узнать, что придётся искать, Дима? — нет, определённо смотреть на любого из них не хотелось. Это не глаза — это такие рентген с лазером, что никакими свинцовыми трусами не отмашешься.

— Нет. По крайней мере, раньше этого не требовалось, вроде бы, — ответил я честно, и заставил себя взглянуть в глаза священнику. Фаталист внутри моргнул и захлопнул рот. То, что шутки кончились давно, понял даже он.

— Хорошо. Если ты не против — небольшое испытание, — и, не дождавшись, пока я кивну или ещё хоть как-то среагирую, нажал на стол. Перед нами с Тёмой приподнялся участок, который после бесшумно раздвинул и сложил верхнюю часть, как крылья или ворота гаража-«ракушки». Я что-то похожее в кино видел — там примерно так перемещались этажи многоуровневых револьверных парковок. На поверхности, ровно такой же гладкой, какой она и была изначально, оказались три одинаковых шкатулки, плоские, где-то полметра сантиметров на двадцать пять.

«О! Три шкатулки выкатили! Значит, того и гляди пообещают А-а-автомоби-и-иль!» — неожиданно развеселился скептик. Видимо, решив, что терять уже совершенно нечего. «Там было две шкатулки, дурень» — без всякой радости поправил его фаталист.

— Ты знаешь, что в них, Дима? — до кислой слюны серьёзно спросил Ларион.

— Нет. Я не вижу ни сокрытого в листве, ни даже завёрнутого в газету, — по-прежнему честно ответил я. И вздрогнул, когда товарищ Директор натурально фыркнул в кулак.

— Тогда так, — и владыка снова куда-то нажал. Шкатулки открылись, явив бархатные, абсолютно одинаковые ложементы. На которых покоились три совершенно идентичных, вроде бы, православных креста. Вот только…

— Гляди-ка, нашёлся! — сказал внутренний реалист, так долго молчавший. Глядя неотрывно на ту реликвию, что лежала в правой коробке. Ничем, кажется, не отличавшуюся от двух других.

— Предслава, внучка, в лето шесть тысяч шестьсот шестьдесят девятое от сотворения Мира приняла в дар его от Лазаря Богши. Во Спасском монастыре вкладной крест сей хранился. Говорили люди, что заговорён он, чтоб землю родную беречь да в чужие руки не даваться. Там на обороте так и начертано: «Да не изнесётся из монастыря никогда же, яко ни продати, ни отдати, аще се кто преслушаеть, изнесёт его из монастыря, да не будет ему помощник честный крест ни в сей век, ни в будущий, и да будет проклят Святою Животворящею Троицею и святыми отцами».

Судя по лицам напротив — говорил реалист вслух. Мной. И из всех троих более-менее хладнокровным выглядел лишь Михаил Иванович. Но только блики от ламп в его глазах были не похожими на те, что отражались в глазах соседей. Слишком уж ярко светились оба, и серо-зелёный, и зелёно-карий, вертикально разделённый ровно напополам.

— Думаю, этого вполне достаточно, — негромко сообщил Александр Васильевич. В его глазах, кажется, света не было. Точнее, тёплого, оранжево-желтого, от ламп. Они сами собой полыхали каким-то морозным голубым серебром.

— Да, пожалуй, — моргнув, будто очнулся отец Ларион. Нажал на стол со своей стороны — и закрылись сперва шкатулки, а следом за ними — и ниша в столешнице, спрятав сокровища: подлинный крест Евфросинии Полоцкой, внучки князя-чародея Всеслава Брячиславича, и две его потрясающе, филигранно сделанных копии.

— Что ты хочешь, Дима? — спросил он, пробуждая и меня. Мы с реалистом словно оторвать глаз не могли от того места, где только что была — и пропала бесценная реликвия.

— На моей земле, отче, храм возводят. Я прошу Вас освятить его. Во имя святой русской православной церкви, — выдал-таки я то, за чем мы сюда и приехали.

Глава 11

Слово и дело государевы

— Понимаешь, Дима, для того, чтобы играть за определёнными столами, нужно знать правила игры. И соблюдать их, разумеется. И незнание, конечно же, не отменяет и не смягчает наказания, — объяснял Второв, когда мы закончили с обсуждением первой части встречи: что нужно от меня матери-церкви, и что попрошу от неё я, смиренно, но нагло, по-Волковски, как ещё в Африке простонали едва ли не хором Головин с Ланевским.

Повезло — по вариантам предстоявших поисков дали на выбор три локации и не торопили с ответом целых минут пять, которых хватило реалисту, чтобы что-то там где-то внутри вспомнить и уверенно ткнуть пальцем в левую папку с надписью «Макарьев». Вот туда-то и лежал наш путь, но это — завтра.

— После твоего звонка я разбудил Павлика, они поразмыслили с их группой башковитых товарищей, и выдали мне три варианта. Ты поссорился с тамошними военными, ты нашёл такой клад, что не снился никаким Квотермейнам, и ты нашёл урановый рудник. Последний вариант они мне выделили красным, с указанием вероятности в восемьдесят семь процентов, а это очень много для таких прогнозов, — мерно и неторопливо рассказывал мощный старик. Мы пили потрясающей вкусноты травяной чай, что принес подозрительно бесшумно двигавшийся монах.

— Ну, ты не удивляйся так, Артём. Наука на месте не стоит, всё время шагает во все стороны. Я вот, например, тоже не знал, что эти ботаники что-то там кодом написали и теперь совершенно точно знают, кто, когда, куда и на чём летит. Поэтому, сопоставив города вылета и прилёта, отыскать там среди пассажиров вашего соучредителя Андрея было несложно. Чуть сложнее — определить его коллег. И совсем уж случайно наткнулись на Зинаиду Николаевну, что по старой привычке полетела с другим паспортом, на другие имя и фамилию. А дальше уже — дело элементарной логики. Куда с геологами и твоим другом могла лететь урановая королева Средьмаша? На рыбалку? — улыбнулся он. Головин вздохнул так, что его стало даже чуточку жалко. Да, играть в шарады за этим столом — дело явно неблагодарное. Но я настаивал с самого начала, что говорить мы станем, как в американских фильмах про суды, правду, только правду и ничего кроме правды.

— Поэтому, памятуя о правилах за столом, я связался с Сашей, — кивнул на товарища Директора серый кардинал. — Потому что за некоторыми столами ты играешь, за некоторыми — тарелки убираешь, а на некоторые в окошко смотришь с завистливыми вздохами, пока охрана не прогонит. Грубоватая метафора, но жизнь — штука строгая и сложная, вы и сами должны понимать.

Мы с Головиным переглянулись и кивнули, давая понять, что сложность и строгость бытия оценили по достоинству и не раз.

— Поэтому теперь, Дима, Александр Васильевич задаст тебе один вопрос. А ты подумаешь очень внимательно и ответишь на него. Зная тебя — могу предположить, что ответишь ты честно. Принимая во внимание всю историю нашего, скажем так, сотрудничества — думаю, ты сможешь нас удивить, — на Тёму было страшно поворачиваться, взгляд его, издевательски-прищуренный, аж щёку мне жёг.

— Я готов, — кивнул нечаянный богач, выдохнув, как перед прыжком в тёмную холодную воду.

— Судя по имеющимся данным, Дима, ты стал счастливым обладателем довольно большого участка земли в Восточной Африке, — начал фельдмаршал. Это мы проходили, это понятно: сперва известные факты, чтоб голова закивала, а потом в нежданный момент — острый вопрос таким же плавным тоном. «Внимательно!» — от этой реплики реалиста я едва не отмахнулся. Хотя, наверное, после того, как говорил не своим голосом неожиданные слова — мог уже и от невидимых чертей отмахиваться начать, никого не удивил бы.

— В недрах участка предположительно находятся залежи стратегически важного сырья, — голос, вроде бы, ни тональности, ни громкости не менял, но что-то зябко стало, даже в пальто. — На месте работают геологи высочайшего класса, оказавшиеся там неожиданно быстро. Периметр оцеплен вооруженными людьми и техникой, доступ на него закрыт. И я уполномочен узнать у тебя, Дмитрий Волков, что ты планируешь делать дальше?

Как и в том памятном случае, в диалоге с Батькой, дальше я планировал исключительно продолжить жить. Но так же в лоб говорить об этом сейчас трём фигурам напротив не стал бы даже фаталист.

— Всё верно, Александр Васильевич. Как только я узнал о том, что часть камешков вокруг горы не так проста, как мне хотелось бы, от моего друга Андрея, я попросил его привезти специалистов для детального изучения. Через пару минут после того, как мы закончили этот разговор — позвонил отцу Лариону и попросил о встрече. Едва доехав до устойчивой нормальной связи, где заработал мой собственный телефон, созвонился с Михаилом Ивановичем. Я предполагал, что мы встретимся, но не рассчитывал на такую оперативность. Но это только к лучшему, — говорил я до противного спокойно и размеренно. Потому что каждое слово из этого опасного монолога продумывал раз триста по пути сюда. Но Головин всё равно рассматривал меня так пристально, будто надеялся найти динамик, из которого плавно и разумно вещал какой-то другой человек, умный и уверенный, но уж точно никак не я.

— Я не знаю в точности, что там за сырьё, сколько его, кому и для каких стратегий оно необходимо — и знать не хочу совершенно. Есть информация, что к земле проявляли деятельный интерес европейцы и китайские товарищи, — тут у ледяного Директора дрогнула бровь. — По сугубо примерным оценкам, стоимость той земли и того, что в ней, очень велика, — здесь едва заметно кивнул Второв.

Дотянувшись до фарфоровой чашки, украшенной какими-то красно-золотыми цветами, я глотнул чаю. В горле не то, что пересохло — оно, казалось, просто отнялось, всё целиком, от затылка изнутри до ключиц. Но, вроде бы, на речи это не отражалось. Шесть глаз смотрели на меня не моргая. Ещё два жгли правую щёку. И ещё четыре сверлили затылок. Паузу пора было закруглять.

— Несмотря на всю ту канитель, что творится вокруг меня последние полгода, я обычный русский человек, — осторожно, чтоб не звякнуть, поставил я чашку обратно на блюдце. Но глаз с неё не сводил, будто общался исключительно с посудой. — У меня семья, друзья. Скоро будет ещё один ребёнок. Мне нет ни малейшего дела до стратегических противостояний глобального масштаба. Потому что это не мой масштаб, и я к нему не стремлюсь.

Подняв с трудом взгляд от чашки, к которой его будто приварили, посмотрел в ледяные глаза товарища Директора.

— Но я родился и вырос в моей стране. В ней растут мои дети и живёт моя семья. Раньше говорили: «Партия сказала: 'Надо!» — комсомол ответил: «Есть!», — фельдмаршал и владыка позволили себе показать едва заметное удивление. А Второв начинал улыбаться.

— Считайте, что я — комсомол, и у меня — есть. Есть то, что нужно Родине. И я совершенно точно не стану ни продавать, ни сдавать в аренду или прочие концессии то, что нужно моей стране каким-то другим государствам и частным лицам. Я уверен, что у присутствующих здесь, тех, кто представляет и защищает интересы моей Родины, достаточно полномочий на то, чтобы принять это «есть» в дар от неравнодушного гражданина. И помочь мне сделать это правильно.

Второв едва не зааплодировал. Отец Ларион как-то незримо превратил только что чуть удивлённое лицо в доброе и понимающее.

— А храм там тебе для чего, Дима? — товарищ Директор тонких моментов явно не любил и оставлять за спиной не привык.

— Мой друг Сергей Ланевский, масштабный специалист по финансам и прочей экономике, обнаружил интересный прецедент. Европейские и заокеанские деятели по своей замороченной англоскасонской правовой системе очень сильно чтят прецеденты, даже идиотские. То покойников выкапывают, чтоб осудить и зарыть обратно, то майским жукам предписывают покинуть пределы сельхозугодий в недельный срок, — начал я, изо всех сил стараясь не сбиться. — Так вот там где-то в, я извиняюсь, анналах у них крупно написано: если на земельном участке стоит святилище одной из основных конфессий — это автоматически исключает возможность судебных претензий на него. То есть синтоисты, хао-хао, и прочие последователи Мулунгу могут грустно проходить мимо. Но поставь ты мечеть, синагогу или храм — всё, нет вопросов. Ну, то есть другие варианты остаются, но с правовой точки зрения все вопросы снимаются. Я решил, что лишним не будет.

— Не будет, верно, — кивнул своим мыслям Второв, глядя на фельдмаршала. — И пусть утрутся там за своей большой лужей! Патриот своей страны преподносит в дар Родине землю за кордоном, да ещё крестом православным защищённую — у кого когда такое было?

— Давно не случалось, согласен, — задумчиво поддержал его отец Ларион, глядя сквозь меня, как сквозь тюль.

— Только если возможно — я бы огласки лишней хотел избежать. Хотя, мне она нужна не больше, чем… — я обвёл глазами Триумвират.

— Ты — альтруист, Дима? — кажется, это третий раз, когда мне задавали этот вопрос. И я на всякий случай поднял указательный палец, отведя правую руку, и чуть качнул им Головину. Потому что помнил и знал, какое именно определение рвалось сейчас у него с языка. Но товарищ Директор продолжал смотреть выжидательно.

— Пока ещё случается, но уже, к счастью, реже, как говорит мой банкир, — покаянно кивнул я, вызвав почти человеческие улыбки на лицах сидевших напротив. — И если будет возможность поменяться — возражать не стану.

— Тебе мало твоей северной Бельгии? — насмешливо вскинул брови Александр Васильевич.

— Там климат для детей из средней полосы плохо подходит, — невозмутимо ответил я, удивляя себя самого. Видимо, просто нечем уже было бояться их, сжёг все нервы. — От клочка пустой землицы, без всяких стратегических начинок, да где-нибудь на самом краю Московской или там Тверской области не откажусь точно.

— А что ты там делать будешь? — с интересом уточнил священник.

— Цирк откроет и баню, — не выдержав, буркнул-таки Головин.

— Баню — это непременно, — поддержал его я. — С бани на Руси всегда строиться начинали. Построю домов на пару улиц, соберу друзей и людей хороших — и буду просто жить спокойно.

— Зарекалась… — начал было Тёма, но сзади из угла кашлянул со значением его старший брат. Стальной приключенец вжал голову в широченные плечи, будто ожидая подзатыльника, и развивать мысль не стал.

— Гриша, у тебя здесь карта найдётся? — спросил непонятно у кого товарищ Директор, продолжая примораживать меня к стулу ледяным взором.

— Разумеется, Александр Васильевич, — ошарашив меня, отозвался отец Ларион. И поверхность стола, каменная и полированная до зеркального блеска, вдруг явила карту России. Откуда она появилась и как — не было ни единой идейки. На столе по-прежнему стояли чашки и чайничек, лежала стопка бумаги и мой изрисованный лист с карандашом. Не так давно он раскрылся, как тайный сундук с сокровищами, а теперь вот и как интерактивная панель.

Чуть привстав, святой отец поводил по поверхности то одним, то двумя пальцами, мимолётно смахнув два каких-то слоя, на которых, как я успел заметить, были обозначены все храмы и монастыри, а ещё кладбища и ещё какие-то символы. И чуть отодвинул лоток с бумагой. Листочек, на котором задумчиво чертил стадионы и могилы, я сам сложил вчетверо и убрал во внутренний карман. Вместе с карандашом, кстати. Но доставать его обратно было ещё более неловко, почему-то.

— Навскидку дай несколько пожеланий, Дима. Так проще будет решать, — кивнул на карту фельдмаршал. И подбодрил, — Прям пальцем рисуй.

Со стороны Тёмы повеяло, если можно так выразиться, непониманием и неверием в происходящее, граничащими с прямым отрицанием бытия. Это, конечно, в присутствии священника было грешно. Но я прекрасно друга понимал, потому что мысли и чаяния его разделял полностью. Хотя внешне, наверное, это особенно в глаза не бросалось. Ну так и приключенец сидел, как прибитый, с тем же самым хмуро-настороженным видом.

Я оглядел территорию, найдя знакомые ориентиры. Вот МКАД, пропади он трижды пропадом со своими вечными пробками и ямочным ремонтом. Вот Волга. Вот самое большое кольцо, которое трасса Р-132. На юг и восток смотреть не стал — не бывал там и ориентировался слабо. Знал только, что весь восточный сектор был очень богат на неожиданные огороженные территории за одинаковыми заборами и воротами, с которых железные звёзды снимали в целях конспирации. Рассказывали как-то знающие товарищи, дескать, там, что к Калязину, что к Владимиру, что к Рязани с Тулой куда ни ткни — обязательно обратно ткнут. Или стрельнут. Нам такие соседства без надобности.

На национальный парк в Завидово посмотрел в полном соответствии с названием — позавидовал. Но нет, не про нашу честь, конечно. Да и военных специально обученных там, наверное, не особо меньше. Первый раз ткнул пальцем в довольно крупный лесной массив возле Солнечногорска.

— Не годится, переходи, — отозвался фельдмаршал, будто дед, что учил внука играть в шахматы. — Там части нужные стоят, лагеря и базы, — добавил он. Хотя я и в мыслях не имел спрашивать.

Второй раз я указал на густой, вроде бы, лес за Можайском, ориентируясь только и исключительно на цвет. Хотя стоило бы на память и мозги, конечно.

— Вряд ли. Там заказники кругом. А вот в конкретно том месте, куда ты пальцем показал — там музей боевой славы и памятник героям Бородинского сражения, — невозмутимо ответил товарищ Директор. Игнорируя хрюкание со стороны Головина.

Ну да, маху дал, признаю́. На кого другого бы посмотрел, кому вот так с кондачка дали бы землю под мечту выбирать, да после таких бесед нервных. Почему-то казалось, что даже это, насквозь нереальное и невозможное, вот-вот закончится — хватит, скажут, надоел карту муслякать. Подумай, подготовься и приходи в следующий раз никогда. Или позавчера, например.

Поэтому третий вариант я указал через значительно бо́льшую паузу. В которой вспомнились мне, почему-то, мои подмосковные походы. И на одном из образов, мелькнувшем в памяти, донеслось от реалиста: «Севернее и чуть на запад!». В карту смотрел долго, выискивая то, за что можно было бы зацепиться. И зацепился.

— Вот! — обвёл я пальцем участок карты, тщательно, но тщетно давя в себе наследие Головина и других военных: проси как можно больше, глядишь, дадут хоть чего-нибудь.

— Неожиданно, — задумчиво пожевал губами товарищ Директор. Второв поднял левую бровь и почесал большим пальцем правую. А отец Ларион просто сфокусировал на мне свой ОПВ, которым, кажется, мог бы легко по дереву выжигать. Да и по камню, наверное.

— Но допустимо, — словно резюмировал он через несколько секунд. А я запоздало подумал, что список тех, кого я видел в этом зале, и список тех, кто на самом деле принимал участие в разговоре — это два разных списка. Но страшнее уже не становилось.

— Миш, дашь кого-нибудь из своих башковитых? Они придумают, как аккуратнее сделать, обставить и подать. Мои-то наверняка тоже справятся, но там всё потом будет тёмно-зелёное и под прямым углом, — фельдмаршал самодовольно хмыкнул. Кажется, радуясь тому, что смог припрячь старого друга к своей работе. Они, может, и были фигурами планетарного масштаба, но простые человеческие черты тоже сохраняли, хоть и в следовых количествах.

— Дам, Саш, конечно дам, — Второв изучал зелёное пространство между трассой «Балтия» и Яузским водохранилищем. И пропасть мне пропадом прямо там, если он не выглядел довольным.

— Гриша, отправишь кого-то из своих в Африку? Мы доставим и вернём, если надо. Но я бы подумал над тем, чтоб в тех краях приход организовать. Школу, фельдшерский пункт какой-нибудь. Края глухие, ни причаститься, ни исповедаться, вот и живут печально, позабыты, позаброшены, — на последних словах в тоне директора явно слышались ирония и какой-то очень толстый для понимающих намёк. Я к их числу, к огромному счастью, отношения не имел.

— Непременно, Александр Васильевич, — отец Ларион благожелательного и располагающего тона не менял с прошлого раза. — Полагаю, на содействие коллег могу рассчитывать?

— Как всегда, — уверил фельдмаршал. И я снова молча порадовался, что не знал, ни что там за «коллеги», ни как у них там «всегда».

— Всё, оперативно управились, всем спасибо за работу! — товарищ Директор поднялся со стула, будто завершая совещание. И его ни грамма не беспокоило, что «кабинет» был не его.

Он по-дружески похлопал по плечу Второва, коротко, как равному, кивнул священнику, махнул нам, развернулся, сделал два шага до стены, открыл дверь, которой я там до сих пор не замечал, и исчез. Внутренний скептик облегчённо выдохнул: он до последнего момента был уверен, что товарищ Директор растворится в полумраке, и лишь его ледяной прищур ещё некоторое время будет примораживать меня к стулу, как улыбка Чеширского кота-людоеда.

— Я провожу ребят, владыка? — не то спросил, не то предупредил хозяина мощный старик.

— Конечно, Михаил Иванович. У меня как раз только что изрядно прибавилось забот, — вежливо и на редкость интеллигентно ответил тот. Они пожали друг другу руки, без лобзаний и объятий, вполне по-светски, и серый кардинал подошёл к нам, обойдя стол-сундук-телевизор за спиной отца Лариона.

— Ну что, вставай, князь! Нас ждут великие дела! — и я готов был поклясться — мощный старик аж светился от удовольствия. Оставался сущий пустяк — выяснить, чем это могло грозить мне и моим друзьям.

Глава 12

Затишье

— Ну что, орлы? У кого какие планы? — как по мне, так излишне бодро спросил серый кардинал, стоило нам выйти из секретного лифта в той самой часовенке, откуда и заходили. Каким способом и куда вышел фельдмаршал — я не спрашивал и не планировал даже.

— Я так понимаю — завтра в рейд? — уточнил я у него, покосившись на Головина. Его активная лексика всё сильнее прилипала к моему сугубо гуманитарному вокабуляру.

— Да, и очень надеюсь, что пораньше отправимся. Места там заповедные, былинные, я бы даже сказал. На машинах будем часов восемь пилить, — от мощного старика прямо тянуло энергией и азартом. Приятно смотреть на увлечённого любимым делом человека, что и говорить.

— Я бы в гости Вас зазвал, Михаил Иванович, да не знаю, как это по протоколам безопасников — можно, нельзя? — перевёл я взгляд с него на умницу и эрудита, стоявшего за плечом шефа.

— А мы спросим, мы ж не гордые и не глухонемые? — он повернулся и действительно спросил, — Фёдор Михалыч, скажи нам, подзащитным вашим, можем мы у Димы дома переночевать перед завтрашним турне? Или опять велишь в «Московскую звезду» на Большой Никитской? Или во «Всесезонку» на Охотном?

— Я думаю, Михаил Иванович, что при Вашем желании — вполне можно, — неторопливо, явно взвешивая варианты, причём наверняка с непостижимой скоростью, ответил тот. Удивив не только Второва, но и нас с Тёмой. Но видно день такой был: чего ни спроси — всё сбывается.

— Вот и чудно! — продолжал только что не искрить владелец всего и всего остального. — И у мангала посидим, и отдохнём по-людски в кои-то веки, да и выспимся нормально. А завтра оттуда прямо и стартанём. Тогда по маршруту завтрашнему решай, а мы, наверное, с ребятами до места своим ходом доберёмся? — с любопытством глянул он на старшего Головина.

— Дима, какая у вас машина? — уточнил тот, будто уже начав жалеть, что дал слабину и не отправил начальство в закрытые на все замки́ пять звёзд.

— Шевроле Экспресс, вроде того, на каком катались шаурму кушать в тот раз, — честно ответил я. И был перебит Тёмой.

— Экспресс ушёл, Дима. У ворот стоит Раджа и две машины сопровождения, — про две машины он говорил вроде бы мне, но смотрел на брата. Тот удовлетворённо кивнул. А я аж разулыбался — по машинке за это время и вправду соскучился, здорово, что ребята Артёма пригнали.

— Только надо будет по пути заехать еды купить — мы с самолёта сразу сюда, там, поди, в холодильнике да на полках шаром покати, — развёл я руками. Да, продумывать наперёд на много шагов всё и сразу — не мой конёк, определённо.

— Вы его не слушайте, господа, — со сдержанным, но бесспорным превосходством белогвардейского офицера над распоследним обозником обратился к старшим Головин, — он просто никак не привыкнет к тому, что не всё надо делать самостоятельно. Это тлетворное влияние советских детских садиков, я полагаю. Дима, мальчик мой, — во как в роль-то вошёл, прям профессорским тоном вещает! — тебе Ланевский телефонный номер выдал — ты его где дел?

Зря я его раньше времени хвалить взялся. Своим «где» он едва не спровоцировал меня повторить за внутренним скептиком ответ, что называется, «в рифму, но не в кассу». Хотя прав был стальной человек полностью — никак я не мог привыкнуть ко всем этим статусным штукам и буржуйским ухваткам. Хоть и стоял в компании, пожалуй, самого влиятельного и богатого человека страны, будучи наряженным почти так же, как и он сам. Только его пальто было тёмно-коричневым, бурым, а не серым, как у и меня. И обувь тоже была в тон, какого-то прямо-таки шоколадного оттенка, а не чёрная, как на нас с Головиными.

Телефон я, понятное дело, не потерял. Потому что заботливо переложил бумажку во внутренний карман, когда переодевались в микроавтобусе на ходу. А теперь извлёк её, вид имеющую прискорбный вполне, и начал набирать номер. Мог бы сразу в телефон записать, да. Но, как и следовало ожидать, снова не подумал. Поэтому на действия мои Второв и Фёдор смотрели с улыбками добрыми, а Тёма — с сожалеюще-издевательской.

— Да, Дмитрий Михайлович! — сразу за первым гудком отозвалась трубка чуть взволнованным, но приятным женским голосом.

— Татьяна? — осторожно поинтересовался я у барышни. Заставив младшего Головина закатить глаза и страдальчески застонать. Ну да, на бумажке имя было написано. Но мало ли?

— Да, Дмитрий Михайлович, — кажется, она кивнула и чуть улыбнулась. — Можно — Таня, так быстрее.

— Тогда можно — Дима, так тоже недолго, — ляпнул я.

— Хорошо, — явно улыбаясь уже гораздо шире над робкой придурью нечаянных богачей, ответила помощница.

— Таня, мы едем к дому. Я там давно не был, помню только, что ключ — под горшком справа. Надо за полтора часа навести там хотя бы условный порядок, проветрить, наверное. И привезти припасов для встречи гостей. Дорогих, — добавил я покосившись на ожидавшее меня трио. Где старшие почти в голос смеялись. И Тёма подхрюкивал. — Очень дорогих, — зачем-то уточнил я.

— Ваш дом в полном порядке, уборка по графику раз в два дня, проветривание ежедневно, — похоже, эта помогайка там, по ту сторону радиоволны, тоже потешалась от всей души. — Бар полон, холодильник тоже, отправила фото.

В ухе динькнуло — и я недоверчиво отодвинул экран. Как это можно звонить и слать фотки одновременно? Но как-то было можно,оказывается: на картинке мне широко и ярко улыбался битком набитый Борман. Это воодушевило.

— Чудесно! Тогда нужно застелить кровати и включить греться баню, — такое ощущение, что я старался надавать неизвестной Тане нерешаемых задач, словно в отместку за то, что так растерялся. Глупое ощущение, честно говоря.

— Баня греется, кровати будут готовы в течение четверти часа, — отрапортовала чёртова трубка. Да, видимо, и вправду день был удачным — всё срасталось. Билет разве лотерейный купить?

— Спасибо большое, — чувствуя себя редким кретином, особенно рядом со ржавшим Головиным, сообщил я.

— Не за что. Этот номера на связи в любое время и в любом мессенджере, мы ждём указаний, — сквозь слышимую улыбку ответила она.

— А спать когда? — продолжал нещадно тупить я. Тёма уже слёзы утирал, едва не повиснув на старшем брате.

— А спать некогда — работа нервная! — вот язва, а? Издевается над нечаянными богачами! — Извините, говорю же — нервы, — продолжила она. Кажется, сдерживая смех. — Нас тут три Тани, мы посменно работаем, но решаем задачи и создаём комфорт круглосуточно!

Тут смех раздался уже отовсюду — и из трубки, многоголосый, преимущественно женский, и снаружи ото всех троих слушателей. Кажется, даже скептик с фаталистом ржали надо мной внутри. И только реалист улыбался понимающе. К хорошему люди, конечно, быстро привыкают, но не на столько же?

— Я соболезную вашему графику, нагрузке и ответственности, но горд и счастлив, что попал в такие умелые, цепкие руки, — не удержался от ответной шпильки. — Спасибо ещё раз, Тань. Споёмся.

И положил трубку, потому что окружающим надо было дать передохнуть — они и так красные все стояли.

— Артём — за руль, — скомандовал Фёдор, пока я обходил вокруг и осматривал Раджу, как верного коня, которого долго не видел. Автомобиль выглядел отлично, чисто и блестяще. Я удивлённо обернулся на эрудита, услышав, что руль уплыл из моих рук.

— Прости, Дим, я не знаю, как ты водишь. Вот тут уже точно протокол не позволяет, — развёл руками он. Ну да, обижаться и вправду было глупо. А поездок на мой век точно хватит. Тем более, что тайный подмосковный гном Кирилл, что присватал мне Хонду, уверял, что машина вечная. Да особенно, если принимать во внимание мою редкую способность не проходить мимо каждой первой возможности отлететь к предкам.

— Никаких проблем, Фёдор Михайлович, надо так надо, — успокоил я его. И полез на заднее сидение за Тёмой, что устраивался за рулём поудобнее.

Открывая дверь, отметил, что усилие пришлось приложить неожиданно большее, чем раньше. Вряд ли я за этот отпуск так ослаб. И вспомнил, что обратил внимание, подходя, будто Раджа как-то ниже к земле теперь стал, словно в хищной стойке перед прыжком. А потом Головин запустил двигатель — и снова удивил: шума почти не было.

— Бэ-пять? — спросил умница и эрудит, садясь на переднее пассажирское кресло у брата.

— Бэ-семь, — довольно ответил тот, оглаживая руль так, что я аж взревновал.

— Ранил! Во что хоть играете-то? — не удержался я от вопроса.

— Классы бронирования, Дим, — отозвался стальной приключенец, не переставая мять руль моего автомобиля. — Пулемёт твой Раджа теперь выдержит некоторое время, осколки тоже. На 7,62 и меньше даже внимания не обратит, будет ехать, как и ехал. Ты же помнишь, Коляну наладил встречу с Кириллом?

Да, было дело. Об их совместных каких-то делах в этой самой машине, но, кажется, лет двести назад мне начинал рассказывать Серёга возле Могилёвского аэропорта, но разговор не задался, потому что в кармане у меня лежало недрёманное ухо товарища Колоба, который, слава Богу, оказался вполне приличным мужиком.

— Так вот они развернулись на па́ру так, что туши свет! Открылись в Питере и Владике, широко известный в узких кругах бренд ультра-супер-премиум-вип, — довольно поведал Артём. — У них из скандинавов, европейцев и китайцев очереди на год вперёд. Толковый друган у тебя оказался.

Да уж, кипучую натуру Кола, сколько себя помню, удержать могла только необходимость срочного ремонта или обслуживания машины. Когда они с его отцом объявляли «парковый день» — половина гаражей приходила любоваться работой. Скамеечки возле ворот ставили, как в театре. В остальном же Колян был из тех, кого называют в лучшем случае разолбаем. Про таких, как он, пел Высоцкий: «меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел!». А вот гляди ж ты, что творится. Ну дай-то Боги.

По пути домой мы сидели на заднем диване с серым кардиналом. Он что-то дальнозорко рассматривал в смартфоне, потом давал какие-то команды и распоряжения, потом снова что-то смотрел и писал. Жуткая, изматывающая это работа — кардинальство такое. Врагу не пожелаешь.

— Васильич, здравствуй, родной! — весело сказал в это время в трубку своего телефона старший Головин. И я, кажется, догадывался, кому именно. — Поздравляю тебя! Как — с чем? Жилец твой беспокойный с отпуска прилетел.

Пару минут он молчал, только охая да посмеиваясь. Видимо, Василий Васильевич, начальник охраны нашего посёлка, откуда мы улетели прямиком под Читу, рассказывал о том, как сильно скучал по мне. В цветах и красках своего героического секретного прошлого. Внутренний фаталист, чуткая душа, тут же начал громко икать.

— Ну ладно, ладно, не кипятись так, кардиограмму испортишь! Он сейчас прямо к тебе едет, с друзьями. Нет, не на броне, и без хвоста тачанок и улюлюкующих абреков. Со мной он. С нами шеф и брат мой, Тёмка. Откуда? А-а-а, и молчит сидит, — Фёдор с одобрением покосился на брата, который выпрямился настолько горделиво, насколько позволяла командирская посадка за рулём. — Ну, раз в курсе — нашим проще. Давай, расчехляй зенитки, встречай, и гляди там, чтоб не пальнули в нас на радостях-то. Да шучу я, шучу!

В посёлок заехал только Раджа — остальные машины остались за территорией. Въезд на которую, кстати, опять перекрывали памятные бетонные блоки на тележке из швеллеров. Старший Головин вышел из машины, обнялся с Васильичем, как со старым другом, и мы поехали к дому — остальным он выходить не велел. Только пообещал, что «сам к нам заглянет старый, куда денется».

Дом, который я впервые видел в зимнюю пору, выглядел всё так же замечательно, разве что лужайка перед ним была белой, а не зелёной, и каштан стоял, зябко ёжась без листвы. Дверь открылась бесшумно, затхлостью, покинутостью и одиночеством не пахло — видать, и вправду проветривали. Сразу поставил чайник, а Тёму отправил разжигать огонь на заднем дворе в цепном казане — костровой чаше. Ну, раз он сверхсекретный и продуманный — пусть и дрова продумает, как найти в снегу.

На двор вышли уже с чашками, и одну взяли для него. Зря я надеялся, что он хоть немного устанет или отвлечётся — площадка была вычищена, а дрова лежали прямо в каком-то сварном не то стеллаже, не то шкафу под односкатной крышей, сухие до звона. Часть из них уже потрескивала в костре. Головин принял кружку крепкого чаю с благодарным кивком.

— Ты выдыхай давай. Тут сейчас спокойно и безопасно, как у Христа за пазухой. Шёл бы лучше нашим позвонил, мол, долетели, всё в порядке.

— Так там же связи не было? — удивился я.

— Так это когда было? — в тон мне отозвался приключенец. — Всё, шутки в сторону. Там теперь и мобильники ловят, и спутников над той Танзанией сроду столько не бывало, как сейчас. Так что звони, теперь что звук, что видео — полный хай-фай.

В Африке всё было хорошо — девчонки загорали, поглощая витамин Д в промышленных объёмах. Лорда в отеле не было — он пропадал возле горы, на что Мила робко посетовала. Я обещал поставить Ланевскому на вид. Вечером собирались на охоту на жирафа с шамбала, под присмотром Умки, Мутомбы и ещё каких-то крепких «военных пенсионеров, друзей Ильи, что заселились только сегодня, совсем недавно». Надя по видеосвязи делала мне незаметные знаки лицом, которые те «военные пенсионеры», надо полагать, и со спины видели прекрасно. Успокоил жену, сказав, что это правильные военные, приехали вовремя и бояться их не надо. Что встреча наша прошла хорошо, и что мы заехали домой с Головиными и Второвым. Успокоил ещё раз, уверив, что тут чисто и нет бардака. Антошка, пожив в пустом доме пару месяцев, устал готовить и убираться, поэтому съехал в общежитие, которое каким-то хитрым образом сам и выбил. Там явно было проще — Надя хохотала, рассказывая о негодовании сына, когда он устроил в пустом доме тусу. Народу набилось человек с полсотни, а наутро всех как ветром сдуло, и убираться им пришлось с Ваней и парой девчонок. Я тогда только усмехнулся — у меня была ровно такая же история в юности. И тогда со мной остались наводить порядок Кол с Доком. Так, наверное, впервые проверилась и успешно выдержала испытание наша дружба. Глядишь, и в этот раз что-то хорошее может получиться.

Надя велела вести себя хорошо, теплее одеваться и во всём слушаться Головиных. Я торжественно, при них же, это пообещал. Застрахованный-то я, может, был и хорошо, но споры с беременными вряд ли входили в те перечни рисков.

Когда на решётке уже сердито шипело вниз, на угли, мясо, пришёл Васильич. И утащил нас в дом, оставив смотреть за шашлыками парня, которого привёл с собой. Они с Тёмой молча хлопнули друг друга по ладоням, улыбнувшись. Случайных людей дома не было по-прежнему, и это было очень хорошо.

Потом мы, как самые обычные мужики, вырвавшиеся от дел и жён, парились в бане, а после смотрели по телевизору хоккей, шумно болея, хотя вряд ли кто-то из нас был таким же азартным, как Васильич — он переживал за игру «красно-синих — самых сильных» так, что едва мне плитку на полу не пробил своим протезом, а уж крику-то было. Особенно, когда продули.

Давно стемнело, и, хотя время было самое детское, все разошлись по комнатам, проводив гостей, снабдив их в дорогу мясом и закусками: щедрый Борман не поскупился, а неизвестная Таня не подвела — еды дома было навалом. И уже перед самым расходом, после того, как старший Головин озадачил тем, что «вылет в семь тридцать», Михаил Иванович втихую опустил что-то мне в карман, проходя мимо, пожелав спокойной ночи.

На моей памяти это был первый и единственный раз, когда мощный старик ошибся настолько.

* * *

Здравствуйте, уважаемые читатели!

Со следующей главы включится оплата за книгу.

Сейчас самое время подписаться, отметиться в комментариях или наставить сердечек, если кто забыл или до этой поры стеснялся)

Глава 13

Прощальный привет

Я сидел на идеально застеленной кровати, упав туда сходу, успев на лету́ отметить, удивив себя самого, что незримая Таня и тут не подвела. Но эти мысли прошли каким-то дальним фоном, едва заметно. Потому что вытащенный из кармана прямо за дверью из кармана свёрточек занял внимание полностью, будто бы даже подключив те его участки, о которых я и не догадывался.

Носовой платок, чистый, с изящно вышитой монограммой «МВ», как бы даже не из натурального шёлка, лежал справа от меня. А на нём располагались, глядя на растерянного нечаянного богача, неожиданные предметы. Простой деревянный крестик, потемневший от времени. Наконечник стрелы, старый и основательно проржавевший. И какая-то странная жёлтая железка, размером со спичечный коробок, с ажурными краями и чеканкой по всей поверхности. «От оклада с иконы уголок, старый» — со знанием дела сообщил реалист. Но как-то напряжённо. «Начина-а-ается…» — протянул скептик, точь-в-точь как младший Головин.

Трогать эту икебану-инсталляцию не было ни малейшего желания. Память, заботливо сообщившая о Волке Ушакове, ключнике Андрея Старицкого, которому злые и жадные люди по чужому приказу залили расплавленным свинцом глазницы и рот, тоже радости не добавила. Спать расхотелось совсем, будто мгновенно выспался на пару недель вперёд. Но я обещал. Дал слово. Вариант «приехать в Макарьев, походить с чутким видом по улицам, нагородить с три короба таинственной чуши и уехать, как битый экстрасенс» я не рассматривал. Может, так и можно было. И уж точно — было бы проще и безопаснее. Но тогда мне стало бы менее приятно смотреться в зеркало. И предки вряд ли поняли и приняли такое решение. Эх, давши слово… Ладно, думать надо было раньше, и не раз придётся потом. Если повезёт. А пока — надо делать.

Раздеваться и лезть под одеяло, находясь не то, что в одной комнате — в одном доме с этими сувенирами, желания не было никакого. Поэтому я просто скинул тапки и завалился на постель в оливкового цвета исподнем, запаянные в полиэтилен комплекты которого нашлись в бане. Мы так все и вышли хоккей смотреть, как клонированные: одинаково чистые, воодушевлённые и одетые. Подушка коснулась головы. Повернувшись влево, потянул носом, почуяв сквозь запахи отбеливателей, порошков, кондиционеров и в чем ещё там сейчас стирают, еле уловимые ароматы Надиного любимого шампуня и совсем уж на пороге чутья — её собственный. Хотя, вполне могло быть, что они мне и почудились. Соскучился…

Ночь была тёмной — глаз выколи. Морозец был ядрёный, нос и щеки стало пощипывать сразу, и я автоматически сложил руки на груди, спрятав ладони подмышки. Ещё не хватало пальцы отморозить. Холодно и темно. Всё, как я не люблю.

— Да как мы спознаем-то, Илюха? — раздался негромкий шёпот будто бы прямо из-под ног. И я только сейчас понял, что сижу на толстом суку липы, что росла на склоне. Внизу и впереди, метрах в пятистах, за тёмными редкими пятнами дворов, меж деревьями и кустами с этой стороны и перед чёрной стеной леса с противоположной тянулась белая лента какой-то реки. Выглянувшая было Луна по-воровски подсветила картинку — и снова пропала.

— Да уж как водится, Мироха. Пятки пожжём, ремней со спины нарежем. Скумекаем как-нибудь, — ответил второй голос, звучавший даже шёпотом сипло и грубо.

— Дык они ж, пимокаты* унженские, по-людски ни слова не говорят! Всё на своём жгонском** бесовском наречии! — не унимался первый.

— Жилы тянуть начнём — вспомнит слова, — сплюнул на снег второй. И повисла тишина, нарушаемая, кажется, только чуть слышно шуршащими редкими листьями озябшей липы.

Скрип и шелест падавшей земли раздались в ночной тиши, как конский топот. Мне показалось, что я различил под деревом звуки ножей, неохотно покидающих тёплые ножны. Сугроб под кустом приподнялся и чуть съехал в сторону, пустив наружу тонкую полоску дрожавшего света, впрочем, тут же погасшего. Видимо, то ли сквозняк, то ли тот, кто лез из-род земли, задули свечу.

С шуршанием и лёгким хрустом снег скатился в сторону, и из черневшего на белом снегу лаза выбралась фигура в каком-то тёмном кожухе, овчинной шапке и валенках, вытянув следом не то палку, не то посох. И тяжко разогнулась, глядя на беспросветное ночное небо.

Четыре тени скользнули из-под дерева, каким-то чудом умудрившись не потревожить снег. Похоже было на полёт душ грешников из старого фильма «Привидение» с Деми Мур и Патриком Суэйзи. Минута суеты, шелеста и звука глухих ударов — и вот двое уже вяжут третьего, ругаясь сквозь зубы как-то непонятно, по-старинному. А один из двоих, не занятых делом, ныряет в открытый лаз.

— Стой, Сенька! — летит ему вслед. Но остановить не успевает. Из-под земли доносится гулкий тяжёлый звук, а из норы вылетает пламя и дым. Растяжка? Здесь?

