Дарья Еремеева

Граф Лев Толстой. Как шутил, кого любил, чем восхищался и что осуждал

Издательство благодарит Государственный музей Л. Н. Толстого за предоставленные из архива фотографии и фотокопии рукописей писателя.

В оформлении книги использованы изображения личных вещей писателя и его семьи из коллекции Государственного музея Л. Н. Толстого.

© Еремеева Д. Н., состав, текст. 2017

© Еремеева Д. Н., состав, текст. 2024, с изменениями

© Государственный музей Л. Н. Толстого, фотографии. 2024

© Оформление. ООО «Бослен», 2024

Предисловие

Это был первый день моей работы в музее Л. Н. Толстого, а точнее – декабрьское утро 2009 года. Я вошла в усыпанный снегом дворик особняка на Пречистенке и повернула было во флигель, как вдруг меня окликнула женщина в длинной юбке и с мешочком в руках. Быстрым шагом она направилась ко мне и, глядя прямо в глаза, спросила: «Вам Толстой не нужен?» Вопрос звучал забавно для того, кто только что пришел работать в музей Толстого. Женщина между тем вынула из мешочка небольшой бюстик Льва Николаевича: «Ручная работа, авторская, я художник. Один остался! Берите, я тут редко бываю…» Я взяла его в руки – оказался увесистым. Женщина торопливо смахивала снежинки с бюстика, не отводя от него глаз. Она любовалась своей работой, а я представляла себе картину: в музей входит новая сотрудница с бюстиком Толстого в руках, ставит его перед собой и со словами «а вот и мы» погружается в работу.

С тех пор прошло несколько лет, и я все же решилась произнести это «а вот и мы» и, подобно той художнице, предъявить миру своего собственного Льва Толстого, слепленного из всего, что узнала о нем: из документов, мемуаров, бесконечных споров и разговоров с коллегами и собственных размышлений об этом странном и великом человеке. Но зачем нужна еще одна книга о писателе, о котором их написано сотни? Однажды я натолкнулась на поразившую меня фразу критика и философа П. П. Перцова: «У Толстого ни в чем нет улыбки – ни в жизни, ни в творчестве. Мир его – весь бессолнечный. Ср. с Пушкиным, который всегда озарен солнцем и всегда улыбается». Моя книга – это попытка возразить Перцову и тем, кто создал себе устойчивый, статичный образ хмурого бородатого и «бессолнечного» старика-моралиста. Я начала эту работу как статью о юморе и иронии Толстого, но скоро поняла, что они неотделимы от мироощущения и моральной проповеди Толстого, который редко шутил «просто так», а уж иронизировал – тем более. То, что порой длинно и дотошно растолковывал в статьях и трактатах Толстой-философ, Толстой-художник иной раз объяснял одним ироническим замечанием в романе. А какой-нибудь неожиданный поступок Толстого подчас больше говорит о его личности, чем целая статья с разбором его учения.

За годы работы в музее я встречалась с самыми различными мнениями о Толстом и поняла, что в целом они делятся на несколько устойчивых категорий (уподоблюсь Льву Николаевичу, любившему делить все и вся на типы и категории). Одним хочется, чтобы гений был прозрачен как стекло, безупречен и определен, что он должен быть сверхчеловеком – иначе как же ему доверять? Эти люди творят из писателя кумира, пророка, считают его своей путеводной звездой, а весь остальной мир – враждебным возвещаемой им «Истине». Есть другой тип интересующихся – они желают обнаружить в великом человеке как можно больше недостатков и слабостей и известным «он мал и мерзок, как мы» потешить свое самолюбие. Им кажется, что если Толстой не ел в старости мяса, но при этом носил шубу из енота и шил сапоги из кожи; если он не хотел жить в роскоши, а ушел из дома только под старость лет (ведь мог бы и раньше!); если он принялся критиковать супружество, а сам в 60 лет родил сына, – то вся его жизнь исполнена противоречий и лицемерия («тоже мне борец с лицемерием!»), и считают своим долгом уличать его на каждом шагу. Можно понять и православных верующих, обиженных на антицерковную проповедь позднего Толстого, равно как и государственников, считающих, что он расшатывал и без того непрочное устройство России конца XIX века и хотя никогда не призывал к насилию и революции, но сочувствовал сектантам, анархистам, призывал не жить по правилам государства, а пассивно противостоять ему. Есть среди читателей Толстого эстеты, любящие его лишь как художника и считающие позднейшие толстовские идеи чуть ли не курьезом; есть и те, кто – ровно наоборот – интересуется Толстым как мыслителем и искателем правды, бесконечно цитируют его поздние записи в дневниках, а художественные тексты его помнят смутно. Все эти точки зрения были и будут, а между тем Толстой остается загадкой. Почему отпал от церкви человек, который о Боге думал и писал постоянно, с первых же страниц юношеского дневника? Почему в конце жизни начал отрицать чистое искусство тот, кто в молодости вместе с кружком журнала «Современник» мечтал изменить мир поэзией и красотой?

Почему бывший артиллерист, написавший великую книгу «Война и мир», стал призывать к отказу от службы в армии? По каким причинам когда-то заядлый охотник стал вегетарианцем? Почему человек, годами приумножавший свое состояние, скупавший земли, торговавшийся с издателями о гонорарах, стал отрицать собственность, отказался от авторских прав на свои произведения? На все эти вопросы ответить подробно в такой небольшой книге невозможно, но и обойти их не удастся. Путей изучения классика, жизнь которого подробно задокументирована, много: есть путь философа, биографа, филолога, психолога, есть скользкий путь разоблачителя. Я же попытаюсь немного приблизиться к сокровенному Толстому через внешнего Толстого – который смеется, дурачится, высмеивает, совершает нелепые поступки, говорит странные вещи, противоречит самому себе, едко иронизирует над людскими пороками.

Смею надеяться, что книга также даст ответы на некоторые вопросы, часто задаваемые посетителями музея экскурсоводам, а именно: какой он был семьянин? как он воспитывал своих детей? правда ли, что он был очень сильный физически? любил ли он животных? почему он перестал ходить в церковь, начал критиковать искусство и прогресс? И наконец: было ли у него чувство юмора?

Хочу выразить благодарность моим коллегам из Государственного музея Л. Н. Толстого – всей нашей профессиональной семье, без которой я бы никогда не решилась на это рискованное и ответственное дело – писать о Льве Толстом. Спасибо генеральному директору нашего музея С. А. Архангелову и ведущему научному сотруднику музея Н. А. Калининой за моральную поддержку. Отдельно хочу поблагодарить заместителя директора по науке Л. В. Гладкову и заведующего экскурсионно-методической службой Ю. В. Прокопчука, которые взяли на себя труд прочесть рукопись этой книги и высказали свои замечания. Спасибо другу музея Кириллу Гнатюку, который, работая над другой толстоведческой темой, нашел для меня несколько интересных цитат. Отдельное спасибо заместителю директора по учету и хранению Н. М. Петровой и заведующей сектором электронного учета фондов С. Ю. Тарасовой за предоставленные изображения из фонда музея.

Особые замечания

Все цитаты произведений и ранних редакций произведений, дневников, писем, записных книжек Льва Толстого даются по полному «Юбилейному» собранию сочинений в 90 томах с обязательным упоминанием названия произведения в тексте.

Все мемуары, письма, статьи и другие источники даются с обязательным упоминанием источника и его автора.

В конце книги дается полная библиография всех процитированных источников.

Л. Н. Толстой на коньках в саду московского дома.

1898 г. Хамовники. Фотография С. А. Толстой.

Рядом с Толстым дети артельщика М. Н. Румянцева – Илья и Николай

В прошлой жизни вы, вероятно, были лошадью

Она была одно из тех животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого.

Л. Толстой. Анна Каренина

Литературные опыты ребенка Лёвочки начинались с описания птиц в рукописном журнале «Детские забавы» – братья Толстые придумали его и составляли сами. «Сокол есть очень полезная птица она ловит газелей. Газель есть животное, которое бегает очень скоро, что собаки не могут его поймать, то сокол спускается и убивает». Пресловутые «описания живой природы», которые нашим детям кажутся скучной повинностью в школе, для современников Лёвочки были любимым развлечением и обучением: мальчики Толстые снабжали свои тексты рисунками и выпускали в виде рукописных журналов тиражом в один экземпляр. Уже в детстве Толстой отличался способностью пристально вглядываться в мир и запоминать все его «мелочи». Он наблюдал муравьев и бабочек, об одной из которых написал, что «солнышко ее пригрело, или она брала сок из этой травки, только видно было, что ей очень хорошо»; любил смотреть, как «молодые борзые разрезвились по нескошенному лугу, на котором высокая трава подстегивала их и щекотала под брюхом, летали кругом с загнутыми на бок хвостами». Всю свою жизнь Толстой обожал лошадей, любил даже их запах: «Лошадей привязывают. Они топчут траву и пахнут потом так, как никогда уже после не пахли лошади».

Обложка рукописного журнала братьев

Толстых «Детские забавы». 1835

У молодого Толстого был «проект заселения России лесами», о чем писал П. В. Анненков Тургеневу и получил от него такой ответ: «Удивили вы меня известием о лесных затеях Толстого! Вот человек! С отличными ногами непременно хочет ходить на голове. Он недавно писал Боткину письмо, в котором говорит: “Я очень рад, что не послушался Тургенева, не сделался только литератором”. В ответ на это я у него спрашивал – что же он такое: офицер, помещик и т. д. Оказывается, что он лесовод. Боюсь я только, как бы он этими прыжками не вывихнул хребта своему таланту». Толстой тогда и впрямь вернулся в литературу, но от «экологических» идей не отказался, и позже они стали важной частью его учения. Кстати, идея посадки лесов не оставляла литераторов и позднее, когда лес вырубался уже катастрофическими темпами. Продолжение этой темы мы наблюдаем, например, и у Чехова в «Дяде Ване», где доктор Астров «воплощал» идею молодого Толстого – сажал леса.

Многие отмечали, что в лице и во всей фигуре Толстого чувствовалась (как ни банально это звучит) та самая «близость к природе». Толстовец Евгений Иванович Попов, например, утверждал, что писатель «обладал очень тонким обонянием».

«Один раз, вернувшись с прогулки, он рассказал, что, проходя мимо орехового куста, он почувствовал, что пахнет земляникой.

– Я стал, как собака, принюхиваться, где сильнее пахнет, и нашел-таки ягоду, – сказал он…»

Толстой, как легко догадаться, любил собак и не только описывал их в романах (вспомним чудесную охотничью Ласку в «Анне Карениной»), но и пытался дрессировать их. Попов вспоминал: «В московском доме у Толстых был черный пудель, который часто приходил к Льву Николаевичу в кабинет, а потом сам выходил в дверь и оставлял ее открытой, чем прерывал занятия Льва Николаевича. Лев Николаевич так приучил его, что пудель стал сам затворять за собою дверь». Одной из любимых охотничьих собак Толстого была сеттер Дора, с которой он охотился на вальдшнепов. Однажды она ощенилась прямо на платье свояченицы Толстого Татьяны Берс, когда та, спеша на охоту и переодеваясь в амазонку, бросила платье на диване. Любимицей была и черно-пегая борзая Милка, попавшая в повесть «Детство». Николенька Иртеньев прощается с ней перед отъездом в Москву: «У дверей на солнышке, зажмурившись, лежала любимая борзая собака отца – Милка. ”Милочка, – говорил я, лаская ее и целуя в морду, – мы нынче едем, прощай!“»

Тот же Е. И. Попов приводит примечательный разговор с Толстым во время их путешествия пешком из московского дома в Хамовниках в Ясную Поляну. «Когда мы шли по шоссе (шоссе несколько раз пересекает железную дорогу) и спускались под гору, Лев Николаевич, указывая на лежавшую внизу деревню, сказал:

– Когда мы шли здесь с Колечкой и Дунаевым, вон из того двора выбежала визжа свинья, вся окровавленная. Ее резали, но не дорезали, и она вырвалась. Страшно было смотреть на нее, вероятно, больше всего потому, что ее голое розовое тело было очень похоже на человеческое.

В другом месте, когда спускались уже вечерние сумерки, на нас вылетел вальдшнеп. Он летел прямо на нас, но, увидавши нас, испугался и круто свернул и скрылся в лесу. Лев Николаевич сказал мне:

– А ведь по-настоящему ему бы надо подлететь к нам и сесть на плечо. Да так и будет».

Л. Н. Толстой на прогулке.

Фотография В. Г. Черткова. 1908. Ясная Поляна

Эти мечтания могут звучать странно в устах человека, который большую часть жизни был заядлым охотником. Кто читал сцены охоты в «Войне и мире» и «Анне Карениной», понимает, что так живо и естественно описать ее мог только тот, кто сам умел идти по следу зайца, стрелять вальдшнепов, травить волков и даже добивать раненых птиц самым что ни на есть охотничьим способом – воткнув им в глаз перо. Толстой таким и был большую часть своей жизни. Вообще, побывавшему на войне охота кажется детской забавой.

В 1865 году, в период работы над «Войной и миром» Толстой излагает в дневнике одно из важнейших своих наблюдений, которое во многом объясняет его мировоззрение. Приведем его: «17 марта. <…> Вчера увидел в снегу на непродавленном следе человека продавленный след собаки. Зачем у ней точка опоры мала? Чтоб она съела зайцев не всех, а ровно сколько нужно. Это премудрость Бога; но это не премудрость, не ум. Это инстинкт божества. Этот инстинкт есть в нас. А ум наш есть способность отклоняться от инстинкта и соображать эти отклонения. С страшной ясностью, силой и наслаждением пришли мне эти мысли». Вспомним знаменитую позднейшую проповедь «опрощения». Брать у природы ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни. А любая роскошь – это ненужное, лишнее, противоречащее «инстинкту божества».

После «духовного перелома» Толстой не только перестал охотиться, но сделался вегетарианцем, дойдя в своей жалости ко всему живому до того, что порой, заметив в кабинете мышку в мышеловке, отрывался от работы, спускался со второго этажа, выходил в сад и выпускал ее на волю. В тот период случился забавный случай. Однажды на веранде Толстой убил комара, а Чертков попенял ему за противление злу силой. «Не живите так подробно», – ответил Толстой.

Толстой любил показывать внукам шрам от зубов медведицы у себя на лбу и рассказывать о случае на охоте, когда медведица едва не загрызла его. Эту историю он превратил в рассказ. Внукам же неизменно внушал, что «все живое хочет жить».

Софья Андреевна не разделяла увлечения Толстого вегетарианством. Из письма сестре Татьяне после очередной ссоры с мужем: «Все эти нервные взрывы и мрачность и бессонницу приписываю вегетарианству и непосильной физической работе. Авось, он там образумится. Здесь топлением печей, возкой воды и проч. он замучил себя до худобы и до нервного состояния». Во время тяжелой болезни Льва Николаевича в 1901 году в Крыму жена его даже шла на хитрость и подливала больному мужу мясной бульон в его вегетарианский суп. Как дочь врача, она была убеждена в пользе животного белка, и ее особенно расстраивало увлечение вегетарианством и без того слабой здоровьем дочери Маши, впоследствии умершей от воспаления легких в возрасте 35 лет.

Одно время Толстой жил в Ясной с несколькими родственниками и друзьями, которые согласились перейти с ним на диету без мяса. Связанный с этим забавный случай описала его младшая дочь Александра со слов ее тетки: «Т. А. Кузминская рассказывала, как один раз она ездила в Ясную Поляну проведать “отшельников”, как она говорила. Тетенька любила покушать и когда ей давали только вегетарьянскую пищу, она возмущалась и говорила, что не может есть всякую гадость, и требовала мяса, кур. В следующий раз, когда тетенька пришла обедать, к удивлению своему, она увидела, что за ножку стула была привязана курица и рядом лежал большой нож.

– Что это? – спросила тетенька.

– Ты хотела курицу, – отвечал Толстой, едва сдерживая смех, – у нас резать курицу никто не хочет. Вот мы тебе все и приготовили, чтобы ты сама могла это сделать».

И раз уж речь зашла о курах, уже упомянутый толстовец Е. И. Попов вспоминал: «В Ясной Поляне был молодой, очень азартный петух. Мальчики забавлялись тем, что кричали петухом, и тогда этот петух, где бы он ни был, сейчас же являлся с намерением подраться, но, не встречая соперника, мало-помалу стал нападать на проходивших людей, даже и без вызова. Кончилось тем, что у некоторых ничего не знавших посетителей оказались спины пальто распоротыми шпорами этого азартного петуха. Это возмутило Софью Андреевну, и она как-то за обедом сказала, что этого петуха надо зарезать. Лев Николаевич заметил:

– Но мы ведь теперь знаем характер этого петуха. Он для нас уже личность, а не провизия. Как же его резать?

Повар Семен петуха все-таки зарезал».

«Куриная» тема получит интересный поворот в судьбе младшей дочери Толстого, Саши, которая через много лет, будучи уже взрослой женщиной, окажется в эмиграции в США, где на какое-то время станет фермером и будет зарабатывать на жизнь разведением кур. С яснополянского детства она обожала животных. Вот как она об этом вспоминает: «Я очень любила животных. У меня был большой черный пудель Маркиз с человеческим разумом и серый попугай с розовым хвостом и человеческим разговором. Обоих я обожала. <…> Все любили моего пуделя Маркиза, даже моя мать, вообще не любившая собак. Одна из любимых моих игр с Маркизом – это игра в прятки. Я прятала футляр от очков на шкапы, в диван, в карман отца. Пудель бегал по комнате, нюхая воздух, вскакивая на столы, стулья и, к всеобщему восторгу, залезал отцу в карман и бережно вытаскивал оттуда футляр… Вероятно, толстовцы презирали меня, сожалели, что у Толстого такая легкомысленная дочь. А отец любил Маркиза и поражался его уму. Но откуда же у меня была эта любовь к спорту, к лошадям, к собакам, жизнерадостность, даже задор? Усматривали ли “темные” эти черты в своем учителе? Чувствовали ли они всю силу его любви и понимания жизни во всей ее безграничной широте? Отец прощал мне мою молодость. Он сам радовался уму, горячности, чуткости своего верного коня Дэлира. Бережно нес Дэлир своего хозяина зимой, ступая верной ногой по снежной или скользкой дороге, летом – осторожно ступая по вязким болотам, через лесные заросли. Отец любил сокращать дороги и пускал коня целиной, по снегу, и когда Дэлир утопал в сугробах по брюхо, отец слезал, закидывал уздечку за стремена и пускал лошадь вперед протаптывать путь, и Дэлир, выбравшись на дорогу, останавливался и, повернув свою породистую арабскую голову, кося умным, выпуклым глазом, ожидал своего хозяина».