В округе враз сделалось не по-ночному шумно: залаяли и завыли собаки, захлопали какие-то деревяшки. А сверху, за моей спиной, зазвучал колокольный набат. Я судорожно обернулся, едва не свалившись с ветки. Позади меня тянулись вверх и в стороны крепкие даже на вид деревянные стены какой-то не то крепости, не то монастыря. Звон и крики доносились оттуда. Повернувшись обратно, к месту засады, успел заметить, как трое, тряся головам, будто пытаясь вытряхнуть из них противный писк, звучавший после взрыва и в моей, споро тянут связанного по снегу в сторону ближайшей избы. В которой загорелся свет, стоило им завалиться внутрь — видимо, ждали.

Вторая картина была менее динамичной, но цветами тоже не восхищала. Сырой тёмный погреб, запах земли, сена и крови, и кровью пахло гораздо сильнее. Связанный, уже без шапки и кожуха, босиком, висел на каком-то длинном ремне, продетом через вывернутые локти. Он был худ, сед, сух и страшен — залит красным от плеч до самой земли, которой едва касались пальцы ног. Те, что пока оставались при нём.

— Говори, собака! Говори, где клад царский! Примешь смерть спокойно, мук избежишь! — орал покрытый кровью старика бородач.

— Оставь ты его, Мироха. Монах он, им муки принимать сам Бог велел, — просипел из угла второй. Он смотрел на седого, дышавшего судорожно, неприятным взглядом. Так не на людей смотрят, а на мясо на рынке — без особых эмоций, но с лёгкой заинтересованностью, как бы выбрать получше да посвежее кусок. — Давай-ка вот эдак попробуем.

Он ушёл во мрак, оттуда донёсся скрип ступеней и звук, какой бывает, когда по полу двигают что-то тяжелой — наверное, крышку погреба отодвинул. А потом всхлипывания, причитания, звук удара — и визг. Женский. Тот, со взглядом мясника, вытянул на свет сжавшуюся в комок простоволосую бабу в серой нижней рубахе, рваной в нескольких местах.

— Ну, чернец, послушаем, как ты теперь помолчишь. Она-то, душа чистая, царского клада не прятала, не ведает о нём. А мучиться будет хуже тебя, молчуна, — и в руках у него появился длинный тусклый нож. Женщина всхлипнула как-то странно — и кулём повалилась набок.

— Прости, Всеблагой Боже, прегрешения мои. Отпусти грехи этой душе невинной, да воздай по справедливости татям да разбойникам, Илье Пономарёву, что Поповым зовётся, Мирону Мумарину, а пуще прочих — главарю их подлому, смутьяну и грешнику Стеньке Разину! — неожиданно глубоким и чистым голосом заговорил висевший на вожжах старик.

— А ну не сметь поносить атамана, Степана свет Тимофеевича, борода! — зарычал тот, что стоял рядом, и замахнулся для удара.

— Прости, баба. Может, хоть так спасёшься, — с невыразимой печалью продолжал монах, глядя на клубок из холстины, спутанных русых волос и голых ног, густо покрытых грязью и синяками. — А вам, лиходеи, отступники, христопродавцы — вот! Глядишь, что и расскажет!

Дед неловко дёрнулся всем телом, издал короткий стон — и высунул язык, будто дразня убийц. А потом зубы его сжались, хлынула кровь на бороду, превратив её в мятую красную тряпку. И откушенный язык упал наземь к ногам.

— Ах ты падла старая! — заорал бородатый Мирон и ударил монаха по голове. Та безвольно, как ватная, мотнулась в сторону, а после замерла, повиснув на груди, куда продолжала литься кровь.

— А ну прочь, Мироха! — крикнул Илья. — Ты ещё бо́тало ему обратно пришей — глядишь, взаправду расскажет… Перехитрил нас чернец. Ладно, не тут, так в другом месте разживёмся. Уходим, хлопцы!

Из мрака выступили в неровный свет лучины три фигуры. И вся банда посланцев атамана Разина ушла во тьму. Отскрипели ступени, хлопнула брошенная на место крышка погреба — и навалилась тишина.

Передо мной текла река, широкая, медленно, как вечность. Под берегом играла рыба, расходились круги по воде, превращая её снова в гладкое, но постоянно меняющееся зеркало, в котором отражались облака, бессмертные, но каждый раз новые. За спиной зазвучал-полился над рекой колокольный звон.

— Хорошо тут. Привольно. Дышится легко, — раздался за правым плечом невозможный глубокий голос, слышанный мной не так давно явно в последний раз. Я повернул голову медленно, чувствя, как натягиваются при этом жилы на шее слева, и нервы у внутреннего скептика.

— Да в том беда, что не дышу я ветром вольным, что по-над родной землицей гуляет, — продолжал, не сводя глаз с Унжи-реки, старик в чёрной рясе. Он сидел на поваленном бревне над берегом. Отсюда мне было видно и слышно, что у него снова были на месте все пальцы и язык.

— Ведомо мне, что можешь ты, человече, отпускать на покаяние души грешные. Окажи милость — помоги и мне? — он перевёл на меня выцветшие синие глаза. От выражения которых поднялась шерсть на загривке и прижались уши.

— Кто ты, отче? — я поднялся на берег, хватаясь за корни ветлы, что росла здесь. Руку старца я не принял бы, хотя он и не рвался мне её подавать. Наверное, тоже знал, что ручкаться с неупокоенными душами — поганая примета.

— Василием зови, — склонил голову тот. — Келарем*** в обители был. И другие послушания мне игумен Никита давал. В тот день, в ночь, вернее будет, направил вот гонцом к воеводе Вельяминову. Да прознали, видать, как-то про то казаки-то, разбойники.

— Помоложе не нашлось гонцов у настоятеля? — спросил мной реалист. Я даже возмущаться не стал.

— Не так много братии было в те года в монастыре. Просились ребятки, конечно. Много вызывалось, на мало кому вера была у отца Никиты. Вот меня и снарядил. Знал, что донесу я весть без потери, без утайки да без лишних слов тому, кому предназначена она, — да, в том, что воля у деда Василия была стальная, сомневаться не приходилось.

— А чего негодяи эти хотели от тебя? — слова «царский клад» словно жгли фаталисту голову изнутри, делая его излишне назойливым.

— Озерцо тут, вон, правее гляди, за изгибом Унжи. Глушицей зовётся. Там, ага, — кивнул келарь. — Раньше баяли — на след подковы похожее, будто Святогора-богатыря конь ступил. Вот в том-то следочке, в серёдке самой, ларцы инокини Марфы и лежат. Камень там приметный был, да сейчас, поди, весь в землю врос. Вот под тем камнем и схоронены.

Внутренний скептик ахнул, вспоминая откуда-то из недр нашей с ним общей памяти, что инокиней Марфой звали мать Михаила Фёдоровича, первого из Романовых на русском престоле. И была она известной и в народе, и за рубежом, как и супруг её, Фёдор Никитич Романов-Юрьев, человек такой судьбы, что на семерых бы хватило. Это если верить трети из известных источников. Если верить всем — то он оказывался едва ли не сверхчеловеком, а приняв интронизацию от патриарха Иерусалима, стал патриархом Московским и всея Руси Филаретом. Что могло храниться в ларцах его жены — думать было страшно. После памятного ковчежца из чернятинской стали, что обнаружился в Старицких землях — в особенности.

— А вон там, — покойный монастырский завхоз указал прямо, — где Унжа в Ста́рко-озеро изливается, потом уж, сильно позднее, торговый люд местный, купчишки здешние, перед Бедою лютой свезли рухлядь да скарб тяжкий. Там сундуков десятка три, почитай. Ни один из них за теми сундуками не вернулся. Как понаехали-поналетели черти, прости, Господи, в чёрной коже да со звезда́ми сатанинскими, постреляли людишек, да в болоте-то притопили — знать, некому стало вспоминать про них. Там вдоль берега деревушка малая была, «Холодная заводь» звалась. С чего бы ей тёплой-то быть, коли там с одной стороны в болоте душ полтораста, а с другой — в самом озере сотни три уж, поди, накопилось, — он перекрестился и тяжко вздохнул.

Я продолжал молчать, как памятник. Фаталисту, рвавшемуся прямо сейчас к трём десяткам дореволюционных сундуков, только что не в ноги бросался скептик с криками: «Погоди, вдруг ещё не всё!». Реалист молчал со мной хором.

— Сосёнка там приметная, молнией побило давно, на три ствола разошлась — да так и стоит по сей день. От неё на закат точно три дюжины шагов. Сейчас лесок там малый уж нарос… — келарь поглядывал на меня. А мне становилось неудобно, будто это я пытал покойника, вымогая всё новые тайны. Хотя мне и этих-то было лишку.

— Скажи мне, отец Василий, чем так полыхнуло с лаза того, откуда ты вылез? — спросил я задумчиво, скорее, просто для того, чтобы хоть что-то сказать, не молчать.

— Наряд пороховой был, к шну́рочке тайной подвязанный. Там бумага шершавая, хитрая такая: если дёрнуть — враз полыхнёт. Давняя история, говорят, ещё сам святой Макарий, обители основатель, измыслил. Слышал я от стариков, будто когда полонила татарва проклятая его — принимал он муки с какими-то не то послами, не то торговцами из Китай-страны. Те, вроде как, и подарили секрет-то. Они на такие хитрости всегда мастера были, — он отвечал, что называется, как на духу. И на правду было похоже очень. Хотя, честно сказать, на сказку — ничуть не меньше. Но я за полгода как-то к этому уже начинал привыкать.

— Что ты хочешь от меня, отец Василий? Чем я могу помочь тебе? — как всегда бывает, второй вопрос вылетел гораздо легче первого, будто смазанный.

— Людишки-то посадские напугались казаков тогда. Баба, что ко мне в подвал скинули, языка лишилась, — не то скаламбурил, не то просто так сказал старик. — Тело моё выдавать братии не стали — оттащили через две ночи в овраг да и прикопали там, без креста, без молитвы. Вот тут, от ветлы к монастырским стенам шагов с десяток. Осы́пался давно овражек-то мой… Ты передай, что осталось, братии — пусть проводят чин по чину, коли сможешь? — его блёклые слезящиеся глаза искали мои, начиная светиться надеждой.

— Сделаю, отец Василий. За подвиг твой, за то, что живота не пожалел за безвинную душу, — кивнул я.

— Правду говоришь. Странно даже, — удивился келарь. — Бывали здесь удальцы, что таких, как я, душ неприкаянных, отпускать умели. Да ни один не взялся, хотя каждый обещал. Потому и лежат в землице здешней… — тут скептик насторожился, как охотничья собака. Только не в стойке «рвануть за дичью», а в обратной, «ещё одно слово — и хрен вы меня догоните». А завхоз продолжал:

— … лежат в землице здешней вещицы, о коих говорено было. Ведомо мне, что будет с вами Владыка. Передай ему историю мою. Да укажи лаз, где взяли меня казаки. Своды обрушились тогда, но при старании пробраться можно. Наряды огненные не страшны уж давно. Подземный ход в лекарские кельи вёл. Теперь в основание постройки, где духовное училище, упирается. Кто пойдёт ходом тем — передай: всего келий с казной монастырской двунадесять, по числу апостолов. Мыслю, найдут там люди сведущие да до диковинок охочие много занятного. А тебя я ждать буду, — с этими словами келарь осенил меня крестным знамением двуперстно. И всё исчезло.

Лучше бы я под одеялом, конечно, лежал. Тогда не пришлось бы сдирать с себя насквозь мокрые холодные зелёные тряпки, прилипшие к телу. Пахло ядовито-кислым по́том, будто в бане перед сном был кто-то другой.

Нашарив наощупь в шкафу какие-то вещи, осторожно открыл дверь и пошлёпал в душ. А сполоснувшись наскоро — побрёл по тёмному тихому дому вниз. Потому что казалось, что мясо и пиво на ночь, к которым резко отрицательно относятся ЗОЖ-ники, жёны и диетологи, но горячо одобряет подавляющее большинство мужиков, ел и пил тот же, кто в бане парился. Не я, то есть. А есть, между тем, хотелось. Да так, что не побежать бегом сразу и не нырнуть с маху по пояс в яркие объятия Бормана, начав чавкать всем, что попадёт под руки, было невероятно тяжело. Чудом справился, не иначе.

* пимокаты — шерстобит, валальщик валенок (пимов). Традиционное ремесло жителей Унженской области Костромского наместничества.

** жгонский язык — тайный язык ремесленников, изготавливавших валенки в деревнях и сёлах Костромской и Нижегородской губерний, использовался купцами и представителями криминальных сообществ.

*** келарь — монах, в обязанности которого входили заготовка и хранение продуктов питания, «заведующий хозяйством». (истор., церк.)

Глава 14

Неожиданности наступают

Надолго силы воли не хватило, конечно. Спустившись с широкой лестницы, я метнулся к раковине. Там была какая-то специальная система, по словам той агентши, что продавала нам этот дом: не то асмус, не то осмос, не то вообще космос — я тогда не вникал. Я тогда, честно признаться, вообще мало во что вникал, за пару дней совершив финансово-экономический рывок, который не то, что людям — странам-то не всем доступен. Рванул, деликатно говоря, из палеолита да прямо в постмодернизм…

Поэтому сперва я хлебал воду прямо из-под крана, как набегавшаяся собака, давясь и фыркая. Чуть пригасив ад внутри, рванул, как чеку, дверь Бормана. Он, кажется, спешки не одобрил и осуждающе вздохнул компрессором, или чего там есть в холодильниках? В общем, выразил своё немецкое «фи» на нашу родную непосредственность. Но необходимым снабдил. Нашлась там и банка варенья, маминого, чёрносмородинового, и пакет рогачёвской сгущёнки с красной завинчивающейся крышечкой. Которую я, правда, тут же и потерял, едва только закрыл единственный в кухне источник света — нутро Бормана.

После двух глотков сгущёнки пить захотелось сильнее, и под краном я заодно и умылся ещё разок. Подумал, взял чашку, свою любимую, литровую, нацедил воды в неё и уселся за стол, с краю, спиной к духовке, шерудя в банке варенья чайной ложкой на длинном черенке (дай Боги здоровья тому, кто такие выдумал).

Тёму я не увидел, а, скорее, почуял. Чуть более плотный мрак, чем весь остальной в тёмном доме зимней ночью без единого огня, спустился по лестнице бесшумнее кошки. И даже дверь холодильника открылась, не охнув, осветив диверсанта в оливковом исподнем. Я был совершенно уверен в том, что знал, с каким именно прищуром друг изучал полки и дверцу внутри.

— Сгуха есть. Будешь? — вполне мирно предложил я, не сделав нужной поправки на время суток и его общественно-опасную профдеформацию.

Стальной приключенец отлетел от холодильника, как гуттаперчевый, за полмгновения изменив и форму, и высоту, и место расположения. Захоти я пристрелить его — нипочём бы не попал. Глаза Тёмы полыхали жёлто-зелёным едва ли не над самым полом, а правая рука замерла под неожиданным углом.

— Я тебя убью когда-нибудь, Волков, — выдохнула почти плоская тень со светившимися глазами и опустила руку. В которой что-то было.

— Ага. Во жизнь тогда настанет — ни головняков, ни лютых непоняток. Рай натурально. Скорей бы уж, что ли, — вздохнул я фальшиво. И напомнил, — Сгуха, я говорю. Вот.

Тёма подошёл к столу, миновав стулья, что в темноте не то, что не виднелись, но даже и не угадывались, я сам по памяти пробирался, и то приложился разок мизинчиком правой ноги. Взял у меня из рук пакет и выдавил его в пасть. С его ладонями это было несложно. Он ими, пожалуй, всё, что до трёхлитровой банки включительно размером, выдавил бы. Я протянул ему кружку. Диверсант всосал всю воду, но вежливо дошёл до крана, налил свежей и поставил между нами на столе.

— Ты это… Может, какую шапочку из фольги будешь на ночь надевать? А то — то волки воют, то вот монахи кусачие теперь, — и он поёжился так, что это понятно было даже в полной темноте. На слух, наверное?

— Опять, что ли, всех накрыло? — с досадой отозвался из мрака я. Хотя, думаю, что его жёлто-зелёными, что моими жёлто-оранжевыми, мы видели примерно одинаково. Что днём, что ночью, что с закрытыми.

— Ну. Я сперва думал — сон как сон. Что я, в засадах не сидел, что ли? А потом как те двое трепаться стали внизу — враз смекнул.

— Чего? — уточнил я, втянув из сморщенного пакета остатки сгущёнки.

— Ну, что сон это левый какой-то, не мой. Смотри, не было у меня такого в биографии, чтоб я шёл на задание, а потом прямо там, на нём, обсуждал с коллегами детали. У нас так, кхм-м-м, не принято, скажем, — кашлянул он. Я спорить и не планировал. Да и логично было.

— Ты бы свет зажёг разве? А то сейчас, при таких раскладах, брат твой спустится. Как бы палить не начал вон оттуда сразу, на голоса, — указал я в темноте на место, где потолок сходился с лестничным маршем.

— Этот может, ага. Он и гранату метнёт «за здрасьте», — Головин так же, как и я, по памяти, обошел Бормана и нажал на клавишу выключателя слева от него. В оливковой нижней одежде он смотрелся, как ветеран.

— Не боишься? — вдруг спросил он, глядя на меня с неожиданным выражением, где привычный прищур будто бы распирало изнутри.

— Чего именно? — на всякий случай уточнил я. А то мало ли.

— Ну, ты ж таился, вроде. Скрывал, — продолжал он вгонять меня в недоумение.

— Кого я скрывал? Говори по-людски уже, Тём!

— Пристрастия тайные. Наклонности. Что ты — «того», — вовсе уж неожиданно пояснил он.

— Кого — того? И кто? — вконец запутался я.

— Да ты глянь на себя, чудо, — всё-таки «раскололся» он, прыснув.

А я только сейчас обратил внимание на то, в чём был одет. И это было фиаско, конечно.

После просмотра исторических фильмов с маркировкой «21+» в формате, максимально приближённом к реальности, можно было и не такого ожидать, наверное. Поэтому то, что я перепутал по́лки — вообще неудивительно. Поражало то, что Головин столько времени продержался, не заржав, как сейчас — с хлопаньем ладонью по синей с морскими разводами-переливами столешнице, со всхлипами, стонами и подвывом.

На мне обнаружились Надины пижамные штаны, розовые, в персиковую полоску. Широкую. А я ещё подумал: то ли шорты длинноваты, то ли из штанишек я вырос. И её же ночная рубашка, что впотьмах и на нервной почве была принята мной за футболку. Кремово-розового цвета. С рюшами и кружавчиками по рукавам и вороту.

Я дёрнулся было к лестнице, надеясь переодеться во что-то нормальное, но Головин провыл со стола:

— А-а-ай, лучше сиди, европеоид! Я бы на месте Федьки в тебя сперва стрельнул раза три, даже будучи уверенным, что голова-то точно твоя на этом торте кружевном, — и он опять замолотил ладонью. — А потом ещё бы пару раз пальнул. Чтоб неповадно было, о-о-й!

Я стянул пижамный верх, хмурясь и краснея. Хорошо, на задний двор не успел выйти покурить, как собирался. Думаю, такое дефиле капитально подорвало бы бдительность охраны — выли бы все по кустам, как Тёма сейчас.

— Я сказал бы «доброе утро», но что-то язык не… Бр-р-р, тьфу ты! Физкульт-привет, короче, гипнотизёрам и диверсантам! — неожиданно поздоровался мощный старик, появляясь на лестнице за плечом хмурого Фёдора.

— Чайку́? — светским лёгким тоном поинтересовался у старшего брата младший, вставая с таким видом, будто ни к гипнотизёрам, ни тем более к диверсантам ни малейшего касательства никогда в жизни не имел.

— С такими снами — адмиральского было бы самое то, — неожиданно хрипло отозвался эрудит. И, после того, как поставил стакан воды перед усевшимся за стол Второвым, припал к крану в точности, как я недавно.

— Не говори-ка, — отдышавшись после питья, кивнул серый кардинал. — Ты, Дима, над индейским кладбищем что ли дом построил? Я к тебе тогда упрямых партнёров по бизнесу буду присылать ночевать перед важными переговорами. Чтоб прониклись.

— Нормальный был дом, Михаил Иванович, — даже обиделся я. — Случайность это. Но, пожалуй, даже удачная: нам же теперь и лететь никуда не надо. Вон Тёма на снимке со спутника крестиков наставит — и вперёд: Витёк катушкой машет, Саня роет следом.

— Гляди-ка, запомнил пацанов, — удивился он. Ещё б мне не запомнить — на тот момент этот круиз с земельными работами были одним из самых ярких впечатлений в моей жизни, такое поди забудь.

— Нет, Дим, не выйдет отдуться легко. Ты слово келарю, получается, при трёх свидетелях дал, при нас. Не дело это, — покачал головой Второв.

Ну да, не подумал как-то. Отца Василия точно следовало проводить честь по чести, самому.

— Федь, который час? — спросил мощный старик. Не обратил, наверное, внимания на часы, что чуть позади него справа на стене висели. Или нарочно спросил именно у него зачем-то — с этих кардиналов станется, у них каждый чих, поди, на семь ходов вперёд просчитан.

— Три пятнадцать, — ответил старший Головин без эмоций.

— … рубль двадцать, — задумчиво произнёс Второв, глядя на черноту за окнами. Явно размышляя о чём-то, нам, простым смертным, недоступном. Тем более тем, кто сидел напротив в розовых коротких штанишках.

Утро, как резонно сомневался серый кардинал, не могло быть добрым, начавшись в такую рань. Но обошлось, вроде. В четыре часа утра мы уже были на парковке выставочного центра у метро Мякинино. МКАД по раннему времени оказался почти пустым, в первый раз с ним такое было на моей памяти. Хотя, я и к вертолёту в такую рань ехал впервые. По углам парковки стояли со включенным ближним светом микроавтобусы — два вполне привычного вида Шеви Экспресса и два «космолёта». Нас от дома забрал точно такой же, доставил и высадил здесь, в чистом асфальтовом поле, которое обычно было заставлено машинами гораздо гуще. Мы дошли быстрым шагом вслед за Михаилом Ивановичем до чёрного вертолёта с неизменным разделённым кругом на борту, погрузились на борт и поднялись над землёй, взяв курс на Макарьев, небольшой райцентр Костромской области.

В полёте, под неожиданно негромкий шум винтов и немногим тише — храп Тёмы, что по военной привычке решил доспать недоспанное, беседовали с Михаилом Ивановичем на неожиданные темы.

Оказывается, он слышал про тех деятелей, что назвал келарь в погребе, в отличие от меня — про всех. Я-то, честно говоря, только Стеньку Разина на слух опознал. И знал про него в основном то, что с бабами ему не везло, особенно с брюнетками. Ну и Шукшина читал, «Я пришёл дать вам волю». Тогда, помню, мне младшего брата атамана было жалко. Давно это было, правда.

Второв восхитил знаниями. И про Илью Пономарёва, известного также под фамилиями Иванов, Долгополов и Попов, которого по приказу воеводы сперва повесили на берегу Сухоны-реки, а потом сняли, отвези в Галич и там повесили второй раз. И про Мирона Мумарина, что пожил чуть дольше — его запытали, доставив в Москву, через полгода. Тем же летом, когда четвертовали на Болотной площади самого атамана Степана Тимофеевича.

О нём разговор вышел интересный. Я рассказал по просьбе Второва, что думал о народном герое, чемпионе по броскам в набежавшую волну. А думал следующее.

В школе, когда ещё был Союз, нам говорили, что Степан Тимофеевич — молодец и герой, борец за права угнетённых и зажимаемых буржуями трудящихся, который сердцем принял дело Партии и Ленина, по-казачьи лихо наплевав на то, что никаких лениных и компартий и в помине не было. В старших классах, когда в стране творилось чёрт знает что, рассказывали по-другому и по-разному. Одни плевались в атамана за то, что он качнул в народе веру в царя-батюшку, помазанника Божьего, и, мол, не с той ли поры начался закат самодержавия династии Романовых. Странная, помню, была версия, удивила меня тогда — она ж в ту пору только началась, династия-то? Вторые, люди к земле ближе, говорили, что Степан был молоток и красавчик, потому что брал то, до чего только мог дотянуться, по праву сильного.

Сам же я считал, что яркого и харизматичного лидера сгубили две вещи: жадность, как водится, и отсутствие внятной стратегии. Вариант «хватать всё, потом разбираться» хорош для сказок и масштабов сильно поменьше. В России такие номера не проходят. Отхватить у Родины побольше — мечта многих. Но финал обычно предсказуем — Родина всегда выигрывает.

— А ты бы что сделал на его месте? — заинтересованно спросил мощный старик.

— Да упаси меня Бог от его места, что Вы! — отмахнулся я.

— Ну а всё-таки? — настоятельно повторил он.

— Сложно угадывать, мало данных, много факторов. Но, думаю, я бы наладил жизнь в одном отдельно взятом месте на «ять», как говорили раньше. Где там они, по рекам селились? Ну вот, на выбор: Урал, Дон, Терек. Чтобы где-то стало так хорошо, что народишко последнюю корову был бы готов продать, лишь бы в тот наземный рай добраться. И держаться там за место и за землю зубами, — я и вправду думал именно так.

— А потом? — в глазах серого кардинала блестел интерес.

— А потом — договариваться, — пожал плечами я.

— С кем? — уточнил он.

— Да со всеми! С соседями, от которых народ вальмя валит ко мне, лишая их налогов или податей — чего там было тогда? С купцами, чтоб торгпредства на моей земле открывали. С промышленниками, чтоб рабочих мест побольше создавали, потому как незанятый работой, торговлей или войной народ — та ещё мина. Ну и с царём-батюшкой, само собой, — объяснение мне было понятно вполне. Но Второв затребовал деталей:

— А с ним как договариваться? На какой предмет?

— На единственный же, Михаил Иванович — на предмет мирного добрососедского взаимовыгодного сосуществования. Это самое сложное всегда. Вот увидел атаман, что у царя что-то где-то плохо лежит, или даже кто-то что-то плохо держит — и отнял. Самодержцу конкретно в тот момент было не до министров, и тем более — не до казаков: у него тут поляки, там хунхузы, здесь — ещё какие-нибудь революционеры пламенные. Пока со всеми разобрался, обратил взор на казачков — у тех уже не жизнь, а малина. Обидно. Послал воевод — и всеми смутьянами красиво нарядил деревья вдоль федеральных трасс. И сделал всё обратно: безобразно, зато однообразно. Всегда так было, если память мне не врёт.

— Не врёт. А ты бы как поступил? — он, казалось, что-то хотел для себя понять из моей речи. Что-то важное.

— Я бы помог с хунхузами или революционерами, кто ко мне ближе оказался бы. Показал, что земля у нас одна, но много её, всем хватит. И что с моей стороны хрен кто сунется на неё — всех на роги намотаю и по кочкам разнесу. А потом — обсудил бы условия. Наверняка договорились бы, думаю, — кивнул я.

— Ты, конечно, редкий идеалист, Дима. Но что-то в твоих задумках есть. А особенно интересно то, что они сбываются одна за другой. Ту же свадьбу взять…

— Две, — поправил я. И смутился — нашёл, кого поправлять.

— Чего — две? — не понял Второв.

— Две было свадьбы. Но не в том дело. Вы помните, как мы оба загорелись идеей, чтобы два этих лайма, два кавалера Ордена Британской империи, нам спели и сыграли?

— Конечно, помню! — улыбнулся мощный старик. — Мне так задорно и весело давно не было!

— Вот в этом и весь секрет, как мне кажется. Когда горишь интересом — на условности внимания уже не обращаешь, как в анекдоте про очень дорогой алмаз, что отдали шлифовать подмастерью.

— А, этот тоже слышал! «Ша! Мойша не знает — Мойша сделает!». Он? — продолжал веселиться тайный властелин.

— Он самый, — улыбнулся и я. — Вот и у нас так же вышло.

— А на той земле, что ты на карте показывал, тоже казачья вольница будет? — фаталист со скептиком, благостно улыбавшиеся при нашем лёгком, дружеском почти что, разговоре, разом дёрнулись. Вот он, тот самый момент, когда за чередой простых вопросов шилом в бок влетает сложный.

— Нет, Михаил Иванович, — снова честно ответил я. — Посмотрите на меня — где я и где вольница? У меня жена, дети, друзья, мама с братом. Мне нельзя в Бельдяжки, — да, шутка из фильма была не вполне к месту, но уж как смог. И очень повезло, что он смотрел это кино. Хотя менее острым взгляд от этого не стал.

— Я там всё честно рассказал. Именно так и хочу. Чтобы пару улиц в лесу, и чтоб народ там жил мирно, дружно, и без чужих-незнакомых — только свои, — продолжил я. Хотя скептик рекомендовал закрыть рот уже давно, громко и очень настойчиво.

— А потом — договариваться к царю-батюшке поедешь, как создашь свой рай на земле? — внимательно, очень внимательно он смотрел.

— А до «потома» дожить ещё надо. Но, если всё будет так, как мы прикидываем — обязательно, — кивнул я.

— «Мы»? — в голосе Второва как-то удивительно сочетались стальная твёрдость и определённая мягкость. Будто в хорошо смазанном затворе.

— Да, мы — я, Тёма, Серёга. Друзей подтяну обязательно — кому там жить, в лесу, если не друзьям? Это ж не хуторок на три сарайки, там, если я правильно понял, хватит земли.

— Правильно ты понял, хватит. И я, надеюсь, правильно тебя понял. Буду надеяться дальше, что всё у вас получится, ребята.

За такими разными беседами полтора часа полёта проскользнули — не заметил. Вроде только взлетели — а уже посадка.

На белом поле возле берега, очень похожего на тот, что привиделся во сне, стояли в ряд три чёрных вертолёта. На нашем был разделённый круг. На соседнем, точно таком же, странная эмблема: двойная окружность, вроде колеса, а в ней — какой-то ромб, украшенный подковами, внутри которого — равносторонний крест. На фреску из древнего храма было похоже. На третьем же — овал, в котором торчал не то большой кинжал, не то небольшой меч. Эмблема Фонда, где руководил товарищ Директор. «Слетелись, как эти…» — недовольно прокомментировал фаталист.

Мы отошли от вертушек подальше, вдоль по берегу. Выданные перед вылетом комплекты утеплённого камуфляжа делали нас одинаковыми и похожими со стороны, наверное, на бизнесменов и военных, что прилетели на охоту, чтобы за рюмкой чаю обсудить важные общие интересы. Что, в принципе, не так уж и далеко было от правды. Тут и военных хватало, и деловых, и интересы были ох какие важные. Да и охота намечалась нешуточная. Только за добычей предстояло гоняться не только в горизонтальной, но и в вертикальной плоскости.

Глава 15

Откуда что берется

Начали, как принято в определённых кругах, с планёрки, летучки или накачки, совмещённой с раздачей ценных указаний. Товарищ Директор, пошептавшись возле своего вертолёта со Второвым и владыкой Ларионом, видимо, на предмет вновь открывшихся в ночи обстоятельств, махнул рукой. После чего священник направился к нам с Тёмой, смолившим поодаль, куда меня за рукав оттянул пожаробезопасный Головин. А к Александру Васильевичу и мощному старику подтянулись двое одинаковых военных, с одинаковыми лицами и осанками. Посмотрев в планшет, что держал в руках эрудит и умница, одинаково кивнули, отметили что-то в своих приборах, похожих на крупные, матёрые выживальческие смартфоны в бронированных бамперах, и разошлись к своим группам. Одна, возглавляемая тем «одинаковым», который едва заметно отличался от коллеги аккуратной бородой, построилась в направлении стен монастыря. Вторая, от которой не доносилось ни звука, а команды передавались, будто на языке глухонемых, нацелилась прямо через реку — туда, где в просвете деревьев она соединялась с озером, название которого я забыл. Третья команда, к которой подошёл старший Головин и в которой я, кажется, различил мощную фигуру Сани и большой рюкзак Витька́, направилась к нам. Но не сразу.

— Дима, Артём, доброго утра! — поздоровался отец Ларион, пройдясь по нам своим привычным ОПВ.

— Доброе утро! — ответили мы хором, будто весь вечер тренировались.

— Михаил Иванович обмолвился, что ты можешь рассказать мне что-то важное о ком-то из моих, скажем так, коллег, — осторожно и издалека начал он.

— Здесь неподалёку покоится бывший монастырский келарь, — начал я, предположив, что святой отец имел в виду именно этого коллегу. Потому что других я, откровенно говоря, и не знал. — Он просил похоронить его по-правильному, потому как прикопали тогда в спешке, без отпевания и прочего.

— Откуда тебе известно слово «келарь»? Оно не самое распространённое, — уточнил владыка ровным, но каким-то излишне сухим тоном, суше, чем вьюга в лютый мороз. Аж колол он, тон тот.

— В книге какой-то читал, не про того ли самого Степана Тимофеевича ли, не вспомню с налёту. Да и сам он представился именно так.

Я покосился на Тёму чуть удивлённо и будто бы ища поддержки — чего, мол, они? Не джентльмены, что ли? Не верят на слово? В ответ получил от него редкий по яркости эмоций взгляд и мимику, сочетавшие суровое профессиональное одобрение действий того, кто вёл допрос, некоторое пренебрежение к дилетанту-допрашиваемому и еле заметную капельку жалости к обоим. Ко мне и к нему самому, то есть. Довели же Боги снова так встрять с этим Волковым! Сперва влипнет в заваруху — а потом лицо делает, как древняя старуха из глухой деревни, впервые попавшая на приём к гинекологу. Ясно же, как день, что чем важнее вопрос и задействованные интересы — тем более тщательной будет проверка. Сегодня важность была представлена тремя крайне авторитетными гражданами, что представляли интересы денег, власти и веры.

— Что ещё он рассказал? — пожалуй, таким голосом вполне мог бы говорить и папаша Мюллер.

— Он представился келарем Василием. Сказал, что игумен Никита направил его с донесением к воеводе Вельяминову. Указал место, где найти его самого. Ну, останки, то есть. Где лежит дореволюционный клад, что спрятали купцы. Что под монастырём двенадцать келий с казной. И что на озере неподалёку лежат под камнем ларцы, что свезли туда по приказу Марфы Ивановны, инокини и царицы, супруги патриарха Филарета, — выдал я всю правду разом, повинуясь решительным советам не выделываться, хором озвученным фаталистом и скептиком.

— Келий нашлось при раскопках всего девять. Вероятно, ты сможешь помочь обнаружить ещё три, — будто бы раздумывая, проговорил святой отец. Но глаз с меня по-прежнему не сводил, и под их прицелом было всё так же неуютно. — Что в ларцах великой старицы Марфы?

Он проговорил титул размеренно, будто сообщал, как надо правильно говорить «Товарищ генерал армии, Начальник Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации» дебиловатому курсанту. Мне, то есть.

— Об этом монах не сообщил, — лаконично и сдержанно ответил я, проигнорировав предложенный внутренними паникёрами вариант — гаркнуть, выпучив глаза: «Не могу знать, Ваше Высоко-пре-о-свя-щен-ство!!!».

— Хорошо, — кивнул отец Ларион, оглянувшись в сторону выстроившейся своей когорты. Мы с Головиным незаметно выдохнули. А там, ближе к монастырю, что-то начиналось.

Сперва, ещё в процессе допроса, то есть задушевной беседы со святым отцом, реалист услышал что-то вроде «Сколько? Пропустить!» со стороны группы фельдмаршала. Потом со склона из-за деревьев потянулась цепочка тёмных фигур, вспарывая предутренний зимний мрак лучами мощных фонарей. Через несколько минут, как раз к финалу нашего общения с батюшкой, на берег, к вертолётам, вышла группа монахов. Все в чёрном, только у шедшего третьим — высокий белый головной убор. Валенки, рясы, полушубки — всё сливалось и смазывалось с непроглядней темнотой, особенно за их диодными прожекторами, смотревшимися на тихом берегу тревожно.

— Кто вы такие и что делаете на моей земле⁈ — чуть в нос и выше ожидаемого начала дородная, хоть и невысокая фигура в белой не то папахе, не то ещё чем-то. Говоря менее деликатно — гнусаво завизжав.

— Здесь проводится научно-исследовательская экспедиция. Русской православной церковью, Географическим обществом и иными службами и ведомствами согласованная, — весомо и до боли спокойно сообщил, медленно шагая по снегу, отец Ларион. Вот так вот! Не поименовал, не назвал «не менее важными и страшными», а так и сказал: иными. Привет от Сергея Васильевича.

— Я в известность не поставлен! И согласия не давал! — продолжал визжать пухлый с рыжей ухоженной бородой. Опрометчиво не обратив внимания, как при первых звуках голоса отца Лариона его группа, вся до единого, замерла и только что стойку не сделала, поводя носами. А когда владыка подошёл ближе — склонились все головы, нацелив на него острые верхушки шапочек. Видимо, все разом нашли что-то бесконечно важное аккурат перед тупыми носами валенок. Кроме этого звонкого, с белым верхом.

— Ваше согласие не требовалось, игумен Тит, — об тон отца Лариона можно было затачивать ледяные бердыши для инеистых великанов. А мой скептик тут же ехидно продолжил вслед за ним: «…и вряд ли кому-то когда-нибудь потребуется впредь. Ох и влип ты, Титуся! Очки надо носить, раз слабо зрячий, не узнаёшь в лицо начальство!».

— Да вы кто такие вообще⁈ — мы с Тёмой, кажется, были твёрдо уверены, что закопал себя игумен ещё первой фразой про «его» землю, а теперь просто прыгал сверху, трамбуя грунт. Фаталист же добавил что-то про особенности грудного вскармливания у тараканов, простонародно обыграв имя нервного толстяка.

— Я — митрополит Ларион! — черные фигуры монахов потянуло к земле со страшной силой, а с рыжебородого едва не сдуло шапку, о названии которой теперь спорили, потешаясь, фаталист со скептиком, выдвигая варианты, один оригинальнее другого, от камилавки до ермолки. Голос, которым представился и продолжил общение владыка, не оставлял сомнений — дела у игумена решительно плохи. — Братия, проводите брата Тита в келью, ибо нездоров он!

Четверо ближайших подхватили пухлого, которого будто парализовало, и потянули назад и вверх, к белым стенам на вершине холма. Кажется, даже их полушубки со спины излучали смирение и огромную благодарность Господу за то, что удалось смыться с берега, где стояли вооружённые и очень опасные люди. И это были разные люди, потому что безоружные были страшнее.

— Брат Сергий, — явно успокаиваясь, произнёс отец Ларион.

Из поредевшей группы встречающих вышел длинный худой монах с седой бородой и склонился перед митрополитом, сложив руки так же, как вчера Тёма при встрече с бывшим полковником, а ныне владыкой Филаретом. И принял благословение, так же приложившись к ладони.

— До письменного решения, что поступит во благовремение, настоятелем будешь ты. Казначея и эконома определи также в кельи, как и Тита, ибо, опасаюсь, хворь у них одна. Не в соседние только, чтоб карантинные требования соблюсти, — Ларион позволил себе чуть улыбнуться.

— Выполню, владыка, — склонил голову худой Сергий. Голос его был хриплым и едва слышным. Зато прошлое, судя по плохо сведённым синим наколкам на пальцах, вполне могло быть ярким и богатым на неожиданности.

— Во второй половине дня приедет комиссия из столицы, подготовь книги за пять лет. И отдельно — то, что сочтёшь необходимым указать особо. Гирьки сверлёные, винокурню здешнюю, магометан-подсобников, — продолжал владыка, почти полностью успокоившись. Но слышно было, что это неожиданное и вовсе несвоевременное касательство, так скажем, внутренних отраслевых вопросов, его, мягко говоря, обеспокоило.

— Добро, — отозвался новоявленный игумен еле слышно. И по вполне благостному кивку попятился, поклонившись.

— Любое, самое доброе и чистое дело можно испоганить стяжательством и корыстью, — вещал отец Ларион, пока мы шагали по снежной целине. Первым пёр лось-Саня, с которым, как и с сапёром Витьком, мы поздоровались за руку и перебросились парой шуток. Парням было, кажется, неловко, но приятно, что я их помнил и подошёл сам, не чинясь.

— А тут — место недоброе, что ли, ума не приложу? Ещё когда знакомец твой Василий жив был, — кивнул он мне, — норовили братия землицы ухватить побольше, мест уловистых по реке, бортей в лесах, да и сам лес сводили почём зря. «Черемису в тех угодьях бьют и увечат и всякое поругание чинят и стреляют по ним из ружья и многую черемису побили до смерти ясачные дворы у них запустели и в рознь разошлись и старцы с их крестьянами завладели их рыбными ловлями и бобровыми гонами и им де черемисам от обид жить стало не в мочь» — процитировал он по памяти явно какой-то старинный текст не то жалобы, не то челобитной, если это разные вещи.

Мы шагали молча. Чувство было, у меня, по крайней мере, неприятное — будто в гостях в разгар праздника наткнулся на семейную сцену, явно не предназначенную для чужих глаз. Которая наглядно поясняла смысл пословицы про «сор из избы». По Головину понять, о чём он думает, смогли бы, наверное, только Федька и Бадька, используя его же терминологию. Но мне казалось, что и он испытывал что-то похожее.

— Вот и теперь. Ну, положим, винокурни многие держат. Некоторые даже без дозволения. Но те — для себя и братии. Этот же догадался продажу наладить! Ещё и к благочинному умудрился с докладом добраться, взялся прельщать, — тон владыки не оставлял сомнений в том, что конкретно данную частую инициативу руководство резко осудило. — Лавки завёл по рынкам да торговым рядам, в районе, в области, с натуральными продуктами. По-старинке работали, с синими треугольными весами «Тюмень». И даже гирьки с тех времён нашли, или такие же придумали — процентов на пятнадцать-двадцать тяжелее. И безмены тоже хитрые были у них. А не так давно собрали три бригады граждан сопредельных государств и начали их в аренду сдавать. Себе за деньги, им — за еду.

Мы с Головиным сохраняли лица чуть хмурые, но в целом нейтральные. Мол, ай-яй-яй, конечно, но мы, святой отец, здесь не за этим. Ясно было, что владыке просто надо выговориться. А нам — не повестись на возможное продолжение дискуссии. Которое могло легко вогнать нас во искушение. По крайней мере в части осудить ближнего своего, что только что так звонко лаял с холма, а теперь грустил в келье. А кто мы такие, диверсант и нечаянный богач, чтоб судить, да тем более — оступившихся священнослужителей? Поэтому шагать продолжали молча. До тех пор, пока я не остановился так резко, что в спину мне упёрся шедший позади не то военный, не то духовный служащий.

— Ты чего, рубль нашёл? — буркнул Головин, явно тоже пребывавший не в восторге от внезапно открывшихся хитросплетений. И тоже наверняка, с его-то опытом, думавший о том, что лишняя информация бывает вредна, а вовлечение в тайны — один из способов вербовки.

— Тут где-то, — казалось, от земли, скованной до весны в лёд, завёрнутой в белый саван, шло какое-то необъяснимое тепло. Ну, или это меня на нервной почве в жар кинуло.

Участок два на два метра бойцы размахали от снега лопатами вмиг. До ветлы, возле которой мы беседовали с давно мёртвым келарем, как раз и выходило где-то с десяток шагов. В случае с ключником найти точно место помог чекан, вбитый в пень и сохранившийся каким-то невероятным чудом. Сейчас — крестик, тот самый, простой, вырезанный как бы не из той самой ветлы. Хотя вряд ли — она не была похожа на ту, что помнила бы Смутное время. Но как бы то ни было, деревяшка будто жгла тело сквозь нагрудный карман, куда я опустил весь второвский фунтик в богатом носовом платке.

— Мужики, вот тут надо копать, — указал я, изобразив пальцем проекцию овала. Ну, чуть с запасом взял — не мне же смёрзшийся грунт кайлом да ломами ковырять. Но лишь чуть, без фанатизма.

Останки нашли через часа полтора. На востоке чуть засветлело над далёким лесом на том берегу. За это время сняли землю на полтора метра и неожиданно встали. Потому что из земли показалось какое-то не то рядно, не то мешковина. Которая на такой глубине сохраниться не могла в принципе, тем более за столько лет, да со здешними половодьями-паводками и разливами Унжи по весне. Но факт — вещь суровая: мешковина в наличии была.

Отец Ларион что-то сказал, наклонившись, тому одинаковому, что был с бородой. Тот отошёл к группе, и от неё к вертолёту побежал один из парней. Вернувшись через пару минут с каким-то ящиком, похожим одинаково и на колыбель, и на патронный — темно и далеко, особо не рассмотришь. Вблизи же оказалось, что это какой-то тревожно маленького размера не то сундук, не то гроб. По тихим перешёптываниям военных монахов я понял, что они называли это «рака» — то, в чём принято было хранить нетленные мощи святых.

С превеликой бережностью и осторожностью извлекли свёрток из песка и суглинка. За это время шустрый боец успел сгонять вверх по склону до монастыря, оттуда донёсся стук молотков, а потом наш «гонец» с тремя крепкими монахами спустились и принесли что-то вроде носилок — дощатый щит с бортиками и ручками по углам. На них, водружённых прямо на снег возле могилы, опустили, держа за края, серо-бежевый кокон. А затем один из монахов, по указанию владыки, аккуратно, сбоку, разрезал плотную ткань.

Я, откровенно говоря, верой в чудеса никогда не отличался. Даже билеты лотерейные покупал исключительно из вредности, больше в надежде на то, что опять скажу: «ну вот, я же говорил — снова разводняк!». За то, видимо, и поплатился. В части чудес, связанных с любыми религиями было примерно то же самое. Я признавал право разумных верить во что угодно: макаронного монстра, домовых, хтонических Богов и непорочные зачатия. Истории про «пять хлебов» у меня с самого детства шли параллельно сказкам про «семь шапок», не самая воцерковлённая была семья, честно сказать. За это, видно, я поплатился ещё раз.

Келарь Василий, пролежавший в земле три с половиной века, выглядел совершенно так же, как и во сне. Даже лучше. Пропали кровавые пятна, разводы, синяки и длинные порезы с лица и груди. Даже борода каким-то чудом оказалась чистой, чем изумила сильнее всего, пожалуй. То, в каком виде я её узрел в прошлый раз, в подвале, никакого желания смотреть на неё снова не вызывало. Монах лежал в коконе из дерюги, будто уснул сном праведника. И лишь излишне тёмная и даже на взгляд сухая кожа говорила о том, что он не откроет блёкло-синих глаз и не обратится к нам с приветствием сквозь время.

Те, что притащили носилки, скинули шапки и рухнули на колени первыми. Через несколько секунд с «обутой головой», как говорят военные, никого не было — все глядели на чудо, увидеть которое в жизни вряд ли рассчитывали. А оно, как у чудес водится, взяло и настало.

Носилки с мощами унесли в гору, на территорию монастыря через некоторое время. Отец Ларион, время от времени поглядывая на меня непонятным взглядом, прочитал какую-то, наверное, специальную, сообразную случаю, молитву — и процессия ушла. Мы двинулись левее, не забираясь на склон. Приметной липы давно не было, а понять, откуда именно я смотрел на противоположный берег, который еле-еле розово золотился и вряд ли выглядел точь-в-точь как триста лет тому назад, стоя на снегу, было сложновато. Но как-то справились и с этим, и когда я опять резко затормозил, бойцы молча покидали с плеч шанцевый инструмент, ожидая команды и указаний. Им, да и всем присутствующим, пришлось ещё раз удивиться, когда я попросил Саню и Тёму взять пару лопат и положить на черенками на плечи, а потом вскарабкался по хилой не то иве, не то осинке на получившийся помост и взгляделся в горизонт, как адмирал на флагманском фрегате. И через три-четыре «левее» и «чуть назад» спрыгнул, провалившись в снег едва ли не по пояс возле того самого места, где в кармане снова затеплился крестик келаря.

Витёк, что после того, как монахи с пением унесли наверх мощи, смотрел на меня едва ли не с ужасом, расчехлил свой складной «экскаватор».

— Вить, тут где-то, вот тут примерно, должен найтись подземный ход. Его завалило чёрт знает когда, а потом ещё грунт осел, наверняка, — начал инструктаж сапёра я, прервавшись, когда Головин толкнул меня в плечо, постучав себе по лбу и мотнув головой на владыку. Да, надо бы поаккуратнее со словами-то, про чертей особо.

— Там был взрыв порохового заряда, мощного, если это важно. И, скорее всего, органика должна оставаться какая-то, от того, кого там накрыло, — добавил я, потирая плечо. Рука у стального приключенца легче не стала, вон как сквозь зимний камок приложил.

— А органика… — начал было Витёк и неожиданно для военного смутился, качнув головой на стены монастыря.

— Нет, святых больше не будет. Паскуда одна на растяжке подорвалась тут, — отмахнулся я.

— Ага… Понял, — ответил сапёр, всем видом демонстрируя обратное. Но наушники белые натянул и к очищенному участку склона подошёл. Обернувшись на меня всего дважды.

— Ты, Дима, очень интересный попутчик в части поисков, — раздался из-за спины голос владыки, от которого я едва не дёрнулся и не отступил снова в снег чистый нетоптаный, уйдя в него по пояс. Развернувшись, увидел всю троицу представителей высших интересантов, от власти, денег и веры.

— Теперь придётся поломать голову о том, в каком статусе миру явятся мощи, — продолжал задумчиво говорить священник, следя, кажется, за моей мимикой, как платёжная система лучших банков: сличая, идентифицируя и отслеживая изменения нескольких десятков показаний.

— А просто по-людски похоронить его никак не получится? — запоздало поинтересовался я, обругав себя за плавность мышления. Надо было сразу там в яме руку на него положить и попрощаться, как с Ушаковым тогда на Волге. Но там суета вокруг завертелась сразу — и не подступиться было.

— Не уверен, — спокойно ответил он, моргая до изумления редко. — Надо посмотреть некоторое время, не начнутся ли явления, не поддающиеся объяснению, говоря сухим мирским языком. Если не явят мощи чудес — похороним. А если возле них начнут болезные излечиваться — канонизируем келаря Василия Макарьевского.

Я только вздохнул тяжело. Видеть каждый день во сне историю из подвала не хотелось совершенно. Как и объяснять при встрече монаху, почему я пообещал ему при свидетелях одно, а вышло вон оно как. Но додумать мысль до полного самоуничижения не дал Витёк:

— Есть! Есть!

Крик разнёсся над медленно светлевшими заснеженными полями, как выстрел дуплетом, враз подняв за собой собачий лай, который едва только улёгся недавно за ушедшим поющим караваном с носилками.

Подошедшему Сане сапёр увлечённо тыкал пальцем в землю под катушкой, видимо, указывая объёмы работ в метрах и кубах. Тот только кивал, внимательно глядя за пальцем.

— Тут дальше справятся без нас, — почти на ухо сообщил мне мощный старик. — Поехали.

По его кивку, Фёдор что-то сообщил себе за пазуху. Через минут семь донеслись странные звуки двигателей — не то лодки не по сезону, не то мотоциклы, тоже особо не ко времени. Но вскоре из-за поворота реки вытянулась колонна снегоходов, с десяток. За некоторыми тянулись пустые санки, как бананы за катерами в Турциях и Египтах. «Вот и до аттракционов докатились. Того и гляди скоро начнут за деньги показывать, как бородатую бабу» — безрадостно отреагировал фаталист.

На остров, внешне от округи не отличавшийся почти никак, доехали за полчаса, даже замёрзнуть почти не успели. Первым шагал двужильный Саня, следом Головин со старшим братом, что сверялись по какой-то технической хреновине, на которой я углядел, вроде бы, спутниковый снимок и координатную сетку. Дальше вытянулась в нитку вся команда, кроме отряда фельдмаршала во главе с чисто выбритым «одинаковым» военным — они со своей частью техники умчали, подняв снежную пыль и облака выхлопа, в ту сторону, где угадывался просвет в стене леса и должно было быть то самое озеро, в котором теперь уж наверное душ триста накопилось. А вот товарищ Директор с ними не поехал. И теперь они шагали со Второвым и отцом Ларионом прямо позади меня, след в след, молча, экономя дыхание и силы. Как матёрые охотники-промысловики. Или волки.

Глава 16

Куда что девается

Для ком.состава, куда прибило и нас с Головиным, распалили приличный костерок на утоптанной площадке, над которой углом повисло какое-то брезентовое полотно, типа тента. Оно было белым с тёмно-зелёными полосами и неровными пятнами, и, надо полагать, ни из космоса, ни с любого летучего аппарата, с пилотом он там или без, разглядеть тут никого не было ни единого шанса. В дыму трещали ветки, тянуло свежим кофейком, от чего скептик напрягся, как электричество, а фаталист потребовал занять место в первом ряду и котелков хватать сразу два — хрен его знает, чего мы тут выкопаем при таких стартовых заходах. «Помирать завсегда лучше сытому» — нравоучительно и наставительно увещевал он, принюхиваясь. Потянуло, кстати, и мясцом. Вот это я понимаю — сочетание приятного с полезным в масштабах богатейшего опыта и невообразимых возможностей. Я б так не смог точно совершенно.

За обедом, которого хватило всем, и нам под тентом, и бойцам под ёлочками и просто так стоявшим или сидевшим снаружи, пришёл доклад от группы фельдмаршала: обнаружили и приступили к подъёму груза. Видать, и сосну нужную нашли, и шагов сколько полагалось отсчитали, и сапёр у них не сплоховал. Порадовались за коллег, но без перебора. Молодцы, справились. А нам пока только предстояло.

Три мудреца-богатыря что-то вполголоса обсуждали, время от времени поглядывая на меня, чем отбивали весь аппетит напрочь, конечно. Но я брал пример с внутреннего фаталиста и наружного Головина — они в части пожрать всегда были и оставались непревзойдёнными авторитетами. Заморив червячка, выдвинулись на точку, до которой оставалось метров сто от силы — бойцы пищу принимали посменно, работу не прерывая, и полянка встретила нас заиндевелым жёлто-зелёным мхом и редкими кустиками, что торчали из него под кронами и ветвями вполне приличных деревьев. Снег раскидали по периметру, даже успев утрамбовать, и теперь незанятые делом и физическим трудом рассаживались прямо на этот бортик, будто вокруг цирковой арены. Или театральных подмостков, где, если смотреть по декорациям, должны были вот-вот начать давать «Двенадцать месяцев», леденящую кровь историю о ярких детских галлюцинациях, вызванных гипотермией.

Мы с Витьком, Саней и Тёмой вышли в центр. Судя по Головину, он мог в любой момент сигануть обратно под деревья, ещё и меня подмышку ухватив. Или начать вещать что-то, вроде «Спасибо маме, папе и Господу за эту награду!». Вид у него, словом, был сосредоточенный и одухотворённый. Я же шёл по зелёному хрустевшему ковру, как по тонкому льду. И хруст этот не радовал. Всплыло в памяти слышанное когда-то давно: «А почему снег под ногами хрустит? А это под вашим весом трещат рёбра и позвоночники у снежинок!».

Возле берёзки, единственной на всей поляне, от этого бросавшейся в глаза сильнее остальных деревьев, в кармане будто застучали друг о друга золотой уголок оклада иконы и наконечник стрелы. И я замер, глядя под ноги так, будто ожидал, что из-под мха того и гляди полезут змеи. И это ещё в самом лучшем случае.

Ступая ещё осторожнее, как кошка по луже, прошёл шага три. И замер окончательно. Потому что откуда-то вдруг понял: именно это место мы и искали.

— Вить! — позвал я сапёра, который подскочил ко мне почти мгновенно. — Вот тут под ногами должен камень лежать. Большой. Из чего состоит — не знаю, просто камень. Под ним — то, что нам нужно. Глянь, пожалуйста.

Тот закивал так азартно, что чуть наушники не уронил.

Через каких-то минут пятнадцать, мы с Тёмой как раз планировали прикурить по второй, раздался его голос, такой же звонкий и радостный, как и на реке, но не так далеко разлетевшийся по лесу меж деревьями:

— Есть! Вот границы!

Под землёй, выбранной сноровистыми мужиками так же споро, как и над найденным келарем, появился каменюка размером с лося, здорового, но лежавшего, подобрав ноги. А неровно сколотый край валуна с дальней от нас стороны очень напоминал ветвистую корону этого лесного великана.

Через несколько минут над ямой повисли тросы, крюки и петли, через один или несколько блоков крепившиеся к лебёдкам на конструкции вроде строительных лесов, что удивительно быстро подняли бойцы. Частью она была собрана из ферм, что приехали со снегоходами, и которых я даже не заметил, а частью — из здешних деревьев, подходивших по размеру. Два ближних даже рубить не стали.

Загудели маленькие, но явно мощные электромоторы — и тросы выбрали слабину. А вслед за этим земля будто вздохнула тяжко, на весь лес, прощаясь с тем, что берегла столько лет.

«Каменного лося» тянули верёвками и толкали шестами. Упрямая скотина норовисто, как живая, вырывалась, пару раз едва не своротив всю эту инженерную городьбу над ямой. Но разум, настойчивость и магия народной речи одержали победу: камень, от которого пахло древностью и землёй, улёгся в шаге от края своей могилы. Поглядывая на нас, словно выбирая — кого бы утянуть с собой обратно, раздавив там внизу в кашу.

Вниз по складным лестницам из тех же, наверное, ферм и модулей, что и леса́, спустились трое, быстро обрядившихся в костюмы РХБЗ. Три здоровенных жабы с хоботами, что ныряли в могилу посреди острова, затерянного веками в непролазных лесах. «Всё логично и предсказуемо, всё как мы любим» — не удержался язва-скептик.

— Чисто! — доложил товарищу Директору тот, что стянул противогаз первым. А глаза его сообщали обратное — не должны они, наверное, были светиться радостным восторгом у битого жизнью и службой вояки. Но прям сияли.

Я к срезу земли даже не пошёл.

— Чего замер-то? Озяб? — удивился младший Головин, переминаясь с ноги на ногу, будто горячий гвардейский конь.

— Неа. Но как-то, знаешь ли, не тянет. После нетленного старца там, как думаешь, чего можно ожидать? — хмуро ответил я, даже отвернувшись от ямы.

— Да всё, что угодно, — перестал срываться вскачь стальной приключенец, оборачиваясь назад со стремительно грустнеющим лицом.

— Вот и я тоже так думаю, — согласно кивнул я.

Поэтому на извлечение семи окованных ларцов смотрели мы с непередаваемыми лицами, как в креслах у дантиста на удалении зуба мудрости: вроде как и знаешь, что потом всё будет хорошо, но вот по мимике это «хорошо» не считывается никак. И на вившихся вокруг бойцов с камерами и смартами, что вели фото- и видеосъёмку поглядывали примерно так же.

— Дим! Неужели ни малейшего интереса к находке? — бодрым тоном воскликнул проходивший мимо Второв.

— Нет, Михаил Иванович. Ни практического, ни, тем более, научного, — кисло ответил я. — Поездка эта идёт бартером за освящение храма на участке, который я меняю. Весь мой интерес сейчас в полтыще вёрст к востоку, и мысли, честно говоря, о тех краях, в целом.

— А не в целом? — опять прорезалось во взгляде кардинала вулканическое стекло.

— А если в частности — то я подумал: чего такого могли притаить тут первые Романовы, за чем потом их потомки, люди по-немецки бережливые и рачительные, даже в самый голодный год не сунулись?

— И?.. — он даже остановился.

— И после пары версий думать дальше расхотелось. Вот как отрезало. Вы с Александром Весильевичем говорили, что после одной из поездок пришлось какие-то жития переписывать? Тут, я боюсь, всем курсом истории дело пахнет. Это как минимум, — тяжело вздохнул я. Вот бы ошибиться, только бы не сглазить, не угадать…

То, что мы со скептиком опять попали «в десятку», стало ясно, когда над полянкой прошелестел голос товарища Директора:

— Обе группы — десять шагов в сторону от ямы! Изучать подступы! Внимательно!

Так шелестит, наверное, смертоносная сталь катаны, покидая ножны. Хотя под конец команды уже отчётливо слышался металлический лязг, будто кто-то ленту в пулемёт заряжал. Или короба́ с ней крепил к чему-то очень опасному и весомому. «Всё, приехали…» — грустно предположил скептик. Я, поскольку ни к одной из групп причислить себя не мог, продолжил стоять спиной к яме и ряду из семи гробов. Фаталист предложил найти недостающее резное коромысло, чтобы в точности повторить народную формулировку про «твою в гробину бога душу мать-то». Подумалось даже, что вон из той ветки его было бы нетрудно вы́резать. Но тянуть руки к ножу не хотелось категорически — момент как-то не располагал. Лицо Головина, стоявшего за левым плечом в полушаге, полностью отражало упомянутый момент и тоже не располагало ничуть. Сиди он с таким на свадьбе — хрен бы мы Бадму выдали за него.

— Что думаешь, Дим? — вроде как спокойно спросил он. Но голос был под стать лицу и тоже доверия не внушал.

— Поздно уже думать, Тём. Сейчас дяденьки над сундуками поохают, крышки закроют с характерным звуком и к нам подойдут. Если повезёт — с предложением конструктивным, что деньгами пахнет густо. Если нет — ляжем в ямку. Ещё и лося этого, падлу, сверху определят, наверное. — Ни в чём не повинный валун бесил, почему-то, несказанно. Наверное, потому, что был единственным на этой заросшей опушке, за что цеплялся глаз.

— У меня жена молодая. Ребёнок будет. Я живым под лося не согласный лезть, — проговорил Артём Головин, диверсант с таким прошлым, о котором никто и никогда не напишет и не расскажет. Я внезапно ощутил, как темнеет его голос. Да, вот так, в очередной раз вразрез с физикой звук изменил цвет.

— Значит, сложат холодного. Возможно, не целиком, — кивнул я. Мой тон не понравился мне самому́. Потому что в нём была твёрдая готовность умереть с честью. А, значит, биться до последнего. И после тоже. И въехать на свои Небеса гордо, гоня впереди себя ораву из тех, кто первый начал, на радость предкам.

— Вот это уже получше настрой, — речь Головина стала как-то мягче, а звук «р» оказался неожиданно раскатистым. Покосившись, увидел жёлто-зелёный блеск в глазах друга. Теперь, пожалуй, повоюем. Жалко, конечно, пацанов. Второва тоже жалко. Да и яма маловата, это очевидно.

За нашими спинами прозвучали хлопки́ и металлический стук — крышки сундуков закрывались, начиная обратный отсчёт. Я спиной видел, как скользнула чуть дальше правая задняя лапа Барса, чтобы ловчее оттолкнуться в первом прыжке. Я знал, откуда он уйдёт на второй прыжок назад, кувырнувшись в воздухе. Я чуял, как склонилась моя голова, опустились плечи и напряглись ноги — задние лапы. Морда пошла складками от кончика носа аж до темени. Уши прижались к затылку.

И тут за спинами полыхнуло.

Это был не взрыв и не вспышка, по крайней мере — в видимом глазу диапазоне или спектре, в чём там оно измеряется. Но волна какой-то концентрированной силы, мощи́ даже, я бы сказал, едва не сдвинула нас, стоявших в снегу вроде бы очень твёрдо и уверенно. Да, про эту грань многогранного мощного старика я как-то подзабыл. Головин вроде бы просто выдохнул. А вроде и зашипел, как змея или рысь, раскрыв пасть и выдохнув воздух сквозь стиснутое горло с опасным звуком.

— Дима! Артём! Я иду один, — голос Второва был уже не его голосом. Что-то похожее звучало в голове на опушке неподалёку от Горнего озера, где наши истории едва не закончились. И не поручусь, что снаружи моей головы его слова были слышны.

Мы обернулись с Тёмой одновременно, будто крутанувшись на левых пятках, оттолкнувшись правыми носками. Теперь он был в полушаге впереди, а я стоял за его левым плечом. К нам ровной походкой направлялся серый кардинал. Хотя, судя по его глазам, полыхавшим белым пламенем, он был уже не серым, а бурым. За его спиной оставались незабываемые лица чекиста и священника. Глаза их прыгали с фигуры Второва на наши и обратно, и читалось в них острейшее неприятие и неверие в происходящее, написанное там крупными буквами.

— Поговорим, ребята? — ладони Михаила Ивановича были раскрыты, чуть вытянуты перед собой пальцами вверх.

— Разумеется, — ответил я без всякой надежды, что голос будет звучать по-людски, поэтому не удивился, когда первая «р» оказалась гораздо длиннее планируемой. А всё слово целиком прозвучало не сказанным, а, скорее, пролаянным. Отчего глаза за спиной Второва, льдисто-голубые Директора и медово-карие владыки, стали чуть больше, кажется.

Он прошагал рядом с нами, дойдя оставшиеся три или четыре шага до снежного бортика арены, на который и уселся. То есть сперва показал нам пустые руки, а потом спину, пройдя мимо. Железный дед. Мы с Головиным подошли и уселись по обе стороны от него. Бурый лесной князь сидел, положив локти на колени, опустив расслабленные ладони вниз, левая поверх правой. Мощью от него теперь пахло как-то по-другому. В глаза она не бросалась и не слепила их, но проверять её наличие не было ни малейшего желания.

— Дима! — громко сказал мне он, глядя почему-то на своих коллег-партнёров, — Повтори вслух громко и чётко то, что ты сказал мне не так давно по поводу этого клада!

— К находке ни я, ни мои близкие, не имеем ни малейшего интереса, ни научного, ни практического, — я пытался на ходу перекроить фразы так, чтобы в них было меньше шансов сорваться на рычание. Но слово «практического» чуть подвело, опять заставив тех двоих за сундуками еле заметно подкинуть брови вверх. А ещё я пытался вплести в договор семью и друзей, о которых речь не шла. Стараясь защитить их и принимая на себя полную ответственность за их возможные действия. — Мы условились только об освящении храма на моей земле. И на этом всё.

Наверное, нечаянный богач оказался первым, кто умудрился прорычать-пролаять слово «храм». Резко разведя руки ладонями вниз, будто подводя черту под сказанным, я внимательно смотрел за всем, что происходило на опушке.

Головин на бортике из утрамбованного снега сидел чисто номинально, было видно, что, приди нужда — он сорвётся в намёт из этого положения ничуть не медленнее, чем с низкого старта. Второв не шевелился вовсе, глядя на ряд сундуков и фигуры за ним. Фигуры тоже движений не совершали, помимо мимических. И на моих последних словах фельдмаршал чуть нахмурился, а священник наоборот расцвёл лучистой улыбкой. Что всё это могло означать — было пока непонятно.

— Я подтверждаю своим словом сказанное Волковым, — голос Гостомысла, казалось, пустил вибрацию и волну, поднимая кое-где маленькие снежные вихри, на которые мы с Тёмой тут же уставились злыми глазами — уж больно похожими они казались на те, с которых началась заваруха под дубом.

— Сказанное услышано и принято! — в один голос, удивив нас, отозвались святой и несвятой отцы хором. И мне показалось, что само время облегчённо вздохнуло, продолжив бег в обычном ритме. Потому что до этого тянулось непривычно медленно.

Сундуки, закрытые и обмотанные в десятки слоёв плёнки, оттаскивали на санках к снегоходам. Разбирали леса и тали, складывая переносные элементы. Забросали землёй яму, что раскрытым могильным зевом посреди натоптанной полянки навевала тоскливые мысли. А я, уходя одним из последних, положил к основанию Лось-камня случайно найденную в кармане своей толстовки желтую десятирублёвую монетку. И погладил освобождённого из подземного плена серо-бурого зверя по морде, будто извиняясь за ту злобу, что адресовал ему. Показалось, что валун вздрогнул и шумно вздохнул, поводя боками, как огромная рогатая лошадь. Ну, с таких нервов и не то померещится, конечно. Правда, круглые глаза Головина, что уставился в это время на камень, немного смущали.

Над рекой, где стояли три вертолёта, чуть левее от них и выше по берегу, на какой-то условно ровной площадке-террасе развернулся перевалочный пункт. Туда подвозили один за другим ящики с озера, и туда же, но отдельно, сложили семь наших. Они уехали наверх первым рейсом — за то время, пока мы шлялись по лесам, тут устроили настоящую канатную дорогу: из таких же ферм собрали стойки, натянули тросы — и груз уезжал наверх, как на фуникулёре. Хотя, почему — как? Сверху доносились детские голоса, гомонившие возле точки, куда уходили тросы. Наверное, какая-то школа там была, и суета с попами, военными и полицейскими не могла не поставить на уши её контингент.

Поднявшись по натоптанной тропке своими ногами, убедился — именно так оно и было. И вездесущая пацанва сновала и рыскала возле ящиков, норовя запутаться, удариться, спереть чего-нибудь или ещё как-то попасть под раздачу. Три женщины в возрасте и пожилой мужик в вытертом пальто пытались призвать юное поколение к порядку, но предсказуемо безуспешно. Мы проследовали за тремя вожаками следом, пройдя мимо высокой белокаменной стены и какой-то церкви под зелёной кровлей, миновали ворота и зашли на территорию. В центре стоял высокий храм под пятью куполами, за ним, ближе к реке, ещё два, поменьше, и по правую руку ещё какая-то постройка, похожая на торт из нескольких ярусов, со свечкой-крестом наверху. Но владыка уверенно вёл нас к крыльцу двухэтажной постройки под двускатной крышей, что тянулась справа. Поднявшись по ступенькам и проморгавшись после уличного света на снегу, прошли в большой зал, где стояли деревянные столы с лавками. «Трапезная» — потирая руки, доложил фаталист-очевидность.

— Неужели и вправду никакого желания узнать о содержимом ларцов великой старицы, Дима? — мягким голосом обратился ко мне отец Ларион, когда мы расселись за одним из столов, молчаливые здоровяки в чёрном уставили его блюдами, тарелками и мисками, и удалились. Последний из них принёс самовар и большой чайник, видимо, с заваркой. Стол был прямоугольный, небольшой. Расселись так: с торца Второв, по левую руку от него — владыка, по правую, напротив святого отца — я. Справа от меня — Головин, через стол от него — Александр Васильевич, лицо которого не выражало ровным счётом ничего. Но и аппетита не добавляло.

— Ни малейшего, — совершенно легко, как о чём-то абсолютно незначительном, ответил я, густо намазывая жёлтое сливочное масло на приличный ломоть пшеничного хлеба. Полностью разделяя фаталистово «ну, хоть пожрём». И очень надеясь, что этот, с ОПВ, тоже не испортит нам обедни.

— Ты, я повторюсь, очень интересный попутчик, и человек… необычный, — продолжал тот. Я только кивнул с набитым ртом, мол, «кушайте на здоровье». Рядом на отрезанный ломоть от ковриги в две моих ладони размером Головин поверх толсто намазанного масла укладывал внахлёст, как опытный кровельщик, толстые куски сыра, выглядевшие крайне аппетитно. «Костромской!» — со знанием дела пояснил фаталист, сглотнув, наблюдая, как этот приличный кораблик плавно вплывает в пасть приключенца.

— Мы сегодня очень продуктивно погуляли, господа, — обратился ко всем владыка, очевидно, отложив вариант разговорить меня на потом. Бросив — вряд ли, не тот он человек. — Обнаружены нетленные мощи келаря Василия, умученного зверски в лето одна тысяча шестьсот семидесятое.

«В зиму, лапоть!» — некультурно буркнул реалист, заставив меня закашляться.

— На озере найдены три десятка сундуков с золотом, украшениями, документами и долговыми расписками, иконами и фамильными реликвиями, что лежали там с семнадцатого года, — продолжал отец Ларион, игнорируя мой кашель. — На острове достали семь сундуков великой старицы Марфы, что таились там под спудом с лета одна тысяча шестьсот двенадцатого.

Голос его притягивал внимание, завораживал, гипнотизировал. Их, наверное, такому специально учат в семинариях, или где там? Чтобы паства и окормляемые не отвлекались на всякую мирскую суету, слушая пастырей. Таких и вправду можно было слушать, забывая и есть, и дышать. «Я те забуду! Рубай давай, уши он развесил!» — вознегодовал фаталист.

— Я при свидетелях подтверждаю, что слово, данное Дмитрием Волковым, исполнено. Искомый церковью клад Романовых найден. Что делать с двумя другими находками, господа? Как поступить? Заслуга Димы неоценима, — развёл руками опытный, слишком опытный оратор.

— Ну, с сундуками с озера не соглашусь, — вступил в беседу товарищ Директор. Разумеется, должен же быть и злой полицейский, не могут же они все трое быть добрыми. — Там вполне оценимо всё. Дорого — да, но оценимо. С нетленным старцем ничего не могу рекомендовать — вообще не моя епархия, — скептик икнул так, что внутри у него будто бы что-то звякнуло. Это что сейчас было? Фельдмаршал пошутил, как обычный живой человек?

— И всё-таки я настаиваю, господа. В свете так ярко подтвердившихся Диминых способностей, и в залог нашего успешного будущего вероятного сотрудничества, — слово «вероятного» отец Ларион тщательно выделил голосом, не сводя с меня глаз. — я, от лица Русской православной церкви, сейчас обещаю исполнить всё, что будет в моих силах.

Звякнуло ещё раз. То ли Головин вилку откусил, то ли кто-то из внутренних в обморок упал — я не отслеживал.

— Ну, ты маханул, Гриша, — внезапным добрым тоном отреагировал товарищ Директор. — Вон как озадачил мальчишек — аж есть перестали.

Тёма, явно из природной вредности, тут же намазал толстый слой варенья. Кажется, из райских яблочек. И, кажется, прямо поверх сыра.

— Я не хотел бы вынуждать Русскую православную церковь и Вас лично, отец Ларион, долго находиться в долгах — я знаю, как это неприятно, поэтому сам очень не люблю, и другим не желаю, — начал я, отмахиваясь от очнувшихся советчиков, требовавших то остров на Ладоге и яхту с нему, то шапку Мономаха, которая мне точно была ну уж вовсе без надобности. Священник благостно кивал в такт моим словам, побуждая говорить дальше.

— На испытании, что состоялось под святой монастырской землёй, мне посчастливилось увидеть реликвию — подлинный крест Евфросинии Полоцкой. Я прошу, если на то будет воля и возможность, вернуть его в Спасо-Евфросиниевский монастырь, где ему и предначертано находиться, — сказал я и отпил чаю, борясь с собой, чтобы не оттопырить по-богатому мизинчик. Ладони были влажноватые, холодноватые и мягковатые, поэтому чашку взял двумя сразу.

На лицах не полностью святой троицы одновременно расцвело полнейшее удовлетворение. И я понял, что меня в очередной раз просчитали. А ещё взвесили, измерили — и признали годным.

«Эх, надо было просить а-а-автомоби-и-иль!» — голосом Якубовича горько резюмировал фаталист. Под аплодисменты реалиста и скептика.

Глава 17

Межконтинентальный бадминтон

После подтверждения, также торжественного, данного мне обещания организовать в ближайшее время поисковую операцию на территории одной из сопредельных стран, где, при моём деятельном участии, будет «обретён» Крест внучки Всеслава, перешли ко второй части соглашения. Хотя скептик и выл внутри, что эти старые крохоборы вгоняют нас в долги: вместо одного клада нашёл им три, и чудо в придачу, а теперь выходит, что надо мчаться куда-то ещё и крест там искать, который вон тот, пристальный, в подвале у себя держит. Я его старательно игнорировал, понимая, что он прав полностью, и с одной точки зрения меня просто «развели». С другой — тоже. Но если подняться над точками чуть повыше — других вариантов ни у них, ни у меня не было.

Когда приступили к тонкостям обмена «тёплого и выгодного Люксембурга на бурелом и гнилые болота между Ржевом и Шаховской», как охарактеризовал сделку внутренний скептик, я озадачил собеседников вопросом:

— Не будет ли возражений, если я приглашу к беседе моего друга и финансового поверенного Сергея Ланевского? Он сейчас на месте, на том участке, о котором пойдёт речь, и сможет быстрее организовать взаимодействие и совместную работу. — О том, что ещё он проследит, чтобы я снова не встрял по привычке куда-нибудь, деликатно умолчал.

Получив одобрение присутствовавших, набрал Серёге. На такой счёт у нас уговора не было, поэтому оставалось надеяться, что мой экспромт он поддержит и не испортит. Не тот он человек.

— Сергей Павлович? — уточнил я церемонно, заставив Головина опять загнать глаза под лоб.

— Что случилось? — тут же предположил, наверное, недоброе, Лорд.

— Пока всё по плану, как у вас? — переходить к делу я опять не спешил. Троица интересантов тоже смотрела за разговором без спешки и негатива, так чего тогда торопиться?

— У нас, похоже, вилы, Дим, — выдал Серёга, поломав мне всю картину «Лорд изволит беседовать по телефону в Африке», где он сидел в пробковом шлеме под тентом, попивая чай. Времени, кстати, было почти пять.

— Детали? — спросил я скучным голосом, от которого справа отложил внеочередной корабль-бутерброд Головин.

— Периметр окружён военными без знаков различия. Вроде славяне или европейцы, не местные точно. К ним с самого утра подходит техника, в основном строительная, но есть и профильная, при таких калибрах, что Тёмины бойцы не пляшут. Тима сказал, минут за двадцать все приключенцы закончатся. И мы тоже. Девчата в порядке, на базе. Как-то так, — завершил лаконичный доклад мой зам по деньгам.

— Это нормально, — не вполне уверенно, но молясь, чтобы этого не было сильно слышно в голосе, отозвался я. — Слушай сюда: мы на переговорах, я включаю видеосвязь. Сядь там где-нибудь, где потише. Помощь твоя нужна, профильная.

— Сладилось? — выдохнул он.

— Вроде да. Сейчас и узнаем, — ответил я, устанавливая смарт, оперев на ножку или основание, не знаю, как правильно, того самого самовара, что стоял с правого торца.

— Господа, представлю вам нового участника беседы: Сергей Павлович Ланевский. С нами за столом Михаил Иванович Второв, отец Ларион и Александр Васильевич, директор Фонда, — плавно начал я, молясь, чтоб Лорд не влез на нервной почве с уточнениями, вроде «какого именно фонда». Но Серёга не подвёл.

— Рад приветствовать вас, господа, и видеть в добром здравии. Польщён знакомством, Александр Васильевич. Прошу простить за то, что позволил себе явился без галстука — наша встреча оказалась сюрпризом для меня. — Лорд говорил таким скучным и сухим тоном, что аж зевнуть захотелось. Видимо, здорово волновался. Но выглядел в простой белой футболке, измазанной чем-то на плече, как герой фильмов Гая Ричи.

— Рад взаимно, Сергей, — ответил за всех товарищ Директор. — По форме одежды — ничего страшного, мы тоже сегодня забыли надеть манишки.

Ого! Второй раз пошутил, подряд? В здешних лесах точно начался падёж медведей.

— К сути, если нет возражений, — ждать возражений он явно и не планировал, — мои люди готовы принять под охрану периметр и получить данные имеющихся исследований по геологии. У руководителя операции есть полномочия предложить геологам контракты по дальнейшей разработке месторождений, пусть изучат. Условия, думаю, их устроят. К строительству храма приступят завтра же, площадку разметят сегодня. У меня всё.

— Отец Игнатий готов приступить с послушанию стать настоятелем на землях восточной Африки. Приход начнёт работу с завтрашнего дня. Храм, школа, амбулатория, семинария и профессиональное техническое училище заработают сразу же, как только будут возведены. Опыт, полномочия и компетенции отца Игнатия я подтверждаю. У меня всё, — лаконично отчитался отец Ларион. Я был занят только тем, что внимательно контролировал собственные вдохи и выдохи. Без этого — просто забывал дышать. Тёма завязывал вторым узлом вилку.

— Земельный участок площадью около тридцати пяти тысяч гектар сформирован, выделен и переведён в собственность гражданина Российской Федерации Волкова Дмитрия Михайловича, — начал Второв, и дышать я всё же перестал. — Соответствующие законы Московской, Тверской и Смоленской областей приняты сегодня. Подробное описание и технические детали тебе, Серёж, Павлик отправит в ближайшее время. Поздравляю, господа!

Директор, владыка и кардинал несколько раз хлопнули в ладоши, протокольно. Мы с Тёмой — как два дебила на утреннике для умственных инвалидов, исключительно редким чудом попадая левыми руками в правые. Пару раз сухо щёлкнул динамик смартфона. Надеюсь, это Ланевский поаплодировал, а не застрелился.

— Да плевать мне! У меня там вся работа стоит, потому что какая-то паскуда трубы задержала! Уйди, пришибу! — раздался оттуда, из телефона, глухой, но вполне узнаваемый голос урановой королевы Средьмаша.

— Ты чего тут, картинки срамные смотришь, Серёжка? Красный и не шевелишься? — в камеру заглянула Зинаида Николаевна Фетова собственной персоной, потной и злой. И тут же удивилась так, что выронила вечную глиняную трубку прямо на стол:

— Ого, интересное кино! Мишу знаю, Гришу помню. Сашка! Жив, чёрт старый! Опять детей обижаешь⁈ — веселилась легендарная старуха.

— Зинка, пропащая душа! — едва не подскочил фельдмаршал, отчего трое моих внутренних стержней развалились во все стороны, как стапеля или стойки ракеты, когда та уходила в космос. — Будут тебе трубы, честное комсомольское! А через пару дней прилечу — в клуб сходим. Пойдёшь со мной в клуб?

— Тут ближайший — полдня на слоне ехать, — мне показалось, или алмазной крепости бабка чуть смутилась⁈

— Не боись, Зинуля, к тому времени, как прилечу — построят. Ты там мальчикам покажи, где именно его поставить. Чтоб закаты были, помнишь, как на Аргуни тогда, — я не выдержал и вздохнул шумно, глубоко, потому что воздух сжёг весь в ходе их задушевной беседы уже давно. Головин выронил аккуратный металлический шарик, в которой скатал вилку.

— Покажу. Только и ты уж прилетай, а не как в тот раз, — пропасть мне пропадом, если она не кокетничала! Она! С фельдмаршалом!

— Прилечу, Зин, точно прилечу. Два дня, край — три. Там мои ребятки тебе контракт принесут, так ты сразу по сусалам-то им не маши, почитай внимательно. Землица та с минуты на минуту от Димы к Родине отойдёт, так что за светлое будущее будем там вместе отвечать, ты — под землёй, а я — снаружи, — товарищ Директор выбил финальным страйком всех разом: меня, Тёму, Серёгу и даже бабу Зину, судя по тому, что молчание её тянулось уже четвёртую секунду.

— То-то я гляжу, по-знакомому обложили, в три кольца, муравью без хитрой справки ни зайти — ни выйти. Хорошо, Саш, присмотрю за мальчишками. Если мне склероз не врёт, южные надбавки нынче будут получше северных? — вот это класс, вот это школа!

— Не врёт, Зин. И надбавки, и пайки́ всем академические, и автомашину «Волга», — улыбнулся он. «И нам!» — слабым голосом протянул опавший фаталист, не вставая.

— «Волги» мне уже ставить некуда, — рассмеялась неожиданно приятным глубоким смехом урановая королева. Да, некоторое время назад от неё наверняка не было спасения никому: не женщина — ураган.

— Ты там, зная тебя, через полгода такой ангар отроешь под горой, что хоть… Ладно, об этом при встрече. Иди работай уже, королева! — и голос ледяного повелителя прозвучал тепло и с добротой.

— Пока, ребята! Не задерживайте мне Серёжку, ему ещё за тушёнку и солярку рассчитаться надо! — и бабка пропала из кадра, оставив по центру лицо Лорда. Которое я даже не смог придумать, с чем сравнить.

— Господа, — сухо, казённо продолжил фельдмаршал, как ни в чём не бывало, — сейчас на почту Сергея Павловича придёт документ, вот тут у меня — оригинал, — он достал из сумки, что лежала на лавке между ним и владыкой чёрную папку со знакомым и родным гербом. — Как только Дима поставит подписи — сделка будет закрыта.

Из смарта раздался какой-то гул, а Лорд дёрнулся и упал набок. Вернее, это телефон его упал, потому что пришедшее с вибросигналом сообщение передвинуло трубку чуть в сторону. Серёга очнулся, установил аппарат на место, скучно-протокольно извинившись за технические неполадки, и открыл планшет, лежавший где-то за кадром. Минут десять изучал что-то в нём, и плевать ему, видимо, было на то, как тут, в монастырской трапезной, переводили глаза друг на друга представители денег, власти и веры.

— Всё в порядке, Дмитрий Михайлович, можно подписывать, — выдал-таки он долгожданное.

Папку передавали все втроем: каждый из них положил руку на чёрную кожу и подвинул мне. Я раскрыл её, достал два экземпляра договора, где одной стороной выступал нечаянный богач, а другой — посольство Российской Федерации в Объединённой Республике Танзании. То, что там уже стояли гербовые печати и подписи, поражало. На чём, интересно, привезли бумаги фельдмаршалу — на ракете? Но это наверняка был секрет, который меня снова совершенно точно не касался. И я просто расставил автографы в местах, где была моя фамилия. Один экземпляр передал в руки товарища Директора, а второй закрыл в папке, вместе с тяжёлой тускло-жёлтой ручкой с красным гербом на колпачке, тоже тяжёлом.

— Копит, наверное, — легко сообщил вдруг Второв, хотя вопроса не прозвучало никакого. — В монастыре карандашик прибрал, у тебя, Саш, ручечку. Хозяйственный парень, в надёжные руки Родина землю отдала!

И все за столом позволили наконец себе от души посмеяться, будто подводя итог сделки не только фактически, но и эмоционально.