В 1908 году последователь Толстого В. Г. Чертков сфотографировал писателя на Дэлире в высокой траве. Эту фотографию вместе с той, где писатель снят верхом на утопающей в снегу лошади, Толстой подарил Черткову для его сына, который жил за границей и не знал, какая в России природа. Толстой любил природу, когда она «со всех сторон окружает меня и потом развивается бесконечно вдаль, но, когда я нахожусь в ней».

Л. Н. Толстой верхом во дворе московского дома.

Фотография С. А. Толстой. 1898. Москва. Хамовники

Лошади были, наверное, главной страстью Толстого в «мире животных». Вспомним хотя бы Фру-Фру на скачках, где ее гибель описана, кажется, с не меньшим чувством, чем гибель Анны Карениной: «Она была одно из тех животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого. Вронскому по крайней мере показалось, что она поняла все, что он теперь, глядя на нее, чувствовал. Как только Вронский вошел к ней, она глубоко втянула в себя воздух и, скашивая свой выпуклый глаз так, что белок налился кровью, с противоположной стороны глядела на вошедших, потряхивая намордником и упруго переступая с ноги на ногу. <…> Оставалась одна последняя канавка в два аршина с водой, Вронский и не смотрел на нее, а желая прийти далеко первым, стал работать поводьями кругообразно, в такт скока поднимая и опуская голову лошади. Он чувствовал, что лошадь шла из последнего запаса; не только шея и плечи ее были мокры, но на загривке, на голове, на острых ушах каплями выступал пот, и она дышала резко и коротко. Но он знал, что запаса этого с лишком достанет на остающиеся двести сажен. Только потому, что он чувствовал себя ближе к земле, и по особенной мягкости движенья Вронский знал, как много прибавила быстроты его лошадь. Канавку она перелетела, как бы не замечая. Она перелетела ее, как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось, и он понял, что случилось что-то ужасное».

Однажды Иван Тургенев после разговора с Толстым о лошадях так прямо и сказал ему: «В прошлой жизни вы, вероятно, были лошадью». История, рассказанная Толстым Тургеневу, позднее воплотилась в его знаменитую повесть «Холстомер», где Толстой, окруженный в доме молодыми детьми и их друзьями, описал старого, больного, усталого мерина, окруженного молодыми, беззаботными, эгоистичными жеребцами и кобылками. Софья Стахович вспоминала, что, когда писался «Холстомер», молодежь, приходящая в дом к детям Толстым, звалась «табунком». Читая некоторые фрагменты «Холстомера», невозможно не развить эту параллель: «Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

Л. Н. Толстой верхом на лошади.

Фотография И. Л. Толстого. 1903. Ясная Поляна

Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни».

Интересно, что Толстой, который никогда за своих детей не писал гимназических сочинений, однажды сделал исключение для сына Льва – просто не смог удержаться от высказывания на любимую тему: «Один раз только он помог мне написать русское сочинение на тему “Лошадь”. Я был в затруднении и решительно не знал тогда, что сказать про лошадь больше того, что она лошадь. Но отец выручил меня, написав за меня полстраницы моего русского сочинения. Он писал, приблизительно, так: “А как прекрасна она, когда, дожидаясь хозяина, нетерпеливо бьет копытом о землю и, повернув крутую шею, косится черным глазом назад и ржет звонким, дрожащим голосом”. Конечно, отец написал несравнимо лучше этого, и мой учитель Л. И. Поливанов сейчас же узнал слог отца и поставил мне за это сочинение 4».

Л. Н. Толстой на прогулке. Фотография В. Г. Черткова. 1908. Ясная Поляна

Реалист Толстой вообще мыслил символами. В его книгах – лошадь всегда символ всего живого и природного, она часто прямо противопоставляется поезду, который символизирует механическое, неживое начало. Во времена Толстого поезд был знаком начала технического прогресса, новой «железной», ускоренной жизни, уже в конце девятнадцатого века теснившей жизнь патриархальную, усадебную, – ту жизнь, певцом которой и был Лев Толстой.

Поезд как зловещий знак памятнее всего по «Анне Карениной», но то же видим и в других произведениях. «Девочка и грибы» – это короткая история о том, как девочка рассыпала грибы на рельсах и, не успев собрать их, легла вдоль рельсов, и поезд проехал, не задев ее. Сочувствуя детям в их страхе перед поездами, Толстой попытался как-то облегчить этот ужас, и с его героиней ничего страшного не происходит. Он как будто и сам боялся поездов, тем более что и поводы к этому имелись. В дневнике его племянницы Вари есть рассказ о том, как Лев Толстой с ней и братом Софьи Андреевны Сашей ездил 15 октября 1871 года на охоту с борзыми. Софья Андреевна переписала его из дневника Вари в свою книгу «Моя жизнь»: «Перед нами только что прошел поезд, и мы съехали на полотно, чтобы вдоль рельсов доехать до будки, которая была в виду, и там переехать рельсы. Нам встретились работники на дороге и закричали: “Тут ездить не полагается, сейчас поезд пройдет, лошадей испугает”. Мы не обратили на них внимания. Но вот в самом деле показался дым нам навстречу и раздался пронзительный сигнальный свисток локомотива. Что было делать? До будки еще оставалось далеко, налево от нас – отвесная стена насыпи, направо – рельсы. Поезд должен был пролететь на расстоянии какого-нибудь аршина от нас. Дело было серьезное, мы начали скакать вдоль полотна, надеясь попасть на переезд раньше поезда; но наконец стало ясно, что поезд настигнет нас раньше, чем мы будку. Лёвочка скакал впереди, остановился и крикнул: “Слезайте с лошадей”. Я перекинула ногу с луки и вдруг почувствовала, что левая нога у меня запуталась в стремя и в амазонку. “Что ты делаешь? Ради Бога, скорей!” – крикнул мне Лёва и подбежал ко мне. Увидав, в чем дело, он схватил меня в охапку, стащил с седла и сильным движением высвободил ногу. Поезд был страшно близко и не переставал, как нарочно, пронзительно свистать. Лошади вздрагивали и навостряли уши. Как только мы очутились на земле, мы вскарабкались на насыпь кое-как на четвереньках и едва успели втащить за собой лошадей, как поезд с оглушительным свистом и стуком пронесся за нами. Лошади захрипели и шарахнулись в сторону, а мы были спасены. Все это долго писать. А сделалось это в одно мгновение…»

В «Первой русской книге для чтения» есть миниатюра «От скорости сила. Быль». В этой истории поезд сбивает застрявшую на рельсах телегу с лошадью. На первый взгляд эта «быль» всего лишь объясняет, отчего поезд не может затормозить на полном ходу, и предупреждает быть осторожнее, когда перевозишь через рельсы телегу. Но при чтении нельзя не почувствовать, сколь беспомощен человек с лошадью перед этой новой механической «скоростью».

Лев Толстой называл нас всех «пассажирами поезда жизни», то входящими в него, то выходящими, но сам предпочитал ездить верхом, любил править лошадью. Современники замечали, что в глубокой старости, взбираясь на лошадь, он распрямлял спину, становился как будто стройнее и моложе.

В 1910 году, осенью, уезжая из дома, Лев Толстой простудился в поезде. Сопровождавший его врач Маковицкий вспоминал, как они часть пути ехали на открытой площадке, потому что в вагонах было слишком душно и накурено. Он сошел с поезда и посетил Оптину пустынь и Шамординский монастырь. Там он обмолвился сестре, что хотел бы остаться жить около монастыря, жить аскетом, как монах, вдали от цивилизации, только чтобы его не заставляли ходить в храм. Еще перед отъездом он признался доктору Д. П. Маковицкому: «Хочется уединения, удалиться от суеты мирской, как буддийские монахи делают. Вам одному говорю». Льву Николаевичу хотелось сойти с утомительного поезда своей судьбы, хотелось остановки, покоя и соединения с природой и Богом. Но остаться, чтобы вести тихую жизнь отшельника, он не смог – люди искали его, чего-то ждали от него. «На свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите только на одного Льва» – это были предсмертные, предпоследние слова Толстого, обращенные к тем, кто был рядом с ним, и записанные дочерью Александрой Львовной. А самыми последними словами были: «Истина… я люблю много… как они». Умирая на железнодорожной станции, он слышал гудки и шум поездов – голоса надвигающихся «железных» перемен. А живой мир лошадей, собак, задиристых петухов, бабочек, пеших прогулок, постоялых дворов, конок, колясок, крестьянской и барской жизни, – мир, в котором можно было найти силы для огромного романа-эпопеи, – этот мир умер вместе с Толстым на маленькой станции Астапово.

Храбрый тот, кто ведет себя как следует

Что кляузы писать? Гуляй лучше, будь молодец!

Л. Толстой

В чем только не обвиняли Толстого критики, современники, журналисты – но ни один зоил не осмелился упрекнуть его в трусости, малодушии, чрезмерной осторожности. И в жизни, и в писаниях своих Толстой не боялся говорить, что думает, поступать, как велит совесть, а иной раз, словно из какой-то юношеской неуступчивости, говорил и поступал всем наперекор. Кроме того ему было в высшей степени свойственно то, что называли в то время «молодечеством».

На молодого Толстого часто «находил стих», и он мог, например, приехав со своим приятелем прокурором А. С. Оголиным в гости к мужу своей тетки Пелагеи Ильиничны Владимиру Ивановичу Юшкову и доложив о приезде, тут же поспорить, кто первый залезет на березу. «Когда Владимир Иванович вышел и увидал прокурора, лезущего на дерево, он долго не мог опомниться», – вспоминал об этом сам Толстой впоследствии. Этому же приятелю Оголину Толстой однажды написал забавное шуточное послание, где упомянул Зинаиду Молоствову, в которую в молодости был влюблен:

Господин

Оголин,

Поспешите

Напишите

Про всех вас

На Кавказ

И здорова ль

Молоствова.

Одолжите

Льва Толстого.

Интересно, что игривость молодого Толстого странным образом сочеталась с робостью. В юности он был застенчив, считал себя некрасивым и даже «преувеличивал свою некрасивость», как утверждала его сестра Мария. Задумав сделать предложение Соне Берс, он долго не решался, носил письмо-признание в кармане, советовал самому себе в дневнике: «Не суйся туда, где молодость, поэзия и любовь». И незадолго до признания, 10 сентября 1862 г., записал: «Господи! помоги мне, научи меня. – Опять бессонная и мучительная ночь, я чувствую, я, который смеюсь над страданиями влюбленных. Чему посмеешься, тому и послужишь». Все же решившись сделать предложение, он настоял на том, чтобы свадьба была через неделю. Может быть, боялся передумать, зная свой противоречивый характер? Нет, скорее боялся, что передумает она.

Л. Н. Толстой. Фотография М. Абади.

Фирма «Шерер, Набгольц и К°». 1854. Москва

Об одной из ребячливых проделок молодого и влюбленного Толстого не без удовольствия вспоминает Софья Андреевна в книге «Моя жизнь»: «Помню раз, мы были очень веселы и в игривом настроении. Я все говорила одну и ту же глупость: “Когда я буду Государыней, я сделаю то-то” <…> Я села в кабриолет и кричу: “Когда я буду Государыней, я буду кататься в таких кабриолетах”. Лев Николаевич схватил оглобли и вместо лошади рысью повез меня, говоря: “Вот я буду катать свою Государыню”. Какой он был сильный и здоровый, доказывает этот эпизод».

Софья Андреевна не преувеличивала, Толстой действительно всю свою жизнь старался, как сказали бы теперь, «быть в форме». Он неплохо катался на коньках (как его Константин Левин), с юности любил верховую езду и турник, причем выполнял на нем сложнейшие упражнения, а на лошади до преклонных лет ездил быстро, перескакивая овраги и не замечая, как ветки хлещут его по лицу, так, что спутники едва поспевали за ним. Толстой был очень азартен, боролся с этим всю свою юность. Неслучайно сцена карточного проигрыша Николая Ростова описана так живо и с таким сочувствием.

Есть воспоминание полковника П. Н. Глебова в его «Записках» о пребывании Толстого в Севастопольском гарнизоне. «…Толстой порывается понюхать пороха, но только налетом, партизаном, устраняя от себя трудности и лишения, сопряженные с войною. Он разъезжает по разным местам туристом, но как только заслышит где выстрел, тотчас же явится на поле брани; кончилось сражение, – он снова уезжает по своему произволу, куда глаза глядят». Глебов как истинный военный критикует некоторую безалаберность Толстого и его своенравие, не представляя, в какие литературные шедевры выльется этот «произвол» писателя. Важно не забывать также, что Толстой сам решил поехать в Севастополь и сам «из патриотизма, который вдруг нашел на меня» подал рапорт о переводе в армию, хотя мог бы это время «пересидеть» на Кавказе, где было безопаснее.

Толстой любил грубоватый солдатский юмор. В черновиках у него немало набросков солдатских разговоров, из которых хочется привести один (с сохранением орфографических особенностей наброска): «Разговор духовно-поэтический – о мертвецах – о 24-м – о политике – этнография и география – шуточный с Васиным. —

Волков молодой розовый солдатик с височками Александр I, – Я нынче сон видал, будто меня мать кашей кормила.

Кузьмин бакенбардист, 1-й №. И что ни приснится! другой раз летаешь.

Волков. И так будто хорошо, выше хат, меня раз за ногу поймал солдат Мельников, а то офицер что-то хотел надо мной сделать, я взял и улетел от него. —

Абросимов. И что это такое значит, братцы мои, что летаешь?

3-й. Душа летает —

4-й. Да, это точно.

Молчание.

Молодой и красивый солдат с немного жидовской физиономией. Куда же она летаит? —

3-й. Известно в кабак. Куда больше».

С таким же сочувствующим юмором описано ухаживание солдат за «прекрасной докторшей» в «Войне и мире». «Ложка была только одна, сахару было больше всего, но размешивать его не успевали, и потому было решено, что она будет поочередно мешать сахар каждому. Ростов, получив свой стакан и подлив в него рому, попросил Марью Генриховну размешать.

– Да ведь вы без сахара? – сказала она, все улыбаясь, как будто все, что ни говорила она, и все, что ни говорили другие, было очень смешно и имело еще другое значение.

– Да мне не сахар, мне только чтоб вы помешали своею ручкой.

Марья Генриховна согласилась и стала искать ложку, которую уже захватил кто-то.

– Вы пальчиком, Марья Генриховна, – сказал Ростов, – еще приятнее будет.

– Горячо! – сказала Марья Генриховна, краснея от удовольствия.

Ильин взял ведро с водой и, капнув туда рому, пришел к Марье Генриховне, прося помешать пальчиком.

– Это моя чашка, – говорил он. – Только вложите пальчик, все выпью».

Толстой, сам служивший, хорошо знал этот особый солдатский смех, усиливающийся перед лицом опасности, – смех, который может в любую минуту стать последним. Молодой Толстой с приятелями написал целую песню, снискавшую невероятную популярность в офицерской среде. Называется она «Песня про сражение на р. Черной 4 августа 1855 г.» Вот отрывок из нее:

Собирались на советы

Все большие эполеты,

Даже Плац-бек-Кок

Полицмейстер Плац-бек-Кок

Никак выдумать не мог,

Что ему сказать.

Долго думали, гадали,

Топографы всё писали

На большом листу

Гладко вписано в бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

Даже через много лет, после «духовного перелома», когда Толстой будет выступать против любой войны и участия в ней кого бы то ни было (см., например, его статью «Одумайтесь!»), он однажды признается в дневнике от 7 марта 1904 года, что во сне «я часто вижу себя военным…». «Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне больно, – писал он в дневнике от 31 декабря 1904 года. – Это патриотизм. Я воспитан в нем и не свободен от него так же, как не свободен от эгоизма личного, от эгоизма семейного, даже аристократического, и от патриотизма». Эту же мысль он повторяет в феврале 1905 года в интервью испанскому журналисту Л. Мороту: «Совершенного человека еще нет. Я, говорящий вам против войны, на которую я смотрю, как на ужасное бедствие, я почти рыдал при известии о сдаче Порт-Артура…»

Л. Н. Толстой. Фотография С. Л. Левицкого.

1856. С.-Петербург

Семейный врач и друг семьи Толстых Д. П. Маковицкий в те же времена русско-японской войны записал интересный «разговор о том, что интеллигенты российские сочувствуют японским победам. Татьяна Львовна рассказывала, как сестры, С.А. и М. А. Стахович, “аж плакали”, что брат их радуется, когда выигрывают японцы и проигрывают русские. Спорили с ним. (Вспомнили, что Татьяна Львовна сама радовалась, когда Порт-Артур был сдан, во-первых, потому, что думала, что будет конец войне; во-вторых, что правительство побеждено.) На это Николай Леонидович теперь ей возразил, что мы с солдатами нашими и с правительством в такой связи, что их отделять нельзя. Мы тогда могли бы отделить себя от правительства, если бы стояли выше его. Об этом завязался общий оживленный разговор. Л.Н. сказал:

– Русские мне ближе: там дети мои, крестьяне; 100 миллионов мужиков заодно с русским войском, не желают поражения. Это непосредственное чувство. А что либералы говорят и ты (к Татьяне Львовне) – это извращение».

Сохранилась также запись Д. П. Маковицкого о реакции Толстого на известие о заключении Портсмутского мирного договора. «Вечером получена из Москвы неподписанная телеграмма: “Слава богу, мир заключен”. Л. Н. сказал: “Какая важная новость! Мне стыдно, но я должен сознаться, что я борюсь с чувством патриотизма. Я все надеялся, что русские победят”».

Не все из близких Толстого разделяли его поздние антивоенные взгляды – его сын Андрей Львович ушел на войну и вернулся в Ясную Поляну из действующей армии в ночь на 10 января 1905 г., получив Георгиевский крест.