Заканчивали обед в мирной, практически семейной обстановке: Головин не портил приборы, внутри меня никто не падал с грохотом. Но ожидаемого облегчения продолжение приёма пищи не несло. Потому что жути нагоняли собеседники один за другим, будто бы поставив себе цель, чтобы Дима Волков в слезах выскочил из-за стола, с криком: «Заберите у меня эту землю к чёртовой, простите, отец Ларион, матери! И на покатушки эти ваши я больше не ездец! Не ездюк! Ни ногой, короче!».

Сперва Второв, глядя с отеческой гордостью, «радовал» тем, что я с пинка открыл двери в нешироко известное сообщество крупнейших землевладельцев Московской области, завсегдатаи которого наверняка теперь будут деятельно искать встречи со мной. Сияя, как молодожёны, они с фельдмаршалом наперебой рассказывали, какой поднялся было хай в реестрах, кадастрах и прочих инстанциях, где, как посетовал товарищ Директор, «разучились быстро работать, наплодилось крапивного семени непуганого!». Как озаботились все три губернатора, с какого это такого волевого решения Московская область надумала прирасти за счёт Тверской и Смоленской, да ещё в такой спешке, в тех кругах тоже не поощряемой. Но там люди были опытные, с аппаратной чуйкой, поэтому вопросов напрямую задавать не стали, приняв к исполнению «ЦУ сверху». Что интерес к моему «личному бренду», как сказал Второв, или «печальному таблу», как перевёл внутренний скептик, взлетел до небес, там упёрся в Администрацию, чуть отлетел и поднялся ещё выше.

От него эстафетную палочку перехватил отец Ларион, вскользь пройдя-таки по сегодняшним находкам. Там были и сундуки с озера, и фото из тех трёх келий, что нашлись-таки в отрытом подземном ходе. Оказалось, взрывом обрушило один или два пролёта клетей, из которых состоял коридор, и за тем обвалом всё сохранилось в первозданном виде, вплоть до толстой стародавней кладки, которую монахи возвели, вероятно, опасаясь подкопа со стороны разинцев, что сновали тогда по окру́ге. Пока он показывал, вроде как соседям справа и слева, фото на планшете, держа его так, чтобы и от нас с Тёмой ничего не утаилось, скептик с фаталистом хлопали глазами. Потом, отставив ножку в какой-то чуть ли не балетной позиции, процедили с презрением, хором: «И вот это ты сменял на какой-то старый крест⁈». И тут же схватили по подзатыльнику от реалиста, который ощущался внутри довольным донельзя.

Правда, потом стало опять тревожно, потому что разговор зашёл о семи ларцах. Их владыка коснулся, можно сказать, мимоходом. Но то, с каким лицом он говорил, и его слушали два деда, вызывало чувства разнообразные, но всегда яркие. По хитрым кружевам былинных речей его отделить правду от вымысла было, конечно, невозможно. Но истории выбивали землю из-под ног, стулья из-под спины, самого её начала, и шатали знания школьной программы почём зря. Например, чего только стоил намёк на то, что чудесная икона с ликом царевича Димитрия Углицкого, утраченная невесть когда, была писана по заказу матери тогда ещё царицы Ксении Иоанновны дабы замолить страшный грех. И что рядом с ликом царевича нашлись доказательства того, что убийство его, как и вся кровавая суматоха Смутного времени, были спланированы и организованы Романовыми. И что началось их поэтапное приближение к престолу и восхождение на него задолго до этого, и задолго до летописного Андрея Кобылы*. Кроме которого через Речь Посполиту на Русь пришло и приехало ещё четверо одинаково заряженных «торпед» с закатной стороны, с одной и той же целью.

Когда я вернул Второву, а тот передал отцу Лариону крест, наконечник стрелы и уголок от оклада, выяснилось, что последний был найден где-то в катакомбах одного из старых столичных храмов, и что именно он и положил начало всем этим поискам. В архивах значилось, что эта деталь была на смертном одре передана своему духовнику одним из приближённых Романовых с легендой о том, что, когда будет обнаружена сама икона безвинно убиенного царевича, состоится суд Божий над иноязычной династией и восторжествует Господня справедливость.

Наконечник стрелы же был передан другому священнику, в другую эпоху, но при точно таких же обстоятельствах, с изустным семейным преданием о том, как один из древних предков рода, прославившегося великими князьями, самодержцами и императорами, купил жизнь князя Юрия Даниловича у монгольского нукера. И как тот застрелил князя в Орде. А в убийстве признали виновным Дмитрия Михайловича Грозные Очи, хотя тот увидел киллера, выхватил меч, но не успел оттолкнуть жертву. Усилению Рюриковичей эти «заказ» и последующий «чёрный пиар» не поспособствовали никак.

А ещё там, по едва уловимым намёкам, отовсюду торчали уши, пальцы и кошельки самого маленького сейчас на планете государства. И смена правящей династии была спланирована и так вдолгую разыграна вовсе не родоначальниками новой, а другими заинтересованными гражданами. И шло всё у них вполне успешно, делая из истории нашей страны сборник анекдотов для узкого, очень узкого круга знающих. И это неимоверно злило. На месте товарища Директора я бы совершенно точно не смог усидеть с индифферентным лицом, попивая монастырский чаёк. Поэтому, хвала Богам, на его месте был именно он. Тот, кто ничего и никогда не забывал и наверняка был готов нанести удар именно тогда, когда это будет наиболее эффективно.

Из трапезной вышел сперва отец Ларион, по какой-то не то церковной, не то оперативной надобности. За ним пришёл отец Сергий, новоявленный настоятель обители. Следом вышел и товарищ Директор, сообщив походя, что нужно сделать «пару звонков». Дверь за ним закрылась, затих звук шагов в длинном гулком коридоре за ней. И тут Второв вскочил с места, хватая меня за руку:

— Мало времени, Дим, засиделись, вылетать уже скоро, давай, не спи! — он тянул за собой, тараторя, как цыганка на вокзале, что с образом его не вязалось никак.

Мы выскочили в пустой и тёмный коридор, и побежали, стараясь не топать, у Тёмы даже получалось вполне. Слетели по еле заметной впотьмах лесенке, нырнули под низкие своды. И замерли через несколько метров, остановившись в тесном зале, где на тех же самых утренних носилках покоилось тело отца Василия.

— Не спи, Волк! Слово давал! — будто разбудил меня серый кардинал.

Я опустился на колени возле покойного келаря и положил правую руку ему на грудь.

— Благодарю тебя, отче, за науку. За пример жизни и смерти по чести и по совести. Окончен путь твой, вернулся ты на святую землю монастырской обители, к братии. Верю, что ждёт тебя после скитаний долгих, неприкаянных, покой. Мир по дороге!

Вокруг не поднялся ветер, не задрожали стены. То, что душа келаря обрела долгожданный покой, я понял по едва слышному: «Благодарствую, княже! И тебе — мир!». Которое, впрочем, вполне могло мне померещиться. Как и запах липового мёда, что будто окутал всё подземелье.

* Андрей Кобыла — по ряду источников, боярин, бывший конюшим (заведующим гаражом) при Симеоне Гордом, родоначальник династии Романовых, выходец из Прусских земель.

Глава 18

Фронт работ

Долетели обратно без проблем, штатно. Второв с появившимся наконец-то Фёдором, выглядевшим так, будто всё золото, каменья и чего ещё там было, тот разгружал и переписывал лично, что-то изучали в планшете и бумагах за столиком через проход. Головин сидел напротив меня у окна, не произнося ни единого слова и, кажется, избегая пересекаться взглядами. Почему-то подумалось, что он с гораздо бо́льшим удовольствием сидел бы сейчас в другом вертолёте, поменьше и иначе раскрашенном. У снятой двери, сжимая в ладонях ручки пулемёта. А на мягком, у закрытого иллюминатора, чувствовал себя неуютно. Особенно остро ощущалась нехватка пулемёта, почему-то.

Три борта поднялись над изгибом Унжи, ушли на лёгкий вираж и легли или встали на курс, не знаю, как правильно. И через полтора примерно часа, за которые я даже заскучал от тишины и отсутствия привычного уже повышенного интереса к моей нечаянной персоне, опустились на бетон посадочных площадок. Но не возле выставочного центра прямо за МКАДом, откуда мы вылетали, а на территории вертолётного аэродрома на Новорижском шоссе, возле Живописной бухты. Я тут проезжал раньше часто и окрестности помнил. И оставалось бортов только два — товарищ Директор со своими людьми ушёл по-английски, не оглядываясь, широко шагая прямо по небу, и ветер развевал полы его длинного чёрного плаща. По крайней мере, именно такой образ подсунул фаталист.

Я с радостью увидел, выйдя на воздух, сперва Раджу, стоявшего метрах в двухстах на парковке, а потом и великана Славу, который целый Вячеслав, бойца-приключенца, с которым, кстати, мы и ездили тогда покупать машину.

Со Второвым и старшим Головиным попрощались тепло, пообещав быть на связи. Как будто у нас варианты были. Их увёз «космолёт» с четырьмя здоровенными Кадиллаками Эскалэйд в качестве сопровождения. Отец Ларион, с которым прощались ничуть не холоднее, уезжал на Майбахе с двумя Гелендвагенами менее эффектно, конечно, почти как бедный родственник.

Слава подошёл, когда на площадке мы остались вдвоём, глядя в тёмное ночное зимнее небо, полыхавшее рыжим заревом со стороны Москвы и черневшее непроглядной синевой с редкими звёздами с севера и запада. Там, под этим мраком, лежала земля, ставшая моей.

— С возвращением! — прогудел Слава, обнимая нас по очереди. — Баня топится, Васильич разогнал домработников, оккупировал кухню и сказал, что если мы опоздаем к ужину, то столоваться и ночевать можем готовиться за периметром, в сугробах.

— Сколько запас? — кажется, угрозу начальника охраны посёлка, которую я счёл шуткой, Головин принял всерьёз.

— Сорок три, — отозвался здоровяк.

— За мной бегом, — чувствовалось, что стальной вождь приключенцев возвратился в свою стихию, где не было вещих снов, монастырских кладов и опасных переговоров.

— Что с пробками? — на бегу бросил он подхватившемуся следом Славе.

— Пятница, вечер, всё бордовое вчернь, девять баллов, — ответил тот, умудряясь не сбивать дыхания, будто не бежал, а в кресле сидел.

— Первой машине — сигналы включить. Аллюр — три креста, парни! — сообщил он уже в гарнитуру, полученную от громилы на ходу, утопив в ухо невидимую пуговку наушника и разместив на вороте тонкий стержень, видимо, микрофона.

С парковки три машины сорвались со свистом по бетону: впереди летел чёрный двухсотый Крузак, за ним почти вплотную — Раджа, выглядевший со стороны, наверное, так, будто готовился отгрызть у впереди идущей машины задний бампер, и замыкающим — микроавтобус с трёхлучевой звездой на решётке радиатора и крышке багажника, чёрный, тонированный наглухо, с крышей, увешанной и уставленной всякими антеннами и прочими непонятными мне приборами, напоминавшими большие таблетки активированного угля. Выйдя на шоссе, первая и третья машины начали крякать и моргать синим так, что сомнений не оставалось — эти спешат страшно, и на пути их стоять очень рискованно.

Ветеран неизвестных мне сражений, человек, которого опасались, наверное, оба Головина, начальник охраны посёлка Василий Васильевич помешивал в кастрюле на плите какое-то варево, даже по запаху казавшееся огненно-острым.

— В душ и переодеваться, потом к столу, мухой. Успели, молодцы, — продолжал он нам уже в спины.

Из разных ванных комнат в противоположных концах коридора мы с Тёмой вышли одинаково румяные, с мокрыми головами и в одинаковом оливковом нижнем белье, которым, кажется, мой дом начали снабжать централизованно. По лестнице спустились друг за другом, и к столу подошли с некоторой опаской. Я так вовсе неожиданно ощущал себя так, будто не домой пришёл, а в гости, причём к кому-то опасно важному. Во главе стола сидел Васильич, придавая идеальную ровность ряду из трёх лафитничков, замерших перед ним по стойке «смирно» или «равняйсь» — мне, как сугубо гражданскому, было без особой разницы, но торжественность момента я оценил.

— Позволь, Дим, похозяйничаю малость. Вам, ребята, после рейда отдыхать надо, а не про харчи да сервировки всякие думать. Но для начала — за встречу!

Мы опустились на стулья, старик набулькал и подал пример того, что греть напиток — хамство. Мы поддержали.

Под крышкой кастрюли, накрытой клетчатым полотенцем, обнаружилась разваристая картошечка, тут же очутившаяся в наших тарелках. Васильич щедро посолил, сдобрил постным маслом из бутыля, которого я раньше, кажется, не видел, и сыпанул рубленого укропу. Дух от тарелок поднялся сказочный. А подрумяненные на сухой сковородке толстые ломти ржаного, натёртые чесноком для аромату, его только удачно подчёркивали. Основным блюдом оказалась жареная колбаса ассорти — никогда такого не встречал. Приличные шайбы варёной чередовались на большом блюде с какими-то не то шпикачками, не то купатами и кусками, вроде бы, краковской, но и это смотрелось украшением. Плачьте, пекинские утки, устрицы, гребешки и прочие сыры с плесенью! Вот он, тот стол, глядя на который становилось понятно, что жизнь у присутствующих конкретно здесь и сейчас удалась. Сыр, кстати, тоже был, плавленый, «Дружба». Но, по-моему, выступал больше в части элемента декора.

— Так! Не вовремя выпитая вторая — это насмерть загубленная первая! — Васильич отточенным, тренированным движением мелькнул бутылкой над лафитничками и они волшебным образом наполнились. — А теперь — за дружбу!

Кто-то когда-то очень давно говорил мне: «споришь с тамадой — сам тамади!». Поэтому в части тостов и их очерёдности я никогда не лез с комментариями и замечаниями.

Некоторое время жевали молча. А потом начальник охраны, откинувшись на спинке стула, спросил:

— Федя сказал, у вас там чуть замятня не вышла, Тём?

— Было дело, — буркнул Головин, покосившись на меня со странным выражением лица.

— Такое случается. Получил ты приказ охранять объект. А в ходе работы выяснилось, что охранять его надо от того, кто приказ отдал. В твоём случае, как я понял, совсем худо могло выйти — напротив Фёдора стояли? — глаза старика из-под кустистых седых бровей смотрели на Артёма с какой-то мудрой печалью.

— Да. Первый раз такое, Васильич. Даже мыслишки не всплыло, что брат передо мной. Случись заваруха — мы бы с Волком до последнего там работали, — хмуро кивнул Головин.

— Песня такая есть у Визбора: «Ну что же, каждый выбрал веру и житьё»*. Так что не казнись, Артём. И лишнего не думай, не надо, да и бестолку. Ты всё верно сделал, верно поступил. А брат на тебя не в обиде. У него служба такая же самая. Да и одна она у вас, если вдуматься…

При словах о брате Тёма вскинул глаза, недоверчиво и жадно вглядываясь в старика. Но тот, пожалуй, и не такие взгляды выдерживал, поэтому только еле заметно кивнул.

А потом мы сидели молча, заводя по очереди музыку, которую считали подходящей. И в словах и нотах самых разных времён и исполнителей было что-то одно, общее, главное. Про дружбу и дело всей жизни. Про готовность идти до конца. Васильич ушёл через час примерно, напоследок похлопав нас по плечам одновременно. А когда за ним щёлкнула дверь, стальной приключенец поднялся, обошёл стол и протянул мне ладонь. Я встал и крепко пожал её. А потом мы так же крепко обнялись.

Проснулся я от того, что внутренний фаталист в голове голосил песню из вчерашнего вечернего репертуара, и опять Визбора, которого начальник охраны явно высоко ценил: «Вставайте, граф, уже друзья с мультуками / Коней седлают около крыльца!»**.

Внизу раздавался голос Тёмы, и ещё два, кажется, женских. Вот тебе и доброе утро! А ведь ложились-расходились вчера в одно время, и вариантов продолжать посиделки не было ни одного. К лестнице вниз я подходил, борясь с самыми неожиданными предположениями, что накидывал скептик. Навстречу неслись бодрый бубнёж друга и заливистый дамский смех.

— Всем привет! Это чего тут происходит, Тём? А если жёны узнают⁈ — начал я с самого верха, едва только увидел босые ноги Головина, что шли от Бормана к столу.

— Сам у них и спроси, — пожал плечами тот, усаживаясь и подтягивая к себе здоровенную плошку с гренками, аромат которых тревожил меня не меньше женских голосов ещё на втором этаже.

Оказывается, технически подкованный Тёма как-то вывел на экран большого телевизора изображение с телефона, и теперь наслаждался благами цивилизации в виде конференц-связи. Из квадратиков на меня смотрели Надя с Анютой, от которой, правда, видна была только макушка, Бадма и Мила с Серёгой. Если примерно представлять пейзаж — они сидели возле бассейна на базе Умки, с одной и той же стороны от него. И хохотали над бдительным нечаянным мной, что так вероломно заподозрил друга в возможных вольностях.

— А ты кого тут планировал встретить поутру, родной? — весело прищурилась на меня жена.

— Доброе утро, солнышки мои! Как же я рад вас видеть! А после вчерашних путешествий — даже не знаю, что и ответить. Пожалуй, даже дедушке Морозу не удивился бы, — честно признался я.

— Да Тёма рассказал уже про ваши приключения! На минуту одних оставить нельзя! — погрозила пальцем Надя, а Бадма кивнула, соглашаясь, в соседнем окошке большого экрана.

С их слов выходило, что матёрый диверсант поутру позвонил своей жене, чтобы та узнала у моей жены, где в этом доме сахарный песок. Ну да, лёгких путей Головин не искал, а трудностей, тягот и лишений не страшился. В результате простой вопрос вылился во внеочередной бенефис и историю «а мы вчера с Волковым…», которые собрали у бассейна всю ахавшую группу наших близких. Красок Тёма снова не жалел, поэтому вчерашние раскопки обросли деталями вроде кровожадных привидений, злокозненных древних католиков и вселенских заговоров. Лес и берег реки наполнились смертоносными ловушками, которые заставили бы заикаться Джона Рембо и даже Кирилла Мазура. В монастырских кельях засели масоны и вурдалаки. В общем, спустился я почти к самому финалу, по которому выходило, что «твой, Надька, бессеребренник-муж, святая простота и валенок, нашёл золото партии, Колчака и Монтесумы, личную переписку папы римского с Керенским, оборотно-сальдовые ведомости Ивана Калиты и любимую коллекцию марок и значков хана Батыя. А потом всё это богачество широким жестом взял и поменял на один-единственный крест, который какой-то еврей давным-давно подарил его дальней родственнице. И за ним теперь надо будет ехать на польско-эстонскую границу, чтобы там, в ночи, среди медленных, но опасных контрабандистов, обнаружить тайные хранилища янтаря!».

— Ага, и шпрот! — не выдержал я. Серёга хохотал уже давно, а вот девчата многое из сказанного, кажется, приняли на веру. — Не слушайте вы его, а то он сейчас расскажет, что я камни оживляю!

— А он уже рассказал, про лося! — воскликнула дочь, аж подпрыгивая, чтобы попасть в объектив всей головой целиком. Надя смилостивилась и чуть наклонила смартфон. Они лежали на шезлонге, загорелые, красивые и любимые настолько, что если лететь куда-то и хотелось — то только к ним.

— Папа, а где находится польско-эстонская граница? — озадачилась дочь. Вот оно, потомственное критическое мышление, слава Богам!

— Вот тут, — ответил любознательной дочурке я, прижав палец ко лбу довольного, как слон, Головина. — Говорю же, шутит дядя Тёма! Нету у Эстонии и Польши общей границы.

Аня взглянула на дядю Тёму с таким видом, что было сразу понятно: тот, кто обманывает детей, больше не лучший друг индейца.

— Тогда сам и рассказывай, правдивый ты наш! — обиженно скрестил он руки на груди, отмахнувшись от моего указующе-обличавшего перста у лба.

— Да нечего особо рассказывать, после тебя уже не интересно, — отмахнулся я. — Сейчас вот позавтракаем, оденемся потеплее — и поедем участок смотреть. Погуляем, костерок запалим, может и заночуем там, как пойдёт.

— Ты издеваешься, что ли? — отшатнулся, едва не съехав со стула, он. — Там участок с Мальту размером! Но где он — и где Мальта⁈ Лес, зима! Дима, может, дождёмся лета⁈

— Оставь патетику, друг мой, — я поднял руку жестом цезаря, снова заставляя телевизор смеяться пятью голосами. — Землица полдня стоит одна, без хозяина! Это неправильно в корне!

— Это ты сам неправильный, и в корне, и в сучьях! — Тёма тоже надел маску древнегреческого трагика и лишь усугублял пафос. — Говорю тебе, латифундист проклятый: дождись, когда Ярило лучи свои на землю наспошлёт с теплом!

— Ого, удивил, — поднял брови я. Уж от кого можно было ждать театрального этюда с языческими мотивами, но точно не от Головина. Кажется. — Нет уж, поедем сегодня же. А то весной тебе слякоть помешает, а летом жара и комары. Нет уж, дудки! Карету мне, карету!

На последней фразе я вскочил, уронив стул, и жестом будто закинул тогу на левое плечо. Головин резко поднялся следом, правой рукой приобнял меня, а левую простёр к телевизору, будто указывая на незримую даль. И лицо скроил торжественное донельзя. Родня и друзья у бассейна покатывались от хохота.

— Дим, я справочку тебе скину сейчас, — утерев глаза и успокоившись, вернулся к делам Лорд. — Там по округе мало чего особенно интересного по моей части, но с главой поселения, начальником лесхоза и старшим от РЖД в тех краях я бы рекомендовал познакомиться.

— Лады, присылай. Познакомимся точно, но вот насчёт сегодня — не факт. Суббота, утро, живы ли? Посмотрим, в общем. Ладно, девочки и мальчик, очень рады вас видеть были здоровыми, радостными и загорелыми! Поедем с дядей Тёмой сопли морозить!

Экраны гасли один за другим, посылая воздушные поцелуи, улыбки и говоря тёплые слова. Это было даже приятнее, чем в трубке телефонной их слышать. Только вот обнять никого не вышло, к сожалению. Личного общения, как я был уверен полностью, никакая техника не заменит никогда, конечно.

А потом мы почти час сидели с Тёмой, тыча пальцами в планшеты и глядя на большую карту, которую он тоже вывел на плазму, решая, с какой бы стороны лучше начать знакомство с нашей новообретённой Мальтой. Логика подсказывала, что следовало приехать, как полагается, на шестёрке вороных, согнать народ в клуб или дом культуры и разом всех осчастливить-обрадовать нашим нечаянным соседством. Но где я — и где логика? Поэтому, поругавшись ещё для порядку, Головин согласился с предложенным вариантом: доехать до северо-западной границы наших земель, где карта обещала село Воскресенское, и от него пройтись пару десятков километров лесами-болотами пешком до сельсовета. Ну, то есть, по-новому, до административного центра сельского поселения. Туда Раджу нам должны были подогнать Слава с Лёхой. Они подтянулись по звонку к концу нашего совещания и очень помогли с гренками, которых Тёма нажарил с размахом, от всей широкой военной души, дорвавшейся до чужих запасов продовольствия. Меня же в том углу больше насторожили и почему-то заинтересовали ручьи и устья рек. Там брали начало Локня, Липица и речка с нежным названием «Трупянка». А ещё несколько ручьёв, впадавших в реку Держу, про которую что-то пыталась, но пока не могла сообщить память внутреннего реалиста. Как и про оригинальное название «Сукромля», в котором даже начинающий лингвист заподозрил бы какую-то тайну.

* Юрий Визбор — «Волейбол на Сретенке».

* Юрий Визбор — «Вставайте, граф!».

Глава 19

Лесные знакомства

Лес я любил с самого раннего детства, наверное. Там тогда не паслись маньяки, не бродили чёрные копатели, не смотрели пристально с каждой ветки жуткие энцефалитные клещи. Время было другое, попроще гораздо. Под ноги смотри да головой думай — вот и вся техника безопасности. Провалился в яму или наступил на змею? Сам виноват. Клещей же, не спрашивая фамилии и уж тем более не отправляя в комфортабельных баночках и коробочках в лабораторию на анализы за большие деньги, мы вынимали петлёй из нитки, расщеплённой веточкой или просто пальцами. А маньякам, напоровшимся в лесу на советских детей, по моему глубокому убеждению, можно было лишь посочувствовать. Тот, кто ел гудрон, муравьёв, смолу, мог добыть огонь трением, мытьём и катаньем, умел находить дорогу домой, даже не зная сторон света, из черепа маньяка легко сделал бы скворечник или иную поделку для уроков труда.

Зимний лес — дело особенное. Медитативное сосредоточение светлого и тёмного, добра и зла. Чёрные деревья склоняли отяжелевшие лапы под белоснежными шапками к сугробам, в которых стояли по колено. Такой сугроб, упав рядом, легко мог сделать заикой кого послабже. Следы лесной живности читались, как раскрытая книга, благодаря простой школьной программе. Те же, кто дополнительно читал про геологов, путешественников и охотников-промысловиков, чувствовали себя в этой книге полноправными героями. А возможность найти в стылом зимнем лесу сторожку или заимку, затопить внутри буржуйку, где предыдущим посетителем заботливо сложена растопка, только спичку поднеси — это гимн вере в добро и чудеса. Я, по крайней мере, считал именно так.

Головин, судя по вечно недовольному лицу, считать не любил вовсе, ну, максимум, до двух, на «первый-второй». Он доставал из кузова Раджи груз, который очутился там без моего вмешательства, поэтому удивлял продуманностью. Я бы вряд ли додумался до коротких охотничьих лыж и прочей современной туристической ерунды, которая, впрочем, здорово упрощала жизнь. Мы накинули рюкзаки, надели лыжи, на которых я последний раз стоял, наверное, ещё в средней школе, махнули Лёхе со Славой — и шагнули с некрутого склона за селом в поле, за которым чуть шумел тот самый, сказочный, мистический, пугавший с первого взгляда зимний русский лес. То, что света ни в одном из окон села не зажглось, хотя ехали мы не таясь, да и тропок к калиткам видно не было, немного настораживало.

— В прошлый раз ты сперва подвёл меня под монастырь в самом прямом смысле слова, а потом чуть не учинил братоубийственную бойню среди отдельно взятых нас, — бубнил себе под нос Тёма, легко и широко шагая первым. Я в монолог не лез, сосредоточившись только на том, чтоб не рухнуть в стороны, потому что такой привычки к лыжам не имел. Да и никакой не имел, честно признаться.

— Перед этим — ледяные великаны и древние Боги. Чуть раньше — людоед-гипнотизёр. До него — одна из крупнейших в стране ОПГ. Плевать, что страна не наша, не перебивай! — махнул он рукой, не оборачиваясь. Хотя я перебивать по-прежнему и не думал, следя исключительно за равновесием.

— Ещё чуть раньше — валютные махинации и цветмет в особо крупных, но это так, баловство, конечно. Чечены, лезгины, волки, медведи, кабаны… Я впервые, наверное, в растерянности, Дима! Что дальше?

Я пожал плечами под рюкзаком, забыв, что он меня не видит, потому что сам смотрел только на лыжню.

— Молчишь, вредитель? Ну молчи, конечно! Мы идём ранним утром субботы не в баню, не в зал, не в, мать её, библиотеку в конце концов! Мы идём чистым полем, тёмным лесом, за каким-то интересом. И интерес этот кроется аккурат возле истока речушки с милым и добрым названием Трупянка, да⁈

— Да не лети ты, как лось, Тём, — еле выговорил я. Темп он выбрал под стать монологу — энергичный. — Я на лыжах последний раз в школе ходил. И именно ходил, а не бегал. И с палками! С ними, оказывается, не в пример удобнее.

Мы как раз добрались до края леса. Обернувшись наконец-то, Головин смерил меня соответствующим моменту взглядом, исполненным глубокого соболезнования. Его самого́ себе самому́, понятное дело. Легко выскочив из петель креплений, утопая в снегу, добрался до густого орешника в паре-тройке шагов. И вернулся, вручив мне пару крепких прутьев с два моих пальца толщиной, высотой аккурат по грудь. Я поблагодарил друга от всей души за всё сразу: и за передышку в спурте и его монологе, ну и за палки, конечно.

— Нет, я настаиваю! Хотя бы примерно обрисуй, на кой хрен нам Трупянка? — продолжил он, стоило только тронуться.

— В душе не представляю, Тём. Вот будто тянет, а что, зачем — не знаю, честно, — признался я. — Давай-ка вон к тому деревцу подступим.

Голову мне словно реалист повернул в сторону леса, и предложение по маршруту тоже, кажется, выдал именно он. Головин сощурился привычно, но свернул левее, через редкие молодые осинки и березки.

То, что внутренний голос вслух назвал «деревцем», было елью. И то, что она дожила до этого времени, ни разу не съездив в Кремль, на Красную площадь или, к примеру, в Тверь, чтоб разок постоять красиво и пойти на дрова, объяснялось тем, что когда-то давно вершина её сломалась. Может, молния ударила, может, Святогор или иной какой Микула Селянинович сшиб по удали молодецкой. Но теперь на стволе, что, если судить по размаху ветвей, мы бы всемером не обхватили, росло пять аккуратных и красивых ёлочек. В самой маленькой было, навскидку, метров пятнадцать, но снизу глаза могли и приврать. Росли не впритык — между ними, поднимавшимися над огромным стволом-родителем на высоте метров десяти, явно было свободное место. Будто они — зубцы короны, а меж них — голова великана, лесного князя.

— Затепли-ка костерок, друже, — сказал я, и не планируя узнать в голосе свой.

Головин, кажется, даже вздрогнуть забыл от удивления, но быстро распинал-расчистил и утоптал площадку в стороне от нижних ветвей. Я успел лишь доковылять поближе и скинуть в глубокий снег рюкзак, а огонёк уже плясал по заиндевелым веткам, что обнаружились прямо в сугробе и под ним, даже ходить никуда не потребовалось.

— Перекусим мы, да дальше двинемся. Не побрезгуй угощением, хозяин. По соседству жить будем, вот, пришёл повидаться честь по чести, — медленно проговорил я, вынимая из рюкзака съестное.

Пожалуй, запой я в голос Марсельезу или Эль Бимбо — вряд ли бы удивил Тёму сильнее. Он крутил головой, как сыч, во все стороны, при этом как-то умудряясь почти не сводить глаз с меня. А я тем временем вытянул из-под снега ещё веток, наломал их с громким, на весь лес, хрустом, и начал аккуратно выкладывать шалашиком, чтоб хоть чуть прогрелись у малого огонька.

Солнце, по-зимнему неспешное и нежаркое, чуть коснулось пяти вершин елей. Тишина вокруг царила полнейшая, звенящая. До деревни, не то крепко спавшей, не то пустой, не то мёртвой, было пару километров всего, собак или, тем более, петухов мы бы точно услышали. Но тишь стояла замогильная.

На ветках, что притащил от ближнего кустарника поминутно озиравшийся Головин, жарились хлеб и сосиски. В кружках у нас курился густым седым па́ром крепкий чай. Начинался лёгкий снежок. Поднявшись, я поклонился низко на четыре стороны, бросая пшеничный мякиш и кусочки колбасы, вчерашней, что Васильич жарил. Плеснул и чаю. Уселся обратно, протянув руки к костру, что уже прилично разошёлся — только успевай подбрасывать. Тёма сидел напротив, будто на еже.

— Башкой не верти, не прыгай и за пистолетом не тянись, — ровным голосом сообщил я, не сводя глаз с пламени.

— Медведь? Дракон? Минотавр? Менты? — негромко начал набрасывать варианты он, пытаясь глянуть за спину, не поворачивая шеи. Смотрелось это оригинально.

— Не угадал. Родня пришла проведать, — я вытянул не глядя из рюкзака не жареную колбаску и метнул навесом через костёр и чуть пригнувшегося Тёму, ухитрившегося-таки и назад подмышкой глянуть, и Стечкина своего достать.

— Здоро́во, сосед! — продолжал я размеренно, так же глядя в пламя, отражавшее жёлто-оранжевый блеск глаз. Моих и волка, что вышел из-за царь-дерева.

Он был по-зимнему нарядный: шуба, не весенняя, что линяла клоками, а пушистая и по сезону тёплая, серебрилась на нём сама по себе. Помогали ей несмелые лучи утреннего солнца и снежок, сыпану́вший, видимо, с одной из еловых веток. Зверь, морда и лапы которого были заметно светлее, смотрел на нас с Головиным, что неуловимо развернулся к нему лицом, без явного удовольствия. Но и не скалился.

— Довели Боги свидеться и с тобой, и с деревом могучим. Глядишь, ещё кого дождёмся. Как живёте-то тут, соседи? — я вёл дальше неторопливую беседу «с серым волком в чёрном лесе», запрещая себе удивляться. Веря, исключительно сильно веря, что всё идёт именно так, как и должно идти. Но по Тёме этого сказать было нельзя, конечно.

Я откусил от сосиски, что уже хорошо подрумянилась на прутике в жёлто-красных, по-утреннему прозрачных лепестках костра. Волк переступил с лапы на лапу и долгим взглядом обвёл край леса слева направо, будто раздумывая, как бы половчее ответить на мой вежливый вопрос.

— Если он вслух ответит — меня инсульт разобьёт, так и знай, — непривычным тоном, каким-то даже жалобным, предупредил стальной приключенец.

— Ну он-то, положим, вряд ли, — донёсся из-за наших спин спокойный голос очень пожилого человека.

Как я успел вскинуть правую руку, не давая Головину навести ствол на говорившего — представления не имею. Глухо заворчал волк, опуская уши. Утро имело все шансы очень разозлиться прямо сейчас.

— Подходи к огню, мил человек, угостись с нами. Чаёк дивно хорош, — не оборачиваясь, ответил я, продолжая давить вниз на запястья Тёмы. Кажется, у того где-то в нервной системе что-то перегорело: мозг отдал команду опустить оружие, а руки отказывались, стремясь выполнить предыдущий, рефлекторный приказ — выстрелить в непонятное пару раз, а лучше трижды.

— А чего бы и не почаёвничать с вежливым гостем? — сзади чуть шумнули ветки и скрипнул снег под полозьями. И Головин опустил пистолет. А волк поднял уши. Видимо, пока пронесло.

Подошедший старик, с коричнево-землистым лицом, часто изрезанным глубокими морщинами, в чёрном полушубке, валенках и вытертой ушанке из кролика породы «серый великан» с кряхтением стягивал лыжи. Тёма наливал в третью, откуда только взял, кружку чай. Волк зачавкал-таки предложенным угощением. Про «серого великана» сообщил напряженный скептик, чем едва не вывел меня из шаткого и с таким трудом дававшегося невозмутимого равновесия — не ждал от него такого неожиданного экскурса в животноводство.

— Культурно сидите, с пониманием. И ветерок учли, и под ветки не полезли, молодцы. Издалека к нам? — дед завёл беседу нетороливо, но по-хозяйски, давая понять, кто у кого в гостях.

— С Москвы. Туристы мы, походники, — так же степенно отвечал я, протягивая ему хлеб и колбасу. То, что он принял их, чуть склонив голову, и тут же аккуратно откусил от ломтя ржаного, вселяло некоторую уверенность. Есть древнее правило — не чинить зла тому, с кем вместе ратился, охотился, пахал или преломил хлеб. И, очень хотелось верить, оставались и люди, следовавшие ему. Почему бы, чисто ради исключения, странному деду из тёмного леса не оказаться одним из них?

— Редко встретишь нынче правильного туриста, — согласно покивал дед, принимая и кружку с чаем от Головина, — чтоб и у костра путника пригрели, и хлеб-соль не забыли. И с АПС чтобы управлялись так ловко.

Говорил он плавно, неторопливо, и только лукавый прищур едва-едва выдавал, что дедушка шутит. Тёме, с его стороны, видно мимики старика не было, поэтому он неожиданно для меня покраснел так, что я думал — пар пойдёт. Хотя в целом сидел он как-то невероятно тихо, будто слившись с рельефом. Как можно было так скрыться на ровном месте да на белом снегу почитай полутора центнерам тренированного тела — одному телу и было известно, наверное. Не иначе — ещё какие-нибудь спецкурсы проходил. Усовершенствования высшего архимандритского состава.

— Так времена лихие, мало ли кто по лесам шастает, — развёл руками я. Вытянул из рюкзака ещё колбаску и вопросительно глянул на деда. Тот кивнул, благоволя, и еда улетела к волку, что уже давно разобрался с первой порцией и теперь смотрел на нас с бо́льшим вниманием. Он нырнул в снег мордой, как мышкующая лисица, извлёк гостинец и устроился на брюхе, зажав колбасу между толстых лап.

— Ну, положим, на времена-то не греши, паря. Бывали похлеще, гораздо. Без пулемёта в лесу делать нечего было, — не то в шутку, не то всерьёз погрозил мне пальцем гость.

— Это да, — согласился я. — Меня Димой зовут, это Тёма. Наладились мы прогуляться до Княжьих Гор да вот сели чайку попить.

— А я — Степан Митрофанович, лесничий тутошний. Митрофанычем кличут, если что, — представился и дед.

— О как, Тём! Как раз сам хозяин лесной к нам и вышел, как по заказу! Мы, Степан Митрофанович, безобразий нарушать не будем. Приберёмся, кострище снежком засыплем и дальше тронемся. Волк-то твой не напугает нас? — прихлёбывая чай, спросил я.

— А это не волк, чего ты! Это порода такая, «чешский влчак» называется. Вольфенхундом ещё зовут, — отозвался чуть быстрее привычного собеседник в кроличьей шапке. «Нам-то не плети, борода!» — даже обиделся фаталист. «Пошути над кем помладше!» — поддержал скептик, правда, исходная фраза его была чуть грубее.

— Я, Митрофаныч, так уж вышло, видал пару раз волков вблизи, — и я повёл рукой, будто гладил по холке северного соседа или чёрного, за Полотой-рекой. Серый оторвался от колбасы и настороженно втянул воздух. Дед прищурился на меня вполне по-Головински. — И в наших почти широтах, и севернее. Мне без надобности знать, за каким интересом ты его собакой кличешь, это ваши с ним дела. Главное, чтоб другие проверяльщики верили.

— Глазастый ты, Дима, — протянул лесник. — А что ж так с дорожки-то сбился? Компас потерял? Горки-то Княжьи в другую сторону будут.

— Да думал до истока Трупянки дойти. На Исконе бывал, почти добрался до начала её. Тут, гляжу, почище лес, поровнее, — поднял я глаза на него.

— Эва… Ну, коли там прошёл, то и тут проберёшься. Да надо ли? — помолчав, ответил он.

— Сам не знаю. Вот как царь-дерево встретил — уже и задумался, идти, или ему поклониться и дальше по маршруту двинуться.

— Красиво сказал про царь-дерево, ладно, давно так никто не говорил, — улыбнулся дед, шевельнув бородой, из которой аккуратно выбирал крошки. — Я так мыслю, к истокам ты и в другой раз сходить сможешь, коли лес тутошний приветит тебя.

— Спасибо за науку, хозяин лесной, — склонил я голову.

— Хитёр ты, Дима. Хотя правду говоришь, вроде, — начал было он, но будто переключился неожиданно, — нас, лесничих, обычно сторожами лесными зовут, а ты, вон, хозяином величаешь!

— Ну так есть такие сторожа, у которых лучше, чем у хозяев всё обихожено, деревце к деревцу, кустик к кустику, — улыбнулся я. — И народ лесной поёт и пляшет.

На этих словах волк снова начал переминаться с лапы на лапу, явно намекая, что две колбаски — ни к селу, ни к городу, то ли дело — три. Тёма смотрел на него с лицом скорбным и полным недоверия, как интеллигент — на сообщение о выигрыше в лотерею. Уж я-то знал точно.

— Ишь, заливает, а? — дед обернулся к Головину, явно не спеша развивать беседу про лесные тайны.

— Этот может, Степан Митрофаныч. Такие пули льёт — что ты! — внезапно поразил фольклорными выражениями и интонацией вождь приключенцев.

— Так за каким, говоришь, делом в Горки путь держишь, — повернулся обратно ко мне кроличий треух с хитрыми глазами под ним.

«Не говорил никто об этом, жулик старый!» — буркнул фаталист. «Грубо играете, дедуля» — поддержал его скептик. Реалист в беседу не вступал, с улыбкой глядя то на волка, то на дерево, то на их хозяина-сторожа.

— Походники мы, Митрофаныч, — будто напоминая выжившему из ума, ласково ответил я, — гуляем вот. Глядишь, сторожку какую, зимовье охотничье по пути найдём, погреемся. А то и заночуем. А там на электричку сядем — и домой. В понедельник на работу же, — пожал плечами я.

— И Артём тоже в понедельник на работу пойдёт? Это где ж такая работа, чтоб Стечкины в табельное выдавали? — поддел меня старик.

— Не, у Тёмы работа — не приведи Боги! — отмахнулся я, сделав глубоко расстроенное лицо. А дед изогнул бровь при не самом привычном и распространённом упоминании Богов во множественном числе. — Двадцать пять часов в сутки на посту, иногда — все тридцать. На износ работает, бедолага, на износ!

— Но, поди, пло́тют прилично? — поддержал мой настрой лесник.

— Не обижают, это да, — кивнул я. А Головин тяжко вздохнул, будто бы намекая, что от премии всё равно не отказался бы.

— Вам, ребята, по моим следам надо двигать. Я как раз с той стороны и пришёл, — допив чай, дед вытряхнул из чашки оставшиеся чаинки и вытер её снегом, поставив чистую донышком вверх на сугроб. — Избушку найдёте часа через два-три, там как раз охотники ночевали, их и проведывал. С Горок приехали вчера, да вместо охоты сплошная пьянка у них пошла.

— Что ж так? — с неожиданным участием влез Тёма.

— Дык, говорят, власть меняется. Что-то там чуть ли не в самой Москве придумали, перекроили землицу тутошнюю так, что никто и в ум не возьмёт, зачем да почему. Вот и выехали они проветрить мозги за подумать, к чему готовиться. Там и директор леспромхоза, и начстанции, и участковый, и главврач — они самые первые охотники в округе и есть. И до водки — тоже, — хмыкнул он в конце.

Я чудом сохранил на лице выражение лёгкой, не предметной заинтересованности, вроде как чисто из вежливости сидел кивал, а к теме разговора никаким боком не касался. Как и Головин, в котором в такие моменты просыпался редкого мастерства и таланта актёр.

— Ну, на ответственных постах товарищи, надо же как-то расслабляться, — с пониманием покивал Тёма. Со стороны вполне могло показаться, что он прослышал о том, что где-то в тёплой избушке кто-то пьёт без него и разгорелся энтузиазмом попасть в те щедрые края побыстрее.

— Вот и они так думают, ага, — согласно отозвался Митрофаныч. — Ладно, благодарствую за хлеб-соль, за тепло да разговор приветливый. Бывай, Артём, — и он пожал руку сперва Головину, а потом и мне, уже вдевая валенки в петли креплений.