Кавказские типы. Рисунки Л. Н. Толстого

из записной книжки 1855–1857

Изучая жизнь и творчество Толстого, становится очевидно, что он при его постоянном призыве к непротивлению злу силой и умеренной жизни любил бесшабашных, отчаянных, храбрых людей. В «Казаках» старый Ерошка – человек с бурным, полным риска и молодечества прошлым так наставляет в своей обаятельной непосредственной манере молодого Оленина, пишущего письмо:

«– Что кляузы писать? Гуляй лучше, будь молодец!

О писании в его голове не умещалось другого понятия, кроме как о вредной кляузе. Оленин расхохотался. Ерошка тоже. Он вскочил с пола и принялся показывать свое искусство в игре на балалайке и петь татарские песни».

Ф. И. Евнин в статье «Последний шедевр Л. Н. Толстого» пытается ответить на вопрос, почему зрелый уже Толстой, с его сформировавшимся учением о непротивлении злу силой, вдруг берется за повесть «Хаджи-Мурат» и с таким увлечением над ней работает, несколько раз ее перерабатывает. «Толстой сам когда-то служил в той передовой крепости Воздвиженской, куда является Хаджи-Мурат, спасаясь от преследований Шамиля, бывал писатель и в крепости Грозной. <…> Но, думается, все же не в этом, не в возвращении почти через полвека к впечатлениям молодости кроется главная причина сложных переживаний, борьбы притяжений и отталкиваний, которыми сопровождалось писание “Хаджи-Мурата”. Гораздо важнее другое: по своему объективному содержанию, по пронизывающему ее пафосу “кавказская повесть” явно противоречила важнейшим элементам религиозно-философской доктрины толстовства – проповеди аскетических идеалов, теории непротивления злу насилием. <…> Толстой откровенно любуется в своей авторской речи “особенным гордым, воинственным видом, с которым сидит горец на лошади”».

Началось создание повести со встречи с кустом репейника («татарина»), не покорившегося смерти (колесам телеги) на дороге, продолжилось любованием жизненной силой, смелостью, страстностью лидера горцев, но после десяти (!) редакций повесть постепенно приобрела и свой идейный пафос – стала гимном естественной жизни малых народов, отрицанием любого деспотизма. Хаджи-Мурат симпатичен Толстому как цельная личность, воспитанная «естественно» – местом и временем, в котором он оказался, – его фигура очень гармонична, несмотря на непредсказуемость, хитрость, жажду мести и другие особенности характера горца. Но далеко не все молодцы и удальцы симпатичны Толстому. В «Набеге» дан тип офицера, по всей видимости, распространенный на Кавказе во время службы Толстого: «По его одежде, посадке, манере держаться и вообще по всем движениям заметно было, что он старается быть похожим на татарина. Он даже говорил что-то на неизвестном мне языке татарам, которые ехали с ним; но по недоумевающим, насмешливым взглядам, которые бросали эти последние друг на друга, мне показалось, что они не понимают его. Это был один из наших молодых офицеров, удальцов-джигитов, образовавшихся по Марлинскому и Лермонтову. Эти люди смотрят на Кавказ не иначе, как сквозь призму героев нашего времени, Мулла-Нуров и т. п., и во всех своих действиях руководствуются не собственными наклонностями, а примером этих образцов».

Толстой всегда чувствует «позу», попытку казаться, а не быть, и эти позирующие люди противопоставляются в «Набеге» бывалому солдату Хлопову, который высказывает простую и в то же время оригинальную мысль: «Храбрый тот, кто ведет себя как следует». Позже эта идея вернется и воплотится в образе знаменитого капитана Тушина в «Войне и мире» – с его истинной храбростью, в которой нет ни грамма пафоса, а только желание делать «как следует».

Есть интересная схожесть в описании одежды настоящего джигита Лукашки в «Казаках» и Стивы Облонского, собравшегося на охоту.

Лукашка: «На настоящем джигите все всегда широко, оборванно, небрежно; одно оружие богато. Но надето, подпоясано и пригнано это оборванное платье и оружие одним известным образом, который дается не каждому и который сразу бросается в глаза казаку или горцу».

Облонский: «Степан Аркадьич был одет в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто. На голове была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка, и ягдташ, и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты». Обаятельный Стива умеет «подать себя», и Толстой с улыбкой смотрит на него глазами Левина. Васенька же Весловский «не понимал прежде этого настоящего охотничьего щегольства – быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего качества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в этих отрепках сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и решил, что он к следующей охоте непременно так устроится».

Насколько Толстой сочувствует простым солдатам, джигитам, даже щеголям вроде распутного, но все-таки обаятельного и доброго Стивы, настолько же он не любит похожих друг на друга светских молодых франтов – блестящих, ищущих приключений, самовлюбленных и эгоистичных. В «Анне Карениной» отец Кити князь Щербацкий называл их «тютьками», а Набоков в «Лекциях по русской литературе» в примечании пишет об этом слове: «Читатель услышит любопытное эхо этого причудливого слова в фамилии парикмахера (“Тютькин-куафер”): проезжая перед смертью по улицам Москвы, Анна скользит рассеянным взглядом по вывеске с этим именем, ее поражает нелепое несоответствие русской комической фамилии чопорному французскому существительному “куафер”…»

Эти франты, тютьки, блестящие молодые (и не очень молодые) люди, ищущие приключений и выгодных партий, несут обман, раздор и искушения и потому нещадно высмеиваются Толстым. Единственный способ избавиться от подделки и пошлости – разоблачить ее, смеяться над ней. И здесь Толстому среди прозаиков нет равных. Никто не умел так иронично, доводя до абсурда, дать параллельно внешний и внутренний монолог, тайные мысли и желания, прикрытые приличиями и общими фразами его нелюбимых героев. Ярчайший пример – краткое, но самозабвенное погружение светского карьериста Бориса Друбецкого и богатой стареющей невесты Жюли Карагиной в псевдоромантический образ. Позволю себе это удовольствие – процитировать хорошо известный пассаж. «Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого – в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. <…> “Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее, – подумал Борис. – А дело начато и должно быть сделано!” Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: – Вы знаете мои чувства к вам! – Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей все, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, что требовала. Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали все для блестящей свадьбы».

Секретарь Л. Н. Толстого В. Ф. Булгаков вспоминал: «Скучному юноше, подробно излагавшему Толстому историю своей любви к одной девушке и спрашивавшему, жениться ли ему на ней, категорически ответил “нет”. <…> “Если бы вам надо было жениться, так вы бы не стали меня об этом спрашивать!”» На эту же тему есть поучение в «Пути жизни»: «Если люди женятся, когда могут не жениться, то они делают то же, что делал бы человек, если бы падал, не споткнувшись. Если споткнулся и упал, то что же делать, а если не споткнулся, то зачем же нарочно падать? Если можешь без греха прожить целомудренно, то лучше не жениться».

Среди друзей Ясной Поляны был князь Семен Семенович Абамелек-Лазарев, который отличался распутным нравом. Валентин Булгаков пишет: «По поводу любовных похождений Абамелека на деревне Лев Николаевич сочинил куплетец в армянском духе:

Адин (то есть один) Лорис,

Адин Мелек, —

Адин свинтус —

Абамелек».

(«В армянском духе» оттого, что Лорис-Меликов и Абамелек-Лазарев оба были армяне. – Д.Е.)

В «Анне Карениной» кокетливого Васеньку Весловского, заигрывавшего с беременной Кити, Константин Левин выдворяет из дома. В этой сцене Толстой почти доходит до гротеска: вряд ли в настоящей жизни помещик выпроводил бы из дома светского гостя на телеге с сеном, не нанеся ему смертельного оскорбления. Но с Васенькой Весловским Толстому хочется расправиться покрепче. И после неловкого изгнания чужого им человека все «сделались необыкновенно оживлены и веселы, точно дети после наказанья или большие после тяжелого официального приема, так что вечером про изгнание Васеньки в отсутствие княгини уже говорилось как про давнишнее событие».

Один из забавных эпизодов в «Анне Карениной» посвящен «шлюпикам» – немолодым завсегдатаям Английского клуба, о которых князь Гагин рассказывает Левину. «– Ты вот смотришь на этих старичков, ― сказал он, указывая на сгорбленного члена с отвислою губой, который, чуть передвигая ноги в мягких сапогах, прошел им навстречу, ― и думаешь, что они так родились шлюпиками.

– Как шлюпиками?

– Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так когда много катают, то сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и сделаешься шлюпиком. Да, вот ты смеешься, а наш брат уже смотрит, когда сам в шлюпики попадет. Ты знаешь князя Чеченского? – спросил князь, и Левин видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.

– Нет, не знаю.

– Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, все равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: “ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?” А он ему говорит: “вы третий”. Да, брат, так-то!»

Тут, возможно, требуется пояснение о «катании яиц» – это была любимая пасхальная забава в народе и в дворянских семьях. Крашеные яйца катали с длинных желобков. Правил этой игры было множество.

Толстой играет в городки.

Фотография Т. Тапселя. 1909. Ясная Поляна

Толстой в отличие от «шлюпиков» не был завсегдатаем клубов и прочих собраний по интересам. Он не часто разъезжал в экипажах по приемам, зато всю жизнь очень много ходил пешком. Уже будучи пожилым человеком, он несколько раз проделывал пешим весь путь из Москвы в Ясную Поляну. Евгений Попов – близкий Толстому по взглядам человек, педагог и переводчик, в одном из таких походов сопровождал писателя и вспоминал об этом: «Кажется, на пятые сутки мы были в Туле. Мы пошли в дом вице-губернатора Свербеева, с которым Лев Николаевич был хорошо знаком. Нас приняли радушно, накормили и поместили в комнате, где обычно жили два сына хозяина, морские кадеты. Утром, когда мы встали, Лев Николаевич заметил под кроватью огромные чугунные гимнастические гири, взял и хотел делать упражнения. Я испугался, что это будет вредно ему в его года, и запротестовал. Он положил гири, но сказал:

– Что ж, ведь я, знаете, подымал одной рукой пять пудов.

Мы стояли на балконе второго этажа и смотрели через сад на восток. Там, на краю сада, возвышались две ели, и Лев Николаевич сказал:

– Эти ели мы посадили с братом Сережей и еще говорили себе: “Неужели они когда-нибудь дорастут до горизонта?..” А теперь они вон насколько выше его.

Другой раз в разговоре о жизни после смерти он сказал:

– Я знаю, что буду жить с такими высокими существами, каких мы теперь и представить себе не можем».

Толстой с юности бредил самосовершенствованием и мечтал, чтобы все вокруг духовно совершенствовали себя – да что там, хотя бы избавлялись от вредных привычек. К спиртному у самого Толстого пристрастия не было, но он любил табак и боролся с этим – несколько раз бросал и в конце концов бросил курить окончательно. Он осуждал любое «одурманивание», которое заглушает совесть, а значит – голос Бога в человеке. Впрочем, не всегда он был так уж строг. В. Ф. Булгаков в книге «Как прожита жизнь» пишет: «Есть забавный рассказ писателя И. А. Бунина, тоже в молодости увлекавшегося “толстовством”, о том, как Лев Николаевич еще в 90-х годах прошлого столетия обескуражил однажды приезжавшего проповедника трезвости, который уговаривал его организовать общество трезвенников.

– Да для чего же?

– Ну, чтобы собираться вместе…

– И притом не пить?

– Да.

– Такое общество не нужно. Если вы не хотите пить, так вам не к чему собираться. А уж если соберетесь, так надо пить!»

И комментирует: «Не выдумал ли его Бунин? Это не исключено. Писатель-художник мог не устоять перед таким соблазном. Впрочем, рассказ хорош и как выдумка. Весь Толстой – тут».

Можно согласиться лишь со второй частью комментария Булгакова. Вряд ли Бунин посмел бы выдумывать что-то за Толстого – он слишком уважал писателя. При этом справедливости ради нужно сказать, что общество трезвости «Согласие против пьянства» все-таки было организовано толстовцами с одобрения Льва Николаевича в 80-х годах.

Казалось бы: время молодечества давно миновало, а все же иной раз прежний азартный и странный Толстой вдруг появлялся перед изумленными взорами его единомышленников. «Раз мы ожидали у шлагбаума поезд, который должен был здесь пройти. Бешено, безудержно приближался скорый поезд, и когда он был от нас на расстоянии всего нескольких метров, Лев Николаевич перебежал через рельсы. Мы все думали, что его уже нет в живых, а когда поезд прошел, мы увидели Льва Николаевича, который, стоя на другой стороне железнодорожного пути, смеялся и кивал нам. Черткову эта шутка очень не понравилась», – писал толстовец Альберт Шкавран, а В. Ф. Лазурский вспоминал, как любил Толстой иной раз «тряхнуть стариной» и в танцах: «Начался день веселым завтраком. В комнату ворвалась толпа мальчиков и барышень, которые стали дурачиться. Веселье их было так заразительно, что Лев Николаевич, появившись в дверях зала, также выкинул коленце и вступил с па мазурки. Все захохотали еще больше, а он сам даже покраснел от смеха».

Даже серьезно болея, Толстой не умел жить исключительно по предписанию, его жизнелюбивая натура сопротивлялась этому. «Доктора настаивают, – писала Ольга Константиновна Толстая Чертковым из Гаспры 5 января 1902 года, – чтобы вел образ жизни старого больного старичка, а он не может: то переработает, то перегуляет, то переест, то пересидит вечером за шахматами или винтом, то переговорит и смеется много». Она же пишет сестре в Англию 6 марта 1902 года о специальном кресле-подставке, которую купили Толстому. Он «шутил, что он теперь, как маленький ребеночек, “научился держать головку”».

В конце июня 1901 года во время тяжелой болезни Толстого, которая то отступала, то усиливалась, Софья Андреевна в дневнике записала, как в семье читали «сочувственные письма с выражением радости, что ожил Толстой». «Он слушал, потом засмеялся и говорит: “Теперь, если начну умирать, то уж непременно надо умереть, шутить нельзя. Да и совестно, что же, опять сначала: все съедутся, корреспонденты приедут, письма, телеграммы – и вдруг опять напрасно. Нет, этого уж нельзя, просто неприлично”».

Хочется также вспомнить слова Татьяны Львовны об одной шутливой фразе стареющего, но не поддающегося старости Толстого: «Когда моему отцу было восемьдесят лет и его спрашивали: “Как вы себя чувствуете?” – он отвечал, если ощущал слабость и апатию:

– Сегодня чувствую себя так, как будто мне восемьдесят лет».

В 1910 году, в Астапове, умирающий Толстой, по воспоминаниям Александры Львовны, «почему-то вспомнил, как Душан Петрович смешно выговаривал слова: “Порошки, прошу дать мне покой”. Отец при этом так добродушно и весело смеялся, что и мы, несмотря на наше тяжелое, подавленное настроение, не могли удержаться от улыбки».

Читатель, скорее всего, не поймет, в чем же тут юмор. Дело в том, что Толстой, думая о людях, особенно тех, которых любил, так отчетливо воображал себе их манеру говорить и интонации, особенности произношения, их жесты и мимику, что само это воспоминание радовало его. Вряд ли мы представляем себе, как страшна была мысль о смерти человеку, который до своей последней минуты так любил жизнь и людей.

Как в разное время называли Льва Толстого и как к нему обращались

Мать: Mon petit Benjamin (Мой маленький Бенжамин).

Отец: Лёвка-пузырь.

Братья и сестра в детстве: Лёвочка, Лёва-рёва.

Воспитатель-француз

Сен Тома: Маленький Мольер.

Братья и сестра в юности: самый пустяшный малый, друг мой

Лёва, милый брат Лёвочка, друг и брат мой Лев, любезный

Левон, Левенька.

Жена: Лёвочка, Лёвушка, Леон, пупок, дрысинька.

Тургенев: троглодит, великий писатель земли русской.

Аноним из Винницы: жалкий литературный хам! Иуда!

Анонимы в письмах: безумный старец, фарисей, любимый друг

Везельвула, дорогой дедушка.

Лесков: высокочтимый Лев Николаевич!

Чертков: учитель, великий старец.

Чехов: человечище, Юпитер.

Ахматова: мусорный старик, великий ересиарх.

Русские журналисты в некрологах 1910 года: озарявший весь мир!

Русский гений, учитель человеческого рода, праведник.

Журналисты немецких газет в некрологах 1910 года: религиозный реформатор, деятельная личность, критик буржуазного общества.

Журналисты французских газет в некрологах 1910 года: одна из самых великих и прекрасных фигур нашего времени, яснополянский апостол, славянский Руссо, король Лир и апостол одиночества, больше, чем теолог, анархист, русский Бальзак, лжепророк.

Фельетонисты: Великий барин земли русской, великий банкрот земли русской (после того, как Толстой отказался от собственности).

Ленин: глыба, матерый человечище, зеркало русской революции.

Старец Амвросий Оптинский после знакомства с Толстым отозвался о нем так: гордыня.

Я еще когда-нибудь напишу про женщин

Нелепость нашей жизни происходит от власти женщин; власть же женщин происходит от невоздержания мужчин; так что причина безобразия жизни невоздержание мужчин.

Л. Толстой

Какой это Толстой? Да вот этот чудак, который прожил сорок лет с одной женой.

Л. Толстой

«Когда мой отец писал роман “Семейное счастье”, он еще не был женат. – Мне казалось тогда, – сказал он мне однажды, – что я понимаю женщину до глубины ее души. Но когда я женился, то увидел, что я совсем ее не знаю. И только благодаря своей жене я научился ее понимать. А теперь, – продолжал он, гладя мои волосы, – с тех пор, как мои взрослые дочери доверяют мне свои тайны и раскрывают свою душу, я сознаю, что ни до женитьбы, ни позднее я ничего не знал о женщине и только теперь начинаю ее понимать». Это отрывок из «Воспоминаний» старшей дочери писателя, Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой.

Толстой рано потерял мать, которая стала для него идеалом женщины, собранным из всего, что он знал о ней, а также из его собственных представлений об идеале. В черновых вариантах «Детства» Толстой попытался передать свое представление о гармонии через улыбку женщины: «Я сказал, что особенно замечательно было в лице матушки это всегдашнее верное отношение выражения глаз и губ. – Заметьте, это-то отношение есть то, что называют приятным выражением. Есть люди, у которых одни глаза смеются – это люди хитрые и эгоисты. Есть люди, у которых рот смеется без глаз, это люди слабые, нерешительные, и оба эти смеха неприятны. Мне кажется, что по движениям лица и по отношению движений этих между собою, должны бы заключать физиологи, а не по шишкам на голове. Не думайте, чтобы я был пристрастен. Действительно матушка была ангел».

В женщине Толстой прежде всего искал естественность, гармонию внешности и характера, простоту и сердечность. Все это есть в Наташе Ростовой, которая никогда не фальшивит, это есть в Кити, в серьезной и честной княжне Марье. Однако земные женщины далеко не всегда соответствовали толстовскому идеалу. «“Я еще когда-нибудь напишу про женщин, – говорил Л.Н., – когда я буду уже совсем стар, и желудок мой совсем уже испортится, так что одним краешком буду выглядывать на свет, тогда я высуну голову и скажу им: вот вы какие, – и юркну поскорее совсем, а то заклюют”. Этот полушутливый, полусерьезный разговор был просто неподражаем», – вспоминал друг семьи Толстых музыкант Гольденвейзер.

Похоже, Толстому было непросто жить с такой проницательностью и наблюдательностью. «Надо уметь прощать пошлость. Без этого нет любви и нет счастия», – писал он в дневнике 12 июня 1856 года. Кажется, всю свою жизнь Толстой учился «прощать пошлость», мириться с недостатками ближних, верить людям. Задумав жениться, он дотошно описывал в дневнике все плюсы и минусы интересующих его женщин («Тютчева – вздор! Холодна, мелка, аристократична. Слишком оранжерейное растение, чтобы сочувствовать моим трудам»), взвешивал, обдумывал, писал им нравоучительные письма (см. его письма В. В. Арсеньевой), но все-таки не решался. Чего ему недоставало? Быть может, «простоты, добра и правды»?

В «Анне Карениной» у Кити Щербацкой, прототипом которой была Софья Андреевна в юности, очень «правдивые глаза». Это неслучайная, несколько раз повторяемая черта. Кстати, Софья Андреевна была немного близорука и, по воспоминаниям близких, обычно смотрела на собеседника пристально, во все свои большие глаза, так что «правдивые глаза Кити» – это, скорее всего, глаза юной Софьи Андреевны. Позже, впрочем, он и в поведении жены, родственников, даже детей не раз обнаруживал искусственные нотки, навязанные, как он считал, барским образом жизни, привычкой к роскоши и высокому положению.

Очень часто, изучая поздние дневники писателя и мемуары его современников о последних годах супружеской жизни Толстых, с дотошным описанием всех их ссор и взаимных упреков, читатели делают простой вывод: брак этот был ошибкой. Как же не ошибка, если Толстой в конце концов ушел из дома и даже в Астапове, лежа больной, не попросил, чтобы сообщили о его болезни Софье Андреевне? Этому же мнению способствует знаменитое «Послесловие к Крейцеровой сонате», где чувствуется разочарование Толстого не просто в женщинах, но в самой идее брака.

Тем, кто слишком спешит с выводами, хочется посоветовать почитать дневники и письма Толстого друзьям, тетке, А. А. Толстой, и собственной жене, написанные в период от «Войны и мира» до «Анны Карениной» – то есть в период расцвета его творческой жизни. Вот несколько выдержек из них: «такого не было и не будет ни у кого»; «неимоверное счастье! И опять она пишет подле меня. Не может быть, чтобы это кончилось только жизнью»; «Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть так счастливым»; «Теперь у меня постоянное чувство, как будто украл незаслуженное, незаконное, не мне назначенное счастье». «Фетушка, дяденька и просто милый друг Афанасий Афанасьевич! Я две недели женат и счастлив, и новый, совсем новый человек!»; «Люблю тебя всеми любовями». Она же в дневниках точно так же признается не просто в любви, а в настоящей страсти: «И он не сердится, он все любит меня. И какой у него кроткий, святой взгляд. Можно умереть от счастья и от унижения с таким человеком. <…> Любить я его не могу больше, потому что люблю его до последней крайности, всеми силами, так что нет ни одной мысли другой, нет никаких желаний, ничего нет во мне, кроме любви к нему». Если все эти годы семейной жизни, во время которых родились лучше книги Толстого, были ошибкой, то что же тогда любовь и счастливый брак? Я хочу отослать читателя к прекрасной, недавно переизданной книге Владимира Жданова «Любовь в жизни Толстого». Вот цитата из нее: «Двадцать лет мечтал Толстой о любви к женщине. О семейной жизни. Он чувствовал и понимал, что жизнь его не будет содержательной, если эта сторона ее не будет заполнена. Он искал, строил планы, пытался осуществить их, но был бессилен их выполнить, ибо на помощь его непосредственному желанию приходило только сознание, а любви не было. Мы видели, как пришла любовь. Она все устранила со своего пути и одна, без всякой помощи разума, осуществила свое назначение».

С. А. Толстая.

Профессиональная фотография.

1863

Эта наконец пришедшая к Толстому любовь начала вдохновлять его на творчество и жизнь с самого начала, как только он осознал, что влюблен. Вспомним, как Толстой намекал Софье Андреевне на свое чувство: он писал мелом на зеленом сукне ломберного столика первые буквы слов и просил ее угадывать их. Через несколько лет он вспомнит об этом романтическом порыве и воспроизведет его, чуть изменив, в романе «Анна Каренина». В книге «Моя жизнь» Софья Андреевна вспоминает об этом эпизоде так: «“В.м. и. п.с. с. ж.н. м. м.с. и. н.с.” – написал Лев Николаевич.

– Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминает мне мою старость и невозможность счастья, – прочла я.

Сердце мое стучало так сильно, в висках что-то забилось, лицо горело, – я была вне времени, вне сознания всего земного, и я все могла, все понимала, обнимала все необъятное в эту минуту.

“В.в. с. с.л. в. н.м. и. в.с. Л.З.м. в. с. Т.”

– В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня вы с Таничкой, – быстро и без запинки читала я по начальным буквам. Лев Николаевич даже не был удивлен; точно это было самое обыкновенное событие; наше возбужденное состояние было настолько более повышенное, чем обычное состояние душ человеческих, что ничто уже не удивляло нас. <…> Наверху, за шкапом, я зажгла маленький огарок и принялась писать свой дневник, сидя на полу и положив тетрадь на деревянный стул. Я тут же вписала слова Льва Николаевича, написанные мне начальными буквами, и тут же смутно поняла, что между ним и мной произошло что-то серьезное, важное, что уже не может прекратиться».

Упоминания о вечной борьбе правды и обмана, естественности и фальши как основе философии и жизни Толстого еще не раз появятся в этой книге, и интересно, что даже в письме-признании Софье Андреевне он несколько раз повторяет слова о честности, смелости. «Скажите, как честный человек, хотите ли вы быть моей женой? Только ежели от всей души, смело вы можете сказать да, а то лучше скажите нет, ежели есть в вас тень сомнения в себе».

Старшая дочь Толстых, Татьяна Львовна, писала, что «отец был невысокого мнения о женщинах. Часто он выражал свое презрение к ним насмешкой. <…> Он считал, что женщина, живущая по законам морали и религии, имеет полное право на уважение. Женщина обладает драгоценными качествами, не присущими мужчине, и она неправильно поступает, желая сравняться с ним в правах, которых она лишена. Если женщина пытается своими чарами соблазнить мужчину, наряжаясь для этого в непристойные одежды, если она полагает, что главная связь мужчины и женщины – в наслаждении, и избегает материнства для сохранения своей красоты, то такая женщина – существо презренное и опасна для общества. – Когда я встречаю такого рода женщину, – говорил он, – мне хочется крикнуть: “Вор! Помогите!” и призвать полицию».

Все помнят сравнение кокетничающей княгини Болконской в «Войне и мире» со «старой полковой лошадью»: «Маленькая княгиня, как старая полковая лошадь, услыхав звук трубы, бессознательно и забывая свое положение, готовилась к привычному галопу кокетства, без всякой задней мысли или борьбы, а с наивным, легкомысленным весельем». Интересно, что в «Крейцеровой сонате» Толстой вновь сравнивает героиню с лошадью: «Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду». Страсть, жизненная сила и вообще животное начало Толстой почти всегда ассоциирует с лошадью или оленем. Половое чувство он в дневниках так прямо и называет – «чувство оленя». Давно замечено, что великолепное описание породистой лошади Фру-Фру, которой во время скачек Вронский ломает хребет, – это символический намек на судьбу Анны, бросившейся в опасную скачку своей незаконной любви.

В записных книжках в 1907 году Толстой пишет: «Грехи не только простительные, но милые в детстве, молодости, делаются ужасны, отвратительны в старости». Так, невинное кокетство девочек-подростков, склонность к позе и некоторой неестественности поведения молодых девушек Толстого столь же умиляет, сколь впоследствии будет пугать и отвращать кокетство взрослых замужних женщин. В трилогии «Детство. Отрочество. Юность» все окружающие Николеньку девочки описаны с большой симпатией и снисходительной улыбкой: «Вообще, когда Катенька бывала одна дома, ничто, кроме романов, ее не занимало, и она большей частью скучала; когда же бывали посторонние мужчины, то она становилась очень жива и любезна и делала глазами то, что уже я понять никак не мог, что она этим хотела выразить. Потом только, услыхав в разговоре от нее, что одно позволительное для девицы кокетство, это – кокетство глаз, я мог объяснить себе эти странные неестественные гримасы глазами, которые других, кажется, вовсе не удивляли».

В то же время неловкое кокетство немолодой Анны Михайловны Друбецкой в «Войне и мире» Толстой-моралист изображает уже без тени снисхождения: «Нeт, обещайте, обещайте, Basile, – сказала вслед ему Анна Михайловна, с улыбкой молодой кокетки, которая когда-то, должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу. Она, видимо, забыла свои годы и пускала в ход, по привычке, все старинные женские средства. Но как только он вышел, лицо ее опять приняло то же холодное, притворное выражение, которое было на нем прежде».

Изображая другую кокетку – мадемуазель Бурьен, которая, готовясь соблазнить чужого жениха, заранее, дразня свою фантазию, припоминает сентиментальную историю о падшей женщине, Толстой высмеивает еще и типичную для французов, как он считал, склонность упаковывать свои не слишком благовидные намерения в изящные фантики. «M-lle Bourienne давно ждала того русского князя, который сразу сумеет оценить ее превосходство над русскими, дурными, дурно одетыми, неловкими княжнами, влюбится в нее и увезет ее; и вот этот русский князь, наконец, приехал. У m-lle Bourienne была история, слышанная ею от тетки, доконченная ею самою, которую она любила повторять в своем воображении. Это была история о том, как соблазненной девушке представлялась ее бедная мать, sa pauvre mеre, и упрекала ее за то, что она без брака отдалась мужчине. M-lle Bourienne часто трогалась до слез, в воображении своем рассказывая ему, соблазнителю, эту историю. Теперь этот он, настоящий русский князь, явился».

Е. В. Оболенская вспоминала, что Толстой «не признавал так называемого “женского вопроса”, с раздражением говорил об этом:

– Какой вопрос? Никакого вопроса нет. У женщин всегда готовое, несомненно полезное дело – дети, старики, больные, служи им – вот и весь вопрос». Толстой считал, что тип «душечки», который Чехов вывел в одноименном рассказе сатирически, и есть идеал женщины и даже поместил этот рассказ в свой сборник «Круг чтения» с собственным предисловием, в котором утверждал, что «Чехов в “Душечке” дал идеальный тип женщины – самоотверженной, доброй, основное свойство которой – любовь. И она самоотверженно, до конца, служит тем, кого любит».

Александра Львовна Толстая вспоминала в своей книге «Отец», как Софья Андреевна реагировала на эти мысли мужа: «Вот что нравится Лёвочке, – с возмущением говорила Софья Андреевна. – Тип женщины – самки, рабы, без всякой инициативы, интересов! Ухаживай за мужем, служи ему, рожай, корми детей».

Л. Н. Толстой и С. А. Толстая. Фотография И. Л. Толстого.

Май 1902. Гаспра (Крым)

Но важно понимать, что задача женщины, по мнению Толстого, не сводилась, разумеется, к быту и заботе о детях, главная ее задача – воспитывать их по-христиански, то есть так, чтобы они были «слуги Бога и людей, а не паразиты жизни». Толстой прямо возлагает на женщину ни много ни мало, а задачу спасения мира! Именно так – через воспитание детей по христианским заповедям. А это, нужно признать, важная роль, вовсе не принижающая, а возвышающая женщину.

Серьезно и бурно обсуждаемый в современном Толстому обществе вопрос о правах женщин он высмеивает также и в «Анне Карениной» устами князя Щербацкого, со свойственной тому грубоватой прямотой:

«– Но мы стоим за принцип, за идеал! – звучным басом возражал Песцов. – Женщина хочет иметь право быть независимою, образованною. Она стеснена, подавлена сознанием невозможности этого.

– А я стеснен и подавлен тем, что меня не примут в кормилицы, в Воспитательный Дом, – опять сказал старый князь, к великой радости Туровцына, со смеху уронившего спаржу толстым концом в соус».

Князь Щербацкий (как и Ахросимова в «Войне и мире») прямо формулирует простые истины, что само по себе уже создает комический эффект в обществе, где не принято говорить так прямолинейно и откровенно. Этот ход Толстого можно окрестить «приемом княгини Мягкой», которая говорила правду и оттого казалась оригиналкой и чудачкой и была прозвана enfant terrible. Она первая в свете сделала предположение, что Каренин «просто глуп», а самая известная ее фраза «Если за нами никто не ходит, как тень, то это не дает нам права осуждать».

В жизни Толстой и сам широко пользовался «приемом княгини Мягкой». Однажды, наблюдая, как одна из гостивших у них барышень обувалась при помощи лакея, он с раздражением заметил: «Она сует свою ногу в нос лакею, чтобы он ей застегнул ботик. Совсем как та римская императрица, которая купалась при рабах и говорила, что для нее раб не мужчина».

И все же Толстой не был бы художником, если бы он не умел посмотреть на мир с разных точек зрения. В той же «Анне Карениной» Толстой дает не только мнение о женском вопросе князя Щербацкого и Долли, но и… взгляд Кити. «Они возобновили разговор, шедший за обедом: о свободе и занятиях женщин. Левин был согласен с мнением Дарьи Александровны, что девушка, не вышедшая замуж, найдет себе дело женское в семье. Он подтверждал это тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой, бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.

– Нет, – сказала Кити, покраснев, но тем смелее глядя на него своими правдивыми глазами, – девушка может быть так поставлена, что не может без унижения войти в семью, а сама…

Он понял ее с намека.

– О! да! – сказал он, – да, да, да, вы правы, вы правы!

И он понял все, что за обедом доказывал Песцов о свободе женщин, только, тем, что видел в сердце Кити страх девства униженья, и, любя ее, он почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих доводов».

Отношение Толстого к женщинам, разумеется, менялось с течением жизни. Об этом интересно вспоминает толстовец Христо Досев: «Это было у Чертковых, в гостиной. Было много народу. Разговор шел оживленный. Л. Н. вышел на балкон, где сидела в своем кресле больная Анна Константиновна Черткова… Слышим, Л. Н. смеется что-то вместе с А. К.; потом она взяла его за руку и привела к нам.

– Расскажите им.

– Не поймут, – отговаривался весело Л. Н. – Они еще чересчур молоды.

– Расскажите, расскажите, – стали просить мы.

– Я рассказывал А. К. о том, как, когда я был молод, мог видеть женскую красоту, мог находить, что у той-то глаза хороши, а у этой – губы чудные, талия прекрасная. И как потом, – теперь, когда постарел, не вижу больше ничего подобного. Теперь я вижу только душу женщины.

– Но, – сказал он, смеясь и хлопая одного из нас по плечу, – вашему брату не понять этого!»

О некрасивых женщинах Лев Толстой в старости любил повторять фразу «обыкновенные женские лица». О том, откуда появилась эта фраза, вспоминал сын писателя, Сергей Львович: «В 80-х годах тульским архиереем был восьмидесятилетний старец, преосвященный Никандр, человек добродушный и простой. <…> Как-то при нем кто-то выразил удивление, что дочери губернатора Н. А. Зиновьева не выходят замуж. Еще кто-то сказал: да они очень некрасивы. Преосвященный вступился и сказал: “Разве они некрасивы? По-моему – у них обыкновенные женские лица”. Для него – восьмидесятилетнего старца – давно уже все женские лица стали обыкновенными. Отец, смеясь, рассказывал этот анекдот, а когда кто-нибудь начинал критиковать наружность той или другой женщины, особенно если эта женщина была некрасива, он говорил: “Да разве она некрасива? У нее обыкновенное женское лицо”. Этим он хотел сказать: во-первых – не в красоте достоинство женщины, а во-вторых: не будем пересуживать людей. В этом же роде у него бывал следующий диалог с моей сестрой Татьяной или еще с кем-нибудь из семьи. Сестра скажет про кого-нибудь: Х – глупый человек, или V – некрасива. А отец спросит: Глупее тебя? Или: Некрасивее тебя? Иногда сестра храбро отвечала: Да, глупее меня, некрасивее меня, но в то же время она понимала, что отец подразумевал своим вопросом, а именно: Не осуждай других, поверни лучше свою критику на самое себя».

Искусственность, фальшь, мнимое благочестие, святошество – весь этот ужасающий Толстого набор качеств «умной дамы» он высмеял в образе графини Лидии Ивановны из «Анны Карениной». С ней связана, наверное, самая смешная и в то же время страшная сцена в романе, когда чужая женщина и жуликоватый «медиум» Ландо решают судьбу ребенка Карениных. Чтобы усилить абсурд ситуации, Толстой описывает сцену «сна медиума» глазами Стивы – человека, крайне далекого от мистики и псевдодуховности, наполнившей дом Карениных с приходом туда добродетельной графини Лидии. Вся сцена эта буквально пронизана иронией. Стива пришел за своим интересом, но ему никак не удается об этом сказать из-за «духовных» разговоров. Названия брошюр («Safe and Happy», или «Under the wing») пародируют творения модных во все времена проповедников-мистиков и обновленцев церкви с их рецептами счастья. Слушая чтение этих брошюр графиней, Стива не выдерживает и засыпает. Засыпает и Ландо, но специальным, «провидческим сном».