— И тебе, Дима, мир по дороге, — усмехнулся странный дед, когда я всё же не смог удержать невозмутимого выражения на лице. Оно, лицо, то есть, вылупилось на лесника так, будто он заговорил, а то и запел на языке саха или банту.

— Это у нас присказка такая. В этих, примерно, краях, — добил он и Головина, уже стоя на лыжах. Махнул нам варежкой — и поехал себе дальше. Серый трусил за ним следом, прямо по лыжне.

Глава 20

Отцы и дети

— Это кто был? — неожиданно спросил Артём, когда спина старика и хвост волка пропали за деревьями. Неожиданно потому, что простую фразу из трёх цензурных слов он снабдил четырьмя нецензурными.

— Лесник, Степан Митрофанович, ты ж слышал, — флегматично ответил я, глядя ровно в том же самом направлении.

— Да он такой же лесник, как я — мать Тереза! — вскочил он на ноги. — Ты видел, что за ружьё у него за спиной было?

— Я не разбираюсь же в них, Тём. Берданка как берданка, — пожал я плечами.

— Сам ты берданка! Это Маузер М98 Магнум! На кого он тут с таким охотится — это второй вопрос. Первый — откуда он его в принципе взял⁈ Этот ствол стоит, как вся та деревня, что мы проезжали! Я резьбу и инкрустацию видал! — не унимался Головин.

— Я тоже много чего видал. Но не ору же? — закидывая прогоревший костерок снегом, думалось о том, что как узнать вес медведя по следам я откуда-то помнил, а вот по волкам такой информации не было. Лапы у серого, судя по следам, были приличные.

— Да ты колдун потому что, — внезапно успокоился Тёма. Помог мне забросать кострище и влезть в проклятые лыжи. Хотя во второй раз это получилось уже лучше и быстрее.

До царь-дерева шёл один, оставив Головина за спиной. Вот лыжня лесника, вот следы волка. Здесь они стояли, слушая, наверное, наши разговоры у костра. Серый вышел первым, а дед обошёл дерево с другой стороны, зайдя нам за спины. Интересно у них тут гостей встречают, с гарантией. Как на режимном объекте.

Под самым стволом снега почти не было. Великанские нижние ветви-лапы, снизу сухие, как порох, а сверху покрытые жёсткой короткой хвоей, просто не пускали сюда зимних белых мух. Тут, пожалуй, в самый лютый ливень было сухо — корни, толщиной не с меня бы, будто поднимали гигантский ствол над землёй. Памятуя об имевшемся опыте общения с деревьями, подошёл, сняв бесполезные лыжи, вплотную к шершавой коре, приложил ладони и коснулся лбом.

Мысли тянулись мирно, неспешно. «Это теперь моя земля. Я буду её беречь и хранить. Здесь будет жить моя семья и друзья. Если есть места, куда ни мне, ни моим детям ходу нет — дай знать. А я прослежу, чтобы был порядок».

— Мир тебе, человечек — раздалось в голове. Или прошелестело ветром в иглах. Или перестук клюва ворона наложился на сорочий треск. Сам лес сказал мне это? Или только царь-ель? Или это одно и то же?

Я отступил на три шага и поклонился старому дереву в короне о пяти вершинах. Зная откуда-то, что тревожить их лишний раз не стоит. Как и соваться к Трупянке. Потому что то, почему реку назвали именно так, тоже теперь откуда-то знал.

— Нет, вот ты объясни мне, — пытал меня Тёма, скользя по снегу между деревьями не громче, чем взлетал бы на расстоянии пары шагов голубь. — Вот какого пса с тобой всё время что-то происходит? Ты цыганку, что ли, матом обложил в детстве?

— Сам бы не отказался узнать, Тём, — пропыхтел я. Двигаясь следом за ним по вполне нормальной и заметной лыжне со звуком опаздывающего на поезд лося. — И насчёт детства — точно нет. Я тогда такой лапочка был, на фотокарточки смотришь — диву даёшься, куда что девается?

— Та же фигня, — вздохнул краса и гордость.

— Иди ты? Ты тоже маленьким был? А я думал — сразу такой народился, в берете, со Стечкиным и прищуренный. Вот, думаю, мамку-то удивил!

Так и шли, подкалывая друг друга и пугая смехом белок и птиц. Пару раз видали белых зайцев, следов же их, приметных, треугольных: два длинных по бокам сзади и два коротких в ряд впереди, было и вовсе несчитано. И лесок в эту сторону был не такой густой, как в самом начале, вокруг царь-ели — шли прогулочным шагом.

Выстрелы были слышны уже давно.

— По банкам садят, — равнодушно заметил Головин, когда я насторожился. — Километра два с лихом до них. Трое стрелков: две двустволки, «тулки», вроде, и «сайга».

Спорить с экспертом, что среди леса влёт на слух по голосам различал стволы и калибры, как я — ворону от сороки, было глупо. Кто на что учился. А уж он-то науки впитывал и тренировал явно с большими усердием и успехом. Поэтому, когда правая рука его поднялась вверх, а потом указала кистью следовать за ним налево, я возражать тоже не стал.

На площадку возле избушки, невеликой, в два окна, почти вросших в землю, вышли по натоптанным следам, судя по заветренным краям лыжни — вчерашним. Рядом с первой колеёй от полозьев, глубокой, легкими лентами тянулась вторая, видимо, оставленная лесником. На дворе, хотя забора вокруг никакого не было, стояли три вооружённых мужика сильно в возрасте.

— День добрый честной компании да Бог в помощь! — опередил меня Головин. Наверное, к лучшему — у него всяко было побольше опыта в общении с вооружёнными людьми. Находившимися, к тому же, как говорится, «будучи находясь в состоянии».

— И вам не хворать, — прогудел самый большой и, кажется, самый старший дед с бычьей шеей и щеками бульдога. Очень крупного и очень старого.

— Угостите сигареткой, а то так выпить хочется, что переночевать негде? — продолжал паясничать приключенец, вгоняя в тоску моего внутреннего скептика. Сам же при этом снимал рюкзак, заметно стараясь не делать движений резких и лишних. Старые охотники, конечно, народ обстоятельный, с техникой безопасности знакомый, но случайности потому так и называются, что их редко ожидаешь заранее.

— Чего б не угостить, если человек хороший? — кажется, заинтересовался большой.

— Куревом богаты, а вот насчет выпить — посложнее задачка, — включился второй, чем-то напоминавший сенатора Кузнецова и Ивана Степановича, главного врача из Белой Горы. Наверное, аккуратно подстриженными седыми усами.

— На этот счёт — ни слова больше! — и вождь приключенцев жестом фокусника достал прямо из закрытого, вроде бы, рюкзака, и поднял над головой двумя руками четыре бутылки. И ведь ни разу не звякнуло ничего до сих пор! И это я ещё колдун!

— О! Наш человек! Проходите, гостями будете! — оживились все охотники до водки и банок.

Мы сидели в комнатушке с низеньким потолком, полом, выложенным старыми транспортёрными лентами и рядами нар вдоль стен, прерываемых только дверью, буржуйкой и окнами. Атмосфера, как и интерьер, была самая что ни на есть спартанская: минимум деталей, максимум эффективности, сурово и по-мужски.

Большой дед, Иван Трофимович, оказался директором Княжьегорского леспромхоза. Пост этот он занимал тыщу лет, как признался сам. И то, что больше действующих относительно крупных предприятий, если верить Серёгиной справке, в посёлке не было, говорило в пользу старика лучше всего. Хотя он, кроме этого, оказался замечательным рассказчиком и увлечённым охотником — байки травил так, что заслушивался даже внутренний фаталист.

Главный врач, Пётр Ильич, но не Чайковский, а совсем даже Бунин, тоже охотник со стажем, чудесно пел, пародируя то Утёсова, то Бернеса. А когда я спросил, не оканчивал ли он, часом, академию имени Кирова в Ленинграде, вскинулся и завалил меня вопросами: как я догадался и кого ещё оттуда знаю? Чудом удалось свалить всё на случайное удачное предположение, под издевательским взглядом Головина, в котором громко звучала фраза про Штирлица и провал.

Лысый, но с шикарными — перец с солью — усами, Виталий Палыч руководил тут железной дорогой, и тоже, как сам сказал, с незапамятных времён. Он сыпал специальными терминами и ласковыми названиями локомотивов, тележек, вагонов и прочей крупногабаритной техники, стучащей круглыми колёсами по плоским рельсам. Балагур и знаток миллиона анекдотов, он, кстати, пояснил нечаянным гуманитариям, почему так происходит: площадь круга считается по формуле «пи — эр в квадрате», вот этим самым квадратом круглое по гладкому и колотило.

Четвёртым, в стрельбе и знакомстве на улице участия не принимавшим, был старший участковый уполномоченный по здешним землям, майор Вдовин, как он представился, когда мы ввалились с улицы, гомоня. Судя по скорбному лицу, был он человеком до спиртного жадным, но неустойчивым, и в этой связи после вчерашнего хворавшим. То, что коллеги-охотники палили за милую душу под окнами, не щадя чуткой майорской природы, говорило о многом. Был Вдовин худ, ростом под метр семьдесят на очень толстой подошве, глаза имел на момент нашей встречи колючие и налитые кровью, прямо поверх желтоватых белков. На голове носил редкие седовато-чёрные тонкие курчавые волосы. «Приличные люди такие волосы в других местах носят» — неприязненно заметил внутренний скептик, которому полицейский сразу не понравился.

Старики прожили в этих краях всю жизнь, кроме службы в рядах Советской армии и учёбы. А вот дети и внуки их родные дома частыми визитами не баловали. Кто в Твери, кто в Волоколамске осел. Деды́ признавали, что для молодых в этих землях ничего интересного нет: грибы-ягоды им без надобности, охотиться они не умеют, а об экологии и полезном чистом воздухе по молодости лет не задумываются. Харч, правда, тутошний ценят вполне: курочек, яички, свининку.

— Вот по осени кабанчика забили, так помочь осмолить или разделать — хоть бы кто! Зато за парным мяском да за колбасой, бужениной и тушёнкой как галки налетели. Нам со старухой, почитай, одни мослы на студень и остались, да башка ещё, потому что страшная и тяжёлая, везти неудобно, — сетовал Виталий Палыч под вздохи и кивки друзей.

— А работы им тут вокруг совсем нету, что ли? — вкатывал я третий шар. Первый был про «далеко ли до Москвы машиной или на железке», а второй — про социалку: школы, больницы, детские сады. И делать это я очень старался не подряд — помнил громкий взгляд Головина.

— Неа, Дим, нету. За путными зарплатами в Московскую область катаются, или в Тверь. Местные, почитай все, своим хозяйством живут, по-старинке, покупают только хлеб, соль, да промтовары, — гудел Трофимыч, как он сам просил себя называть. — У меня в леспромхозе семь десятков душ числятся, три худо-бедно работают. И я крупнейший, мамку за лямку, работодатель!

— Странно. Что до Твери, что до Москвы — два часа с копейками. Края — рай натуральный: охота, рыбалка, ягоды-грибы, а ни жить, ни работать некому? Что не так с людьми стало? — я продолжал говорить правду. И мужики, кажется, это чувствовали.

— Так ничего нового, Дима, — вздохнул Бунин. — Все хотят красиво и богато жить, и чтоб не хуже других. И если те, другие, влезают в ипотеки и кредиты — значит, так и надо. И селятся к Москве поближе, в скворечниках с дровяник размером, по ползарплаты за него отдавая.

— Или начинают хренотой всякой перед камерой маяться, да другим показывать. За это, говорят, теперь тоже денег платят, да получше, чем на заводе-то, — поддержал его Виталий Палыч. — Мне внук показал, чего они там смотрят. Мрак. Но кого-то же им смотреть надо, раз ни Тихонова, ни Миронова, ни Ульянова с Евстигнеевым не осталось. Свято место пусто не бывает, а уж несвятое-то — тем более.

— Э, да что говорить! Вот, взять меня. С шестьдесят третьего по шестьдесят пятый мы к Ржевскому району относились. Тогдашний первый секретарь райкома, мужик толковый, меня, щегла комсомольского, выслушал, почесал нос, имел он такую привычку, а потом вызвал счетоводов каких-то своих и строителей. И за месяц нам целую улицу построил. Я людей тогда не знал, чем занять — все рекорды по заготовке и обработке побили, на ВДНХ премию получал! А всех дел-то: есть, где жить, есть, где работать за нормальные деньги, и дети под присмотром! — раздухарился Иван Трофимович.

Я слушал их, время от времени поддакивая и кивая, хотя деды́ и без этого выдавали без утайки переживания и мысли. Даже как-то совестно чуть было, будто я шпионил за честными советскими гражданами, как какой-нибудь Джон Ланкастер Пек. Не обошли стороной и новости про землю. Разговор портил только майор, нарядившийся на старые дрожжи, и решивший немедленно выпытать главную буржуинскую тайну у нас с Головиным. То ли чуйка оперская в нём сработала, то ли дуракам и пьяным везёт. Но Пётр Ильич углубляться в шумные допросы ему не позволил, в два стакана убрав с доски синюю фигуру. Разведя руками виновато, мол, извиняйте, ребята.

По их словам, Вдовин сам планировал не то выкупить, не то отсудить приличный кусок здешней земли на паях с каким-то бизнесменом из Волоколамска, с которым учился вместе в одном классе. Вроде как на старость, на пенсию задел: полсотни гектар поделить на квадратики и продать в семь концов дороже. Но недавние события спутали майору и его компаньону все карты. Деловой одноклассник, по слухам имевший прихваты чуть ли не в окружении губернатора, узнал, что ноги у решения растут с самого верха, поэтому идею бросил сразу, ему и так было, чем заняться. А вот старший участковый загрустил крепко.

Им же, старым, ни терять, ни бояться было особенно нечего — за жизнь навидались всякого. Спокойно говорили, что обидно, конечно, будет, если и лесопилки прикроют, и железную дорогу использовать станут меньше — кому она нужна, когда все на машинах? А пути, перегоны, какие-то карманы и отстойники, в которых понимал Виталий Палыч, скорее всего разберут на металлолом. И от их самурайской готовности принять любой выверт судьбы у меня сами собой сжимались кулаки и зубы.

— Ты бы не гнался за ними, Тём. Мне про таких батя-покойник рассказывал, он сам из похожих был. Их пить ещё фронтовики учили, не нам с нашим напором тот класс бить, — сказал я Головину, который вытащил меня покурить, аккурат сразу после того, как мы вернулись с улицы всей компанией. Выглядел он основательно уставшим.

— А ты не учил бы баушку, Дим, — отозвался стальной диверсант совершенно трезвым голосом. — Ты лучше сам не увлекайся. Думаешь, мне их не жалко? А что делать?

— Ну и жук ты, Тёма, — восхитился я. — На ваших курсах, видимо, актерское мастерство их МХАТа товарищи преподавали?

— Ну, примерно из тех краёв, да, — не подвёл и не удивил он.

— А я опять ничего лучше не придумал, чем правду им выложить, — посмотрел я ему в глаза.

— Валяй. Мне кажется, ещё три-четыре сложных обсуждения — и они тебя сами выкупят. Доктор точно с опытом, да и Трофимыч с Палычем давно живут.

Вернувшись за стол, я предложил тост за веру в добро. Мол, пусть кружит над степью зловещий ворон, а вперёд смерти всё равно ещё никто не помирал. За «быть добру!» выпили без возражений.

— А вдруг путное что сложится? Землицы, я так понял, много, а подъезд самый ловкий и удобный — через Княжьи Горы. Не будут же новые хозяева себе новую федеральную трассу сюда класть? А там, глядишь, городок малый построится, будет, где работать, будет, где жить, — изучал я выражения лиц собеседников. Но старикам с их мимикой только в покер было играть, по-крупному. Из всех, сидевших за столом, примерно понятен был только Тёма с его вечным прищуром.

— А чего маленький-то городок, думаешь? И что мешает поделить землицу да продать частями, как все делают? — помолчав, склонил голову к правому плечу Пётр Ильич.

— Вы же говорили, там, якобы, чуть ли не губернаторы в деле? Мелко будет, если тупо на продажу выставят. Не верится, чтобы такие ресурсы привлекались для того, чтоб по-быстрому срубить на земле пару-тройку ярдов, — покачал я головой. — А маленький городок потому, что большой строить долго. Сразу большой не получится, всё с чего-то начиналось.

— И что, думаешь, Нью-Васюки станут шахматной столицей? — с улыбкой спросил Трофимыч.

— Ну, за шахматы я не скажу ничего точно, я на трубе больше… И про Нью — тоже не уверен. В таком былинном краю иноземные слова пользовать — дураком быть. Вон, любую деревню на карте возьми — песня! Бушуево, Тупицыно, Безумово, — старики заулыбались.

— И столицей — нафига козе баян? Зачем нам лишняя столица? У нас и так вон две их, — продолжал я, — нормальная и северная. А вот хороший да уютный городок не помешал бы. Отстроится, возьмёт в побратимы ещё пару городов, покрупнее. Могилёв, например.

На этих словах Головин кивнул сокрушённо головой и хлопнул по столу, в точности как профессор Преображенский при словах: «Вот! Так я и думал! Именно так я и предполагал!».

— А почему Могилёв? — удивлённо спросил Виталий Палыч.

— Ну а чего бы и не он? — пожал я плечами, понимая, что отступать некуда. И ни врать, ни таиться перед этими матёрыми дядьками не хотелось. — Хороший город, чистый, уютный, бывал я там.

— И я бывал, — закивал хозяин местного кусочка железной дороги, — при Союзе. Служил там неподалёку. Друзья остались, сослуживцы, помню ещё кое-кого. А ты с знаешь кого-то там? Или, может, родня оттуда?

— Ну, можно и так сказать, — подумав, кивнул я. — Немного народу знаю, но все до единого — хорошие люди. А в родне у меня, пожалуй, Коровины.

— Это какие Коровины? — навалился грудью на стол лысый дед так, что едва не сдвинул его на нас с Головиным. Ну, натуральный локомотив. — С Заднепровья⁈

— Про Заднепровье не знаю. А жили раньше на улице Габровской, у тридцать четвёртой школы, — ответил я. И почти пожалел об этом, потому что лысина Палыча налилась каким-то опасным красно-синим.

— Иди ты! Не бывает такого. Не может быть, ну просто не может! Там берёзы ещё под окнами?

— Росли, когда по осени там был, точно, — согласился я. Мало ли, где росли берёзы?

— Мы служили вместе с Витольдом Коровиным. Он, я и Андрусь, тамошний парняга, не разлей вода были, — говорил он, не сводя с меня глаз. Как и Головин, который забыл играть в пьяного. Хотя Трофимыч и Бунин тоже выглядели удивлёнными и посвежевшими.

— Ворон, это его прозвище было, Витольда, — пояснил, добивая скептика с фаталистом и всех снаружи, Виталий Палыч, — поднялся после армейки хорошо, всё к себе звал. А я пока тут порядки наводил да строился — уж поздно стало. Застрелили его в девяностые. А потом и сына с невесткой взорвали, времена были, — он скривился и едва не плюнул на пол. Старики слушали его, как радио «Маяк», не перебивая и не дыша.

— Дагмара-то одна с внучкой осталась. Я, когда мог, деньжат посылал, да к нам зазывал всё. Моя-то старуха тоже с тех краёв, подружками они были. Но гонору в Даге всегда было — вагон. А в том году, под праздники, почитай, звонит и в гости зовёт, внучку, мол, замуж выдавать собралась. Я, признаться, маху дал, не поехал. Ну, думал, чего я не видал там? Панельный дом, бабка-инвалид, да девчоночка-то у них, говорили, не в себе была… А Дага старухе моей в телефон ссылку прислала, так мы ту свадьбу смотрели — головами стукались! Никаких кино не надо, не оторваться, спектакль целый. Раз сто пересматривали. Там ещё друг женихов слова правильные гово…

И с лысины враз куда-то пропали краснота с синевой, сменившись на абсолютную бледность. Не дед, а хамелеон какой-то.

— Вы ли, чо ли? — хватая ртом воздух, едва выговорил он.

— Мы, Виталий Палыч, — не стал отпираться я. И Тёма кивнул трагично, мол, «аз есьм».

— Ох ма-а-ать моя, вы глядите, братцы, кого к нам с лесу-то занесло! Это ж тот самый Волков! И тот самый Головин! Ну, вы ж со мной вместе кино про свадьбу глядели! — колотил по плечам друзей железнодорожник. Но те, казалось, верили не особо.

— Вот поэтому побратимом и будет Могилёв. А баба Дага в гости будет часто прилетать, а то и жить тут останется — там у неё правнук на подходе, — сообщил уверенно я.

— Лучший дом выделим! — треснул по столу Трофимыч так, что чуть в землю его не вбил вместе с избой.

— Спасибо за предложение. Но домов мы сами настроим. И про то, о чём нынче речь шла, не забудем. Чтоб и жить, и работать, и детишки под присмотром. Очень мне ваш подход, дядьки, нравится, — позволил я себе фамильярность.

— Так это, выходит… — начальник леса тоже застыл с открытым ртом.

— Ага. Вот приехали фронт работ оценить, пройтись своими ножками. А Боги довели с хорошими людьми познакомиться. Чую, будет дело, — кивнул я, а Тёма разлил всем, и согласился:

— Этот когда чует — дело всегда бывает, истинный крест! Ну, ещё раз за знакомство?

— Трофимыч, а чего охоту-то не развивают тут? Зверя мало? — уже почти перед тем, как расползтись по спальным местам, спросил я на перекуре у директора лесхоза.

— Зверя-то полно, да наладить некому, хозяина нету, — грустно вздохнул он.

— А лесничий что? — удивился я.

— Да дурачок какой-то после института, заочник. Ходит да червяков каких-то в коре считает. Оно, может, дело и нужное, но толку с того пока никакого. Может, и подрастёт ещё, войдёт в ум-то. Вот Степан Митрофаныч — золотой мужик был, от Бога и егерь, и лесничий!

— Был? — глухим и неожиданно снова трезвым голосом переспросил Головин.

— Ну. Года два как волки задрали. Мы когда по следам место нашли, кровищи было — ужас. Следов волчьих тьма. А от него и осталось-то, что валенок пожёванный один, рукав от полушубка, да от треуха его кроличьего серый пух по всей поляне…

Глава 21

Веселые старты

Утром на крыльце лежали шесть тушек зайцев, прихваченных ночным морозцем. На четырёх я углядел что-то, похожее на след от толстой лески или проволоки — наверное, в силки попались косые. А у двоих тушки были сдавлены поперёк и в паре мест запачканы кровью. Головин, подняв одного такого нарядного, померил что-то пальцами по красно-белому меху и уставился на меня тяжёлым взглядом. Я только плечами пожал — ну, задавил волк беляка, ну, прокусил случайно, попортил шкурку. Нам же не жёнам на шубы? А со сметанкой их потушить — объедение будет, и число дырок в шкуре на вкусе не сказывается никак. Всяко лучше такие, пусть и мятые чуток, чем жевать потом, опасаясь каждую секунду ползуба о дробину сколоть.

Старики вчера порешили милиции нас не сдавать, ну, то есть хранить, как сказал Трофимыч, «ихнюю инкогниту». Поэтому снова по утреннему времени хмурый, опухший и злой товарищ майор внимания на нас лишнего не обращал. А вот зайца себе, кстати, выбрал самого жирного, и первым.

Под его стоны, охи и бубнёж закрыли избу и выбрались из леса на лыжах. До дороги, чищенной грейдером грунтовки, шли часа полтора, останавливаясь отдышаться и попить чайку, нашего, вчерашнего ещё, что за ночь настоялся до феноменальной крепости и черноты. В километре от места, где вышли, деды́ споро и умело сняли чехлы с трёх «Буранов», старых, «шестьсот сороковых», которые больше на маленькие трамваи похожи, чем на привычные современные снегоходы, тыщу лет таких не видел. Мы распихали рюкзаки, уселись — и погудели к людям и жилью. Дорога заняла полчаса от силы, при том, что последний километр по селу ехали тихонько, шагом почти что, едва ли не на холостых. Наверное, старики не хотели тревожить шумом сельчан, хотя местные, несмотря на ранний час, чем-то занимались на участках, что-то пилили, строгали, тесали, чистили, несли куда-то. В общем, вполне себе живой и жилой выглядела утренняя улица. И каждый, увидев нашу делегацию, махал из-за заборов и из палисадников, а то и окно распахнув, руками, приветствовал и поздравлял «с полем». Видно было, что деды́ тут в полном почёте и уважении.

Вдовин, заведя служебный неожиданный Форд Мондео, суховато попрощался со стариками и отчалил. Нам с Тёмой руки не подал, будто бы и забыв про нас, вернувшись в цивилизацию и обличившись властью. Но ни я, ни, тем более, Головин, переживать по этому поводу и не думали. Возле двухэтажного здания, которое Трофимыч назвал «конторой», расстались с Буниным и Палычем, которые взяли с нас клятву дождаться, пока они отвезут трофеи домой, отчитаются перед жёнами и вернутся. Хозяин леса, жену лет пять как схоронивший, вроде как и жил теперь одной работой, да детьми-внуками-правнуками, что наезжали сюда одни других реже. Ему самому многого не требовалось, а кушетка да душ и в конторе имелись и, как он сказал, «фунциклировали».

— Иван Трофимычу! — раздалось с крыльца, после скрипа тяжёлой, обитой дерматином и обтянутой струной «в ромбик» двери.

Голос, старческий, хрипловатый, и сама фраза напомнили мне моего деда, который так же, по-старому, приветствовал, спускаясь к подъезду, друзей по домино, ветеранов-фронтовиков. Вышедший из темноты, щуря слезившиеся мутноватые по возрасту глаза, дед был явно старше директора. И если тому было крепко за восемьдесят, то этому, щуплому, седому, как лунь, с трясущимися руками и головой — поди под двести.

— Петру Алексеичу! — в тон ему, чуть громче обычного, бодро отозвался лесной хозяин. — Чего вылез-то на мороз, мамку за лямку? Ступай в тепло, самовар заводи, гости вон приехали, хлебнём с дороги твоего, на травах!

— И то дело, — мелко закивал дряхлый дед, в три приёма развернулся в приоткрытой двери и пропал в темноте. Смотрелось это как-то неожиданно и грустно.

— «Ночной директор» наш, заслуженный работник. Сто девять ему в этом году исполняется. Вроде, в чём душа держится, а посмо́трите на него — орёл! Айда в тепло-то уже, чего стоим? — будто опомнился Иван Трофимович, пропуская нас по лестнице вперёд.

Полумрак и гулкие коридоры пустой по воскресному дню конторы напомнили чем-то старый фильм «Чародеи», где артист Фарада бегал по почти таким же, как Диоген, в поисках человека. Мы поднялись по старым щербатым ступенькам двух обычных лестничных маршей на второй этаж. Как успел вперёд нас добраться до директорского кабинета Пётр Алексеевич — было неясно, но самовар и впрямь стоял на приставном столе, и пар от него шёл.

Кабинет был — как в старых фильмах, только вместо портретов коммунистических вождей не было ничьих. Один герб России, точно такой же, как на чёрной кожаной папке, что лежала у меня дома вместе со «спасённой» золотой ручкой товарища Директора. В остальном же — один в один. Деревянные, не дубовые ли, панели в человеческий рост по стенам, с изящными бордюрами и штапиками. Паркет, хоть и вытертый с одной стороны, но всё равно видно, что богатый, штучная вещь. Тяжелые стулья с сидениями и спинками из дерматина, директорский стол, затянутый зелёным сукном, а на столе — лампа с зеленым же стеклянным плафоном, на мраморной ноге-стойке. В одном углу сейф размером с двухкамерный холодильник, в другом — два здоровенных шкафа. В дальнем какие-то папки с отчётами и порубочными листами ещё от первых тверских князей, наверное. В ближнем — призы, грамоты, дипломы и прочие медали. Видно, что протирали их время от времени, поминая былые заслуги. Но нечасто.

— Налетай, молодёжь! — скрипнул Пётр Алексеевич. Да, пожалуй, заставлять уважаемого и настолько пожилого человека наливать чай было бы редким хамством. Поэтому мы расселись и поухаживали и за собой, и за ним.

— Что слышно в городе? — громко спросил у него Трофимыч, втихаря подмигнув нам.

— Навроде как спокойно всё, — чинно отхлебнув чаю, ответил тот. — Только вот чужаков каких-то приметил народ, на машине странной — вроде как полуторка, только синяя, легковая, нерусская. Днём вчерась приехали, по магазинам прошлись, да кроме воды ничего и не купили. А парни видные, служивые явно. У клуба чего-то тёрлись, у больницы, да тут вокруг тоже жалами водили. А как темнеть принялось — на станцию укатили, да прям в машине там и кемарили по очереди. Нет бы на постой к кому определиться, как неродные, ей-Богу.

Тёма смотрел на векового деда с заметным уважением. Ясно было, что он не сам катался или бегал за Раджой и Лёхой со Славой, про которых наверняка и шла речь. Но разведка и оповещение у него тут работали на загляденье, конечно. Есть, чему поучиться. В случае с раритетными и просто пожилыми вещами всегда так — вроде бы не должно, а оно работает, да так, что любым новинкам техники фору даст. И всегда интересно, как же так получается?

— Помнишь, Алексеич, про то, что землю перемерили и по-другому поделили разговор был? — снова повысив голос обратился к нему директор.

— Конечно, помню. Намедни же дело было, а не в финскую войну! — по-стариковски обидчиво отозвался старик. — Майор-то милицейский весь на печаль изошёл, конечно.

— На другое он изошёл, — буркнул вроде как себе под нос Трофимыч, а громко сказал другое, — Представляешь, сидим вчера в избушке-зимовье, а из лесу эти вон двое выкатывают на лыжах!

Тут он, конечно, мне польстил. Выкатывать на лыжах я мог только глаза, пожалуй, да, может, язык ещё, на плечо.

— Посидели, разговорились, по чарке выпили. И оказалось, что они Черепанову считай родня! — в разговоре не всплывало, но из справки Серёгиной я знал, что Виталий Палыч ещё и фамилию имел самую что ни на есть железнодорожную. — А помимо того, Дима, вот этот вот, Волков фамилия, оказывается, этой всей земли в округе хозяин и есть! Представляешь — надумал с другом её пешком обойти, своими ногами, по зиме!

— Удивил, однако, — пожевал губами над беззубым ртом старик и внимательно поглядел на меня.

Глаза его, когда-то, наверное, карие, а сейчас — мутно-болотного оттенка, смотрели куда-то вглубь, если что-то и изучая или оценивая, то точно не внешность. Мы с реалистом решили потерпеть из вежливости к хозяевам, и взгляд не отводить. Трясущаяся голова деда кивнула каким-то своим мыслям, хоть на общем фоне это и было вряд ли заметно.

— Хорошее качество, хозяйское. Помню, предколхоза, тот тоже, пока все наделы лично ногами не измерит, ничего никому делать не даёт. Зато когда так вот с землицей-то познакомился, уважительно — она родить стала, как сроду до того не пробовала! Старики, помню, удивлялись. Думали, либо колдун, либо какой селекционер-генетик лженаучный. Анонимок даже написали на всякий случай, с запасом. А качество правильное это, княжеское. Земля — она чует хозяина-то. Глядишь, и повеселеют Княжьи Горы с князем-то. А, Дим? Иль ты не князь?

Вот всегда так! Слушаешь сидишь умных людей, в надежде мудрости набраться забесплатно, и непременно в самый неподходящий момент прилетает вот такой вопросец, как финкой в бок.

— Я-то? Пожалуй, князь, — не решив пока, как вести себя со странным реликтовым дедом, притаился я за старой гайдаевской шуткой и куравлёвской интонацией. Головин хмыкнул.

— Тогда дела принимай. Эти трое тут всё и всех знают, помогут. Майора того сторожись — подлый он и жадный. — Алексеич будто забыл дрожать и головой, и голосом. Говорил твёрдо и уверенно, так, что и Тёма, и даже Трофимыч смотрели на него очень широко распахнутыми глазами. — Как на заимку-то охотничью вышли?

— Так по лыжне ж, — кажется, против своей воли ответил Артём. Или просто так ляпнул, взяв пример с одного нечаянного.

— Это по какой же? — дед перевёл взгляд с меня на него, но как-то слишком быстро, неуловимо.

— Митрофаныч привёл нас. Собачку свою выгуливал возле Воскресенского, а там мы возьми да и реши посмотреть, откуда такая Трупянка-река течёт. Он и отговорил, и дорогу к охотникам указал, — я говорил негромко, спокойно и совершенно уверенно. Потому что с правдой всегда так. И глухой дед услышал, снова удивив директора.

— Никак, и Дерево видал? — с подозрением и, кажется, даже какой-то издёвкой спросил Алексеич.

— Там много деревьев, Пётр Алексеевич. Лес же. Хочешь что узнать — ладом спрашивай, а не кружи! — реалисту явно надоела эта софистика-чекистика, и он снова влез вперёд меня. Получилось чуть громче и ниже обычного, а в старом советском директорском кабинете — так и вовсе загудело.

— Этот сдюжит, Вань! Дожили-таки до светлого денёчка! Не жлобьё, не плесень какая — натуральный хозяин, да и земля его признала уже, видно по нему. Такому палки в колёса совать — дураком быть. Недолго, причём, — замысловатый дед говорил вроде как и приятно, но ни разу не понятно. И явно знал гораздо больше, чем говорил, чем интриговал необычайно. Качество мудрого. Ну, или хитрого.

— Позвал бы своих-то, Дима? Чего им в машине у станции куковать? — подтвердил Пётр Алексеевич сразу оба моих предположения о нём.

Я глянул на Тёму и кивнул. Тот привычно прищурился, видимо, пытаясь найти контраргументы. И, не найдя, вытащил трубку:

— К зданию конторы, второй этаж, кабинет директора. Без спешки, чаю попить зовут.

— Ну вот, — древний дед расплылся в довольной беззубой улыбке, как если бы что-то очень хорошее и важное сделал. И будто бы закемарил, как со стариками случается.

Мы с Иваном Трофимовичем, фамилия которого оказалась Минин, это я по многочисленным грамотам с дипломами понял, разложили на свободном месте громадного приставного стола карту, тоже заслуженную, кое-где заботливо подклеенную с изнанки, не скотчем — бумажными лентами, а местами даже полосками из старых газет. Директор леса показывал и рассказывал, водя по отметкам кривым узловатым пальцем, с широким и плоским желтоватым ногтем, а я слушал и запоминал. Иногда задавая наводящие вопросы и отмечая галочками в голове получаемую информацию, которая будто бы сама разъезжалась по нужным углам, как на большой сверхсовременной почтовой или логистической сортировке: это — Серёге, это — по Тёминой части, об этом лучше при случае переговорить с Михаилом Ивановичем. Странно, но объём новой информации не пугал, а наоборот как-то воодушевлял, появился тот самый кураж, когда не только глаза, весь Дима целиком, пожалуй, боится, но руки делают, а голова думает, что нужно будет сделать следующим. Страшно было только слушать о том, как с конца восьмидесятых ровная и размеренная работа леспромхоза превратилась в борьбу за выживание, с переменным успехом. То, что земля не ушла сперва явным бандитам, а потом иным дорого одетым шустрым ребятам, было больше похоже на небывалое чудо. В голове нарисовалась сама собой картинка, как три богатыря, три мастодонта и реликта советской эпохи выдерживали натиски вихрей нового времени. Времена менялись, а натиск не ослабевал, подбирая всё новые варианты и решения, как откусить и продать подороже что-то чужое. Вокруг за последние лет пять образовалось несколько десятков дачных товариществ и коттеджных посёлков, в тех местах, что, вроде бы, никому не нужны были с конца девяностых. Года не проходило, чтобы не приехал или позвонил очередной уверенный в себе и обладающий связями и знакомствами красавец-мужчина, чтобы облагодетельствовать вождя диких селян дикими деньгами. И с каждым годом отказывать им становилось всё сложнее. Кажется, Трофимыч втихую радовался, что теперь будет, с кем встать плечом к плечу.

— Иван Трофимович, а как Вы посмотрите, если я у вас какую-нибудь часть предприятия выкуплю? — задумчиво спросил я, глядя на карту, где под пальцем директора таились под водой вековые залежи морённых дубов, обнаруженные давно, но так и не извлечённые.

Дед раздул ноздри, став похожим на огромного бульдога ещё сильнее.

— Ты себе представить не можешь, сколько раз я на этот вопрос отправлял просителей в грубой форме очень далеко, мамкина лямка! — выговорил он, наконец. И глаза прям искрили. — Что, мало земельки? Тоже всё надо, и сразу, докуда рука дотянется?

— Неа, — совершенно равнодушно и даже как-то чуть рассеянно ответил реалист, не сводя глаз с карты, — всё мне точно не надо, тем более сразу. Просто думается мне, что так будет проще, быстрее и для посёлка безопаснее.

— Обоснуй? — чудом обошёлся без мата пыхтевший здоровенный старик.

— То, что работать надо будет именно тут — это к бабке не ходи. Из светлого дорогого офиса в Москве я и не хочу, и не умею. Есть умельцы, конечно, специально обученные, но не хочу я так. Значит, нужно будет тут сидеть, пока городок не отстроится. Новую фирму тут открывать? Под неё здание строить? Я лучше на эти деньги котельную сделаю. Чтоб хватило и на город, и на посёлок. А закупать, договоры все эти заключать, бухгалтерию всякую вести — мне кажется, лучше, если это всё будет делать леспромхоз. А то нечестно как-то выходит, вы всю жизнь бились, чтоб в Княжьих Горах люди жили хорошо, а потом пришёл из лесу какой-то овощ на лыжах, и говорит: «Всё, дальше я сам, а ты, Трофимыч, досками себе торгуй!».

— Нечестно? — у деда брови аж подскочили и румянец тёмный отступать начал.

— Ну да, — оторвался, наконец, я от карты. Отметив, что там, где я помнил царь-дерево, на ней было непролазное болото. — Я не люблю всё вокруг деньгами мерить. Хоть это иногда и выходит очень неожиданным боком. Вон, седой мальчик подтвердит, — и я ткнул вправо большим пальцем в Головина, который немедленно закивал с самым скорбным видом.

— Честь знает. Слова верные говорит. Не крутит ни руки, ни ещё чего — культутрно интересуется. Подфартило под старость, Вань, — проскрипел старым колодезным журавлём Пётр Алексеевич. Кажется, даже не проснувшись.

В это время в дверь как раз зашли Лёха и Слава, последний, ясное дело, боком, под его фигуру не в каждой стене дверь находилась. Поздоровались тихо-мирно и уселись за дальним концом приставного стола, ближе к самовару, поглядывая с интересом на интерьер и хозяев кабинета. Которые были словно единым целым.

— «Деньги — деньги — дребеденьги, позабыв покой и лень…» — взвыл тут из моего кармана смартфон голосами ВИА «Фестиваль» из мультика «Остров сокровищ», того самого, 1988 года, который всем советским детям рассказал про алчного мальчика Бобби, о вреде пьянства, пользе спорта и от том, что «Фортуна — лотерея». Вздрогнули за столом все, кроме меня и спящего динозавра — Петра Алексеевича.

— Салют, Серёг! Какие новости? — спросил я в трубку и вопросительно кивнул на пачку сигарет, глядя на хозяина. Тот только кивнул и выудил откуда-то из-под стола справа настоящее чудо: древесный нарост вроде чаги, покрытый снаружи сперва тончайшей затейливой резьбой, а поверх — лаком. Вот в какие шедевры тут народ десятилетиями бычки тушил, надо же!

— Дима, это для тебя, наверное, не новость, но ты — очень удачливый человек! — слёту не удивил Лорд.

— Угадал, не новость. Но каждый раз диву даюсь, мягко говоря, — покосился я на Тёму, у которого, кажется, втрое выросли уши.

— А ещё — у тебя очень, очень хороший финансовый поверенный! — его явно аж распирало там, в Африке.

— И скромный, как Бог, — плеснул я вполне оправданной лести.

— А ещё — Родина — мать! — неожиданно закончил он, не поведясь на подколку насчёт ложной скромности.

— А вот тут поподробнее, — насторожился я.

— Помнишь площадь участка, что мы поменяли? — слышно было, что он улыбается.

— Что-то, сопоставимое с Люксембургом… или Лихнетштейном, — со свойственной гуманитариям рассеянностью ответил я, заставив Головина снова приложить ладонь ко лбу в известном жесте.

— Если коротко, то Родина взяла у тебя Качвано Пэндо и полосу вокруг, стометровую, кое-где до двухсот метров, — выдал Лорд и замолчал.

— И?.. — подбодрил я его, очень примерно представляя, и территорию участка, и что там могло остаться за всеми этими полосами.

— И всё! В смысле, всё остальное — твоё! Я говорил вчера со Второвским Главбухом, он предложил поучаствовать деньгами, — гордо выдал он.

— В чём? — я растерялся окончательно.

— В рекреационном центре же! А, ты ж не в курсе совсем, тьфу! — Ланевский зачастил так, как, пожалуй, никогда до этого, будто связь должны быпи прервать с минуты на минуту. — Зинаида Николаевна съездила с Ильёй и Мутомбо к Мсанжилэ. Та сперва бухтела, что, мол, Волку досталась земля духов, а он на неё кого ни попадя притащил, но как-то там сговорились они. Представляешь, с семидесятых не виделись, тогда Фетова тут впервые была! В общем, порыдали, пообнимались, повспоминали, и решили, что никакой обиды духам нет, раз к ним такие уважаемые люди на поклон приехали. А потом ведьма рассказала Зинаиде Николаевне про воду и грязь!

— И⁈. — снова пришлось мне поторопить его.

— Киньясунгвэ! — выдохнул Лорд.

— С огнём играешь, — предупредил я, чудом не сказав лишнего.

— Это река, что по границе участка течёт. Там пещеры есть и отмели. В пещерах — вода живая, минеральная, а на отмелях целебная грязь! — перешёл, наконец, на конкретику Ланевский. — Зинаида Николаевна за три дня от псориаза вылечилась. За три дня, Дим!

— За бабу Зину я рад, конечно. Но в ум не возьму, ты-то чего такой счастливый? — продолжал не спешить радоваться я.

— Так говорю же! Звонит Главбух и говорит: мы поможем материально, начинайте строить!

— Кого?

— Волков, ты заколебал, как Тёма говорит, — аж оторопел он. — Курорт в Африке. Три корпуса гостиницы, два под санаторий и всякие сопутствующие службы. Шаттлы от Додомы. Обещали пробить прямые рейсы. Это, я боюсь повториться, золотое дно, Дима!

— Так значительно понятнее стало, спасибо, — искренне поблагодарил я, и даже чуть голову с телефоном склонил, удивляя Трофимыча. — А до церкви далеко оттуда?

— Храм, который быстросборный, уже работает. Стационарный обещали через месяц открыть и освятить, в честь святого Моисея Мурина. Стоять будет аккурат под Качвано Пэндо со стороны реки, на нашей территории, до санатория — два шага буквально, — отчитался он, будто тоже там в карту пальцем тыкал.

— Хорошо. Просто замечательно, — проговорил я таким тоном, что между произнесённым и продуманным чувствовалась огромная пропасть. — Ты же там сможешь сам всё, что нужно подписать и согласовать, правда?

— Ну да. А ты там совсем безвылазно залип? — с какой-то, казалось, даже тоской уточнил Лорд.

— Это мягко сказано, Серёг, — посмотрел я снова на карту, склеенную с изнанки газетой «Труд», и вздохнул. — Скажи, а ты же можешь мне оттуда найти пару-тройку спецов по строительству городов в непролазных дебрях и зимних чащах?

— С особым цинизмом, группой лиц, по предварительному сговору, — вполголоса добавил Головин. Не то готовился сдаваться властям, репетируя явку с повинной, не то дополнял профиль кандидата, навскидку сформированный мной для Ланевского не полностью. Трофимыч аж хрюкнул.

— Я поищу, — озадаченно отозвался Серёга после паузы. — А по курорту-то что?

— Курорту — быть! — рубанул я рукой в духе старых советских фильмов. Да, в этом кабинете, с такими собеседниками, как Минин, по-другому как-то и не получалось. — С девчатами в порядке всё?

— В полном. А можно я к вам, мужики, а? Я там быстрее найду людей, да и вообще, в целом… — замялся несгибаемый Лорд.

Головин сочувственно вздохнул, как и я. Одну-то беременную вытерпеть — подвиг, а у него их аж три там! Вот и выбирай между ними, урановым рудником и лесной чащей. И он, видимо, выбрал, как и мы.

— Думаю, через недельку прилетим, Серёг. Если всё нормально будет. И либо всех домой заберём, либо тебя спасём с той богадельни. Про ванночки из череды и сцеживания уже говорили? — соболезнуя, спросил я.

— И не только, — едва не всхлипнул он. — Я про эпидуралку, схватки и, пропали они пропадом, разрывы уже больше любой акушерки знаю, кажется.

— Крепись, Лорд. Дай неделю. Целуй девчонок, — напутственно сообщил я тяжко вздохнувшей трубке и Ланевкий, попрощавшись, завершил звонок.

— Случилось чего? — с интересом спросил Трофимыч.

— Ага, — снова задумчиво протянул я, глядя на ту самую карту-ветерана. — Как в том анекдоте выходит, про индианку…

— Ну-ка, ну-ка, — оживился встрепенувшийся Пётр Алексеевич. И даже Головин поближе придвинулся.

— Да старый он, знаете наверняка. Когда мужик у рыбки золотой попросил, чтобы ему всегда везло. Сперва в лотерею выиграл. Потом наследство какое-то свалилось не пойми откуда. На работе повысили. Пошёл в лес за грибами — клад нашёл. Заходит как-то в публичный дом. Маман его спрашивает: «Чего, мол, изволите?». А тот ей: «Хочу индианку!». Обыскались, нашли ему натуральную самую, в сари, с точкой на лбу. Она и говорит: «Чего изволит белый сахиб?». А он: «Можно точку на лбу у тебя сотру? Всегда было интересно, чего у вас там, под ней?». Ну, деньги пло́чены немалые, чего уж там — «Три, говорит, белый сахиб!». Он палец послюнявил, потёр немного — и на пол завалился, ржёт, ни встать, ни слова сказать. Эта Маугли — в слёзы. Народу набежало. И все спрашивают: «Ну⁈ Чего случилось-то?». А мужик проржался, слёзы утёр и говорит: «Не поверите! „Москвич“ выиграл!».

Трофимыч хохотал гулко, громко, как в бочку. Древний Пётр Алексеевич хихикал меленько, по-стариковски, с оханьем. Головин снова колотил по столу ладонью. Повалились друг на друга приключенцы на противоположном краю стола. Одному мне было не очень смешно. Да вообще не смешно. Потому что над правдой смеяться ну никак не получалось.

Глава 22

Сцены в кабинете

Следующие пару недель были, вроде бы, суматошными. Суета, звонки и постоянные попытки впихнуть невпихуемое: в самолёт, в голову, в рюкзак, в количество часов в сутках. Но как-то удалось — и вот у бассейна на базе Умки сидели, попивая лимонад, мои мама и брат, баба Дага и Андрусь, два Головина, мы с Ланевским и Михаил Иванович Второв с женой. Аня с Маней скакали в детском бассейне под присмотром верного огромного чёрного Мутомбо, с которым дочка мощного старика нашла общий язык так же мгновенно, как и моя. А я ещё раз вспомнил тяжелые сцены из «Зелёной мили». У Мутомбо, которого девочки по им одним известными причинам стали звать «Мутис», была семья: жена, сын и две дочери. В результате какой-то из частых тогда в здешних краях межплеменных заварух их не стало. А гиганта с того света вытащил Илюха, получив в результате, наверное, самого преданного друга. А после знакомства с сестрой Мутомбо, когда голый толстый мраморный крылатый карапуз всадил в морпеха очередь из своего лука в упор, и члена семьи.

Второв прилетел через два дня после того, как тот самый автобус, на котором ехали сюда в первый раз мы, привёз из Додомы Лену и Машу. Визгу, с которым встретились маленькие подружки, Аня с Маней, местные макаки, наверное, завидовали до сих пор. Дамы чинно прогуливались по базе, когда было не очень жарко, не менее чинно возлежали у бассейна, когда становилось теплее, и собирались в самом большом бунгало, где для них устроили кинотеатр, когда жара наваливалась в полный рост. Там, на огромной, во всю стену, плазме крутились старые голливудские и советские фильмы, а ещё маргариновые сериалы, что показывали по вечерам на телеканале «Россия». То есть именно то, что обеспечивало совершеннейший покой и умиротворение для мозга, так рекомендуемые беременным.

Баба Зина, наезжавшая раз в два-три дня, как она сама по привычке говорила, «на материк», подружилась с бабой Дагой, и я пару раз слышал, как они негромко пели на два голоса протяжные народные песни, сидя на лавочке за периметром базы, когда огромное здешнее солнце раскрашивало всё вокруг в тёмно-оранжевый, уйдя в саванну на две трети, так, что только алая вершина его освещала акации и разбрасывала потрясающие блики по поверхности водохранилища.

Андрусь, который сопровождал бабушку Милы, как-то незаметно включился в работу по строительству санатория, поражая Лорда способностями найти всё, что угодно, и доставить быстрее, чем это представлялось возможным. Тима, который остался здесь бессменным руководителем охраны, сперва приглядывался к нему очень подозрительно, но через некоторое время, кажется, стал поспокойнее. Понял, что белорус мог иметь какие угодно отношения с законами родной страны и прочих государств, но за бабу Дагу и Милу в его присутствии можно было вообще не волноваться. А также и за их окружение. Выяснилось, кстати, что служил с Витольдом Вороном и Палычем из Княжьих Гор не он сам, а его дядька, брат отца. Меня, помню, насторожил этот момент в рассказе Черепанова, но потом всё стало на свои места.

Мы провели две недели в практически полных гедонизме и эпикурействе, не утруждая себя даже охотой и рыбалкой. Когда Илюха-Умка предложил на утренней зорьке прошвырнуться вдоль берега со спиннингами, Головин ёмко, доходчиво и по-военному короткими словами объяснил, что сам не пойдёт и никого не пустит, пусть даже придётся ногу прострелить. «Клянусь Богом, я даже и близко не желаю знать, какую скотину поймает в здешних водах Волков. Ну, или она его» — пояснил он.

А вот через две недели, подгадав как-то так крайне удачно, что все три жены были то ли в хорошем настроении, то ли в состоянии пониженной бдительности, удалось договориться, что на три недели мы улетаем домой. Лорд задавил девчат какими-то, подозреваю, выдуманными цифрами, насколько выгоднее будет ему находиться в московском офисе. Я развёл руками и снова сказал чистую правду: боюсь, что без меня там так хорошо, как со мной, стройка не начнётся. А ещё мне нужно было непременно встретиться с тамошним лесничим и его питомцем. Про то, что Митрофаныча задрали волки, и кто именно у него был домашним животным, говорить, разумеется, не стал. И так Головин заломил руки, обхватил голову и взвыл, как папа Малыша из мультфильма про Карлссона: «О, Боже мой! Спокойствие, только спокойствие», и неверными шагами направился к бару. Заинтриговав, конечно, и Илюху, и Андруся, что потянулись следом. Тогда ни он, ни я ещё не знали, что Степан Митрофанович был вполне себе жив и здоров, а история с волками, рукавом, валенком и рваной старой шапкой была нужна ему для того, чтобы отойти, наконец, от дел, а главное — от вечных отчётов и прочих бюрократических глупостей, и заняться уже тем, что он любил и умел делать лучше всего: беречь лес.

Март в том году поразил всех: ни тебе вьюг, ни лютых морозов, за который знающие люди называли его «марток — надевай семеро порток». Снег сошёл в городе везде, и даже за МКАДом — практически везде, оставаясь, пожалуй, только в непролазных лесах. Куда нам, ясное дело, и надо было. Даже Пётр Алексеевич, по его словам, такого марта не помнил. Но, как он сам сказал, «раз уж Солнышко радовается — то и нам носы вешать не след!». Я с вековым стариком был полностью согласен. Да и некогда нам было.

Трофимыч, вдумчиво, с бумагой и карандашом, перепроверил «в столбик» выкладки Ланевского. Поразился, что тот считает в уме трёхзначные числа быстрее, чем их можно успеть набрать на калькуляторе. И тому, что, несмотря на тревожное банкирство в анамнезе и учёбу за кордоном, Серёга оказался вполне порядочным и честным мужиком, выложив все карты на стол. Они враз спелись с лысым Палычем, потому что Лорд, не успев долететь до России, затеял какую-то схему, по которой неизвестные мне грузы доезжали до Гор по железке, потом на резервных или дублирующих или ещё черт знает каких путях перегружались на фуры, и разъезжались дальше. Черепанову падала денежка и за стоянку, и за обслуживание, и за погрузо-разгрузочные работы. А его кум даже под шумок притащил откуда-то вагончики-бытовки, из которых за неделю собрал что-то наподобие мотеля, где и водилы, и железнодорожники могли поесть домашнего, помыться и переночевать на чистом.

Иван Трофимович Минин ушёл на заслуженный отдых. То есть всё село в клубе целый вечер провожало его добрыми и благодарными словами, вспоминая былое: весёлое и грустное, простое и сложное. А он сидел, добродушно улыбаясь. А наутро, как всегда, пришёл в контору, только не к себе в кабинет, а в сторожку Петра Алексеича, который нам, мне, Тёме и Серёге, велел звать себя дедом Петей, удивив местных до оторопи. Мы, три весёлых гуся, новоявленных внучка́, спорить с веком-волкодавом не стали. И пошла работа. Не монотонная, как на заводе, с восьми до восьми, а практически круглосуточная, и настолько разнообразная, что за монотонность я бы, пожалуй, отдал приличные деньги.

Мы сидели за столом, тем самым, генеральским, в кабинете Трофимыча, а теперь — полноправно моём, потому что по документам я являлся генеральным директором леспромхоза. Вот такая карьерная загогулина для нечаянного богача. Спасало только то, что Серёга взял на себя, а, вернее, на своих ребят, всю бухгалтерию, а Тёма — охрану и порядок. Ланевский лично прособеседовал всех финансовых работников, остался рад и счастлив, что люди так хорошо знали своё дело, и всем нашёл задачи. Пересмотрев мотивацию так, что материально ответственные дамы в возрасте едва не перестали уходить домой — за такие зарплаты надо было держаться двумя руками. Головин сделал то же самое по своей части — и в первый же день выпер на улицу пятерых чьих-то родственников, которые приходили на службу спать и бухать. Ему в тот же день здешняя маргинальная элита решила устроить «тёмную». И в полном составе заехала к Петру Ильичу, заняв бо́льшую часть стационара. Но новый корпус уже достраивали — Андрусь заскучал в тёплых краях и прилетел к нам на помощь, включившись в работу мгновенно. Хотя, думалось мне, что без бабы Даги там не обошлось.

Мы хмуро и молча цедили чай. Полчаса назад вернулись из Мякинино, из областного правительства, куда ездили по рекомендации Второвского бухгалтера. Он договорился о встрече с какими-то «нужными людьми», вот мы и рванули. Оставили там Раджу на парковке у торгового центра, где продавалось всё для дома-сада-огорода, и направились, удивляя редких прохожих, в цитадель исполнительной власти. Не каждый день люди видят, как из синего пикапа выгружаются трое стильно и дорого одетых граждан и шагают в дом правительства. На КПП у нас сличили паспорта с фасадами, внимательно и дотошно, заставив Головина снова сделать страдальческое лицо. Пропустили на территорию. Там, покатавшись на дорогого вида стеклянном лифте и погуляв по красным ковровым дорожками, мы оказались в кабинете, снабжённом правильными гербами и портретами. Где отягощённые полномочиями дяденьки битый час мотали нам нервы, изъясняясь при этом на том самом жутко протокольном наречии, которое использовал сенатор Кузнецов, пытаясь предупредить меня об опасности. Надувая и без того сытые щёки, закатывая под разными углами глаза, ответственные господа чиновники изо всех сил пытались дать понять, что команду «поддержать инициативу и поспособствовать всем силами» они разделяют всей душой, но платно. И что есть определённые наработанные годами схемы государственно-частного партнерства, которые специально созданы для того, чтобы все стороны оставались глубоко удовлетворёнными сотрудничеством. И пять-семь посредников тоже. То, что дело при этом раскладе делаться не будет, и это ещё в самом лучшем случае, дяденек в дорогих галстуках и туфлях вряд ли тревожило. Мы пообещали внимательно всё обсудить и вернуться через некоторое время с инициативными предложениями, говоря их же языком. По-людски если — никто никому ничего внятного не сказал.

— Я, конечно, не по этим делам, но сдаётся мне, господа, нас планируют начать доить, — глубокомысленно произнёс Тёма, глядя без всякой приязни или пиетета на стеклянные башни.

— Я придумаю, как минимизировать ущерб от, хм-м-м, административного блока, — ответил Лорд. Но без уверенности.

«Надо послать их всех…» — внутренние фаталист и скептик снова разошлись во мнении, куда именно следовало направляться чиновникам. Единства не было даже в предлогах: там были и «в», и «на», и даже «через». И этот подход мне как-то больше импонировал. В «контору» мы ввалились, как три предгрозовые тучи: чёрные, пока молчаливые, но издалека было видно, что это не надолго. Заглянули в каморку к Трофимычу и деду Пете, выклянчили у них один из самоваров — и расселись за директорским столом в кабинете.

И вот в таком «благостном расположении духа» нас и застал посетитель.

— Салют! — сообщил с порога высокий подвижный мужик за сорок. Он был в синем плаще, костюме и туфлях, и видно было, что не пешком пришёл и не на автобусе приехал.

Лорд и Тёма повернули на него головы, как две башни танков. Я сидел по центру, поэтому просто поднял глаза, как стволы корабельных орудий.

— Прошла информация, что тут планируют дороги строить-чинить? Это ко мне, мужики! На севере области мои ребята берут контракты. Договоримся? — он вальяжно шагнул вперёд, протягивая руку к спинке стула, планируя, видимо, пододвинуть его к нам.

— О чём? — на всякий случай уточнил реалист. Едва не повиснув на фаталисте и скептике, что чуть не кинулись с воем наружу.

— Как полагается — я консультирую и готовлю тех.задание, вы говорите мне даты и реквизиты закупки. Немного коррумпируете меня, я немного коррумпирую вас. И все в шоколаде! С нужными людьми я договорился, — он, откинув полы плаща по-хозяйски уселся на стул. И улыбнулся широкой улыбкой человека, полностью уверенного в своей правоте.

— Дим… — начал Головин, и рычание было слышно даже в звуках, вовсе для этого не предназначенных. Я поднял ладонь в его сторону, мол, рано.

— Нет ли тут ошибки? — глухим, но каким-то звякающим при этом голосом уточнил Ланевский.

— Никаких ошибок! — разваливаясь на моём стуле в моём кабинете, категорично отрубил визитёр. И добавил со значением, — Я от Леонид Аркадьича!

При этом он понизил голос, но поднял до критических уровни пафоса и самоуверенности, скосив глаза к потолку, сделав эдак бровью и продублировав мимику указательным пальцем, ткнув наверх так, будто указывал как минимум лично на Архангела Михаила.

— Серёг, ты ждёшь кого-нибудь от Якубовича? — дожигая дотла остатки выдержки, глухо уточнил я.

— Тём? — повернулся вопросительно к приключенцу, после того, как Лорд отрицательно покачал головой. Дождался такого же жеста от Головина.

— Ошибся ты, дядя! Дверью, и вообще, — откинулся я на спинку кресла, разжимая кулаки. Слыша, с каким звуком расходятся в угрожающих улыбках-оскалах губы друзей по обе стороны от меня. И видя, как испаряется апломб с гостя.

— Но… Как же? Я же от Леонид Аркадьича, — продолжал он цепляться за свою реальность. Не сводя глаз с наших, в которых, надо думать, начинали загораться знакомые огоньки, жёлто-зелёные слева, у Тёмы, и такие же, как у меня, жёлто-оранжевые — справа, у Серёги.

— Да хоть от Эммануил Гедеоныча! — рывкнул злым командным голосом приключенец, едва не сдув посетителя, что пришёл учить нас коррупции.

— Вам, полагаю, следует знать, что на самом верху, — вернул я ему загадочный взгляд в потолок, — всерьёз задумались о том, чтобы пересмотреть наказания за казнокрадство. Предлагают рубить руки.

— Как⁈ — икнул смертельно побледневший деловой господин.

— Для начала — по локоть, — уверенно кивнул я, — а там как пойдёт. А я бы сажал на кол… Прошу освободить кабинет, — добавил, порадовавшись тому, что звук «р» получился на загляденье, только что эхо от стен не отразилось. Или отразилось? Но ужас в глазах коррумпатора был очевиден, это точно. Не совладав с собой, я громко гавкнул и клацнул зубами. Поймав хулиганскую волну, Ланевский заливисто свистнул в два пальца, а Головин затопал ногами и загудел, как на стадионе.

Визитёр едва не опрокинулся вместе со стулом, чудом уцепившись за край стола. Вскочил и рванул к двери, пару раз ударившись в неё перепуганной птицей, забыв, что открывалась та «на себя». Совладав с дверью, уткнулся в Славу, «доброе» лицо которого занимало практически весь проём под самой притолокой. Но как-то просочился мимо остолбеневшего здоровяка — и испарился, как иллюзионист, оставив после себя лишь неприятный осадочек и аромат лёгкой локальной расслабленности, так скажем.

Тёма рванулся к окну, распахивая створки, запуская свежий, пусть и холодноватый по весеннему времени, ветер, свистнул туда, чуть ли не похлеще Лорда, и плюнул. Видимо, вдогонку коррупции, что покидала Княжьи Горы на повышенной скорости.

— Ну вот, — расстроенно вздохнул он, повернувшись к нам обратно и усевшись на широкий подоконник, — хрена с два нам теперь кто-нибудь откат предложит!

Отсмеявшись, мы задумались серьёзнее, чем до этого. С моей землёй было проще — там самая что ни на есть частная собственность, и дяденек в Мякинино вообще не должно волновать, кто и как мостит тропинки у меня на даче, грубо говоря. То, что размер дачи удручал — дело десятое. Но чтобы приступить к укладке дорог там, нужно было сперва сделать их здесь, на земле сельского поселения, потому что гонять тяжёлую технику через посёлок было, может, и удобно для нас, но неудобно и опасно для сельчан. А чтоб построить хоть метр дорожного полотна на муниципальные или ещё какие-нибудь хоть близко государственные деньги, нужно было собрать километры и тонны бумаги, потратить прорву времени — и всё равно не иметь гарантии, что асфальт переживёт хотя бы несколько приличных дождей, не говоря уже о снеге.

— Пусть Валя пропишет в договоре обязательную личную материальную ответственность собственника компании-подрядчика! — рубанул я рукой снова. Да, этот кабинет и общение с его бывшим хозяином накладывали отпечаток, конечно. Ну а как ещё, с другой стороны, начинать комсомольскую стройку без комсомольского же задора и энтузиазма?

— Тогда на закупки никто не выйдет, Дим, — попробовал вернуть меня в двадцать первый век Ланевский.

— Да и пошли они к чёртовой матери тогда! Чего мы, сами асфальт не положим, что ли⁈ — возмутился Тёма.

— Самим — нельзя. Скажут: под себя закупку провели, незаконно освоили средства, обвинят в недобросовестной конкуренции, — тоскливо начал Лорд, но вдруг замер, как будто вспомнил что-то очень важное. А потом подхватил со стола смартфон и позвонил кому-то под нашими заинтересованными взглядами.

— Володя, привет! Скажи, а фирма, что дорожными работами у вас на Севере занималась, ещё существует? Не номинально? А техника? Со штатом как? — начал он сходу. У кого только научился такой хватке, не на сыром туманном островке же?

— Отлично, просто замечательно! А сколько, навскидку, времени займёт на юг Тверской области их подтянуть? Есть! Есть железка, прямо до самой точки! Ага. Лады, договорились! При встрече детали обсудим, дай знать, как сможете. Дедушке поклон, Дима и Артём тоже передают, они рядом.

Головин смотрел на него с живым интересом, а я, похоже, понимал, что за вариант изыскал наш финансовый гений. И не ошибся.

— Дымовы! У Владимира Ивановича была компания по дорожным работам, на Кольском строили, и ещё где-то на Северах. Их через какое-то время отодвинули на федеральном уровне, но дороги, по слухам, до сих пор держатся, несмотря на ямочные ремонты и все усилия обслуживающих организаций. Если кто и впишется под твои, Дим, суровые требования — то это они! — Ланевский сиял, как стоваттная лампочка.

— Точно! В книжке же его было! Ты, кстати, подписал её тогда у Владимира Ивановича? — спросил я его.

— Конечно! Я её как раз в самолёте перечитывал, пока вы дрыхли. Вот она, польза чтения, налицо!

— Значит, нужные книжки вы в детстве читали! — резюмировал довольный Головин, спрыгивая с подоконника.

Следующая история случилась через пару месяцев. Мы слетали навестить жён, вернулись и продолжили не отвлекаться. Хотя, без звонков и не всегда конструктивных телефонных переговоров обошлись только в полёте, пожалуй, где связи не было. Смотреть на то, как в трёх разных углах бассейна в три разных телефона гавкали совершенно одинаковые слова я, Лорд и Тёма девчатам сперва было забавно, а потом надоело, и они снова отпустили нас без слёз и сцен. Понимая, что чем быстрее мы закончим начатое и так захватившее нас дело — тем скорее станем нормальными, привычными мужьями, а не этими новыми суровыми, злыми и нервными решалами.

Серёга уехал в Москву, встречаться с дорогими дядьками в дорогих пиджаках, часах и ботинках по дорогим ресторанам, закрытым бильярдным и сигарным клубам. Я был несказанно признателен ему за то, что всю эту коммуникацию, к которой я не мог, да и не старался привыкнуть, он взял на себя. Честное слово, по мне, так проще было лес валить, чем с этими мозгоделами беседовать, а Ланевский чувствовал себя там, как рыба в воде. Поэтому я преимущественно оставался «на хозяйстве» в конторе, иногда и вправду вырываясь на делянки, чтобы и в самом деле уронить пару-тройку ёлочек-сосёночек. Тёма и Лёха сперва бухтели, что, мол, не царское это дело — под стрелой стоять. Но после того, как я при них, под их бубнёж, аккуратно сложил двадцатиметровую ёлку так, что даже Трофимыч большой палец показал, унялись немного. Так и занимались, каждый своим делом. А после обеда, который прикатила в лес на синем мотороллере «Муравье» младшая дочка того самого кума Виталия Палыча, Оля, я поймал себя на неожиданной мысли. Точнее, поймал я Головина, а мысль у нас, кажется была одинаковой.

Оля, бойкая курносая девчонка, в прошлом году окончившая техникум, не поехала поступать ни в Тверь, ни в Москву, ни в Питер. Приболела мать, поэтому девушка решила отложить экзамены. Куры, гуси и скотина — поросёнок, Борька, разумеется, и овцы — сами себя не накормят, в огороде и хозяйстве руки тоже всегда было куда приложить. С деньгами только было грустновато, но когда батя, как она его называла, занял у Палыча и Трофимыча и устроил свой «мотель» — стало полегче. А когда народ распробовал Олину стряпню — вообще «на ура» пошло. Готовить ей нравилось с детства, талант к этому был, самые простые блюда почему-то выходили такими, что, как говорится, ум отъешь. А когда в столовку при мотеле заглянули мы с Лордом — случилось чудо. Ну, то есть она считала именно так. Ланевский переставил пяток ценников, предварительно переписав на них цифры. Оля попробовала неубедительно возмущаться, что, мол, не по совести такие деньги драть за супы с салатами. Но невозмутимый до полной аристократичности Серёга объяснил доходчиво, что не по совести ценить в копейки свой труд и своё время. С тех пор нам в контору стала поступать горячая домашняя еда, поражавшая качеством. Но вот денег Оля брать отказывалась наотрез, один раз даже в слёзы ударилась. А когда заработал на всю мощь наш лесоповал — проявила инициативу и начала кормить и вальщиков-пильщиков.

Суровые мужики прекращали басить короткие и ёмкие знакомые слова, превращаясь в заботливых отцов и старших братьев, стоило ей появиться у делянки. Улыбаться же начинали, едва заслушав треск «Муравья». И звали её, что за глаза, что в лицо, разумеется, только «нашей Тосей». И за весёлый нрав, и за звонкий голос, и за то, что по борщам у неё тоже всегда были «пятёрки».

И вот, поймав неожиданный взгляд Головина, что скользил с весёлых мужиков на Олю-Тосю и обратно, я понял, что, кажется, у нас уже начинало получаться. Что мы знали по именам всех, с кем работали, знали их семьи, кто чем жил. И люди, удивительное дело, и вправду стали чаще улыбаться друг другу. Не по-американски, а по-человечески, по-настоящему. Я такое выражение лица раньше видал у друга только тогда, когда он на Бадму смотрел, романтически-задумчиво, с долей неверия в своё личное счастье. Теперь же, кажется, и он, и я были влюблены в ситуацию в целом: в это место, в это время и в каждого из этих людей. Наших людей.

Помывшись, мы вернулись в контору. Головин остался на территории, и я в окно слышал его начальственные матюки, не злые, а так, для порядку, по-отечески. Сделал пару звонков, последний из которых вышел не очень удачным. Поставщик техники выкатил удвоенный ценник и снижаться не хотел ни на рубль, а потом и вовсе открытым текстом заявил мне, что я миллиардер, а ему людей кормить, поэтому я не обнищаю, если куплю всё по его цене. Фаталист зло сказал, что надо купить всю его богадельню, а потом пустить по миру, чтоб знал, как и с кем разговаривать. Скептик парировал, что нам есть, чего покупать, помимо всяких не нужных богаделен, и от импульсивной покупки отговаривал экспрессивной лексикой.

— Дмитрий Михайлович? — раздался голос от входной двери. Как она раскрылась — я не услышал. Наверное, смазали-таки петли.

— Михайлович, да, — задумчиво-рассеянно ответил я, поднимая глаза от записей и экрана с ценами на технику у других поставщиков.

Она была… Наверное, противоречивой, вот такое слово возникло в голове при первом взгляде. А ещё враз заткнулись спорщики внутри, почуяв что-то такое, что к сваре в присутствии этой гостьи не располагало. А ещё я чувствовал её силу. Не знаю, как это объяснить, чувствовал — и всё тут.

Сухонькая бабушка, чем-то похожая на бабу Дагу, в каких-то дурацких зелёных резиновых сапогах с синтетическими утеплёнными голенищами на липучке, с камуфляжным рисунком. Тёмно-коричневая, шерстяная, вроде бы, юбка, длинная, закрывала верх сапогов. На плечах — телага. Натуральная телогрейка, серая, стёганная, прожжённая и заштопанная в нескольких местах. Под ней серая кофта крупной вязки, с узором «косами». «Наверное, сама и вязала — петли не фабричные» — поразил познаниями и наблюдательностью скептик. На голове чёрный платок. «Вроде вдовьего» — добавил неизменного фирменного оптимизма фаталист.

— Я присяду, — не уточнила, а предупредила гостья. И опустилась на ближайший к ней стул у приставного стола, метрах в трёх от меня. Но почему-то казалось, что она на любом расстоянии опасна.

— Ну и где их черти носят? — недовольно буркнула бабка, потянув левый рукав телогрейки вниз, подняв запястье. На нём, с внутренней стороны, обнаружились часы, добившие меня, почему-то. Точно такая же, как и у меня, старая «Слава»-телевизор, с зелёным циферблатом.

Гостья явно не обращала на меня ни малейшего внимания, глядя на часы и размышляя о чём-то своём, чуть нахмурившись.

— Не стрелять! — раздался вдруг из-за спины напряжённый голос Головина. Которого там не было! И от этого я подскочил на кресле, хоть и не планировал, и ни ногами в пол, ни локтями о стол не опирался. В неоднозначные моменты динамику могут придавать любые мышцы, даже те, от которых этого ждёшь в последнюю очередь.

— Я подумаю! — сварливо отозвалась бабка, не сводя глаз с циферблата. — Три минуты сорок семь секунд! Нет, ну это никуда не годится!

— Ваш выход из леса отмечен приборами в четырнадцать пятьдесят одну, визуально подтверждён в пятнадцать ноль три. Продвижение по направлению к зданию контролировали от двух до пяти сотрудников, — начал говорить тем же напряжённым голосом Тёма, выходя из стены. Вот натурально отодвинул панель, ту самую, дубовую, и вышел из-за неё возле шкафа с дипломами справа.

— Второй кордон было решено не информировать, чтобы не создавать суеты, — продолжал он, становясь возле края моего стола, не сводя глаз со странной старухи. И тон его не менялся. Если бы я знал Головина поменьше, решил бы, что он боится бабки, как огня.

— По этой же причине не задействованы огневые точки, включая автоматические, на подступах к зданию, в тамбуре, в холле, на лестничном пролёте и в приёмной. Кабинет охраняемого лица оснащён маломощными ВУ* направленного действия. Из девяти установленных Вы находитесь в зоне гарантированного поражения пятью. Доклад закончил. Разрешите принять замечания, Валентина Васильевна?

Позади бабки хлопнула о стену дверь и влетел, чуть покачиваясь, Лёха, с полоумными глазами, держась левой рукой за горло. В правой, которая, что удивительно, вообще не дрожала и не качалась, был Стечкин, и он, как и его хозяин, смотрел на гостью с большим вопросом.

— Опустить оружие, — спокойно скомандовал Головин.

— Есть, — одновременно отозвался боец, уронил руку с пистолетом и уронился сам, съехав по стене спиной. — Вы бы хоть предупреждали, что ждёте, кхм, коллег, так скажем. Я уж думал, вторая Гореслава нашлась. Надо же, как щенка меня…

— Не ной, Лёх, — ободряюще посоветовал Тёма. — Валентина Васильевна при желании и меня, и Федьку, да и нас вместе взятых всех, гуртом, морковками в землю воткнёт.

Фраза звучала вполне двусмысленно, но развивать мысль вождь приключенцев не стал.

— А вот зачем она почтила нас визитом, — он сделал упор на «зачем», — это вызывает живейший интерес.

В этот момент в распахнутой двери показался неожиданный силуэт, и в кабинет прошаркал дед Петя, таща в руках самовар. Лёха подхватился с пола, пусть и со второго раза, и тяжесть у ветерана отобрал, обходя по уважительной дуге странную Валентину Васильевну.

— Валька-Чума! Всё так же топаешь, как кобыла подкованная! — неодобрительно заявил дед. Я услышал, как щёлкнули зубы у Головина, что закрыл рот слишком поспешно. И как стукнула о столешницу подставка самовара, который Лёха едва не уронил, вытаращив глаза так, что на лице почти не осталось свободного места.

— Пётр Алексеич⁈ А ты тут откуда⁈ — ахнула Валька-Чума, только что напугавшая диверсантов, а теперь с недоумением и испугом глядевшая на дряхлого сторожа.

* ВУ — взрывное устройство.

Глава 23

Здесь будет город

Реальность, как известно, частенько даёт фору любой фантастике. Куда там всяким Санта-Барбарам и прочим Просто Мариям? Валентина Васильевна оказалась инструктором в одном из заведений, где стажировался Тёма. Она, когда чуть подсхлынул ажиотаж и радость встреч, признала, чуть улыбаясь, что курсант Головин отличился и на этот раз, заслужив высший балл. Вождь приключенцев, если и был чуть разочарован тем, что его второй раз за год прилюдно назвали курсантом, виду не подал, рявкнув уставное: «Служу России!», на что снова, вроде бы, закемаривший дед Петя, пробормотал благожелательно: «Орёл, орё-о-ол!».

Сам Пётр Алексеевич, ночной директор леспромхоза Княжьих Гор, на эту ответственную должность попал тоже далеко не сразу. Судьба-индейка сложилась так, что ему в своё время довелось поработать очень много где и с кем, в том числе и с Валькой-Чумой, тогда этому позывному соответствовавшей процентов на триста. И хотя дед регулярно делал вид, что засыпал на полуслове, мне и этих полуслов, вроде «Вымпел», «Заслон» и «Каскад» и фамилий уровня Дроздова, Кузнецова, Старинова и Судоплатова, хватило вполне, чтобы понять примерный масштаб этого «спящего агента».

— Ты-то какими судьбами тут? — спросил он у Валентины Васильевны, в один из промежутков очень условного бодрствования.

— Да Сашка прислал! Попросил приглядеть за ребятками, пока сам, гад, в Африке своей кобелирует опять! — да, знали раньше, как позывные присваивать, конечно. В голосе бабки звуков, казалось, не было — чистый яд.

— Ну-ну, не ругай брата! Он на ответственном посту, без выходных, без проходных, — успокаивающе начал было дед Петя. Но успокоился первым и задремал снова. А я услышал, как охнули фаталист со скептиком. Потому что тоже догадались, что это за брат Сашка, и что там за работа в Африке без выходных.

Разметку закончили ещё по снегу. Лесорубы работали в три смены, для них рядом построили целый городок из бытовок. Черепанов выделил какие-то не то списанные, не то краденные тележки от вагонов, прямо в лесу проложили рельсы, и этот в прямом смысле слова «Гуляй-город» и вправду гулял следом за вальщиками. Думаю, при Союзе нам бы, как сказал восхищённый Трофимыч, «за эту ную-хаю» выдали госпремию. Хотя, не исключено, что так кто-то и до нас поступал, решение-то было простое, на поверхности. А вот результат давало поразительный, при том по всем фронтам.

Не утерпевший и приехавший с Володей легендарный «золотой дед», Владимир Иванович Дымов, облазил всё лично, от пилорамы до крайней границы участка, убив весь день, всё пальто и все ботинки, но проникшись духом будущего города на все сто.

— Молодец, Димка! Не ошибся в тебе! — он сжал мне ладонь так, что внутри заойкал-заскулил скептик, и ожидаемо хлопнул по плечу. Но сегодня я подготовился, ноги поставил заранее пошире и напряг шею, поэтому голова на этот раз не дёрнулась, как у курёнка, не то, что в прошлый. Прямо сам себя зауважал за продуманность. И мужики вокруг загудели одобрительно.

Со стройкой и проектированием вышла ровно та же самая история, что и со стадионом в Могилёве. Только теперь я прилетел не с Сент-Невиса, а из Додомы, но тоже не спал третьи сутки. Поэтому, когда на большом экране в конторе, в директорском кабинете, появились толстые физиономии строителей и одухотворённые — проектировщиков и архитекторов, ощутил явное дежа вю. И вышло всё ровно так же.

Сперва сорвались на мат и хриплый визг демиурги-зодчие, услышав, что гарантийный срок составит десять лет, а договор предусматривает личную материальную ответственность собственника. Это, откровенно говоря, была рискованная новелла в российском правовом поле, но Дымовы, Минин, Черепанов и ещё с десяток других подрядчиков приняли её с восторгом, вернув мне было веру в то, что не все контрагенты — строители, которых какой стороной не поверни — везде задница. Но тут, как говорится, нашла Оксана камень… То есть, коса на камень, да.

Я гонял желваки по скулам, слушая оголтелый лай про то, что так не бывает, так не работают, и что мы охренели. Перед камерой сидел Ланевский, тоже, кажется, из последних сил удерживая человеческое интеллигентное лицо. Меня в кресло не пустили, усадив на диван и всучив кружку с чаем от деда Пети, с мятой и зверобоем, потому что видео-конференция уже шла, а менять «говорящую голову» в процессе переговоров было дурным тоном, как нашептал мне на ухо Тёма. С хитрой, правда, улыбкой.

Минуты на три-четыре хватило нас с чаем. Потом я отставил чашку на столик рядом и встал с застонавшего, словно в предвкушении действа, дивана. Лорд поднял на меня скорбные глаза — и откатился на кресле от камеры. Чаячий базар жадных до чужих денег меж тем и не подумал утихать.

— Христопродавцы! — было первым, и, наверное, единственным цензурным словом в ответном монологе-экспромте, который я начал, находясь ещё за кадром, и продолжал, наращивая обороты, встав перед камерой, уперев кулаки в стол. Рык отражался от дубовых панелей.

— Мать моя волшебница! Это ж, никак, сам Волков! Я в деле! Куда переводить обеспечение контракта⁈ — завопил один из строителей. Тот самый, что подписался на прошлую авантюру в Могилёве. И лично не покидал площадки, пока не получил от дёрганного и невыспавшегося меня все подписи на закрывающих документах.

— Тот самый? — прозвучало несколько голосов.

— Он! С одним стадионом умудрился весь мир на глобус натянуть и моргать заставил, а тут целый город! Ну нет, я этого точно не пропущу, — не унимался узнавший меня, подогревая в остальных интерес, как нанятый зазывала.

В результате контракты мы заключили, а первые партии рабочих примчались в Княжьи Горы в тот же день, хоть и поздно вечером. Обалдело заселились в блочные гостиницы, наши «Гуляй-городки», которых было уже три штуки, с разных сторон большой площадки, оценив комфорт и размах, которые друг другу не уступали. И с утра впряглись в работу так, будто строили дома сами для себя.

«Впихнуть невпихуемое» набирало обороты. Я вплотную познакомился с новинками альтернативной энергетики, особенно в части геотермальной энергии. Вышло дорого. Солнечные панели из какого-то сверхнового, сверхпрочного и сверхэнергоёмкого материала, которыми оклеили все двускатные крыши и часть стен у домов, денег тоже стоили сверхчеловеческих, конечно. Но не дороже геотермальной установки. Три речушки, отведённых в ходе подготовки площадки, дали нам приличное озеро и каскад прудов-фонтанов, который, помимо красоты, свежести и прочего, тоже электричество вырабатывал, да прилично так. Конструктор клялся, что может сделать так, что пруды и зимой замерзать не будут, но мы с друзьями отказались. Красиво, конечно, но не по-русски как-то, чтоб вода, да зимой льдом не становилась.

Раньше мои познания в градоустройстве ограничивались сплошными риторическими вопросами. К примеру, зачем класть дорожки во дворах по прямым линиям, если народ через некоторое время всё равно протопчет свои так, как ему удобнее? Чего бы вот не подождать, а потом замостить красиво те, по которым люди уже ходят? Теперь же оказалось, что какие-то программы и решения могут просчитать и это, и специальный, тоже дорогой, архитектор, один из лучших специалистов по «городским средам и пространствам», сделал всё, как и обещал: красиво, максимально эффективно и функционально, но при этом как-то с душой. И это чувствовалось. У каждого квартала, у каждой улицы, у каждого дома была какая-то индивидуальность, узнаваемые черты, свой образ. Та самая душа.

Мы построили живой город за лето. Как я и предполагал, среди задействованных нашлись люди, и много, которые не захотели из него уезжать. Получилось так, что, строя нашу мечту, они загорались ей. А уходить от мечты, построенной своими руками — дураком быть. Поэтому, как и прогнозировал тот самый градоустроитель, мы заложили определённый процент квартир и домов под тех, кто решит «понаоставаться». Сам он, архитектор-виртуоз и гений современности, тоже попросился жить в Княжьих Горах.

Ходить по пустым улицам в самом начале было страшновато, конечно. Дома, смотревшие на чистые и безлюдные дороги и тротуары окнами, заклеенными крест-накрест малярным скотчем, наводили на тоскливые мысли о постапокалипсисе. Но стоило дойти до уже обжитой и заселённой окраины — всё менялось. Мамочки с колясками в парках и палисадниках. Малышня на детских площадках под присмотром бабушек. Дворник, поливающий из шланга клумбу. И тележка с мороженым, из-за которой нам улыбалась Валька-Чума, старшая сестра жуткого товарища Директора, тоже оставшаяся жить здесь.

Народ подбирался так, будто сами Боги задались целью собрать хороших людей в одном месте. Через пару домов жил Барон с семьёй. В больнице (а тут была построена именно больница, пятнадцать отделений) трудился Док, что логично, и его жена, реаниматолог. Я предложил ему сразу стать самым главным врачом, но Стас был и оставался человеком в высшей степени разумным, поэтому аргументированно объяснил, почему ни ему, ни мне нельзя быть главврачами. Потому что, как совершенно резонно учили нас Платон и Зинаида Александровна Кузнецова, «Каждому — своё!». Зато отделение диагностики он возглавил без разговоров, и очень помог в дальнейшем «доукомплектовании» больницы.

Не менее, а то и более, помогла и баба Валя, в которую незримо превратилась Валентина Васильевна, ставшая любимицей и детей, и взрослых. Она не просто помнила, кто из жителей какое мороженое любит, но и кому сколько можно — мамы потом в пояс кланялись ей, когда хмурые дети сообщали, «что бабка откуда-то знает, что у меня недавно ангина была, и эскимо не продала!». Ясно, что знала она не только это. С её подачи в разных концах города появлялись старички и старушки, занимавшиеся сугубо мирными делами: сапожники, швеи, слесари и плотники. И лишь у строго ограниченного круга лиц, знающих или чувствующих, вроде нас с Тёмой и Серёгой, иногда проскакивали странные чувства, когда в глазах пожилых людей мелькало что-то такое, о чём наверняка ещё лет сто нельзя ни писать, ни говорить, ни даже думать.

В пригороде, в стороне, противоположной от села, что дало название городу, раскинулась Академия —тренировочная база, открытие которой посетили товарищ Директор и владыка Филарет. Ребята жили на своей закрытой территории, но отдыхать выбирались на нашу, общую. Видеть их, счастливых и свободных, катавшихся на машинах и аттракционах, сидевших на летних верандах кафе, было тоже очень приятно. С ними, а ещё со студентами колледжа-ПТУ «лесных» специальностей, что открылся по настоянию Трофимыча и получил его же имя, хоть большой старик и гудел смущённо, что не надо, была связана ещё одна хохма.