«Вдруг Степан Аркадьич почувствовал, что нижняя челюсть его неудержимо начинает заворачиваться на зевок. Он поправил бакенбарды, скрывая зевок, и встряхнулся. Но вслед за этим он почувствовал, что уже спит и собирается храпеть. Он очнулся в ту минуту, как голос графини Лидии Ивановны сказал: “Он спит”. Степан Аркадьич испуганно очнулся, чувствуя себя виноватым и уличенным. Но тотчас же он утешился, увидав, что слова “он спит” относились не к нему, а к Landau. Француз заснул так же, как Степан Аркадьич. Но сон Степана Аркадьича, как он думал, обидел бы их (впрочем, он и этого не думал, так уж все ему казалось странным), а сон Landau обрадовал их чрезвычайно, особенно графиню Лидию Ивановну. <…> Француз спал или притворялся, что спит, прислонив голову к спинке кресла, и потною рукой, лежавшею на колене, делал слабые движения, как будто ловя что-то…» Комизм сцены быстро сменяется неприятным осадком, который чувствует Стива, а вместе с ним и читатель, когда «на другой день он получил от Алексея Александровича положительный отказ о разводе Анны и понял, что решение это было основано на том, что вчера сказал француз в своем настоящем или притворном сне».

С. А. Толстая со своими детьми Таней и Серёжей.

Профессиональная фотография.

1866. Тула (?)

Сам Толстой, смеявшийся над медиумами, имел поистине уникальную, обостренную способность к сопереживанию, умел вживаться в других людей и чувствовать себя в их состояниях. Однажды он признался даже, что во сне видел себя беременной женщиной. Об этом сне вспоминает последователь учения Толстого Христо Досев. «Сегодня ночью, – сказал он однажды с заигравшей улыбкой, – мне снилось, что я… забеременел и переживаю все состояние беременной женщины. Даже самый процесс рождения со всеми его мучениями и радостью… Почему и как могло мне это присниться – и сам не понимаю… – И он заразительно засмеялся».

Софья Андреевна не всегда понимала шутки мужа и не всегда их одобряла. Она признавалась в дневнике: «Не люблю комизма, не умею смеяться – это мой недостаток». Сестра Софьи Андреевны, Татьяна Андреевна Кузминская, прототип Наташи Ростовой, в своей книге «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне» вспоминала о сестре Соне так: «Соня была здоровая, румяная девочка с темно-карими большими глазами и темной косой. Она имела очень живой характер с легким оттенком сентиментальности, которая легко переходила в грусть. Соня никогда не отдавалась полному веселью или счастью, чем баловала ее юная жизнь и первые годы замужества. Она как будто не доверяла счастью, не умела его взять и всецело пользоваться им. Ей все казалось, что сейчас что-нибудь помешает ему или что-нибудь другое должно прийти, чтобы счастье было полное. Эта черта ее характера осталась у нее на всю жизнь. Она сама сознавала в себе эту черту и писала мне в одном из своих писем: “И видна ты с этим удивительным, завидным даром находить веселье во всем и во всех; не то, что я, которая, напротив, в веселье и счастье умеет найти грустное”. Отец знал в ней эту черту характера и говорил: “Бедная Сонюшка никогда не будет вполне счастлива”».

Об этом же свойстве Софьи Андреевны писала и старшая дочь, Татьяна Львовна, в «Воспоминаниях». «Мама редко смеялась. Быть может, поэтому смех придавал ей особое очарование. Я вспоминаю два случая, когда она смеялась от всего сердца, и оба раза благодаря отцу. Моя мать обожала маленьких детей. Когда мы все выросли и ей не нужно было заботиться о нас, она почувствовала себя опустошенной. Она не упускала случая поухаживать за ребенком, где бы его ни нашла. Однажды она нянчилась с деревенским мальчиком.

– Я закажу для тебя гуттаперчевую куклу, – сказал отец, – у которой будет вечный понос. Надеюсь, тогда ты будешь вполне счастлива.

Мама рассмеялась, закрывая рот рукою, стараясь удержаться от несвойственного ей веселья.

В другой раз. Я приезжаю в Ясную Поляну.

– Берегись, – говорит отец, – мама только что купила огромное количество краски, и теперь она красит все, что ей попадается под руку. Но по справедливости я должен признать: до сих пор она щадила живые существа…

Мама чувствует нежность в шутке мужа и счастлива. Она смеется, смущаясь и удивляясь, что не может сдержать веселья. Отец рад, что ее позабавил, и нежно смотрит на нее».

С. А. Толстая пишет копию портрета Л. Н. Толстого работы И. Е. Репина. Фотография П. А. Сергеенко.

1904. Ясная Поляна

Толстой нередко подтрунивал над художественными талантами своей жены, что не могло ее не задевать. В «Яснополянских записках» Маковицкого читаем: «Софья Андреевна писала портрет Александры Львовны, очень неудачный, потом стала писать копию со своего портрета, тоже очень неудачную. Л. Н. подсмеивался над обоими этими портретами. <…> У Александры Львовны насморк, глаза кажутся выпученными. Л. Н. (дрожащим и слегка запинающимся от смеха голосом): Теперь ты стала похожа на портрет Софьи Андреевны».

Вспомнил Душан Петрович и другой случай, уже касающийся музыкальных занятий жены Толстого. «Софья Андреевна спорила с Александрой Львовной о том, как нужно брать на фортепьяно сильные аккорды: нужно ли надавливать только пальцами или всей рукой и нужно ли при этом нагибать верхнюю часть тела. Л. Н., прислушиваясь к их разговорам, шутя сказал, что следовало бы нарисовать такую карикатуру, где пианист, когда берет аккорды, подымает ноги вверх и стоит на руках».

Толстому вообще был свойствен талант карикатуриста, это видно и по его рисункам, и по первоначальным наброскам персонажей, характеры и даже внешность которых он в ходе работы смягчал. В этом и Софья Андреевна, как она сама признается в книге «Моя жизнь», его упрекала: «У тебя не люди, а типажи». Но даже в своих шутках Толстой был тонким психологом. Илья Львович приводит одну из замечательных «психологических» шуток Толстого, опущенную в семейный «почтовый ящик», куда писали шутливые стишки, рассказы, характеристики, отклики на события. Все ждали воскресенья, когда «почтовый ящик» открывался и зачитывался. Вот отрывок пассажа, посвященного Софье Андреевне и ее сестре Татьяне:

«Тетя Соня и тетя Таня. И вообще, что любит тетя Соня и что любит тетя Таня

Тетя Соня любит шить белье, broderie anglaise (английское шитье) и разные красивые работы. Тетя Таня любит шить платья и вязать. Тетя Соня любит цветы, и ранней весной на нее находят порывы заниматься ими. Она принимает на себя озабоченный вид, копается в клумбах, призывает садовника и поражает тетю Таню латинскими названиями всех цветов, и тетя Таня думает: “И все-то она знает”.

Тетя Таня говорит, что терпеть не может цветов и что этой дрянью не стоит заниматься, а сама секретно ими любуется.

Тетя Соня купается в сером костюме и входит в купальню степенно, по ступенькам, вбирая в себя дух от холода, потом прилично окунется, войдя в воду, и тихими плавными движениями плывет вдаль.

Тетя Таня надевает изодранный клеенчатый чепец с розовыми ситцевыми подвязушками и отчаянно сигает в глубину и мгновенно, неподвижно ложится на спину.

Тетя Соня боится, когда дети прыгают в воду.

Тетя Таня срамит детей, если они боятся прыгать.

Тетя Соня, надев очки, забрав малышей, решительным шагом идет в посадку, говоря: “Малышечки, мои кружочки, от меня не отставать”, – и любит не спеша ходить по лесу и набирать подберезники, не пренебрегая и волвянками, говоря: “Дети, непременно волвянки берите, ваш папаша их очень солеными любит, и до весны все поприестся”.

Тетя Таня, собираясь в лес, приходит в волнение, что кто-нибудь помешает ей или увяжется за ней, и когда малыши действительно увязываются, то она говорит строго: “Бегите, но чтобы я вас не видела, и если пропадете, не реветь”. Она быстро обегает все леса и овраги и любит набирать подосинники. У ней всегда в кармане пряники.

Тетя Соня в затруднительных обстоятельствах думает: “Кому я больше нужна? кому я могу быть полезна?”

Тетя Таня думает: “Кто мне нынче нужен? кого мне куда послать?”» (Почти как Наташа Ростова в известной сцене с петухом. – Д. Е.)

Т. А. Кузминская.

Фотография В. Барканова. 1872.

Тифлис

Толстой с нежностью относился к сестре своей жены – Татьяне Андреевне Кузминской. Его письма к ней искрятся юмором. В 1863 году 29 декабря Андрей Евстафьевич Берс писал своей дочери, С. А. Толстой: «…сегодня получили письма Тане от твоего мужа, от которых я катался со смеху, подавно от немецкого». Вот отрывок из этого письма в пародийно-сентиментальном духе: «И тем не менее, любезная девица, позволяю себе задать вам один нескромный и даже мучительный – но при этом очень важный вопрос по поводу одного из моих друзей. Кожа крокодила проницаемее вашего сердца, любезная девица, и, тем не менее, в нее не может проникнуть пуля, в ваше же сердце проникла ядовитая стрела амура, как я предполагаю. Вашим колебаниям и нерешительности посвящаю эти стихи.

Девушка! я чистосердечен,

Поведай мне свою тайну,

Ах, я должен ее узнать

Из твоих прекрасных уст.

Люб ли тебе Игнатович,

Признайся чистосердечно…

Или ты предпочитаешь Абрамовича

В красивых белых башмачках.

Юх-хе! Юх-хе! Юх-хе!

Милая панна Татиана!

Любишь ли меня? Спрашиваю тебя. Скажи мне.

Твой безумный Игнатович».

В этом причудливом, каком-то «юношеском» послании трудно разглядеть будущего моралиста и учителя жизни. Льву Толстому этим письмом хотелось развеселить и морально поддержать Татьяну Андреевну в трудный и запутанный период ее увлечения его братом, Сергеем Николаевичем. Сын Толстого, Илья Львович, об отношении отца к свояченице вспоминает так: «Когда отец женился на мама, ему было тридцать четыре года, а тетя Таня была еще подростком, почти еще девочкой. Хотя с годами разница лет немного сглаживается, но все же всегда чувствовалось, что папа смотрел на тетю Таню немножко покровительственно, как на младшую, а она любила и уважала его, как старшего. Благодаря этому между ними установились очень хорошие, прочные отношения, которые сохранились до последних лет. На всякие неожиданные вспышки тетенькиной непосредственности, вызванные какими-нибудь мелкими хозяйственными неприятностями, папа всегда отвечал добродушным юмором, шуткой и всегда доводил ее до того, что она начнет улыбаться, сначала немножко надуто, а потом расплывется совсем и захохочет вместе с ним. В отличие от мама, тетенька понимала шутки и умела на них отвечать. Позднее, уже взрослым человеком, я часто задавал себе вопрос: был ли папа влюблен в тетю Таню? И я думаю теперь, что да. Прошу читателя понять меня. Я разумею не пошлую влюбленность в смысле стремления к обладанию женщиной – такого чувства мой отец, конечно, не мог иметь к тете Тане, – я разумею тут то вдохновенное чувство восхищения, которое доступно только чистой душе поэта. Для такого восхищения образ женщины является лишь оболочкой, которую он сам облекает в волшебные ризы, наделяет ее чертами и красками из сокровищницы своей души. Мечта бесплотна, и только пока она бесплотна – она прекрасна. Прикоснись к мечте – и она исчезнет. Так дивный сон исчезает в одно мгновение при пробуждении. То чувство, которое, как мне кажется, отец испытывал к тете Тане, французы называют “amitie amoureuse” (любовь, основанная на дружбе – фр.) К сожалению, они это чувство испошлили, часто придавая ему остроту неестественную. Я даже думаю, что в отце это чувство было настолько чисто, что он даже сам не отдавал себе в нем отчета. Он настолько идеализировал свою супружескую и семейную жизнь, что вопрос иной любви для него никогда даже не существовал. Он любил мою мать со всей силой своей страстной натуры и никогда не изменял ей даже в мыслях, но мог ли он изгнать из души своей мечту? Я смешал вместе Софью Андреевну и Татьяну Андреевну, переболтал их и сделал из них Наташу, говорил он, шутя. Нет сомнения, что тетя Таня более подходила к типу Наташи, чем моя мать. Читая “Войну и мир”, я ее вижу и с сестрами, и на охоте, и я слышу ее пение под дядюшкину гитару, да, это она – тетя Таня, и она делает все, как делала бы тетя Таня. И я спрашиваю себя: мог ли художник создать такой дивный женский образ, не любя его? Конечно, нет, такую мечту не любить невозможно, – и в этом вся разгадка».

В заключение придется коснуться и очень деликатного вопроса, который интересует многих посетителей музея: изменяли ли супруги Толстые друг другу? В современной прессе и в некоторых псевдонаучных статьях часто появляются намеки на безудержный мужской темперамент писателя и его неверность. Во-первых, Толстой женился в 34 года, будучи уже вполне взрослым и опытным человеком. С женой они прожили 48 лет. Дом их был всегда на виду, открыт для родственников и друзей, а после смерти писателя на протяжении многих лет появлялись воспоминания о Толстом, написанные теми, кто хоть день или два провел в Ясной или в усадьбе в Хамовниках. Ни от одного из посетителей дома Толстых (а ведь среди них были не только дружественно настроенные) ни разу не появилось каких-либо обличающих Льва Толстого свидетельств. Ни в мемуарах, ни в письмах «улик» также нет. Супруги редко разлучались, а если уезжали из Ясной Поляны, то часто в сопровождении родственников. Оба были предельно искренними друг с другом, читали дневники и письма друг друга, не делая секрета из переписки. Оба под конец жизни признавались друг другу в верности и свидетельствовали об этом же в дневниках. Кроме того, нельзя забывать, что Лев Толстой женился уже известным писателем, и потерять доброе имя нравственного и честного человека для писателя-моралиста было бы равносильно творческой гибели. Осуждать порок и учить людей жить честно при собственной обманной жизни для Толстого было бы невозможно.

С. А. Толстая рисует в альбоме на террасе дома в Ясной Поляне. Фотография С.Т. Морозова. 1908

Разумеется, искушения были, как бывают они у всех живых людей, тем более что и муж и жена Толстые оба отличались ревнивым характером. Вот что сам Толстой откровенно пишет о прожитой жизни: «Вспоминая свою жизнь, то есть, рассматривая ее с точки зрения добра и зла, которые я делал, я увидал, что вся моя длинная жизнь распадается на четыре периода: тот чудный, в особенности в сравнении с последующим, невинный, радостный, поэтический период детства до 14 лет, потом второй – ужасные 20 лет грубой распущенности, служения честолюбию, тщеславию и, главное, похоти, потом третий 18-летний период, т. е. от женитьбы и до моего духовного рождения, который с мирской точки зрения можно бы назвать нравственным, так как в эти 18 лет я жил правильной, честной семейной жизнью, не предаваясь никаким осуждаемым общественным мнением порокам, но все интересы которого ограничивались эгоистическими заботами о семье, об увеличении состояния, о приобретении литературного успеха и всякого рода удовольствиями. И, наконец, четвертый 20-летний период, в котором я живу теперь и в котором надеюсь умереть и с точки зрения которого я вижу все значение прошедшей жизни и которого я ни в чем не желал бы изменить, кроме как в тех привычках зла, которые усвоены мною в прошедшие периоды…»

«А как же “Дьявол”?! – воскликнула однажды дама на экскурсии. – Вы разве не читали “Дьявола”? Разве мог так написать человек, который не изменял жене? К тому же это ведь Толстой, который, как вы сами говорите, многое из жизни брал в свои книги?»

«Дьявол» – поздняя вещь Толстого, написанная в конце восьмидесятых, то есть после «перелома». В основе сюжета – измена мужа жене, и описана эта измена так живо, что сам Толстой, вероятно, испугавшись возможных подозрений Софьи Андреевны, спрятал рассказ, и долго она не знала о нем. В «Дьяволе» Толстой досконально изучает вопрос «плотской страсти». Его герой – счастливо женатый человек – вступает в отношения с крестьянкой. Подозрения вызывает у читателей и то, что Толстой действительно был влюблен и имел связь с крестьянкой Аксиньей, правда, это было еще до брака с Софьей Андреевной. Тогда, за два года до женитьбы, в 1860 году, 26 мая он записал в дневнике: «Ее нигде нет – искал. Уже не чувство оленя, а мужа к жене. Странно, стараюсь возобновить бывшее чувство пресыщения и не могу». Как мы видим, эта «связь» с крестьянкой не была лишена глубины чувства и искренности. Вот почему через много лет воспоминания об Аксинье так живо восстановятся в памяти, когда писатель возьмется за «Дьявола». Уже обличающий все «плотское», критикующий эгоистическую жизнь для удовольствий, Толстой, желая разоблачить ужас и трагедию человека, попавшего в «капкан» страсти, поддастся зову своих воспоминаний, и «Дьявол» выйдет удивительно сильным.

Л. Н. и С. А. Толстые в 48-ю годовщину их свадьбы.

Фотография С. А. Толстой.

Ясная Поляна.

На обороте автограф

С. А. Толстой:

«23 сентября 1910 г.

Не удержать!»