Мы с Головиным спускались по длинной лестнице с холма над нашими Горами. Тогда ещё не запустили фуникулёр, и прогулка туда-сюда занимала почти час, нам как раз хватало развеяться и обдумать что-то, требующее повышенного внимания. Но в тот раз не хватило.

— Чего хмурые такие, а? — спросила баба Валя, облюбовавшая это место не так давно. И поменяв своим выбором народный траффик — никто не считал неудобным или зазорным пройти пару кварталов или проехать ещё больше, чтобы получить заветный вафельный стаканчик или брикет.

— Беду чуем, Валентина Васильевна, — тоскливо отозвался Головин. — Неминучую.

— Подробнее, — бабка напряглась вроде бы незаметно, но моментально стало ясно, что их так роднило с младшим братом. Вот этот самый холод, которым от них веяло в такие минуты.

— Академия вон, — ткнул пальцем за спину и за холм Тёма, — курсантов новых набирает. Путяга тоже скоро начнёт второй курс учить, а первый пополнять. Парни там молодые, в основном или сироты, или вроде того. Вот начнётся у них на фоне повышенной мозговой и физической активности «Играй, гормон!» — чего делать будем?

Я только кивнул. Об этом мы как-то не задумывались, когда хором одобрили открытие обоих заведений. И преподаватели, и будущие офицеры и молодые специалисты тогда казались идеальным приобретением, а не гормональной бомбой с таймером.

— Что наперёд думаете — это молодцы, конечно. Плохо, что всё равно поздно и не так, — Валька-Чума, а чего мы хотели?

— Но это дело поправимое. Думаю, и с приступами надвигающегося токсикоза среди мальчиков справимся, и демографию поднимем, — хитро улыбнулась она. — Дима, у тебя в субботу в обед найдётся часа два времени, чтоб с тремя старушками кофейку попить?

— Для Вас, баба Валя, я готов хоть весь день эту гажу хлебать, хоть и не люблю, — искренне ответил я, не сводя с неё глаз.

— Да знаю я, — привычно отмахнулась она. — Пробей тогда нам столик на четверых у Самвела. Нет, на шестерых сразу давай — нечего Головину с Ланевским под дверью торчать, а потом от тебя по второму кругу слушать. А ну как напутаешь чего? — потешалась бабка.

— Это я запросто, — печально кивнул я, а Тёма уверенно и быстро закивал, подтверждая её правоту.

— Ну вот и ладушки тогда. Нате вам по мороженке. Выше нос, бойцы! — когда она говорила таким голосом, опускать нос становилось не только стыдно, но и опасно, поэтому мы дружно задрали их к небу. К высокому и васильково-голубому летнему небу над нашей землёй.

В субботу приехали подруги бабы Вали. И, подходя к их столику в «Арарате-2», над которым вился и гудел усатым шмелём Врунгелян, Головин проговорил:

— Вот поэтому я — вояка, Серёга — счетовод, ты — вообще нечаянный, а она — легенда!

И спорить с ним никто даже не подумал. Потому что за столом щебетали три подружки: сверхсекретная старшая сестра смертельно опасного брата, всемирно известная тренер по художественной гимнастике и не менее известная — по фигурному катанию. Я их до того дня только в телевизоре видел, и то редко. И про обеих ходили слухи — один другого хлеще, что, мол, чуть ли не к тайному-секретному правительству страны они относятся, куда входят те, кто принимает реальные решения. Хотя, после моего совместного турне по древним монастырям с тремя мудрецами-богатырями, наверное, можно было этих и не опасаться. Но скептик не разрешал, крича: «С этими держи ухо востро!». Фаталист добавил позитива унылым: «Да толку-то?».

Места здешние дамам предсказуемо понравились. Город мы объехали на двух «Победах», которые ГАЗ-М-20. Лорд нарвался как-то на целый списанный таксопарк, что доживал свой век на заброшенном складе где-то под Нижним Новгородом, не удержался от юношеской романтики, потому что такая же машина была у его деда, и скупил чохом весь тираж, говоря по-журналистски. Кол, который тоже жил уже в Княжьих Горах и держал тут предсказуемый автосервис, взвился ракетой, натащил запчастей и помощников — и буквально через неделю выкатил на улицы города сверкающих хромом и белыми ободками покрышек красавиц. Народ фоткался, садился посидеть, радости было без меры. А потом — шок, когда узнали, что машины остаются в городе, и каждый, кому надо, может подойти, завести и поехать в магазин, в кафе или в кино. А потом просто оставить ключи в замке, для другого, кому понадобятся колёса. Так и с таксистами, кстати, решился вопрос, которые обивали проходную со стороны села, норовя заехать на территорию. Но дальше широкой оборудованной парковки перед забором их никто не пускал, конечно. А грузы заезжали внутрь по другой дороге, через другой КПП, со сложностями, вполне достойными режимного объекта, которым наш город и являлся, откровенно говоря. Всё это — порядок, чистота, безопасность — не оставили гостий равнодушными.

— Ну так чего тебе надобно, Дима? — голосом золотой рыбки в начале истории со стариком и старухой, что не видела краёв, спросила богиня художественной гимнастики. И мне вдруг показалось, что я прямо-таки услышал, как вспотел вмиг рядом Ланевский. Да, этой тоже силы и влияния было не занимать.

Я сдержанно и корректно постарался обозначить проблематику. Опытные дамы потешались над тем, как я выкруживал деликатные фразы и подбирал нейтральные термины.

— Вполне осуществимо. Поставлю дачку рядом, буду на своих куриц в окошко наблюдать, — задумчиво глядя на меня, предположила она.

— Не уверен, — ответил я под стон и плач фаталиста со скептиком. А Тёма с Серёгой, кажется, сделали большое усилие, чтобы не отсесть от меня подальше.

— В чём именно? — в тёмных глазах за стёклами очков, наверняка баснословно дорогих, начало светиться адово пламя.

— В дачке. Здесь Город, закрытая социальная группа. Не зоопарк, не цирк уродов. Тут или жить — или в гости приезжать, к друзьям или в отель. Тут не предусмотрены дачные товарищества, — размеренно проговорил реалист, отпив чаю, держа чашку в на удивление не дрожавшей руке.

— Ты отдаёшь себе отчёт, с кем говоришь, юноша⁈ — казалось, ещё чуть-чуть — и чёрные волосы взовьются змеями над головой, а за спиной хлопнут кожистые крылья. Лорд громко сглотнул, а подходивший было Самвел развернулся едва ли не в воздухе и направился обратно на кухню, почти не хромая, быстро.

— Разумеется, — едва ли не с лёгкой ленцой отозвались мы с реалистом, глядя на разгоравшийся за стёклами очков пожар с интересом юннатов.

— Да мне пальцем шевельнуть — и всю твою песочницу с землёй сравняют! — ух, как её разобрало-то. Даже акцент какой-то прорезался. Где-то мы это уже проходили, про бульдозеры, про мусорный полигон. При воспоминании о той аварии на МКАДе я чуть улыбнулся, от чего и без того взволнованную собеседницу аж затрясло.

— Ну, положим, пальцами где ни попадя шевелить — так себе занятие, — я понимал, что спорить с такими фигурами, а тем более бесить их — это дорога в один конец, к рамке с ленточкой в углу, и дорога очень короткая, но поделать с собой ничего не мог. Не мог по-другому.

— А чтобы шевелить там, где это помогает, надо сперва отсюда выбраться. А места тут глухи-и-ие, — протянул я, но без угрозы, а с той же улыбкой. Которая собеседницу и добила.

— Что-о-о⁈ — вскочив, взвыла она так, что чуть посуда на столе не полопалась.

А я в ответ лишь чуть поднял левую бровь. А ещё шевельнул ноздрями, будто принюхиваясь. И заметил, как в стёклах её очков загорелся другой свет, с моей стороны. Буквально на глазах гася тот, что был там, внутри.

— Ты гляди, Танюх, и вправду не боится! — с каким-то чуть ли не детским восторгом воскликнула она, хлопнув по плечу богиню фигурного катания, падая обратно на стул.

— Редкий. Жаль, не спортсмен, — сдержанно согласилась та. Таким тоном, что я от души порадовался, что на коньках катался ещё хуже, чем на лыжах.

— Повеселил, Дима. И порадовал. Давно таких не встречала. Школы откроем, как здания готовы будут. За сколько справишься? — перешла к делу гимнастка, будто это не она только что планировала тут всё сравнять с землёй.

— К середине сентября сдадут, — спокойно ответил я, снова отпив чаю. Он, таёжный, у Врунгеляна был просто великолепным.

— Вряд ли, уж больно быстро, — усомнилась вроде бы она. Но мы с реалистом видели искорки под очками, теперь смеющиеся.

— В марте тут лес стоял глухой, сплошняком, — пожал я плечами, а Тёма и баба Валя синхронно кивнули.

Расставались вполне по-дружески, даже обменявшись телефонными номерами. Хотя даже выдумщик-скептик не рискнул предположить, что же такого должно было произойти, чтобы я позвонил этим спортивным ведьмам.

Академии обоих видов спорта открыли в начале третьей недели первого осеннего месяца. Понаехала такая прорва журналюг со всего мира, что я было решил пересидеть всю суету в офисе. Но Надя, солнце моё ясное, едва ли не за ухо меня вытащила. За второе планировала схватиться, но не дотянулась, Анюта. Пришлось выбираться. За коммуникации с массовыми информаторами отвечал Лорд, как человек более нордический и стойкий. Мы поздоровались и познакомились со спортивными богинями, что наперебой затискали дочку, но так, профильно, как в мясном отделе или на собачьей выставке. И хором решили, что старая: шесть лет для захода в большой спорт — слишком поздно. А я изо всех сил сдержал облегчённый вздох.

Операторы и прочие корреспонденты обсели Ланевского, как мухи — портрет государя императора, но тот держался молодцом и не выдал им ни меня, ни главную буржуинскую тайну. Близко к ним я на всякий случай не совался, помня твёрдо завет фаталиста нечаянным богатеньким буратинам: «с „карабасами“ даже рядом не стой!». Выпроваживать некоторых из особо охочих до скандалов, интриг и расследований пришлось ребятам Головина.

Оба вида спорта в стране были любимыми, зрелищными и популярными. Спортсменки, по большей части уже совершеннолетние, оказались по-спортивному настойчивыми и нацеленными на результат. Как-то неожиданно сложилось так, что у фигуристок было больше тяги к мирным специальностям, а у гимнасток — к военным. Поговаривали, что с появлением спортшколы гормональный фон наладился не только в соседних учебных заведениях, но и в Городе в целом. И, хотя никто никого на горячем, а точнее «на горячей», не ловил, наш «Ледовый городок» с лёгкой руки какой-то языкастой жительницы иногда стали называть по-другому. Как, всё-таки, всего одной буквой можно коренным образом изменить смысл и значение прилагательного. Велик и могуч русский язык!

Глава 24

Находки и потери

Город цвёл и пах. Не знаю, чего уж там понавысаживали ботаники под командованием гения от градоустройства, но на клумбах до самого снега что-то колосилось и смотрелось ярко и симпатично. Мне же почему-то больше всего нравились цветы физалиса — оранжевые китайские фонарики, которые можно было засушить и хранить хоть десятилетиями. Странно, кажется, лет двадцать их нигде не встречал, а раньше, вроде бы, в каждом втором доме были. Или только в моём родном городе?

Школа, находившаяся через квартал от наших домов, к сентябрю уже сияла и сверкала, отмытая и проветренная от ароматов краски, мастики и прочих шпаклёвок. Аня побежала туда с восторгом и радостью, вместе с группкой мальчишек и девчонок, с которыми познакомилась неделей раньше на площадке и на аттракционах. Хорошо быть маленьким — всё такое простое, лёгкое, радостное. Даже печали какие-то светлые и не запоминающиеся. Провожая дочь в первый раз в первый класс, я как-то даже расчувствовался. Надя, которую обнимал за плечи, плакала. Появления малыша ждали со дня на день, поэтому отходить от жены я позволял себе только по очень важным поводам — например, принести ей водички, поесть или пледик. Как ни странно, жизнь в Городе шла своим чередом, ничего не валилось, не взрывалось и не горело, несмотря на то, что все три отца-основателя из управленческих процессов выбыли практически полностью. Серёга, стойкий воспитанник сухих островитян, пробовал из последних сил «держать лицо», но стоило Миле позвонить или написать сообщение — мигом оказывался рядом, даже если в это самое время ехал на важные переговоры. Академии спортивные открыли каким-то чудом, и жёны на церемонии восседали в складных креслах, как три толстяка. Кресла же за ними носили три влюблённых дурака — мы, то есть.

В середине сентября, буквально через два дня после торжественного открытия «Ледовых выселок», в роддоме Княжьих Гор появились на свет «три Медведя», хотя на самом деле — Барс, Волк и Ворон: Михаил Артёмович Головин, Михаил Дмитриевич Волков и Михаил Сергеевич Ланевский. Медики поражались — впервые на их памяти три совершенно разных женщины начали рожать в разное время, но разродились минута в минуту. Мы с мужиками решили, что это, определённо, знак. Какой именно — не додумали, сошлись на том, что наверняка добрый и хороший, как и всё в нашем Городе. Который мы будто специально успели построить за такой короткий промежуток времени. Не было ни салютов, ни фейерверков, но народ, прознав о родах, высыпал на улицы, поздравляя друг друга, как на Новый год. Потому что народились в мир первые коренные жители Княжьих Гор.

А через неделю схоронили Петра Алексеевича.

Я примчал в больницу, как только узнал, что его доставили. По дороге выяснил, что Бунин втихую вызвал нашу «скорую» и провёз деда Петю в Город чуть ли не контрабандой. Ясно, что Головин наверняка был в теме, но к нему не было ни единой претензии.

— О, Митяй! — обрадованным, хоть и слабым голосом поприветствовал меня реликтовый дед. Узнал. Тогда ещё узнал.

— Ты чего надумал-то, дед Петя? — возмущённо начал я, привычно повышая голос, памятуя о его странной выборочной глухоте.

— Да не блажи ты, как на партсобрании, ей-Богу! — поморщился он. — И так в голове звенит, тут ты ещё, звонкий, как бубен. Время пришло, Дима. Пора и честь знать.

В его слезящихся мутноватых глазах не было ни страха, ни сомнения, ни горечи. Он знал, что говорит, и знал, что умирает. Потому что сам так решил.

— Всё только начинается же. Не жалко? — подумав, задал я дурацкий вопрос.

— Мне много лет, Дима. Я долго жил и многое видел. И, честно скажу, предпочёл бы бо́льшую половину не видеть никогда или забыть, — он говорил тихо, но отчётливо, как на исповеди. — Но так не бывает. Я дожил до того момента, о котором мечтал. Я увидел город, где живут счастливые люди. У тебя и твоих впереди много всего, и хорошего, и плохого. Но я точно уверен, что вы со всем справитесь вместе. Ты, твоя семья и твои друзья.

Он говорил, но, кажется, меня уже не видел. Я снова тратил максимум усилий на то, чтобы не забывать дышать ровно. И не обращать внимания на то, как размывается палата по краям картинки.

— Спасибо тебе, Дима. Ты вернул мне веру в людей, как бы громко это не звучало. И ты подарил её же сотням, и подаришь тысячам. Мне отсюда виднее.

Спорить с ним было глупо. Но я — не эталон мудрости.

— Может, к Митрофанычу подашься, в партизаны? Будете на завалинке сидеть, байки травить? — чем ещё и как можно было задержать его?

— Отпартизанил дед Петя своё, Дима. Давно. Спасибо, что переживаешь за старика, но не надо. В раньшие времена так и бывало: когда чуял человек, что время пришло, ладил домовину да ложился в неё…

— Ага, а потом вылезал, когда гости всю еду сожрут, говорил: «Не, не будет дела!», и шёл дрова колоть, — попробовал пошутить я, как всегда не совсем к месту.

— Да, так тоже случалось, — всё так же по-стариковски дробненько захихикал он. Но закашлялся и замолчал. И я молчал. И молча взял его за руку.

— Ты этому месту хозяин, Дима. Помни это, как сейчас помнишь. И за людей ты в ответе. Это тяжко, конечно. Но сладишь. Должен сладить. Скажи своим коновалам, чтоб больше не вытягивали меня. Устал я. Страшно устал…

И вековой старик сжал мои пальцы. Будто скрепляя последним рукопожатием уговор: его завет и благословение в обмен на моё обещание соответствовать им.

Пиликнула аппаратура. После звука быстрых шагов распахнулась дверь за моей спиной.

— Не надо, Док. Он просил отпустить. Уважим старика, — еле выговорил я. И глубоко, судорожно глубоко вздохнул, ощутив на плече ладонь Стаса. Врачи, конечно, по-другому относятся к смерти. Вернее, все обычные люди так думают. Но ошибаются.

На пустом, девственно чистом погосте появилась первая могила. Вслед за первыми народившимися в мир людьми пришла и первая утрата. Хоронили Петра Алексеевича всеми Горами, и старыми, и новыми. Чёрная «Победа» везла лафет с гробом, укрытым красным знаменем, под которым тайный воин сражался бо́льшую часть своей сложной, трудной и долгой жизни. А мне всё казалось, будто четвёрка чёрных коней идёт шагом, вскидывая синхронно передние ноги с белёными копытами. Перед машиной в десять рядов шли курсанты Академии, по четыре в шеренге, с красными бархатными подушками в руках, на которых лежали ордена и медали разных стран и государств. Части из которых тоже больше не было.

Рота почётного эскорта выстроилась. Взвод дал первый залп. Оркестр грянул «Коль славен». В одном ряду стояли мы с Головиным и Ланевским, Трофимыч в слезах, так странно смотревшихся на его бульдожьем лице, Валентина и Александр Васильевичи в чёрном. А за нами — все жители до единого. На поминках, что накрыли прямо на площади возле высокого холма, с которого открывался вид на весь Город, говорили искренне, много хорошего, но предсказуемо мало конкретного. Портрет молодого деда Пети улыбался нам. Он стал первым в Аллее Памяти, с него она и началась.

Мы решили, что брать на себя лишнюю ответственность нам нет ни малейшего резона. У людей так часто случается: если есть шанс поделится заботами — лучше его использовать сразу, а то вдруг он последний? Поэтому в Городе появилась система голосования и что-то вроде общего чата. Сделал их, как и очень многое другое, Женька, которого все с моей лёгкой руки звали Джесси.

Началось всё с того, что где-то в ноябре зазвонил мой телефон. Но только вместо букв и цифр там на экране появились какие-то зелёные полоски, как в фильме «Матрица». Я думал, что после звонков Второва, когда на картинке отображался разделённый круг, меня уже ничем не удивить. И снова ошибся.

— Слушаю, — сообщил я трубке.

— Зд… Зд… Здрасьте, Дмитрий М-м-михайлович. Меня з-з-зовут Женя, — донёсся голос сильно заикавшегося человека.

— Здравствуйте, Женя, — ответил я медленно, под изумлёнными и беспокойными взглядами скептика с фаталистом друг на друга. — Мы знакомы?

— М-м-можно я вк-вк-вк… запущу мод-д-дулятор голоса? — еле выговорил он.

— Да, конечно, — согласился я, не понимая вообще ничего.

— Простите, я плохо говорю. Поэтому приходится использовать технические средства, — неожиданно сообщил в трубку низкий хорошо поставленный голос, похожий чем-то на артиста Чонишвили. Этот резкий контраст понимания тоже не прибавил.

— Вы слышали обо мне, Дмитрий Михайлович. Вы приобретали автомобиль, который я Вам подобрал, у Кирилла, помните? — спросил диктор-чтец-артист, продолжая раскачивать мне понималку. Или шатать.

— Да, конечно. Спасибо за идеальный подбор, Женя. Если память мне не врёт, Кирилл называл Вас Кулибиным? — ну, хоть память, вроде, включилась.

— Не врёт, всё верно. Но я на самом деле Курочкин, — чуть смущённо ответила трубка. Как можно было научить голосовой модулятор, программу, передавать эмоции? Хотя, после его филигранной работы с гаишными базами и государственными сервисами удивляться было глупо, наверное. Но очень хотелось, ничего не мог с собой поделать.

— Рад знакомству, Женя. Как дела у Кирилла? — никогда не был силён в том, что называется «small talk», «лёгкой светской беседой», обоснованно считая её трёпом ни о чём. Но надо же было что-то говорить?

— А я больше не работаю с ними, — ответил непонятный Курочкин.

— Что ж так? — подпустил я в голос почти искренние интерес и сожаление.

— Ну, та программа для регистрации работает штатно, она самообучающаяся, поэтому все обновки гаишников сама переписывает под себя. Больше им и не надо ничего. А угонять всякие дорогие тачки мне неинтересно, — вздохнул чарующий голос.

— Плохо, когда работа перестаёт нравиться. Тогда она становится сперва повинностью, а потом каторгой, — ровным тоном произнёс я очевидные вещи.

— Вот! Как Вы правильно сказали! — воскликнула трубка, едва не выскочив из рук. «Экий ты, Женя, эмоционально возбудимый…» — задумчиво, будто с каким-то намёком протянул-проворковал скептик. «Скучающий айтишный гений — к сюрпризам» — удивил неожиданной приметой фаталист.

— Я могу быть чем-то полезен Вам, Женя? — уточнили мы, помолчав, слушая его пыхтение в динамике.

— Зовите меня на «ты», Дмитрий Михайлович. На «вы» отвлекает, я не могу собраться, — не то попросил, не то предупредил, не то пожаловался диктор.

— Лады, Жень. Тогда и ты меня Димой зови, мне тоже так привычнее, — предложил я.

— Хорошо, — явно подумав, согласился он. — Дима, я смотрю за тем, как вы, ну, вы с друзьями, строите город. Мне очень нравится, никогда бы не подумал, что мне будет настолько интересно, как живут другие люди. И даже захочется пожить с ними. Я, ну… — явно замялся он. От уверенного и завораживающего голоса это звучало неожиданно, путало и отвлекало. — Я не очень хорошо лажу с людьми. Ну, схожусь, то есть. Плохо, короче говоря, — Курочкин, кажется, и сам начинал запутываться.

— Если ты смотришь за тем, как появляется Город, то знаешь, что мы не продаём тут дома и не устраиваем дни открытых дверей, Жень, — честно начал я. — Мы решили построить мечту — и почти построили. Но в мечте не бывает случайных людей. Даже если в мечтах появляется Меган Фокс — это не случайно.

Да, сомнительные шутки — определённо мой конёк. Женю будто заморозило с той стороны.

— А откуда ты знаешь про Меган Фокс? — спросил у меня крайне растерянный Чонишвили.

— Просто предположил, навскидку, — признался я. В моём понимании мира, понахватавшемся дурацких клише из иностранных блокбастеров, рядом с тайным непризнанным гением непременно должна быть эффектная гражданка, типа Фокс, Джоли или ещё какой-нибудь подобной.

— Странно. Но это бывает, я на всегда понимаю чужие шутки и логику. Я могу быть полезным городу и вам с друзьями. Я очень дофига всего знаю и умею, честно! — я будто наяву видел перед собой горящие честные и чистые глаза хвастающегося октябрёнка.

— По части ай-ти сервисов? — уточнил я на всякий случай.

— Не только. Ещё финтех, е-ком, информационная и экономическая безопасность. Я могу показать! — казалось, он прямо пританцовывал.

— Мне подумать надо, Жень. Давай так — ты мне завтра позвони, раз номер всё равно знаешь, в это же время, а я тогда уже решу чего-нибудь. С ребятами поговорим. Только обязательно позвони! Не забудешь? — да, проклятое НЛП, и — да, всегда почти работает.

— Хорошо! Я обязательно не забуду, я уже ремайндер поставил и будильник! — доложил Чонишвили, бегавший по комнате неизвестно где, но явно пребывая в волнении.

— Только голос на модулятор другой какой-нибудь поставь, пожалуйста, — не выдержал я.

— Почему? — удивилась трубка.

— Я, когда представляю себе по голосу уверенного грузина или вообще Доминика Торетто, мне сложно про финтех и инфобез думать — шаблон трещит, — признался я.

— Да? Не подумал… Странно. Хорошо, Дима, я подберу другой голос. Спасибо большое, очень рад был познакомиться… Поговорить, то есть… Рад, в общем! До завтра! — молотил он.

— И я рад знакомству, Женя! До завтра! — посмотрел на экран и успел заметить, как исчезают на нём бегущие зелёные полоски «Матрицы». Эх, Морфеус-Морфеус…

— Салют! Тупишь? — поприветствовал меня Тёма, заходя в кабинет.

Единственное в Городе чисто офисное здание, в котором мы занимали самые верхние этажи, два из семи над землёй и семи под ней, стояло на отшибе, дальше к западной части. Так оно и восход солнца не загораживало, и место у детских площадок, маленьких магазинчиков, парков и палисадников не крало. Получилось символично: единственная высокая халабуда в малоэтажной застройке сиротливо стояла с краю, как сбоку припёка, будто давая понять, что офисная работа — неизбежное, к сожалению, зло, но, в нашем случае, контролируемое, не страшное и не самое главное. Зато с наших этажей Город был отлично виден полностью.

— Здоро́во, Тём. Ага, — задумчиво глядя на телефон, отозвался я. — Как Бадма, как Мишка?

— Как я в санчасти — спят и едят, не жизнь, а малина! — бодро отозвался друг и поставил передо мной картонный стаканчик. — Вот, к Самвелу заскочил, твой любимый, таёжный. Привет тебе передавал.

— Ага, спасибо большое! — чай был очень кстати.

— Серёга скоро подойдёт, принесёт бумаги на закупку дронобоек. Я согласовал, если что, — предупредил он, глядя на поднимавшееся над Городом Солнце и вдыхая аромат кофе с кардамоном, которым его регулярно баловал Врунгелян.

— А нафига нам ещё-то? — удивился я.

— Да журналюги после открытия спортшкол этих как с цепи сорвались! — фыркнул Головин. — Дня не проходит, чтоб пару-тройку не запустили посмотреть одним глазком, что это там у них происходит? — последнюю фразу он проскрипел голосом шакала Табаки из мультика про Маугли, заставив меня улыбнуться.

— Мы за неделю их насшибали уже восемнадцать штук. Мавики, Фантомы, даже Инспайр один. Мультов на пять уже облегчили свободную прессу, — довольно ухмыльнулся друг. — А тут прошла информация, что готовят со дня на день массированный налёт, несколько десятков сразу, с трёх направлений. За дурачков нас держат, Дим. Оскорбления снести не могу такого!

— Что, с запада зайти не выходит? Митрофаныч, как и обещал, собачку погулять выпускает? — улыбнулся и я.

— Ага. Видал я на камерах, как из лесу эти стримеры-блогеры-как-там-их-маму выбегали в мокрых штанишках.

— Может, встретить их в лесочке да в профилактических целях за лица пощупать? — предположил я.

— Солдат ребёнка не обидит, — оскорбился даже Головин. — Да и толку нет — они, кажись, из тех, кто побольнее любит. А чуть что — в плач и вой, да бегом к этим, как их, чертей… Помуд… Обмуд…

— Омбудсменам? — хмыкнул я, помня «любовь» друга к нерусским словам.

— Ага, к ним самым. И — ну причитать: «обидели мышку, напи́сали в норку!», тьфу, стыдоба! Поэтому их надо не за лица, а за карман брать. Вот погорит у них ещё мультов на пять-десять техники — пусть сами объясняются с теми, кто их посылает. Или штаники пусть подворачивают — и нахрен с пляжа на самокатиках своих.

Современную молодёжь Тёма по большей части игнорировал, а частью — вполне заслуженно презирал. Кроме, пожалуй, тех, что учился в профильных учебных заведениях и нашей «путяге». Он взял над ней негласное шефство в части боевой и политической подготовки, и успехами пацанов гордился сильнее, чем своими.

— Можно перехватить управление и себе забрать дроны, — неожиданно сообщил мой телефон, лежавший экраном вниз. Голосом Доминика Торетто.

— Ты, колдун проклятый, теперь и чревовещание практикуешь? — чуть склонив голову к плечу, Головин обводил стволом Стечкина кабинет. Обернулся он быстрее, чем даже я мог от него ожидать. Крышка магазина, или пятка рукоятки, или как там называется самый низ ручки пистолета, опиралась на стакан с кофе, но почему-то в том, что на меткости выстрела это не отразится, сомнений не возникало.

— Извините! — продолжал мой телефон, к которому я внезапно утратил всё доверие. — Это я, Женя Курочкин! Я нечаянно послушал ваш разговор, мне правда очень интересно.

Тёма скользящим шагом обошёл стол, водя стволом по сторонам, поглядывая на экран своих смарт-часов, которые, насколько я знал, были почти такими же секретными, как и сам приключенец. Часы молчали и сигналов никаких не показывали. Обойдя кабинет и никого, предсказуемо, не найдя, уставился на меня взглядом, врать или испытывать терпение которого было опасно даже своим.

— Это Женя Курочкин, — пожал я плечами и ткнул пальцем в трубку на столе, не сообщив Головину ничего нового.

— Я рад безмерно, — ответил он голосом, в котором нельзя было заподозрить неискренность. Об неё можно было споткнуться и выбить палец на ноге.

— Он — айтишный гений, раньше с Кириллом работал, у которого я Раджу взял. Теперь, видимо, на вольных хлебах. Условились с ним завтра созвониться, но, похоже, завтра уже смысла нет. А ты правда можешь их поймать и к нам на территорию посадить, но чтоб они при этом сигнала никуда не передавали, Жень? — чуть склонился я к трубке.

— Да, это несложно, — тут же отозвался он.

— А ты нас сейчас видишь, Женя? — от тона Головина у меня стало кисло во рту.

— Ну… откровенно говоря, да, — помолчав, признался Курочкин неожиданным голосом смущённо-оробевшего Торетто.

— А скажи, пожалуйста, Женя, кому из моих людей нужно занести строгий выговор в грудную клетку за это? — теперь от слов Тёмы, кажется, начинали болеть зубы.

— Никому не надо, они молодцы! Я полтора месяца вас ломал, и то только смотреть могу — ни лифты остановить, ни лампочками поморгать. Вам, судя по коду, протоколы Павлик настраивал? Он классный! Полтора месяца — это очень круто, правда! Локалки Центра информационной безопасности, третьей и четвёртой службы быстрее поддались, — ответил телефон. Я не имел представления ни об упомянутом центре, ни о службах. Головин, судя по тому, как у него дёрнулись бровь и щека, имел.

— У тебя есть там куратор? — тем же стоматологическим тоном спросил он.

— Неа. Они иногда меня привлекают, как консультанта, но познакомиться никак не могут, и от этого очень расстраиваются. Генерал по этому поводу даже орать устал, — перед глазами стоял ухмыляющийся лысый громила-гонщик в непременной белой майке, чьим голосом и говорил айтишный гений. Мне, кажется, хватило информации. Даже с лихвой.

— Тёма, это Женя Курочкин, как я и сказал. Женя, это мой друг Артём Головин, хотя ты, наверное, и так знаешь. Но по правилам хорошего тона нужно было вас познакомить. Тём, Женя говорил, что хочет жить в Городе, и что может и хочет быть полезным. Только у него с коммуникацией проблемы, ещё похлеще моих, и он с людьми трудно ладит. Я думаю, мы можем заехать к нему в гости, если он пригласит, тортик привезём или пива, что там компьютерные гении предпочитают? Поговорим и решим, сможем ли найти ему хорошее место у нас. Как считаешь?

Реалист во мне довольно кивал, скептик чесал бровь, а фаталист сокрушённо вздыхал: «ну вот, одно к одному! Он тут всё вирусами поперезаражает, а потом его прилетят арестовывать ЦРУ-шники! Или инопланетяне!».

— Ну, если Женя не против — чего бы и не съездить, конечно, — мигом поймал тему Головин. — Ты, Жень, пиво пьёшь?

— Кто ж пива не пьёт? — даже удивилась трубка. — Гиннес пью я, там шарики в банках прикольные. А ещё я трубочки с варёной сгущёнкой люблю. Говорят, ваша Оля-Тося их как-то особенно вкусно готовит. Вот бы попробовать? — казалось, голосом Вина Дизеля снова заговорил октябрёнок.

— А где найти тебя? — Тёма выглядел настороженно-предвкушающим, как на трофейной рыбалке на карпа, уловив едва заметное движение поплавка.

— Я в Зелике живу. Ну, в Зеленограде. Тут прикольно, дома и микрорайоны цифрами обозначены, даже местные теряются иногда. А в новых кварталах вообще никто никого не знает и всем на всех плевать, — поведал он. — Я вам пришлю маршрут и как меня найти. А вы точно приедете одни?

— Слово офицера, — отчеканил Головин. — Я не враг своему здоровью, чтобы устраивать облавы на тайного консультанта Центра информационной безопасности Федеральной службы безопасности Российской Федерации, — раздельно, видимо, для меня, проговорил он.

— Хорошо. Я тогда ждать буду. Только у меня не убрано, я редко гостей встречаю. Никогда, точнее, — смутился снова Торетто. И звонок закончился.

Я открыл было рот, но увидел, как дёрнулась скула у Тёмы, и промолчал. Потом подумал — и выложил на край столешницы два пальца, как в кино про мушкетёров. Головин хмыкнул, и повторил жест.

Мы блудили бы по чёрной дыре — Зеленограду — целый день, если бы на третьем круге не моргнул монитор Раджи и динамики не обратились бы к нам:

— Это я, Женя! — на этот раз голос был Сергея Бурунова. Тёма вытаращился на монитор так, будто там заплясал канкан хор Советской армии. В боа и высоких головных уборах из перьев.

— Тут надо за трансформаторной будкой повернуть, ага, вот здесь. Теперь правее, вдоль дома. Тут в арку налево. Теперь ещё раз налево — и отсюда третий по счёту подъезд. Всё, вы приехали!

— Это точно, — согласился Тёма, кивнув. — Я — сто процентов приехал. Всей крышей. Мало мне одного колдуна было — так вот вам, пожалуйста.

— Не бухти. Нас в гости ждут, — буркнул я. Понимая, что от современных технологий тоже отстал критически.

Мы поднялись на лифте на шестнадцатый этаж, прошли по площадке в дальний закуток, к крайней, угловой, видимо, квартире. Совершенно обычная дверь, обшитая красно-коричневым кожзамом, щелкнула и чуть отошла от косяка. Тёма покосился на меня. Я пожал плечами и потянул ручку на себя. За дверью обнаружился темноватый коридорчик, в которых обычно хранят санки, велосипеды и детские коляски. Совершенно пустой. В конце его была вторая дверь, которая открылась точно так же, но только после того, как Головин закрыл со щелчком первую.

Толщина двери была не меньше ладони. Открылась она самостоятельно. За ней стоял на полусогнутых белый робот, на чёрной лицевой панели которого светился синий смайлик.

Головин приветствовал неожиданного встречающего нецензурно, обозначив удивление словом, характеризующим низкую социальную ответственность. Робот деликатно промолчал.

— Не, это Толик! Он вас проводит, идите за ним, — радостно сообщил Бурунов из невидимых динамиков. И мы пошли за пружинящим на механических ногах Толиком, только что не подволакивая свои, мясо-костные.

Насчёт «не убрано» Женя не соврал. Чистыми тут, пожалуй, были только дорожки следов, по которым ходил Толик. Хотя, в соседней комнате были заметны колеи от робота-пылесоса, правда, пыльные. Наверное, сломался. Или хозяин переделал его во что-то более оригинальное, с чем знакомиться не хотелось совершенно.

В самой дальней комнате, метров тридцати площадью, стоял компьютерный стол во всю стену с кучей больших мониторов. От стола развернулась современного вида инвалидная коляска, в которой сидел тощий бледный белобрысый парень или мужчина, возраста, кажется, любого, от двадцати до сорока.

— П-п-привет! — выговорил он, подняв тонкую, едва ли не прозрачную ладонь.

Глава 25

Феодальные будни

Он попал в аварию с родителями, когда ему было десять. Они погибли, а он с травмами головы и переломами всего, включая позвоночник, остался жить. Родных не было, и после выписки из ЦИТО Женю определили в приют. Там было плохо.

Мы с Головиным сидели с прямыми спинами, слушая модулятор, который голосом комедийного актёра с интонацией телевизионного полицейского Володи Яковлева рассказывал вообще не смешную жизнь Жени Курочкина.

Программировать учился сам. Когда в руки попал дряхлый смартфон, никому из старшаков не нужный, с битым экраном и быстро садившейся батарейкой, дело пошло быстрее. Удалось найти деньги, оставшиеся в наследство от родителей. И тех, кто устроил аварию. И тех, кто заказал её. Им тоже было плохо.

Весёлый голос рассказывал вещи, от которых хотелось если не сразу плакать, то уж точно скрипеть зубами и сжимать кулаки. Как жилось инвалиду в приюте. Как его отказывались выпускать, следуя указаниям «с воли» держать парня до восемнадцати лет. Как он умудрился доказать в суде дееспособность и вступить в права наследования. И как пропал с радаров и из всех возможных баз, каталогов и электронных реестров. Даже в бумаге записей о нём не осталось, хотя про поджог архива ЗАГСа голос смешного актёра, кажется, говорил с сожалением.

С тех пор он здесь. Денег хватило на две квартиры в новом доме, в одной стояло оборудование, в другой в основном тоже. Спал он сидя, еду и прочее доставляли до двери курьеры, сперва нанятые из местных, а потом, когда сервисы доставки развернулись во всю силу — самые обычные. Теперь денег ему хватало — программа, перегоняющая с нескольких миллионов счетов по всему миру по сотой и десятой доле копейки, цента, сена или фыня* сделала его вполне состоятельным человеком. Врагов, убивших родителей и посадивших его в кресло, перестала искать даже полиция. И основными проблемами стали одиночество и скука. Сетевые «друзья» и партнёры по онлайн-играм особо сильно справиться с ними не помогали. Женька содержал десяток детских домов, учредил фонд поддержки юных талантливых программистов, побеждал во всех закрытых хакерских чемпионатах. И всё это — сидя в кресле, в спальном районе Зеленограда, оставаясь призраком даже для всесильных структур, способных найти то, чего нет и никогда не было.

А в прошлом году он посмотрел трансляцию свадьбы из Могилёва. И стало совсем тоскливо. Когда понимаешь, что можешь делать классные, невероятные, масштабные вещи, но вынужден прятаться и заниматься «всякой ерундой» — становится невыносимо грустно. И Женя решил понаблюдать за теми, кто подарил ему самое яркое за последние годы впечатление, пусть и с экрана. Отметил, что вокруг нас с друзьями постоянно творилась какая-то чертовщина, несмотря на пристальное внимание со стороны сил, с которыми он сам старался поменьше контактировать. А потом мы стали строить Город, и построили. И он захотел жить там.

Мы с Тёмой рассказывали о наших приключениях, которые при всей своей опасности ни в какое сравнение не шли с той хтонью, что выпала на долю Женьки. Он неумело, но искренне хохотал, захлёбываясь и икая, сопереживал, стискивая тонкие прозрачные пальцы. И тогда я впервые назвал его Джесси. Чем-то он очень напомнил того парня-механика из первого «Форсажа».

— Это же из фильма про гонщиков, да? Я смотрел все части! Про машины прикольно, а про айтишку — чушь собачья! А Джесси меня и Кирилл называл. Мне нравится! — тараторил несуществующий в природе гений. Чужим голосом.

— Тогда, если не против, так и будем тебя звать. Сколько тебе надо времени и людей, чтоб собрать тут всё барахло, ну, то есть оборудование? — спросил я. А Тёма кивнул.

— Зачем? — напрягся он. Откладывая откусанную, но недоеденную трубочку с варёной сгущёнкой. Последнюю из семи.

— Смотрел мультик «Теремок»? — ребёнок без детства, супермозг и гроза мировой кибербезопасности распахнул глаза и отрицательно покачал головой. Реалист внутри меня сопроводил это парой фраз, очень эмоциональных и крайне нецензурных. — Там так говорили: «Давай вместе жить — не тужить. Места всем хватит», — закончил мысль я.

И увидел то, что представлялось мне ещё при первом телефонном разговоре — вспыхнувшие глаза октябрёнка, который очень хотел верить в чудо. Хоть и очень боялся, что его снова обманут. И что придётся многое поменять.

Эксфильтрацию Джесси планировал и реализовывал лично Артём. Полагаю, жители дома, те, кто не спал в интервале с половины третьего до четырёх часов утра, были удивлены тем, что грузовой лифт ездил не переставая. И что вещи выносили крепкие люди в масках и чёрном городском камуфляже без знаков различия. Фура с битком набитым сорокафутовым контейнером выбралась на Пятницкое шоссе, выехала на ЦКАД, а с него — на Новую Ригу. И ни на одной из камер по всему маршруту не появилась. Призрак переселялся так, что комар носа не подточит. Даже специально обученный комар, под погонами с большими звёздами. Сам же призрак в это время сидел на заднем диване в Радже, повалившись на бок, и одновременно что-то делал в маленьком ноутбуке, жевал трубочки с варёной сгущенкой и взахлёб восторгался первым в жизни путешествием. И в этот раз голос из модулятора звучал его собственный.

Мы условились с Джесси, что Док осмотрит его и возьмёт анализы. У меня не было никакой уверенности в том, что в этом будет хоть какой-то толк, но порядок есть порядок. После чего по совершенно пустому по утреннему времени Городу мы с Тёмой отвезли его в дом. Через один от наших, и точно такой же.

— Утром придут слесари по компьютерам, покажешь им пальцем, что и как сделать. Говорить не обязательно, считай, что они глухонемые. Но схватывают налету, — инструктировал, кряхтя, Тёма. Коляску, а точнее — какую-то современную приблуду на гусеничном ходу, что и по лестницам умела ездить, мы пёрли с ним вдвоём. Вес самого пассажира-призрака в этом раскладе вообще роли не играл, в Раджу и из Раджи я пересаживал его, как бумажного.

— Двери хочешь запирай, хочешь не запирай, у нас никто не закрывает, нет секретов в деревне у нас, — добавил я, переведя дух, когда портативный танк Джесси встал на крыльце. — Держи ключи. Добро пожаловать в Княжьи Горы!

— Можешь начинать зазнаваться, Жека! — осторожно хлопнул его по плечу Головин. — Мы в этом Городе на ручках в дом только сыновей заносили. Так что ты, почитай, крестник наш! И я посмотрел бы на ту падлу, что крестнику Волкова и Головина хоть вслед криво посмотрит, — скроил он зверское лицо. А Джесси крутил головой, глядя на нас снизу вверх широко распахнутыми голубыми глазами в больших очках.

А когда открыл, подрулив неловко боком, перевесившись через край, дверь и въехал через порог в свой собственный новый дом — заплакал.