Иногда читатели Толстого спрашивают о «темной истории» с музыкантом Танеевым, который будто бы был прототипом музыканта из «Крейцеровой сонаты». Во-первых, повесть была написана задолго до того, как Танеев стал другом дома Толстых. Во-вторых, Софья Андреевна и правда была увлечена Танеевым как музыкантом, и это соединилось с ее увлеченностью музыкальными занятиями, к которым она вернулась после смерти любимого сына Ванечки. Музыка помогала ей забыться, а Танеев помогал освежить ее былое умение игры на рояле. Если Софья Андреевна и была влюблена в Танеева (который сам был к женщинам, как говорили, равнодушен), то платонически: общение с ним спасало ее от мрачных мыслей о смерти и старости. Вот что она пишет сестре: «Как я ни анализирую себя, как строго ни спрашиваю себя, ответ один: я никого не могу любить больше Лёвочки, и никогда не могла. Но если у меня отнять возможность видеть и слышать игру Танеева, то мне будет очень тяжело». Эта платоническая влюбленность все-таки была заметна. В том же письме Софья Андреевна, например, признается, что после блестяще исполненного Танеевым домашнего концерта она «от волнения заболела на другой день и в жару пролежала сутки». Известно, что и дети, и муж не одобряли дружбы Софьи Андреевны с Танеевым, и постепенно эта дружба сошла на нет.

Илья Львович о «Крейцеровой сонате» писал: «А вот еще маленькая подробность, которая также заставляла меня не раз задуматься. Что натолкнуло отца на идею “Крейцеровой сонаты”? Конечно, в ней есть много из его личной женатой жизни. Но мать никогда не подавала ему повода к открытой ревности. Она никогда не изменяла ему “хотя бы даже прикосновением руки”».

О прототипе героя «Крейцеровой сонаты» Софья Андреевна писала в книге «Моя жизнь» следующее: «Этот Ипполит Нагорнов учился в Парижской консерватории, был пошлого смазливого типа, который Лев Николаевич воспроизвел в скрипаче “Крейцеровой сонаты”. Человек он был добродушный, совсем необразованный и до того духовно бедный, что не знаешь, о чем с ним говорить. На иностранных языках он говорил прекрасно. Но когда он играл на скрипке, все приходили в восторг, начиная с Льва Николаевича. Лев Николаевич, занимавшийся тогда усердно музыкой, сам аккомпанировал Нагорнову на фортепиано. Играли они довольно легкие сонаты Вебера со скрипкой, играли и Моцарта сонаты, и что-то он играл один. Но эта легкость смычка, это умение извлечь наилучшее из всякого музыкального произведения были поразительны. Я люблю скрипку менее фортепиан, но не могла не быть под обаянием его игры. Начиная с моей одиннадцатилетней Тани и кончая сестрой моей Таней, Варя Нагорнова, гувернантки – все были чуть ли не влюблены в Ипполита Нагорнова в дни его пребывания в Ясной Поляне. Но влюбиться в Нагорнова как человека было невозможно. У меня было к нему какое-то брезгливое чувство; что-то в нем было нечистое, чувственное и глупое. Как раз те свойства, которые я ненавижу. <…> Какое страшное впечатление произвела тогда на всех нас соната Крейцера. Еще тогда, вероятно, она вдохновила и Льва Николаевича».

Оба они, Лев Николаевич и Софья Андреевна, были ревнивы. Интересно, что Толстой однажды высказался о ревности, как об «узде, скрепляющей брак». Это высказывание приводит его племянница Варвара Нагорнова в своем дневнике от 25 сентября 1871 года. В это время уже замужняя Варвара Нагорнова гостила в Ясной Поляне:

«25 Сентября. Воскресенье

Дня четыре тому назад у нас был опять один из наших бесконечных вечерних разговоров. Левочка говорил в назидание мне, что ревность есть вернейший хранитель счастья семейного очага. Это узда, которая связывает мужа с женой и, как только кто-нибудь из них потянется в одну сторону, то тотчас же другой потянет к себе, и равновесие опять установится. А как раз нет между супругами этой воображаемой связи, т. е. ревности, то они могут проститься с счастьем. Соня была согласна с ним. Но он стал говорить, что ревность происходит у него не только от недоверия к жене, но и от недоверия к самому себе. Он говорит, напр<имер>, что, конечно, он никогда не крал, не делал подлости, но что за будущее он ручаться не может, также и за верность свою к жене. Поэтому, чувствуя свою слабость против искушения и сомневаясь в себе, он так же сомневается потому и в жене своей. Соня не согласилась с ним в этом. Она говорила, что она понимает это недоверие к себе только в мужчинах. Мужчина женится обыкновенно поздно, он много жил и испытал в молодости многое, и знает разные пути, по которым можно отклониться от прямой дороги. Но девушка, идущая замуж, молодая, неопытная, прямо из родительского дома, да она и выхода не знает из своей невинности, не понимает, как ей нарушить свои обязанности жены и матери. Конечно, если она любит мужа. Лёвочка согласился с ней, что мужчине более повода не доверять себе, чем женщине, но что, во всяком случае, слепая уверенность в своем целомудрии есть величайшая гордость. Поэтому он думает, что в женщине сидит, верно, сатана и внушает ей эти гордые мысли. Он уверял, что сатана уже сидит в Соне, а во мне он только еще растет и крепнет. <…>

Было уже почти два часа, когда мы поднялись с мест, и каждый со своей свечой в руке перешел из залы в гостиную, где продолжался разговор. Кто присел на ручку кресла, кто стоял, но разойтись не решались. Из гостиной двинулись в спальню и тут не преминули посидеть на Сониной постели и еще поговорить. Я очень люблю эти ночные разговоры: чем позднее, тем разговор делается оживленнее».

Этот разговор случился за два года до начала работы Толстого над «Анной Карениной», которую он начал, как известно, в марте 1873 года, но обдумывал главную мысль романа задолго до этого. Темы измены, верности и ревности всегда интересовали писателя, но наиболее полно эту тему он раскроет в «Крейцеровой сонате». В семидесятые годы, когда семейное счастье Толстых омрачается ссорами все еще не так часто, Толстой делает этот несколько парадоксальный вывод: ревность скрепляет брак.

В «Анне Карениной», в сюжетной линии Левина и Кити воплощается вышеприведенная мысль Толстого о ревности-узде, которая «связывает мужа с женой и, как только кто-нибудь из них потянется в одну сторону, то тотчас же другой потянет к себе, и равновесие опять установится». В первой семейной ссоре молодоженов Левина и Кити эта символическая «узда» превращается уже в цепь, «которой они были связаны».

«Но только что она открыла рот, как слова упреков бессмысленной ревности, всего, что мучало ее в эти полчаса, которые она неподвижно провела, сидя на окне, вырвались у ней. <…> Он оскорбился в первую минуту, но в ту же секунду он почувствовал, что он не может быть оскорблен ею, что она была он сам. Он испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться не на кого и надо перенести и утишить боль.

Они помирились. Она, сознав свою вину, но не высказав ее, стала нежнее к нему, и они испытали новое удвоенное счастье любви. Но это не помешало тому, чтобы столкновения эти не повторялись и даже особенно часто, по самым неожиданным и ничтожным поводам. <…> Во все это первое время особенно живо чувствовалась натянутость, как бы подергиванье в ту и другую сторону той цепи, которою они были связаны».

«И будут двое в плоть едину», – говорится в Евангелии. По Толстому, эта узда или цепь – не просто слово, но та самая живая связь, которая делает супругов «единой плотью», из-за которой Левин «чувствовал, что больное место – он сам».

Приведем воспоминание свояченицы Толстого Т. А. Кузминской об одном эпизоде из жизни молодых супругов, очень похожем на вышеприведенный.

«Лев Николаевич ехал к Аксакову. Когда Лев Николаевич посещал дом, где Соня еще не успела познакомиться, она недоброжелательно относилась к нему. Так было и теперь.

– Зачем ты едешь к ним? – спросила она.

– Я могу встретить у них полезных мне людей для задуманного мною дела. Я, вероятно, вернусь к 12-ти, – сказал он. <…> Пробило 12 часов. Соня прислушивалась к звонку. Все домашние разошлись по своим комнатам, лишь мама и я остались с Соней. Прошел еще час. Соня теряла терпение. Отец вернулся домой и прошел к себе в спальню. Я сидела в углу дивана и потихоньку дремала. Соня то и дело подбегала к окну и смотрела на часы.

– Да что же это в самом деле, – говорила Соня. – Что с ним? Уж не случилось ли чего?

– Что же может случиться? – утешала мама, – просто засиделся у Аксакова.

– Да, засиделся, – повторила с досадой Соня. – Вероятно, там эта Оболенская, ведь она там по субботам бывает.

<…> Пробило половина второго. Этот бой, при полной ночной тишине, как молот, беспощадно ударил не только в сердце Сони, но и разогнал мгновенно мой сон. Соня, как ужаленная, вскочила с места.

– Мама, я поеду домой, я не могу больше дожидаться его, – заговорила она, чуть не плача.

– Что ты? Что с тобой, Соня? Мыслимо ли это! Да он вот-вот приедет!

И, действительно, не успела мама договорить, как послышался звонок.

Соня живо подбежала к окну. У крыльца стоял пустой извозчик.

– Да, верно, это он, – с волнением проговорила она. В эту минуту скорыми шагами вошел Лев Николаевич.

При виде его напряженные нервы Сони не выдержали, и она, всхлипывая, как ребенок, залилась слезами. Лев Николаевич растерялся, смутился; он, конечно, сразу понял, о чем она плакала. Чье отчаяние было больше, его или Сонино – не знаю. Он уговаривал ее, просил прощения, целуя руки.

– Душенька, милая, – говорил он, – успокойся. Я был у Аксакова, где встретил декабриста Завалишина; он так заинтересовал меня, что я и не заметил, как прошло время».

Судя по сходству двух эпизодов, ревность Кити была почти списана с ревности С.А.

У Софьи Андреевны была одна слабость, которая и ей, и мужу изрядно осложняла жизнь: ей хотелось показать всем, какая она примерная жена, она боялась осуждения и сплетен. При этом мужу она нередко прямо и в довольно резкой форме высказывала все свои упреки и претензии. Возможно, поэтому Толстой однажды в дневнике о браке записал следующее, словно обиженное замечание: «Мужья ненавидят именно своих жен, как Лессинг сказал: была одна дурная женщина, и та моя жена. В этом виноваты сами женщины своей лживостью и комедиантством. Они все играют комедию перед другими, но не могут продолжать играть за кулисами перед мужем, и потому муж знает всех женщин разумными, добрыми, одну только свою знает не такой».

Интересно, как повернулась бы судьба Толстых, если бы Софья Андреевна в конце их совместной жизни не удерживала его всеми средствами при себе и при семье, а просто отпустила бы его и позволила жить так, как он хочет? Хочет уйти в избу и жить отшельником – пусть бы ушел и жил где-нибудь неподалеку от Ясной. Хочет отказаться от прав на все свои книги – пускай… Но Софья Андреевна слишком волновалась, во-первых, о здоровье мужа и благополучии детей, а во-вторых, о том, «что скажут люди». Будь она чуть спокойнее, может быть, все пошло бы иначе, и ее гениальный муж, пожив в толстовской общине или отшельником в крестьянской избе, вернулся бы домой уже с другими чувствами… Но Софья Андреевна упрямилась, мечтала вернуть «старую» счастливую жизнь, отобрать Лёвочку у «темных», а в итоге добилась его ухода «от всех». Тем не менее мы не вправе осуждать женщину, честно исполнившую свое предназначение, которое Толстой считал единственно правильным – посвятила всю свою жизнь и отдала всю свою любовь и заботу мужу и детям.

Закончить главу о женщинах хочется все-таки не трагической нотой, а шуткой Толстого, записанной племянницей Льва Николаевича, Е. В. Оболенской: «Как-то говорили о частых случаях развода. Лев Николаевич слушал и говорит: – Да… вот, когда я умру, про меня не будут говорить: “Толстой, знаменитый писатель”, а скажут: “Какой это Толстой?” – “Да вот этот чудак, который прожил сорок лет с одной женой”».

Письма к С. А. Толстой

Посетители музея на экскурсиях часто спрашивают, что Толстой написал Софье Андреевне, покидая Ясную Поляну, как сам объяснил свой уход. Мы считаем оправданным привести это письмо здесь. Cлова говорят сами за себя. Также мы решили познакомить читателей и с письмом-признанием Толстого юной Софье Андреевне. Между этими двумя письмами поместились 48 лет их супружеской жизни, в которой было все: обожание, страсть, ревность, нежность, родительская радость, полное взаимопонимание и родство душ в начале жизни и непонимание, упреки, но все-таки сочувствие и прощение в конце.

1862. Сентября 14. Москва.

Софья Андревна!

Мне становится невыносимо. Три недели я каждый день говорю: нынче все скажу, и ухожу с той же тоской, раскаяньем, страхом и счастьем в душе. И каждую ночь, как и теперь, я перебираю прошлое, мучаюсь и говорю: зачем я не сказал, и как, и что бы я сказал. Я беру с собой это письмо, чтобы отдать его вам, ежели опять мне нельзя или не достанет духу сказать вам все.

Ложный взгляд вашего семейства на меня состоит в том, как мне кажется, что я влюблен в вашу сестру Лизу. Это несправедливо. Повесть вашa засела у меня в голове, оттого что, прочтя ее, я убедился в том, что мне, Дублицкому, непристало мечтать о счастьи, что ваши отличные, поэтические требования любви… что я не завидовал и не буду завидовать тому, кого вы полюбите. Мне казалось, что я могу радоваться на вас, как на детей.

В Ивицах я писал: Ваше присутствие слишком живо напоминает мне мою старость и невозможность счастья, и именно вы.

Но и тогда, и после я лгал перед собой. Еще тогда я бы мог оборвать все и опять пойти в свой монастырь одинокого труда и увлеченья делом. Теперь я ничего не могу, а чувствую, что я напутал у вас в семействе, что простые, дорогие отношения с вами, как с другом, честным человеком – потеряны. А я не могу уехать и не смею остаться. Вы, честный человек, руку на сердце, – не торопясь, ради Бога не торопясь, скажите, что мне делать. Чему посмеешься, тому поработаешь. Я бы помер со смеху, ежели бы месяц тому назад мне сказали, что можно мучаться так, как я мучаюсь, и счастливо мучаюсь, это время. Скажите, как честный человек, – хотите ли вы быть моей женой? Только ежели от всей души, смело вы можете сказать да, а то лучше скажите нет, ежели есть в вас тень сомненья в себе.

Ради Бога спросите себя хорошо.

Мне страшно будет услышать нет, но я его предвижу и найду в себе силы снести; но ежели никогда мужем я не буду любимым так, как я люблю, это будет ужасней.

Толстой в дневнике от 13 сентября 1862 года написал: «4-й час ночи. Я написал ей письмо и отдам завтра, т. е. нынче 14-го». На конверте надпись рукой Софьи Андреевны: «Предложение Лёвочки 16-го сентября 1862 года. Москва».

1910 г. Октября 28. Я. П.

Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить, в тех условиях роскоши, в к[отор]ых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши после[дние] дни своей жизни.

Пожалуйста пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной. Советую тебе помириться с тем новым положением, в к[отор]ое ставит тебя мой отъезд, и не иметь против меня недоброго чувства. Если захочешь что сообщить мне, передай Саше, она будет знать, где я, и перешлет мне, что нужно; сказать же о том, где я, она не может, п[отому] ч[то] я взял с нее обещание не говорить этого никому.

Лев Толстой.

Собрать вещи и рукописи мои и переслать мне я поручил Саше.

Л. Т.

Ты не плачь, не плачь, детинка

Мы заставляем других – часто детей – улыбаться шуткам. Это только подобие того, чего мы хотим – чтоб улыбались от умиления любви. Родители говорят, как их дети мучают. если бы они знали, как родители мучают детей: и кокетство, и ссоры, и недоброты, и нервность любви, несправедливость, все пороки – тех, которые, по представлению детей, должны быть безупречны.

Л. Толстой

В 1905 году, когда в России повсюду начинались забастовки, Толстой пошутил: «Как было бы грустно жить на свете, если бы не было детей. Вот беда-то будет, как женщины забастуют и перестанут рожать».

Есть довольно устойчивый миф о Толстом, который будто бы уделял мало внимания семье и детям, взвалив всю заботу о них на жену. Этот миф строился отчасти на основе дневников Софьи Андреевны (давно изданных на Западе), в которых она иной раз жалуется на то, что Лёвочка не хочет, например, вместе с ней «шить курточки детям». А ее книга «Моя жизнь» писалась в последний период их совместной жизни, в период ссор и взаимного непонимания, дописывалась в преклонном возрасте, опять же на основе собственных дневников и писем. В этой безусловно талантливой и очень живой книге чувствуется некоторое желание оправдать себя перед будущими поколениями, и это можно понять. Софья Андреевна боялась прослыть Ксантиппой среди поклонников Толстого, а с другой стороны, честно отстаивала свою правду – правду жены и матери, для которой благосостояние семьи и интересы детей важнее идей опрощения и непротивления.

Как правило, женская половина читателей ее мемуаров всегда становится на сторону Софьи Андреевны в истории их семейного разлада. Однако необходимо делать скидку на важное свойство любых дневниковых записей: обычно мы пишем дневник в грустные минуты, когда хочется жаловаться на мир и людей, в то время как в счастливые дни нам некогда что-то писать, мы просто живем. К тому же дневники мужа и жены писались в том числе и друг для друга – то есть с мыслью, что супруг прочтет их. Так было заведено в их семье еще с той самой поры, когда Толстой-жених дал невесте почитать свой юношеский дневник, чтобы начать жизнь с чистого листа и чтобы между ними не было ничего тайного. Это была своего рода «исповедь» перед той, которая, по его словам, была «так невозможно чиста». С тех пор супруги беспрепятственно читали дневники друг друга. Вот откуда в этих дневниках так часто появляются не то чтобы жалобы, а скорее призывы второй половине: «прими к сведению и исправься».

Книга «Моя жизнь», несмотря на некоторую излишнюю откровенность, свойственную мемуаристкам, представляет собой ценнейшую летопись жизни Толстых – это настоящая семейная сага – подробная, искренняя и увлекательная. Те, кто любит Толстого, должны непременно ознакомиться с ней, равно как и с дневником Толстого, составившим 13 томов в его собрании сочинений. Это еще один эпос Толстого, эпос его души.