Сидели в «нашем» закутке у Самвела в «Арарате-2». Он, если и удивился раннему визиту, то виду не подал. Подал чаю таёжного и кофе с кардамоном.

— Не боишься? — сощурился на меня над чашкой Головин.

— Чего именно? — уточнил я, думая о том, что Боги явно решили снова сыграть за нас и продолжали наполнять Город хорошими людьми.

— Ну, что этот кибер-злодей тебя по миру пустит? Он завтра про нас будет знать больше, чем мы сами. А потом лифты́ остановит, свет погасит — и привет.

— Он уже про нас всё знает. И всё остальное, наверняка. Он, Тём, больше рисковал, чем мы. Но поверил. Вот и я поверил. Помнишь, как Люба Байкалова говорила в кино? «Ну вот верю я ему, понимаешь? Верю!»

— Добрый ты, Князь, — буркнул он, смутившись, тоже, кажется, цитату из какого-то фильма.

— Смотри не ляпни кому — засмеют, — хмыкнул я. — И вообще — тут, выходит, все у нас в гостях. Кто не понравился — Славку вон пришлём, он брови насупит, зубами щёлкнет. И всё, на волю.

— Ну, положим, зубами ты и сам щёлкаешь — будьте любезны. Клацнешь жвалами — и всё, душа отлетела, а смрад остался, — широко улыбнулся Тёма. А беседа про «в гостях» получила неожиданное продолжение буквально через неделю.

Соседи были проинструктированы Головиным про Джесси и его особенности. Поэтому когда через два дня он осторожно выехал ночью на крыльцо — никто не удивился и даже виду не подал. Ещё через день коляска уже ездила по тротуару, но тоже исключительно ночью. И когда дворник приветливо кивнул и махнул рукой — спешно укатила к дому. А на выходных мы затеяли шашлыки.

— Думаешь, приедет? — сомневаясь, переспросил Тёма, размахивая картонкой над углями.

— Не думаю. Сроду такой привычки не имел, — ответил я, листая разросшуюся телефонную книгу в смартфоне.

— Это да, — с сожалением вздохнул он.

— Джесси, это я! Мы шашлыки жарим. Есть Гиннес твой любимый, с шариками, и трубочки со сгущёнкой. А ещё мяса тьма, нам одним никак не справиться. Выручай! — сообщил я трубке.

— Я… А м-м-много т-т-там… — «затроил» он в ответ.

— Мы втроём с жёнами и детьми. Аня обещала тебе мультик про «Теремок» показать, — подмигнул я дочери, что стояла рядом, и грела уши.

— Я уже в-в-видел, — только что не шёпотом ответил Женька.

— Ну, ещё раз глянешь. Или другой посмотрите. Если не понравится — поедешь домой.

— Ага… — прозвучало еле слышно.

Когда с едва уловимым жужжанием и скрипом снега под гусеницами из-за дома показалась коляска, мясо как раз подошло. Фонила негромко музыка, стояли с наветренной стороны три коляски, белая, синяя и красная, в которых причмокивали сыновья. Рядом болтали ногами в валенках и языками, сидя на лавочке, жёны. Мы толпились у мангала, а Анюта в новой кухлянке, что недавно прислали Кузнецовы из Белой Горы, сновала между тремя означенными ориентирами, как челнок или паро́м. Она и увидела коляску первой.

— Привет! Ты — Джесси, да? Папа сказал, ты классный! Прокати до мангала? — в искусстве непосредственности Анне Дмитриевне, конечно, равных не было. Хотя я и предупреждал, чтоб не лезла первой к гостю.

— Залезай, — махнул он рукой. И широко улыбнулся. Не заикаясь.

Они подружились сразу, и когда коляска преодолела те метров семь, что нас разделяли, трещали без умолку. Ну, вернее, трещала дочь, а Джесси только улыбался, но такой счастливой улыбкой, что я сразу понял — не прогадал.

— Блин, Серёга! Чего ты всё портишь! Я говорю же: хочу, чтобы народ в городе рассчитывался какими-нибудь местными деньгами, а зарплата их в рублях пускай лежит «до востребования»! Чего сложного-то? — возмущался я.

— Сложность в том, что тем дяденькам ты устанешь доказывать, что устроил это всё из человеколюбия, — терпеливо объяснял Ланевский, подняв глаза к облакам. — А по факту это будет либо мошенничество в особо крупных, либо преступление против конституционного строя. Нельзя на территории Родины выпускать в обращение валюту, альтернативную Родине. Очень плохая идея, Дим.

— А… если… — начал было Джесси, но три наших головы, разом повернувшиеся к нему, видимо, смутили призрака. Он потянулся к кармашку на панели коляски, достал планшет и застрочил.

— Это же частная территория? Ничего не мешает ввести на ней игровую валюту, как в настолках, типа «Монополии», в приложениях или программах лояльности, — сказал он через модулятор.

Лорд открыл было рот, чтобы аргументировано возразить. И закрыл его обратно, вытаращившись на Джесси, теряя весь аристократизм.

— Что, съел, банкирская морда? — флегматично спросил Тёма. И протянул гению-призраку вилку с наколотым куском мяса, показав поднятый большой палец.

Так в Городе появилась свои валюта и система расчётов.

Точнее, так они были придуманы. А наша банда пополнилась кадром, высочайшую ценность которого признавали все ведущие службы экономической безопасности мира. И готовы были очень щедро заплатить за любую информацию об их «страшном кошмаре», «неуловимом призраке, обходящем все системы и ловушки». И который теперь катался по Городу, почти всегда в окружении ребят, которые в нём души не чаяли. А я говорил, что дети сердцем чуют. На что Головин всегда отвечал, что давно знал о том, что по умственному развитию я и сам от дошколят совсем не далеко ушёл.

Сложнее было с объяснением новых правил жителям и с механикой — как платить, как конвертировать. Но справились и с этим, тоже при сверхдеятельном участии Джесси, который даже целый ролик снял про это, и отдельно — мультик для ребят, для финансовой грамотности с молодых ногтей, так сказать.

Каждому жителю вместе с релокационным пакетом, куда входило жильё, одежда на два сезона и месячный продпаёк, вручался смартфон. Собирали их здесь же, на «Хуторе Головастиков», где запустилось производство всякой высокотехнологичной хреноты, в которой я разбирался ещё хуже, чем в фигурном катании. Но плодами пользовался, как и все. В смартах были чипы, «на которые» зачислялись зарплаты, пенсии и прочие поступления. Кто телефоны носить не любил или отказывался — получали браслеты, как у Лорда, кольца или кулоны. Детям кулоны выдавались поголовно, с рождения, вместе со щедрыми подарками от Города молодым родителям. Наша внутренняя платёжная система была бивалютной, но по умолчанию работали местные счета. Вместо рублей с копейками у нас были грош и грошик. Без фантазии, соглашусь, но уж как придумал. Про курсы и их сравнения мне пробовал объяснить Ланевский, но я предсказуемо ничего не понял. Зато когда на КПП услышал разговор двух наших, возвращавшихся из Москвы с какой-то стажировки — стало понятнее. Они вполголоса хвалились друг перед другом, кто, чего и сколько купил в Первопрестольной, и что расплачиваться гро́шами оказалось не в пример выгоднее. Это было приятно.

Почти на каждом перекрёстке стояли терминалы с большими экранами, где можно было получить любую информацию по городу, найти ближайшую «Победу», заказать столик в ресторане и кучу всякого остального. А ещё — найти подработку. Те, кому нужна была помощь или рабочая сила, размещали объявления, а те, кому нужны были деньги или просто некуда было деть себя и своё время, читали. И находили друг друга. С этим тоже был интересный случай.

Я шёл от Самвела к офису, кивая и улыбаясь встречным. И у одного из терминалов возле парка увидел мальчишку помладше Ани. Он возил пальцем по экрану, временами подпрыгивая. И чуть не плакал.

— Привет! Помочь тебе? — спросил я, переходя дорогу.

— Зрасьте, — смутился и покраснел тот, опустив глаза и убрав руки за спину.

— Ты искал что-то? Давай, помогу?

— Нам говорили, что тут можно работу найти, — качнул он головой на терминал. — А я не могу до той картинки дотянуться. Мы три дня как приехали, родители работают, а в садике мне скучно.

Я глянул на часы и понял, что занятия в саду уже час как закончились. И раздумал идти скандалить с заведующей, милейшей, но иногда чуть рассеянной женщиной.

— Я книжек вчера купил, а сегодня хотел мороженого, но мне четыре грошика не хватает на пломбир, я посчитал — протянул он мне пальцы на правой руке, сложив только большой. — Хотел посмотреть, какую работу могу делать. Подметать там, полы мыть или посуду, или кульером, если не тяжёлое.

Он смотрел на меня, будто пытаясь поймать момент, когда я начну смеяться или издеваться над его бедой. Но мне не было смешно ни разу. У меня в носу и в глазах защипало. Потому что я увидел ещё одного хорошего жителя Города, которому ни в коем случае нельзя было дать стать плохим. Прояви я иронию или равнодушие, пройди я мимо — были все шансы. А тут как Боги голову повернули. Малыш моргал большими серыми глазами и терпеливо ждал совета и помощи от взрослого. Не подачки, не сочувствия. Не «дядя, дай», а «помоги мне самому заработать».

— Джесси, — сказал я в трубку и откашлялся, потому что голос подсел и мурашки топали по спине и затылку. — Я на углу у парка, возле терминала.

— Я вижу, где ты. Ч-ч-что случилось? Что-то с Ваней? — он говорил уже гораздо лучше, и модулятор использовал, только если приходилось говорить много, например, на лекциях, которые Евгений Курочкин решился читать курсантам Академии. И детей в Городе помнил всех до единого в лицо и по именам.

— Смотри, тут для того, чтобы до раздела «Задания» дотянуться, надо ростом выше быть. Можешь переверстать экран так, чтобы любой мог достать? А то издевательство получается и дискриминация по длине, — объяснил я, как смог.

— Сейчас… — на фоне что-то защёлкало. Экран погас, а когда зажёгся снова, иконки были размещены внизу, а верхняя часть была занята красивым кадром: вид на Город и восходившее над ним огромное яркое Солнце.

— Шикарная фотка! Сам снимал?

— Да. Правда, красиво? — я как наяву видел его обрадованные голубые глаза.

— Очень! — честно ответил я. — Если не возражаешь — мы бы её как официальную использовали, в рассылках там, на наружке. Продай?

— Дарю! — рассмеялся Джесси. Теперь и это у него получалось почти без хрипов и бульканья.

— Широко, уважаю! — улыбнулся я. — А где родители Вани, не потеряли его?

— Отец на смене на з-з-заводе, мама к дому п-п-подходит. Вот сейчас и п-п-потеряет. Щас, сек, — и он снова чем-то защёлкал.

На экране перед нами появилась миловидная шатенка, копавшаяся в сумке, откуда торчали покупки, видимо, в поисках ключа. А потом, улыбнувшись, вспомнившая, что двери не закрывала, как и все в Городе.

— Мама! — воскликнул мальчик. И она вздрогнула, озираясь.

— Ваня, где ты? Ты дома?

— Я в парке, мам, от нас три дома налево! Я пошёл работу искать, мне дяди помогают! — гордо заявил он.

— Стой на месте, никуда не уходи! — выронив сумки, шатенка метнулась к калитке в палисаднике.

Она примчалась, раскрасневшаяся и взволнованная, через пару минут. И чем ближе подбегала, тем сильнее менялось лицо, со встревоженного на удивлённое. Я вспомнил, что звали её Света, и прилетели они и вправду три дня назад из Владивостока, а туда приехали из Зарубино, с бухты Посьета. Светлана работала там в нашей гостинице, а муж, Коля, кажется, усатый такой, стал молодым военным пенсионером. За них поручились три семьи из Тёминых бойцов, живших тут — практика была такая, не меньше шести человек должны были дать рекомендацию.

— Света, здравствуйте! Спасибо Вам за сына, толковый парень растёт, — не придумал я ничего умнее, как успокоить мать, похвалив её ребёнка.

— Чего он опять устроил? Не мальчик, а наказание! — взяла она нахмурившегося Ваню за руку.

— Он не наказание. Он — надежда и опора. Я хочу, чтобы мой сын вырос таким же, — удивил я онемевшую женщину. А сам протянул ладонь мальчику. Он осторожно отцепил пальцы матери и пожал её в ответ.

— Хорошего вечера, — кивнул я им и пошёл дальше.

— А кто это был, мам? — раздался громкий шёпот за спиной.

— Волков. Князь, — задумчиво негромко ответила мать.

— Ух ты! Он же тут самый главный, да? Это поэтому его Джесси так быстро послушал и этот телевизор починил? А он всем-всем помогает, да? — дети умеют задавать вопросы «по площадям», по мере их возникновения. Которой у них, наверное, нет, поэтому и сыплются они, как зерно из мешка.

Мать оторопело молчала. Я шагал дальше. И улыбался. А на душе было по-настоящему радостно.

* сен — 1/100 японской йены, фынь — 1/100 китайского юаня.

Эпилог

Просыпаться не хотелось. Мишка полночи капризничал, и мы с ним гуляли по тёмному дому. Держа сына на руках, я негромко напевал ему —он удивительным образом успокаивался быстрее от моего голоса. И таким же удивительным начинал вопить, стоило перестать петь хоть на полсекунды раньше того, как он засыпал. Так и гуляли по гостиной и кухне, давая выспаться маме и сестрёнке. Аня с вечера тоже еле улеглась, что было не удивительно: весь Город вторую неделю стоял на ушах в преддверии праздника. Наши семейные, чтоб два раза не вставать, как говорится, мы объединили с общественным, днём рождения Княжьих Гор, и не в императивно-приказном порядке. Результаты голосования в той самой системе, что придумал и создал Джесси, поразили — все до единого жители проголосовали «за». Даже, помню, посмотрел на Курочкина с сомнением, не подшаманил ли он чего в итогах, по старой памяти. Но после нескольких следующих голосований даже устыдился своего подозрения. Народ, что подбирался штучно и с такими сложностями, и вправду загорался или разделял наши, громко говоря, «ценности и идеалы», и на самом деле голосовал честно. Хоть и верилось с трудом с непривычки.

У нас в Городе вообще во многое с трудом верилось. И в собственные деньги, и в то, что жильё, свет, газ, тепло и вода для каждого были бесплатными, и в производительность труда. Коммунальные льготы объяснялись просто — с людей, не плативших государственных налогов, удерживался местный, наш, который и перекрывал все расходы на проживание. А Родине за всех наших платил я, как хозяин земли и всего, что было на ней. Много платил, очень много. Когда первый раз цифру увидел — чуть не покусал Лорда. Но он объяснил мне чисто арифметически, так, что даже я понял, что прибыль ни в какие сравнения с теми налогами не шла. Это уже к слову о производительности. Трофимыч, так и не переехавший к нам, несмотря на регулярные приглашения, только диву давался, но кивал согласно: так всё и выходило, как мы тогда в ночном зимовье задумывали. Работа, жильё и дети под присмотром — великое дело. А если то, чем занимаешься, при этом ещё и нравится, да люди окружают хорошие, если не каждый, то через одного друзья — грех удивляться.

У нас производилось почти всё, что нужно было для полной автономности Города, и куча всякого разного на продажу. Головин, посмотрев на номенклатуру, фыркнул, заявив, что у нас не поселение, а сельмаг из девяностых, торговавший всем и сразу. «Кожа, мёд, ведро и гвозди», как он сказал. Гвоздей, кстати, не делали — закупали. Остальное — пожалуйста. За год мы с друзьями не по разу объездили всю округу и всласть полетали по стране, договариваясь с производителями. А иногда, когда это было оправдано, и покупая их. Так, нашими теперь были электро-механический и машиностроительный заводы в соседних районах, четыре фермы, два песчаных карьера и три каких-то глиняно-керамзитных, кажется. Для какой надобности они нам были — я, откровенно говоря, сперва не понял, но когда через полгода сияющий Лорд показал графики и географию продаж продуктов относительно несложной переработки тамошнего сырья — ещё раз убедился в том, что у Серёги на такие дела нюх не в пример лучше моего.

К двухлетнему рубежу Город подошёл с населением в полторы с небольшим тысячи человек, это включая тех, кто родился буквально вчера-позавчера. Скажи мне кто раньше, что я буду знать и помнить по именам столько народу — засмеял бы, не поверил. А теперь вот сам себе изумлялся.

Думал я об этом, качая сына, гуляя по тёмному тихому ночному дому. И говоря себе о том, что надо бы завтра будет у Тёмы узнать, что это за фуры у нас по ночам по Городу катаются? Вон, пятая уже к холму покатила. Но с утра об этом предсказуемо забыл.

— Дим, вставай! — Надя трясла меня за плечо. Солнечные лучи щекотали закрытые веки, намекая, что времени уже вполне достаточно для того, чтобы вылезать из кровати. Но не хотелось ни в какую.

— Надь, ну не война же? Не помирает никто? Ну дай полчасика ещё! — проныл я, пытаясь ввинтиться глубже под одеяло и закопать голову под подушку.

— Волков! — угрожающе-тревожно начала она. Давая понять, что сна уже точно не будет. — Ты какой пример сыну подаёшь? Тебя люди ждут, дел полно!

Пример сыну, в силу его возраста, я пока мог подать исключительно в части регулярно питаться и не лазить, куда не надо. Хотя да, с последним у меня самого были серьёзные вопросы. А вот насчёт дел и людей — тут надо было уточнять. А для этого — проснуться. Опять купила меня, солнышко моё и компас мой земной.

— Вот кому конкретно сейчас я понадобился? — мой сдавленный рык, раздавшийся из-под подушки, наверняка помог бы очень многим в Городе справиться с любыми возникшими сложностями своими силами и предельно оперативно. Но на жену эта моя магия, увы, не работала.

— Мне! И Ане! — ну да, это под дых, конечно.

Спустив ноги с кровати, не открывая глаз, почувствовал в ладонях свою любимую литровую кружку с чаем. Ладно, будем считать, что и это утро — доброе.

— Ты на прошлой неделе обещал Ане теплицы показать, а потом по восточному заборолу погулять! — спорить с женой, не попив чаю, не входило в число моих талантов и любимых занятий. Наверное, поэтому я сонным мозгом даже не подумал озадачиться, почему ни единого воспоминания об этом обещании у меня не было? О паре сотен других — были, а вот о теплицах и прогулке по крепостной стене именно сегодня — нухоть бы тень.

Насторожила дочь, что шла по улице так, будто в конце маршрута её ожидали три мороженых от бабы Вали, малиновый торт от Оли-Тоси и салат «Индигирка» от Самвела, то есть всё самое любимое и сразу. И вид у Ани был такой, будто она тщательно пыталась сохранить какую-то тайну. Нет, не так — Та-а-айну! Но пока дошли до стены, здороваясь с каждым встречным, пока прошлись по теплицам, дегустируя то помидоры, то клубнику, то неожиданно крупную голубику, пока вернулись и поднялись на забороло, галерею над крепостной стеной, тоже приветствуя всех по пути — как-то не до выяснений было.

— Пап, а пошли к дяде Самвелу? Я есть хочу, — попросила дочь. И опять я вроде как не отметил, что «оголодала» она внезапно после того, как втихую глянула в свой смартфон.

До обеда время ещё оставалось, пусть и не особо много, поэтому позволили себе поесть нормально, полноценно. Хотя в кафе «Арарат-2» были единственными посетителями. И встречал нас, и на стол подавал хозяин лично, сотрудников его не было ни одного.

— Ну что, пошли за нашими — и на холм? — спросил я у дочери. На что она испуганно вскинула глаза на Врунгеляна.

— Дима, дорогой, зачем рано так уходить? Давай чаю ещё, а? Вот Оля вчера пирог принесла с капустой, твой любимый, будешь? — тут же подключился он.

Я посмотрел на них внимательно. Вздохнул. И ответил:

— Ну, положим, ещё пару стаканов чаю я выпью. Может даже, как Фрося Бурлакова, и четыре осилю, чтоб шесть получилось, с пирогом если. Но вы правда думаете, что за это время они успеют поднять упавшую стойку и развернуть экран? И выгнать фуры за стену?

— Э, как ты увидэл, да⁈ Тэбя же нэ было в Городе? — от волнения у Самвела усилился акцент, а дочь прямо-таки впилась в меня серо-зелёными глазами.

— Колдун, да? — с тревожным восторгом спросила она.

— Это мой город, Ань. Наш. Если я чего-то не вижу — это вообще не значит, что я этого чего-то не знаю, — провёл я ладонью ей по волосам.

Память заботливо складывала кусочки паззла, увиденные, но не оцененные с утра. То, как Надя шептала дочери что-то на ухо, когда провожала на крыльце, поглядывая в сторону холма. Суматошные глаза главного электрика Анатольича, что вылетел навстречу из своего проулка бегом, но, заметив меня, тут же перешёл на спокойный шаг, что далось ему с видимым трудом. Двое Аниных одноклассников, появлявшихся по пути три раза, но делавших вид, что нас не узнаю́т и идут в другую сторону. Каждый раз в новую. И чья-то очень знакомая прямая спина, владельца которой я точно узнал бы, если б не отвлёкся снова на какой-то вопрос дочери. Запомнилось только, что в руках у того, со спиной, был спешно схваченный с газетного прилавка журнал. Женский. И держал он его вверх ногами. А покосившуюся ферму опоры, похожую на те, на которых держался огромный экран над стадионом в Могилёве, я просто увидел, пока ходили с Анютой по крепостной стене, хоть она и тыкала изо всех сил пальцем за периметр, в противоположную сторону, задавая странные вопросы, вроде, «а там что?», «а это чья машина?» и даже «а это что за дерево?», хотя все породы здешней древесины знала лучше меня, после открытого урока природоведения, что провёл им в лесу Трофимыч.

— Легче и разумнее было бы попросить, чтоб я просто туда не ходил. Но так интереснее получилось, конечно. Прям целая тайная операция, да, Ань? — улыбнулся я дочери.

Та глубоко вздохнула, достала из курточки маленькую рацию, с самым серьёзным лицом что-то нажала и сообщила:

— Второй, я — Лобо! Волк на воле! Повторяю: Волк на воле!

Самвел за её спиной расплылся в такой улыбке, что даже глаз не видно стало за лучиками морщинок.

— Второй на связи! — прошипела рация еле узнаваемым голосом Тёмы. — Принято, Лобо, отбой!

С деловым видом Анна Дмитриевна выключила рацию и убрала обратно.

— Можно было и попросить, пап. Но тогда сюрприза бы не вышло. Ну и да, так гораздо интереснее, — и подмигнула мне, точь-в-точь как я сам. И улыбнулась теми самыми любимыми солнечными радугами, как её мама.

Врунгелян закрыл дверь, прислонив снаружи палочку, чтоб сразу было видно: кафе закрыто, никого внутри нету. И мы пошли к холму неторопливо, болтая о всякой ерунде. После регулярной физиотерапии у Дока Самвел почти перестал хромать, но шёл будто по привычке медленно, и мы с Аней, сидевшей на моих плечах, двигались в его темпе. А я удивлялся, что Город к обеду будто вымер — пустые улицы настораживали. До тех пор, пока не свернули к аллейке, что вела к холму.

Она была украшена, как на первомай: деревья обвязаны ленточками, к спинкам лавочек привязаны воздушные шарики. Над ещёмолодыми стволами лип и черёмух виднелись металлические стойки, от которых тянулись друг к другу тросики, удерживавшие ленты и гирлянды, пока выключенные. Даже опоры и кабину фуникулёра украсили, очень нарядно получилось.

— Не утерпел, Дима? Ноги сами привели? Полчаса бы ещё — и всё успели бы люди, — с улыбкой спросила баба Валя.

— Он, баб Валь, сердцем чует, колдун же! Но добрый и наш! — Аня одновременно и сама оправдывалась, и меня выгораживала.

— Да я ж не в претензии, Анютка, так, ворчу по-стариковски, — подмигнула мне легенда. И протянула брикет пломбира с изюмом, дочери фруктовый лёд из малины и чёрной смородины, а Самвелу стаканчик шоколадного. Я приложил смартфон к терминалу, привычно оплатив угощение и благодарно кивнул ей.

Полчаса не вышло, конечно, но минут пятнадцать мы точно с упоением ели мороженое, наслаждаясь и вкусом, и ароматом, и не по-сентябрьски тёплыми лучами Солнца, что поднялось над нашим Городом и словно замерло в самой верхней точке, глядя на него с такой же радостью, с какой смотрел каждый из жителей.

А наверху были все.

Когда остановилась и выпустила нас кабина фуникулёра, я сперва глазам не поверил. Ладно, экран, который успели-таки поставить и развернуть. Ладно, ряды столов и лавок, от которых рябило в глазах. Но люди⁈ Я и представить себе не мог, что здесь может разместиться такая тьма народу!

У «причала» нас встретили Тёма и Серёга, заметно уставшие, но ещё заметнее довольные. Такие лица бывают у людей, которые приготовили сюрприз или принесли хорошие известия, и вот-вот обрадуют.

— Товарищ Второй! Докладывает Волк! — с серьёзным видом повернулся я к Головину. — Агент Лобо задачу выполнила отлично. Предлагаю представить к награде и внеочередному званию.

Аня вытаращила глаза, переводя их с меня на Тёму. Врунгелян с Ланевским тоже натянули серьёзные «взрослые» лица, хотя видно было, что от смеха удерживались с трудом.

— Благодарю за службу! — Головин вскинул руку в воинском приветствии, глядя на дочь. Которая с перепугу прижалась ко мне. — Награды подвезут вскоре, а со званием боюсь промахнуться: за княжной идёт княгиня, а этот пост у нас занят пока.

— Предлагаю дать старшую княжну, — из последних сил сдерживая смех, предложил я.

— Нет возражений, товарищ Волк! Есть — «дать старшую княжну»! Агент Лобо! С этого момента ты — старшая княжна! — отчеканил стальной приключенец. Я б так точно не смог.

— Да здравствуют Княжьи Горы! — звонко выкрикнула Аня, шагнув вперёд, как пионер-герой.

И все, кто был рядом, а их явно было за сотню, устроили овацию, смутив её до самой последней крайности. Я вскинул дочку на плечи и шагнул вперёд, за парнями, улыбаясь и кивая, здороваясь за руки с радостными и счастливыми людьми.

Над холмом неслось «Как прекрасен этот мир» Весёлых ребят.* Столы наполнялись закусками, как по волшебству. Видно было, что кроме персонала наших кафешек тут помогали добровольцы, взрослые и дети, и их было много. Будто большая, огромная семья собралась за столом, и каждый хотел помочь в меру сил. Друзья вели меня к вершине, на которой перед экраном виднелся какой-то помост, сцена, наверное. Сам же огромный телевизор, развёрнутый по дуге, но так, что видно его было, кажется, с любой точки, показывал тот самый кадр, что стал визитной карточкой Города, снятый когда-то Женькой-Джесси: золотые лучи восходящего Солнца ложились на Княжьи Горы, как Божьи ладони.

Я ловил себя на мысли, что, кажется, начинал понимать, почему так «выстрелила» в прошлый раз наша задумка со свадьбами. Увидеть в одном месте столько звёзд, услышать музыку, которую не ожидаешь, следить за небывалым и невозможным представлением — это чудо, конечно. Которое не может оставить равнодушным. Проходя мимо столов, за которыми сидели и улыбались мне знакомые и незнакомые люди, я понимал это, чувствуя всем сердцем.

— Не робей, пап! — прошептала в ухо Аня, наклонившись.

— Заметно, да? — уголком рта негромко спросил я.

— Ага, как на ходулях идёшь. Мне вон выступать скоро — я же не боюсь. Ну, почти, — поддержала она, как смогла. Идти от этого легче не стало, но на душе потеплело.

За нашим столом, что стоял первым от сцены, к которой слева и справа тянулись знакомые ленты травелаторов, сидели жёны, мама с Петькой, махавшим мне так, будто виделись последний раз не вчера, а лет пять назад, и Антоша с Таней, его подругой. Она была одной из тех двух девчат, что остались помочь убраться в нашем доме после той самой памятной тусы. Не ошибся я, подумав, что может из этого могло получиться что-то хорошее. Таня отчаянно смущалась, но сын, имевший опыт участия в мероприятиях, не имевших аналогов в истории мирового шоу-бизнеса, держал её за руку и что-то уверенно говорил в алеющее ушко.

С другой стороны от них за нашим столом были припаркованы транспортные средства бабы Даги и Джесси. Дагмара Казимировна, привычно принюхивалась, держала за руку Милу, что сидела справа, а тайный гений Курочкин колдовал над планшетом, постреливая глазами то на экран, то, почему-то на лес за ним.

Левее были места для, как и в прошлый раз, на стадионе, ультра-супер-капец-вип-премиум гостей, глядя на которых ещё сильнее краснела Антошина Таня и даже, неожиданно, Петька. Там был и Михаил Иванович, крёстный «трёх медведей», который не мог пропустить праздника, и отец Ларион, и Александр Васильевич, как раз сейчас беседовавший с господином из Администрации. Со Второвым что-то обсуждал сенатор Кузнецов, иногда вежливо уточняя что-то у сидевшего рядом Владимира Ивановича Дымова.

С другой стороны шли столы с артистами, звёздами культуры и спорта. На открытие нашего стадиона в том году приехали по настоятельным просьбам невероятно уважаемых тренеров, пусть и по другим видам спорта, хоккеисты, футболисты, баскетболисты и боксёры. Часть из них была и сегодня. Та, что решила остаться жить в Княжьих Горах. То же самое случилось и с актёрами, и с певцами, и с музыкантами. Поэтому попасть в наши музыкальную школу и театральную студию было всё равно, что сходить в лучшую консерваторию или урвать билеты в Ленком, Современник или МХТ имени Чехова. Несколько подруг и друзей бабы Вали, приехав к ней в гости, не захотели уезжать, и теперь тоже стали одними из центров притяжения Города.

Около часа ушло на то, чтобы все расселись и гул начал неохотно затихать. На экране погасло изображение Княжьих Гор в лучах рассвета, и зашумел-замахал ветвями тёмный лес.

— Мы рады приветствовать дорогих жителей и уважаемых гостей Города-именинника, -раздался знакомый голос, так похожий на Левитана. И слышно его было, наверное, не только на холме, но и на крепостных стенах, и, пожалуй, довольно далеко за ними. Не зря же я видел среди гостей того самого звуковика.

— Мы с вами — живые свидетели настоящего чуда. Совсем недавно на этом самом месте шумел вот такой же лес, и жили в нём дикие звери и вольные птицы. Сегодня здесь вырос и продолжает расти Город, который по множеству самых авторитетных оценок не имеет аналогов в мире. А началось всё далеко отсюда, очень далеко, на другом континенте.

Над холмом зазвучала музыка — и я вздрогнул. Эта песня была в числе моих любимых, причём стояла ближе к началу. На сцену вышел мужчина в шляпе и усах, с хищным носом с узнаваемой горбинкой и в тёмных очках. И запел, неспешно шагая, про то, как «Далека дорога твоя».** За спиной его на экране потянулись кадры из жаркой Африки: саванна, звери, приметный профиль Качвано Пэндо. Блеск заходившего Солнца, отразившийся сперва в кресте на маковке белого храма, а потом и в рядах окон отеля-санатория. Многие из наших жителей уже побывали там, как и на Дальнем Востоке, на заливе Посьета, и в Белой Горе — каждый мог выбрать направление, куда поехать в отпуск. Эти, «наши», направления были, как говорил Лорд, «субсидируемыми». Что это точно означало — я не знал, но Ланевскому верил, что хуже он не сделает.

Герой моего и много чьего детства и молодости закончил песню, уже подъехав на травелаторе к нашему столу. Я вышел навстречу на совершенно деревянных ногах. Он поздравил меня, пожал руку, хлопнул по плечу и обнял. А после отправился неторопливой походкой к одному из столов со звёздами, где я только сейчас заметил свободное место, как раз возле корифея казачье-еврейских песен — земляки, видимо, решили держаться поближе.

— На сцену приглашается Артём Михайлович Головин, — вдруг требовательно выдал «Левитан».

Тёма удивлённо огляделся, вышел из-за стола, одёрнул любимую «горку» — и шагнул на травелатор, что ехал наверх. По мере продвижения я видел, как ещё прямее становится его спина и расправляются плечи, хотя он и у самого старта не выглядел сутулым. Навстречу ему будто бы прямо из видеостены появился мужчина в возрасте, в котором издалека было видно кадрового офицера. Я его не знал, но, судя по Тёме и замершим за соседним столом Второву и товарищу Директору, в определённых высших кругах и сферах шагавший к младшему Головину был известен.

— Дорогие друзья! — командным, по-другому не скажешь, голосом начал он. Тёма стоял по правую руку, вытянувшись, как на плацу. — От лица моих коллег и командования поздравляю Княжьи Горы с днём рождения!

— Ура! Ура! Ура-а-а!!! — раздалось из-за наших спин, да так, что едва к столам не пригнуло. Видимо, этого товарища знало значительно больше народу, и все приключенцы, а с ними и кадеты, и даже часть пенсионеров разразились двумя отрывистыми, одним раскатистым.

— В этот памятный день по приказу Верховного главнокомандующего Вооружёнными силами Российской Федерации, за безупречную службу, проявленные доблесть и героизм, Артёму Михайловичу Головину присвоено звание генерал-майор! — голос неизвестного был как бы не помощнее нашего синтезированного Левитана.

— Ура! Ура! Ура-а-а!!! — вот теперь точно чуть не сдуло.

Сзади поднялся такой гвалт, что не слышно было вообще ничего. Но, вроде, никто ничего и не говорил. Тёма принял из рук статного военного что-то вроде небольшой папки — наверное, погоны или звёзды, а может быть какие-то документы, тот самый приказ, например. Поднял светившиеся радостью глаза на вопивших коллег и учеников. Шагнул вперёд, чеканя шаг, и этим движением будто выкрутил на минимум громкость всех радовавшихся и поздравлявших с мест.

— Служу России! — разнеслось над Горами так, что у меня аж мурашки побежали.

— Ура! Ура! Ура-а-а!!!

На этот раз орали все поголовно, кажется, включая женщин и детей. Я точно кричал и хлопал, чмокнув в щёку Бадму, что замерла слева, будто бы не веря в происходившее. Тёма отдал воинское приветствие тайному военному, тот пожал ему руку и крепко обнял, сказав что-то на ухо. А после развернулся и ушёл так же, прямо в телевизор. Только, кажется, кому-то за левым ультра-вип столиком кивнул.

Ошалевший Головин съезжал по левому травелатору, прижимая папку-конверт к груди. Его бойцы встретили его внизу, подхватив и тут же начав качать, с радостными воплями. А потом проводили к столу.

— Мой генерал, — чуть склонив голову, приветствовала его жена. И я клянусь всем на свете, никто и никогда не видел стального приключенца более счастливым.

— На сцену приглашается Сергей Павлович Ланевский! — протрубил неутомимый невидимый ведущий.

Лорд оглянулся значительно тревожнее, чем Тёма, но совершенно спокойным со стороны жестом поправил лацкан пиджака и ступил на бегущую вверх ленту. И точно так же, как Головин только что, стал неожиданно выпрямляться и становиться шире. Ему навстречу шёл из экрана ректор главного вуза страны.

Он говорил дольше и цветастее военного, поздравляя с невиданными достижениями каждого из нас, но отдельно подчёркивая значимость усилий господина Ланевского. Который не только совершил невозможное несколько раз подряд, но и сохранил для науки расчёты, статистику, вычисления и что-то там ещё. Высшая аттестационная комиссия чуть ли не до слёз зачитывалась его докторской и другими научными трудами, которые, оказывается, наш бывший банкир публиковал регулярно. И вот, в честь праздника и не имея сил больше молчать, научная элита страны приняла решение о присвоении господину Ланевскому учёной степени доктора наук и учёного звания профессора. Ректор вручил Лорду, стоявшему как контуженный, со скучным лицом, какие-то бумаги в рамках и уверил, что будет рекомендовать его кандидатуру в Академию наук. Серёга произнёс какие-то сообразные моменту слова, но, кажется, их не запомнил никто из присутствовавших, и даже он сам. Они попрощались за руку с видным научным деятелем и разошлись, тот пропал в телевизоре, а Ланевский еле доковылял до травелатора. Там его встретили с объятиями и поздравлениями его ребята во главе с Валей-юристом, но качать не стали — у научников это не принято, наверное. Да и рискованно — а ну как уронят доктора наук? Это предыдущие встречающие были на триста процентов уверены, что не сронят генерала, а тут экономика, высшая математика, теория вероятности и комбинаторика, мало ли что?

— Дима-а-а? — протянула Надя. И что-то в её голосе настораживало.

— Да, родная? — повернулся я к ней.

— А скажи-ка мне, муж мой разлюбезный, — начала она таким тоном, что даже внутренний скептик, кажется, отсел. Ряда на три назад. — А тебя кто награждать будет? Баба Яга? Гендальф? Дамблдор? Волан, я извиняюсь, де Морт?

— Радость моя, — прижал я руки к груди, — я клянусь, представления не имею! У меня правда всё есть, мне ни звёзд, ни дипломов не нужно! Я вообще нечаянно! А где Аня, кстати? — да, согласен, стрелки перевести попытался по-дилетантски. Но помогло.

— Аня? Да вон она, — и Надя указала на сцену.

А там на экране начиналось действо.

Появлялись и пропадали картинки, как со старых кинохроник и газетных полос, чёрно-белые, нечёткие. О какой-то давней стройке какого-то не то городка, не то посёлка. Весёлые молодые ребята катили какие-то тачки, девчата в косынках и резиновых сапогах что-то не то красили, не то белили. И зазвучала музыка. А на сцену вышел детский хор.

Про то, что «где-то есть город, тихий, как сон»***, все слушали, создав такую тишину, что было, кажется, можно расслышать крики петухов на дворах в старых Княжьих Горах. Это их строили молодые ребята на экране. Я узнал Минина, Ивана Трофимовича, которому на кадрах было лет тридцать от силы. Обернулся, нашёл его взглядом. Здоровенный старик глядел на себя молодого и дело своей юности со слезами на глазах. И гладил по голове внучку, что приехала впервые за пару лет и теперь сидела рядом с ним. «Где-то есть город, в котором тепло» — выводили голоса ангелов. У Бунина и Черепанова, обнимавших плачущих жён, что не сводили мокрых глаз с экрана, лица были чугунные. «Билетов нет. Билетов нет.» — пели дети.

Промелькали восьмидесятые и девяностые, судя по одежде тех, кто был на снимках и кадрах. А потом, на словах «есть на планете другие пути» стал расти наш Город. И вырос. И превратился в ту самую фотографию, что так удачно сделал Женя Курочкин. Где под Солнцем расцветал новый город со старым названием. Праздновавший сегодня день своего рождения.

Когда затихли детские голоса и музыка, тишина висела над холмом густая, ощутимая, весомая. Секунды три. А потом её разбили вдребезги восторженные крики и аплодисменты. Люди из старых Гор утирали слёзы и обнимали жителей новых, будто передавая, делясь своими теплом и радостью, что так ярко вспомнились им из молодости.

— Хор Академии имени Петра Алексеевича Серова. Детский хор Княжьих Гор. Солистка — Аня Волкова. «Ой, ты степь широкая!»**** — возвестил Левитан. Да, мы назвали питомник диверсантов именем деда Пети. И даже получили «добро», чтобы рассекретить его настоящую фамилию. И — да, я слышал, что Анюта чаще обычного что-то напевала. Но такого не ожидал.

Я встал, обняв поднявшуюся Надю, что схватила меня за руку. Подошла мама с Мишкой на руках и Петька. Рядом стояли Тёма и Серёга, теперь генерал и профессор. Музыка, старинная, но в какой-то современной, очень подходившей обработке, полилась отовсюду. И моя дочь запела, поддерживаемая басовитыми голосами курсантов и ангельскими детскими.

Я не знал, что она так может. Я не знал, наверное, и всех слов этой песни. И я не знал, как можно было запустить в темневшем вечернем небе такое: панорамы Княжьих Гор тянулись над экраном от одного края леса до другого, текла река и били фонтаны на нашем каскаде. Ездили машины и ходили люди. Над ними, под самым Солнцем, широко распахнув крылья парил орёл или сокол. По кромке леса бежал огромный серый волк. Он остановился, посмотрел на город, отразившийся в его жёлто-оранжевых глазах, и оскалился, вывалив алый язык — улыбнулся.

Я не оборачивался, но знал: сидеть не остался никто. От древних стариков до детей, все, каждый поднялся, не сводя глаз с неба, полыхавшего картинами с видами нашего Города. Фоном которым был несущийся намётом волк.

Голос моей дочери летел над моей землёй. И сердце моё летело следом за ним.

А когда смолкла музыка, и слышно было, как утирают слёзы, всхлипывая, женщины, и сурово шмыгают мужики, вдруг полыхнула вспышка, яркая, как молния в ночи. Едва проморгавшись, я услышал, как хором ахнули мама и Петька. Потому что к Ане на сцене подошёл батя. И положил ей руку на плечо, улыбаясь светло и ласково. Она подняла голову и ответила ему точно такой же улыбкой. Они были похожи, очень. Шерсть на загривке встала дыбом. Дышать я забыл уже давно.

Отец обвёл глазами холм. Зная его, он наверняка видел всех и каждого. А потом посмотрел внимательно на меня. И, не убирая руки с плеча моей дочери, сказал:

— Я горжусь тобой, сын!

* ВИА «Весёлые ребята» — Как прекрасен этот мир: https://music.yandex.ru/album/24775655/track/111097487

**Михаил Боярский — Далека дорога твоя: https://music.yandex.ru/album/35536443/track/21722158

*** Стас Пьеха — Город Детства: https://music.yandex.ru/album/62969/track/28117895

**** Хор Сретенского монастыря, Анастасия Гладилина: Ой, ты степь широкая: https://music.yandex.ru/album/7258182/track/51843482

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Записки нечаянного богача – 4

Content

Записки нечаянного богача — 4

Глава 1 Городские легенды

Глава 2 Приветы из прошлого. Начало

Глава 3 Бабушка удава

Глава 4 Просьба отстегнуть ремни

Глава 5 Странные знаки

Глава 6 Подарки в студию

Глава 7 Очередные нежданные хлопоты

Глава 8 Тайны Качвано Пэндо

Глава 9 Эхом славы и забытых клятв

Глава 10 Слова сказаны

Глава 11 Слово и дело государевы

Глава 12 Затишье

Глава 13 Прощальный привет

Глава 14 Неожиданности наступают

Глава 15 Откуда что берется

Глава 16 Куда что девается

Глава 17 Межконтинентальный бадминтон

Глава 18 Фронт работ

Глава 19 Лесные знакомства

Глава 20 Отцы и дети

Глава 21 Веселые старты

Глава 22 Сцены в кабинете

Глава 23 Здесь будет город

Глава 24 Находки и потери

Глава 25 Феодальные будни

Эпилог

Nota bene