Будь этот миф о холодности Толстого как отца правдой, откуда бы появилось столько воспоминаний самих детей о времени, проведенном с ним? Известно, например, как он играл с самыми маленькими – сажал их в большую корзину, накрывал ее крышкой, носил по комнатам дома и просил малышей угадать, где они находятся. Толстой прекрасно понимал эту особенную детскую радость от игр, кажущихся странными и бессмысленными. Еще об одной из таких вспоминает Татьяна Львовна: «Была одна игра, в которую папа с нами играл и которую мы очень любили. Это была придуманная им игра. Вот в чем она состояла: безо всякого предупреждения папа вдруг делал испуганное лицо, начинал озираться во все стороны, хватал двоих из нас за руки и, вскакивая с места, на цыпочках, высоко поднимая ноги и стараясь не шуметь, бежал и прятался куда-нибудь в угол, таща за руку тех из нас, кто ему попадались.

“Идет… идет…” – испуганным шепотом говорил он.

Тот из нас троих, которого он не успел захватить с собой, стремглав бросался к нему и цеплялся за его блузу. Все мы, вчетвером, с испугом забиваемся в угол и с бьющимися сердцами ждем, чтобы “он” прошел. Папа сидит с нами на полу на корточках и делает вид, что он напряженно следит за кем-то воображаемым, который и есть самый “он”. Папа провожает его глазами, а мы сидим молча, испуганно прижавшись друг к другу, боясь, как бы “он” нас не увидал. Сердца наши так стучат, что мне кажется, что “он” может услыхать это биение и по нему найти нас. Наконец, после нескольких минут напряженного молчания, у папа лицо делается спокойным и веселым.

– Ушел! – говорит он нам о “нем”.

Мы весело вскакиваем и идем с папа по комнатам, как вдруг… брови у папа поднимаются, глаза таращатся, он делает страшное лицо и останавливается: оказывается, что “он” опять откуда-то появился.

– Идет! Идет! – шепчем мы все вместе и начинаем метаться из стороны в сторону, ища укромного места, чтобы спрятаться от “него”. Опять мы забиваемся куда-нибудь в угол и опять с волнением ждем, пока папа проводит “его” глазами. Наконец, “он” опять уходит, не открыв нас, мы опять вскакиваем, и все начинается сначала, пока папа не надоедает с нами играть и он не отсылает нас к Ханне».

Л. Н. Толстой в кругу семьи. Слева направо стоят: Татьяна и Лёва; сидят в центре: Л. Н. Толстой с Андрюшей и Мишей; Сергей и С. А. Толстая с Алёшей на коленях; на земле сидят Илья и Мария.

Фотография С. С. Абамелек-Лазарева. 1884. Ясная Поля

Однажды, когда маленькая Таня болела, Толстой купил ей несколько небольших куколок, спрятал у себя в одежде и по очереди вынимал то из рукава, то из карманов, вызывая смех каждым своим жестом. Когда она подросла, он сам занимался с ней арифметикой, причем был довольно строгим учителем. «В ежедневной жизни я мало боялась папа. Я позволяла себе с ним такие шутки, какие мои братья никогда не посмели бы себе позволить. Например, я любила щекотать его под мышками и любила видеть, как он неудержимо хохотал, открывая свой большой беззубый рот. Но за уроком арифметики он был строгим, нетерпеливым учителем. Я знала, что при первой запинке с моей стороны он рассердится, возвысит голос и приведет меня в состояние полного кретинизма. В начале урока папа бывал весел и все шло хорошо. С свежей головой я хорошо соображала и правильно решала задачи. Но я быстро утомлялась, и, какие бы я ни делала усилия, через некоторое время мозг отказывался соображать.

Л. Н. Толстой с внучкой Танечкой Сухотиной на коленях.

Фотография С. А. Толстой. 1907. Ясная Поляна

Помню, как трудно мне было понять дроби. Нетерпеливый голос папа только ухудшал дело.

– Две пятых и три пятых – сколько будет?

Я молчу.

Папа возвышает голос:

– Две булки и три булки – сколько будет?

– Пять булок, – едва слышным голосом говорю я.

– Прекрасно. Ну, а две пятых и три пятых – сколько будет?

Иллюстрация Л. Н. Толстого к роману Жюля Верна

«Вокруг света за 80 дней». 1874

Но все напрасно. Я опять молчу. Слезы навертываются на глаза, и я готова разреветься. Я боюсь ответить, что две и три пятых будет пять пятых и что это равно единице. Мне это кажется слишком простым.

Папа замечает мое состояние и смягчается.

– Ну, попрыгай!

«Гигантские шаги». Фотография С. С. Абамелек-Лазарева. 1888. Ясная Поляна

Я давно знаю эту его систему и потому, ничего не расспрашивая, встаю со стула и, с не высохшими еще слезами на глазах, мрачно прыгаю на одном месте. И правда, мысли мои проясняются, и когда я опять сажусь за занятие, я знаю несомненно, что две пятых и три пятых составляют пять пятых, что равняется одной единице. Но зачем папа задает мне такие странные задачи?»

Все знают, что Толстой открыл школу для крестьянских детей, разработал знаменитую «Азбуку» и разработал систему свободного обучения детей, издавал журнал «Ясная Поляна». Но не всем известно, что он открыл 12 школ в Крапивенском уезде и набрал студентов для преподавания в этих школах. Толстой ходил за грибами с детьми, катался с ними верхом, играл в городки и лаун-теннис со всей семьей, бегал на коньках, читал детям вслух и рассказывал истории. В музее Толстого в Москве хранятся иллюстрации к роману Жюля Верна, которые Толстой сам рисовал детям, и сын его, Илья Львович, вспоминает подробно и с удовольствием, как это было: «Папа привозил эти книги из Москвы, и каждый вечер мы собирались, и он читал нам вслух “Детей капитана Гранта”, “80 000 верст под водою”, “Путешествие на луну”, “Три русских и три англичанина” и, наконец, “Путешествие вокруг света в 80 дней”. Этот последний роман был без иллюстраций. Тогда папа начал нам иллюстрировать его сам. Каждый день он приготовлял к вечеру подходящие рисунки пером, и они были настолько интересны, что нравились нам гораздо больше, чем те иллюстрации, которые были в остальных книгах. Я как сейчас помню один из рисунков, где изображена какая-то буддийская богиня с несколькими головами, украшенными змеями, фантастичная и страшная. Отец совсем не умел рисовать, а все-таки выходило хорошо, и мы все были страшно довольны. Мы с нетерпением ждали вечера и все кучей лезли к нему через круглый стол, когда, дойдя до места, которое он иллюстрировал, он прерывал чтение и вытаскивал из-под книги свою картинку».

Справедливости ради нужно сказать, что Толстой, при всей его любви к детям, не слишком жаловал младенцев. Он словно считал их еще не совсем настоящими людьми – ведь они не говорят, не думают, не могут усвоить его мыслей и советов, что толку их чему-то учить? Толстой любил именно учить, развивать, совершенствовать душу человека, душа же младенца пока только-только пробуждается. В одном из писем своей двоюродной тетке, А. А. Толстой, он признавался: «От этого я не люблю детей до 2–3 лет – не понимаю. Говорил ли я вам про странное замечание? Есть два сорта мужчин – охотники и неохотники. Неохотники любят маленьких детей – беби, могут брать в руки; охотники имеют чувство страха, гадливости и жалости к беби. Я не знаю исключения этому правилу. Проверьте своих знакомых». Сам Толстой несомненно принадлежал ко второму типу.

Другое дело – когда дети подрастали и начинали понимать речь и говорить: тут мгновенно включался педагогический талант Толстого. Он никогда не отмахивался от них, а по мере сил старался выслушивать малышей. Татьяна Львовна описала презабавный случай с ее младшим братом Ильей и его изобретением: «Без папа всегда казалось, что жизнь не полна, недоставало чего-то очень нужного для нашего существования, – точно жизнь шла только пока, и начиналась настоящая жизнь только тогда, когда папа опять возвращался. Когда он приехал, мы посвятили его в наше главное в то время увлечение – “гигантские шаги”, и он очень скоро выучился на них бегать и часто бегал со всеми нами. Как-то раз за обедом пятилетний толстяк Илья начал объяснять папа, какое он придумал приспособление к “гигантским шагам”.

– Знаешь, папа, что я придумал? – начал он. – Это будет очень весело… Надо сделать палочку, на палочку надо приделать дощечку, потом надо сделать еще палочку и на палочку дощечку…

Сережа и я расхохотались.

– И на палочку дощечку и на дощечку палочку… – стал повторять Сережа, передразнивая Илью.

Я тоже подхватила:

– И на палочку дощечку и на дощечку палочку… Ха, ха, ха… И на палочку дощечку… Так, Илья?

Илья не выдержал наших насмешек и громко и протяжно заревел.

– Ну, не плачь, Илья, – сказал папа, зная, что Илья способен к разным изобретениям и что, вероятно, в его выдумке есть смысл. – Расскажи мне, что ты придумал, и мы постараемся это устроить.

Когда Илья успокоился и был в состоянии объяснить свое изобретение, то оно оказалось совсем не тупым и было исполнено яснополянским плотником. Вот в чем оно состояло: на кругу возле “гигантских шагов” вбивался в землю небольшой столбик. Затем отдельно делалась дощечка с ручкой и с дырочкой в краю. Бегающий на “гигантских шагах” брал эту дощечку в руку и на бегу должен был стараться надеть дощечку на вбитый в землю столб. На этом столбе, недалеко от его верхнего конца, была приделана дощечка, чтобы та, которую надевал на столб бегающий, не проскальзывала до земли. Илья был в восторге, оказалось, что “на палочку дощечку, и на дощечку палочку, и на палочку дощечку, и на дощечку палочку” не только не было глупо, но что сам папа заказал это приспособление и даже, бегая на “гигантских шагах”, иногда им забавлялся».

Среди эпистолярного наследия Толстого хранится множество его писем детям, а в своих дневниках он постоянно думает о них и волнуется за них. Старший сын, Сергей Львович Толстой в своей книге «Очерки былого» вспоминает: «Он делал замечания, намекал на наши недостатки, иронизировал, шуточкой давал понять, что мы ведем себя не так, как следует, или рассказывал какой-нибудь анекдот или случай, в котором легко было усмотреть намек. Когда кто-нибудь из нас рассказывал что-нибудь такое, что должно было казаться смешным или остроумным, и сам при этом смеялся, отец говорил: есть три сорта рассказчиков смешного: низший сорт – это те, которые во время своего рассказа сами смеются, а слушатели не смеются; средний сорт – это те, которые сами смеются и слушатели тоже смеются, а высший сорт – это те, которые сами не смеются, а смеются только слушатели. Вообще он советовал, когда рассказываешь что-нибудь такое, самому не смеяться, а то вдруг у слушателей сделаются скучные лица, и станет неловко. <…> Когда мы почему-нибудь плакали, он, бывало, расскажет что-нибудь смешное, и мы смеемся сквозь слезы. Например, он говорил:

Ты не плачь, не плачь, детинка,

В нос попала кофеинка,

Авось проглочу.

Несмотря на бессмысленность этого изречения, оно действовало безошибочно. Кофеинка неизменно вызывала смех или улыбку.

Л. Н. Толстой рассказывает сказку об огурце внукам Соне и Илюшку.

Фотография В. Г. Черткова. 1910. Крёкшино

Когда кто-нибудь из нас ушибется или упадет, он, бывало, скажет:

Танцевальщик танцевал,

А в углу сундук стоял.

Танцевальщик не видал,

Спотыкнулся и упал.

Когда у кого-нибудь из нас был расстроен желудок, он вспоминал стих, кажется Хераскова:

Не лучше ль умереть на месте,

Чем жизнь поносную вести.

Рассказывал он также известный анекдот о том, как цыган приучал свою лошадь ничего не есть и совсем было приучил, да на грех она пала».

Как-то Толстой увидел записку, написанную его маленьким сыном Мишей: «Нужно быть добрум», и через много лет внуку Ивану написал на своей фотографии: «Когда твой папа был маленьким, он на бумажке написал себе, что “надо быть добрум”. Напиши это себе в сердце и всегда будь добрым и тебе всегда хорошо будет. Лев дед».

Л. Н. Толстой и С. А. Толстая.

Фотография С. А. Толстой. 1895. Ясная Поляна

В музее Толстого хранится известная фотография, на которой Лев Толстой рассказывает внукам – Сонечке и Илюшку – свою знаменитую сказку про огурец. Это одна из немногих фотографий, где можно заметить улыбку писателя. Сказку о семи огурцах хорошо знали все дети Толстого. Внук его, Сергей Михайлович, вспоминал: «Сказка о семи огурцах, которые нашел в огороде маленький мальчик, имела тот же успех. Первый огурец был быстро проглочен, глотая второй, он должен был побольше раскрыть рот. И так далее до седьмого огурца. Толстой показывал руками, как постепенно увеличиваются размеры огурцов, открывая при этом все больше и больше рот, а голос его делался все громче и гуще. На седьмом огурце его беззубый рот открывался до таких невероятных размеров, что было страшно на него смотреть, а руками он делал вид, что с трудом всовывает в рот седьмой огурец».

«Когда я вырасту большой, я буду…» – так шутил писатель до глубокой старости и иной раз сам превращался в ребенка. Чудесное воспоминание об одной детской шалости Толстого принадлежит музыканту А. Б. Гольденвейзеру:

«Раз я встретил Л. Н. на улице. Он опять позвал меня с собою. Мы шли где-то около Новинского бульвара, и Л. Н. предложил сесть на конку. Мы сели, купили билеты. Л. Н. спросил меня:

– Вы умеете делать японского петушка?

– Нет.

– А вот смотрите.

Л. Н. взял свой билет и очень ловко сделал из него довольно сложного устройства петушка, который, когда потянешь за хвост, – трепещет крылышками. (Один такой петушок, сделанный им в 1897 году, до сих пор сохраняется у меня.)

В вагон вошел контролер и стал проверять билеты. Л. Н. протянул ему, улыбаясь, петушка и дернул его за хвост. Петушок замахал крыльями. Контролер, однако, со строгим видом делового человека, которому некогда заниматься всяким вздором, взял петушка, развернул, посмотрел номер и разорвал.

Л. Н. взглянул на меня и сказал:

– Вот и петушка нашего испортили…»

А чего стоит хотя бы велосипед, который в те времена многим казался нелепой причудой, и тем более странно было видеть на нем 66-летнего уважаемого писателя и графа, который, с развевающейся бородой, мчался по Манежу (учили кататься на велосипедах тогда там) и боялся наехать на даму в шляпе, но, как он потом вспоминал, чем больше боялся – тем чаще его велосипед устремлялся прямо к ней. В дневнике от 25 апреля 1895 года он писал об этом своем увлечении: «Напротив, чувствую, что тут есть естественное юродство, что мне все равно, что думают, да и просто безгрешно, ребячески веселит».

Еще один случай «естественного юродства» описан его знакомой Е. И. Сытиной-Чихачёвой: «Послал он однажды купить фунт крупного винограда, стоивший тогда полтинник. Лев Николаевич в то время любил полакомиться, как все некурильщики. Мы с Марией Николаевной торчали тут же. Когда коридорный принес виноград, Лев Николаевич взял его в руки и, немного подумав, конфузливо и шутливо заметил:

– Знаете, mesdames, ведь если этот фунт разделить на три части, то никому не будет никакого наслаждения, лучше уж я съем все.

Мы, конечно, поневоле согласились и предоставили Льву львиную долю целиком. Он ел, а мы смотрели. Однако же ему становилось совестно, и он, держа виноград, прерывал еду словами:

– А все-таки, mesdames, не хотите ли?

Мы всякий раз великодушно отказывались».

Когда дело касалось еды, Лев Николаевич иногда просто не мог удержаться «в рамках приличия» и как будто впадал в раннее детство, жадное до всего вкусного и сладкого. Илья Львович Толстой в замечательных «Моих воспоминаниях» приводит одну из семейных сценок: «Когда старушка Наталья Петровна, которая жила при Татьяне Александровне внизу, нальет себе в стакан квас, он берет его и выпивает сразу, а потом скажет: “Извините, Наталья Петровна, я нечаянно”, и мы все очень довольны и смеемся, и нам странно, что папа совсем не боится Наталии Петровны. А когда бывает “пирожное”, кисель, то папа говорит, что из него хорошо клеить коробочки, и мы бежим за бумагой, и папа делает из нее коробочки. Мама за это сердится, а он ее тоже не боится. Иногда с ним бывает очень весело. Он лучше всех ездит верхом, бегает скорее всех и сильнее его никого нет».

Однако не всегда отношения Толстого с его детьми были безоблачными. Сыновья и дочери росли, у них появлялись собственные интересы, сам Толстой тоже «рос» духовно, менялся, многие его идеи постепенно обретали черты целого философского учения, и было бы странно, если бы ему не хотелось, чтобы его дети следовали за ним. Вот как сын его Лев Львович кратко суммирует идеи отца: «Современная жизнь человечества вся построена на лжи, обмане, зле. Религия, государство, общество, семья, наука, искусство, воспитание, – все должно быть переделано в одной только истине, – христианской жизни и истинной христианской вере. Надо отказываться участвовать во зле и лжи современности и страдать за это, как бы тяжелы ни были эти страдания. Надо работать в деревне с народом, надо совершенствовать себя нравственно».

Но нет пророка в своем отечестве, и оказалось не так просто изменить жизнь семьи в соответствии с новым учением, а именно: опрощаться, работать на земле хоть иногда, не противиться злу, не предаваться развлечениям и роскоши, не охотиться, не служить, не есть мяса, не курить, не пить, не осуждать никого… Легче всего это далось дочери Маше – по своему характеру и склонностям она была ближе всех к «позднему Толстому» и стала его верной помощницей и секретарем. К сожалению, Маша умерла в 35 лет от воспаления легких, и Толстой «потерял друга», как он сам об этом написал. Старшая дочь Татьяна – более светская, любящая веселье и компании, также старалась понять и принять идеи отца, но, как о ней говорили, «опрощение давалось ей с трудом». Позже настоящей последовательницей отца стала младшая Саша, построившая всю свою жизнь в соответствии с идеями отца и, можно сказать, пожертвовавшая личным женским счастьем ради служения людям. О ней чуть подробнее речь пойдет в другой главе.

Остальные дети скорее любили Толстого как отца и писателя, нежели хотели следовать его учению. Льва Николаевича это расстраивало: «Из детей моих мне близка по духу одна Маша. А те, бедные, только тяготятся тем, что я торчу перед ними, напоминая им о том, чего требует от них и совесть».

Антагонистом выступил Лев Львович, который в юности поначалу полностью принял идеи отца, но после своей тяжелой болезни, вызванной затяжной хандрой, лечения за границей и женитьбы его взгляды на жизнь изменились, и он стал спорить с отцом все чаще. Вот как он сам вспоминает об этом: «С этих пор умственные отношения мои с отцом стали другими, и я явно разошелся с ним во многих взглядах, хотя в некоторых остался и останусь с ним согласен навсегда. Во-первых, я не согласился с идеей “Крейцеровой Сонаты”, которой сопоставил мой рассказ “Прелюдию Шопена”. К этому рассказу Лев Николаевич отнесся снисходительно. Во-вторых, не согласился я с отрицанием всяких государственных и экономических форм жизни и даже с его полным отрицанием войны, и это последнее мое несогласие с отцом, который следил за моими статьями, было особенно больно ему. Мне было больнее, чем ему, чувствовать, что я этим огорчил его; но я не мог говорить против моей совести и разума. В-третьих, не согласился я с отцом в его взгляде на науку и искусство и также на то, что мы называем культурой в лучшем смысле этого слова. Во всех остальных вопросах я был и остался очень близок отцу, хотя понятно, что, готовый признать войну как средство достижения лучших форм жизни и мира всего мира я не мог и не могу верить в отцовскую христианскую мораль непротивления злу насилием. Эта идея отпадает тогда сама собой. <…> Да, он был крайне переменчивый человек и мыслью, и чувствами, человек впечатления и минуты. Одно хранил он свято до конца в своем сердце – чувство любви к добру и правде. Но иногда это чувство, пробужденное в нем в одном направлении, наталкивалось на препятствия со стороны другого чувства, пробужденного с другой стороны, и тогда он страдал, страдал нестерпимо, не зная, какому чувству отдать предпочтение. И понятно, что он отдавал его, особенно под старость, тому, которое обнимало более широкие и более духовные стороны жизни».

Не только Лев, но и Сергей, Татьяна, Илья, Александра оставили прекрасные мемуары о жизни Льва Толстого, и во всех их книгах чувствуется уважение и любовь к отцу.

* * *

Ни в одном своем произведении Толстой не шутит и не улыбается так часто, как в трилогии «Детство. Отрочество. Юность». Это улыбка понимания и сочувствия, вызванная отчасти памятью Толстого о собственном нежном возрасте и самоиронией, отчасти – просто знанием психологии ребенка. Эта толстовская улыбка «от умиления любви» – освещает всю трилогию. «Со мной бывает, что когда я люблю кого-нибудь – так это было недавно с мальчиком Колей – я не то что вижу, а чувствую его улыбку и чувствую себя им. Это особенно часто бывает, когда жалеешь. Это подтверждает то, что Бог один в нас во всех, и он есть любовь». Толстой писал это в дневнике уже в конце жизни, но способность любить людей, «чувствуя себя ими», проявилась уже в «Детстве». Все детские страхи, желания, сомнения, вечные противоречия между мечтой и реальностью, ожиданием и воплощением – нередко комичные, Толстой описывает с понимающей улыбкой: «“Наконец-то и у меня панталоны со штрипками, настоящие!” – мечтал я, вне себя от радости, осматривая со всех сторон свои ноги. Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье, я скрыл это от всех, сказал, что, напротив, мне очень покойно и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что оно немножко просторно».

Толстой не помнил собственной матери, которая умерла, когда ему еще не было двух лет, но по дошедшим до него свидетельствам и воспоминаниям близких о ней сумел почувствовать ее характер. В музее хранятся вещи, принадлежавшие матери Толстого, и легко представить себе, как он разглядывал их и по ним – по этим ее запискам, стихотворениям, нотам, тетрадкам для учения «География есть описание земли…», письмам мужу, полным любви и нежности, лежащим в походной шкатулочке, запирающейся на ключ, по черному силуэту ее детского профиля (портрета ее в доме не существовало и он никогда изображения матери не видел), по «Журналу поведения Николеньки» и билетцам, выдаваемым старшему брату Лёвы Николаю за поведение «Изрядно», «Порядочно, но не без блажи» – пытался восстановить ее образ, воскресить ее. «В представлении моем о ней есть только ее духовный облик, и все, что я знаю о ней, все прекрасно».

Что-то от маменьки есть и в героине «Детства», в котором Николенька прожил то, чего судьба лишила автора – успел запомнить маменьку и попрощаться с ней. Сцена прощания у гроба удивительна, но интересно, что улыбка «умиления» не оставляет автора даже в этой печальной сцене и при этом не выглядит кощунственной, потому что правдива – чувствительные дети именно так иногда парадоксально думают: «Дверь скрипнула, и в комнату вошел дьячок на смену. Этот шум разбудил меня, и первая мысль, которая пришла мне, была та, что, так как я не плачу и стою на стуле в позе, не имеющей ничего трогательного, дьячок может принять меня за бесчувственного мальчика, который из шалости или любопытства забрался на стул: я перекрестился, поклонился и заплакал».

Хорошо образованная Мария Николаевна, воскрешенная Толстым в образе княжны Марьи в «Войне и мире», отнюдь не была настолько серьезной и самоуглубленной девушкой, какой мы представляем княжну Болконскую, она иной раз сочиняла шутливые стихи, бывала ироничной в письмах, а на балах, по воспоминаниям знакомых, так увлекательно рассказывала сказки и истории, что собирала вокруг себя кружок восхищенных слушателей. Ее неоконченная повесть и письма; ее «Дневная записка для собственной памяти» – юношеские путевые заметки о поездке с отцом, Николаем Сергеевичем Волконским, в Петербург – все это написано хорошим русским языком, метко и наблюдательно, местами иронично.

Вот отрывок из этих заметок, представляющий нам Марию Николаевну как девушку наблюдательную и размышляющую: «В деревнях, которые мы проезжали, все избы были покрыты тесом, и чистота их показывала хорошее состояние жителей. <…> 19 числа выехали мы оттудова в восемь часов, а в первом часу приехали в Государево село Завидово. Между тем как переменяли лошадей, вышли мы в трактир, где нашли изрядные комнаты и очень учтивого трактирщика; мне подали котлеты, к которым голод, конечно, была лучшая приправа. От сего может быть происходит, что во всех трактирах по нашей дороге кушанья показались мне очень вкусными. <…> В Торжке комната, в которую нас ввели, была убрана прекрасными картинами. Я забавлялась рассматриванием оных; между прочими тут были изображены четыре части света, и к каждой была приличная надпись стихами… “Африка называется ныне землею чудовищей; но столько заключает в себе людей, что может некогда наводнить целый свет”. Как бы сие не было пророчеством! В самом деле, нам известно по истории, что просвещение переходит от одной части света в другую: – Европа была в таком же варварстве, в каком теперь находится Африка; а Азия, в которой процветали все науки, снова погружена в невежестве. Печально подумать, что Европа, может быть, подвергнется такой же участи и что изобретение и труды наших современников послужат добычею, а потом основанием благоденствия каких-нибудь диких народов, которые в последствии веков выступят из границ своих и на развалинах величия соорудят новые государства, подобно Франкам, Готфрам и Англо-Саксам, предкам остроумных французов, глубокомысленных немцев и англичан. Все сие входит в порядок Провидения, которое чрез сие показывает нам ничтожность того, что мы называем политикой и бессмертной славою».

Отец Толстого, Николай Ильич, – участник Отечественной войны 1812 года и заграничного похода русских войск, был, как и Мария Николаевна, образованным и остроумным человеком. Есть воспоминания о том, как, читая в семейном кругу вслух, он то и дело смешил домашних своими комментариями. В письмах с фронта (8 из которых хранятся в музее Л. Н. Толстого в Москве) он не описывал ужасов сражений, в которых участвовал, а старался подбодрить родителей и развлечь сестер изящной беседой. Он любил поэзию и вел журнал, куда записывал стихи Жуковского, Дмитриева, Пушкина, любимых французских поэтов. Подорвав здоровье на войне, а после в постоянных хозяйственных заботах (расплачиваясь с долгами отца – Ильи Андреевича Толстого), он тоже умер рано, когда Лёвушке было только девять лет.

«Милой Тетиньке». 12 января 1840.

Детские поздравительные стихи, написанные Толстым Т. А. Ёргольской ко дню ее именин. Автограф

Ощущение сиротства временами находило на Льва Толстого даже в старости (он признавался об этом в дневнике), но нельзя сказать, что после смерти родителей дети оказались совсем без заботы и любви. О них заботились тетушки, и особенно дорого Толстому было влияние на него обожаемой Татьяны Александровны Ёргольской, которая, исполняя обещание, данное Николаю Ильичу Толстому, заменила им мать.

Двенадцатого января 1840 года одиннадцатилетний Лёва написал довольно длинное стихотворение, которое озаглавил «Милой Тетиньке». Вот отрывок из него:

Пришел желанный день счастливый,

И я могу вам доказать

Что не дитя я молчаливый

Когда меня ласкала мать.

Теперь я ясно понимаю

Все, что вы сделали я знаю

Для нас пожертвовали собой

И добрым сердцем и душой.

В повесть «Детство», вероятно, вспоминая собственный опыт, Толстой добавляет стишок Николеньки, сочиненный в подарок бабушке. Приведем это прелестное описание первого поэтического опыта ребенка.

«Зная, что Карл Иванович любил списывать стишки, я стал потихоньку рыться в его бумагах и в числе немецких стихотворений нашел одно русское, принадлежащее, должно быть, собственно его перу.

Г-же Л… Петровской, 1828, 3 июни.

Помните близко,

Помните далеко,

Помните моего

Еще отнине и до всегда,

Помните еще до моего гроба,

Как верен я любить имею.

Карл Мауэр.

Стихотворение это, написанное красивым круглым почерком на тонком почтовом листе, понравилось мне по трогательному чувству, которым оно проникнуто; я тотчас же выучил его наизусть и решился взять за образец. Дело пошло гораздо легче. <…> В стихотворении своем я поздравлял бабушку, желал ей много лет здравствовать и заключал так:

Стараться будем утешать

И любим, как родную мать.

Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то странно оскорблял мой слух.

– И лю-бим, как родну-ю мать, – твердил я себе под нос. – Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?.. Э, сойдет! Все лучше карл-иванычевых!»

Можно было бы много говорить о значении обожаемой тетеньки в жизни Толстого. Он с уважением относился и к ее вещам, о чем интересно вспоминает его племянница Варвара Нагорнова в своем дневнике: «Вечером мы сидим в гостиной, Соня и Лиза (сестра Варвары. – Д. Е.) работают, я пишу дневник, вдруг Лёвочка бежит к нам из тетенькиной комнаты и кричит: “Идите скорей, скорей смотреть!” Мы бросились за ним и увидели на столе чудесный блестящий ящик, который мы никогда не видели. Мы пришли в такой восторг, что начали прыгать как сумасшедшие. Тетенька открыла его и показала нам разные старинные материи, кружева, китайские подушечки и т. п. Этот ящик был вынут из тетенькиной шифоньерки, к которой я имею всегда какое-то чувство страха и благоговения, и расстроить бы эту шифоньерку, переместить бы одну вещь с ее места было бы, по моему мнению, самое большое преступление. После этого мы разговорились об святках, об наряжаниях и об елках. Соня рассказывала об кремлевской жизни, как они гадали под новый год. Я очень люблю, когда она рассказывает, у нее есть все что-нибудь новое рассказать». Софья Андреевна была дочь кремлевского врача А. Е. Берса, у которого была служебная квартира в Кремле, отсюда и «кремлевская жизнь».

В своем постоянном поиске предельной естественности, простоты, безыскусности Толстой в «Детстве» выводит персонажа, который появляется ненадолго и как бы в противовес Николеньке, стремившемуся скорее повзрослеть и следовать правилам общества. Этот персонаж – Сонечка Валахина, у которой «головка вся была в темно-русых кудрях, которые спереди так хорошо шли к ее прекрасному личику, а сзади – к голым плечикам, что никому, даже самому Карлу Иванычу, я не поверил бы, что они вьются так оттого, что с утра были завернуты в кусочки Московских Ведомостей, и что их прижигали горячими железными щипцами. Казалось, она так и родилась с этой курчавой головкой». Сонечка – символ невинного, скоромимоходящего, как говорили в старину, детского веселья, и неспроста Николеньку так тянет к ней. И неспроста он даже плачет, думая о ней. В этой повести главный герой вообще часто плачет. Это слезы самого Толстого о потерянной «счастливой, невозвратимой поре детства», о чистоте, которую он потом всю свою жизнь будет искать, то и дело наталкиваясь на ее противоположность.

Культ детства навсегда остался с Толстым, который даже похоронить себя завещал в том месте Ясной Поляны, где братья искали «зеленую палочку», хранящую великую тайну – рецепт счастья всего мира. И разгадка тайны, обещающей счастье и радость, была где-то там, среди маленьких детей, которые не фальшивят, а живут просто: радуются, злятся, любят, хохочут и плачут. В ранних текстах «Детства» есть такие слова: «Где те смелые молитвы, то чувство близости к Богу. Где те чистые слезы умиления? Они не сохли на щеках моих. Прилетал Ангел Хранитель, утирал их и навевал сладкие мечты нетронутому детскому воображению. Неужели жизнь так испортила меня, что навеки отошли от меня восторги и слезы эти?»

Извините, меня не показывают

Какой особый сад, какой необыкновенный дом, как таинственны и полны значения эти освещенные окна: ведь за ними – он.

И. Бунин. Освобождение Толстого

Молодой Толстой жадно набирал впечатления, коллекционировал людские типы, привычки, жесты, характеры. Его двоюродная тетка Александра Андреевна Толстая писала об этом так в 1855 году: «Сам по себе он был прост, чрезвычайно скромен и так игрив, что присутствие его воодушевляло всех. Про самого себя он говорил весьма редко, но всматривался в каждое новое лицо с особенным вниманием и презабавно передавал потом свои впечатления, почти всегда несколько крайние. Прозвище тонкокожего, данное ему впоследствии его женой, как раз подходило к нему: так сильно действовал на него в выгодную или невыгодную сторону малейший подмеченный им оттенок. Он угадывал людей своим артистическим чутьем, и его оценка часто оказывалась верною до изумления».

В 1862 году, после венчания, Лев Толстой с молодой женой уехал в Ясную Поляну, и поначалу они жили довольно спокойно, разве что на большие праздники (на Рождество, в Крещение, на Пасху) устраивали балы и маскарады. Иногда приезжали в имение ближайшие друзья, литераторы и художники, соседи, родные. Но чем известнее становился писатель, тем больше было гостей и меньше времени оставалось для семьи.

С тех пор как Толстого назвали учителем жизни, семья его стала жить на виду. Среди гостей Ясной Поляны и московской усадьбы Толстых в Хамовниках (простое перечисление фамилий которых заняло бы, наверное, несколько страниц) были как знаменитые люди, так и никому не известные начинающие писатели, студенты, крестьяне, «темные» (как Софья Андреевна называла толстовцев), разночинцы.

«Никто не знал, кто приедет или придет сегодня, – писал сын Толстого, Лев Львович, – и иногда самая разнообразная компания людей собиралась вместе в нашем доме. Вот сидит профессор Мечников из Парижа, и Лев Николаевич беседует с ним на веранде. Вдруг является на тройке из Тулы разряженная, полная дама и в страшной экзальтации летит прямо на веранду. Отец встает и подходит к ней, думая, что к нему приехала женщина по какому-нибудь важному для нее делу.

– Чем могу вам быть полезным? – спрашивает он ее учтиво.

– Ах, Лев Николаевич! Ничем. Ничем! – отвечает дама, – я только хотела хоть раз взглянуть на вас!

– Извините, – говорит тогда Лев Николаевич, не на шутку рассердившись, – меня не показывают, – и, отвернувшись, он уходит в дом. Сконфуженная дама села в коляску и укатила».

Похожая история случилась однажды с группой гостей из Америки. Американцев Лев Толстой встречал не так часто, хотя живо интересовался жизнью этой страны, состоял в переписке со многими американцами и был почитателем (и в каком-то смысле последователем – в вопросе распределения земель и единого налога на землю) американского экономиста Генри Джорджа. Но однажды в хамовническом доме американцы произвели на него более чем странное впечатление. Об этом вспоминал его сын, Сергей Львович: «Приятно улыбаясь, они по очереди подходили к нему и жали ему руку. Он попросил их сесть, и они сели: при этом все мужчины, садясь, поддергивали кверху свои штаны, взявшись за них пальцами несколько повыше колена. Как известно, это делается для того, чтобы сохранить прямизну линии штанов; если этого не делать, штаны очень скоро выпячиваются в коленях. Когда американцы ушли, отец сказал: “Американцы однообразны. И почему, когда они сели, они все, как по команде, поддергивали свои штаны”. Я подозреваю, что он не знал смысла единодушного жеста американцев; как бы там ни было, мне кажется, что он своим замечанием выразил свое отношение к однообразию мещанского уклада жизни этих праздных людей, приехавших к нему без всякой цели».

А бывало, что к Толстому приходили с определенной целью, но так робели, что об этой цели забывали. Со свойственной ей самоиронией написала о своей встрече с легендой лицом к лицу Надежда Тэффи в рассказе «Мой первый Толстой». «И вот наконец я додумалась. Решила идти к Толстому, просить, чтобы он спас князя Андрея. Пусть даже женит его на Наташе, даже на это иду, даже на это! – только бы не умирал! Спросила гувернантку – может ли автор изменить что-нибудь в уже напечатанном произведении. Та ответила, что как будто может, что авторы иногда для нового издания делают исправления. <…> Толстой был дома. Те несколько минут, которые пришлось прождать в передней, были слишком коротки, чтобы я успела удрать, да и перед нянькой было неловко. Помню, мимо меня прошла полная барышня, что-то напевая. Это меня окончательно смутило. Идет так просто, да еще напевает и не боится. Я думала, что в доме Толстого все ходят на цыпочках и говорят шепотом. Наконец – он. Он был меньше ростом, чем я ждала. Посмотрел на няньку, на меня. Я протянула карточку и, выговаривая от страха “л” вместо “р”, пролепетала:

– Вот, плосили фотоглафию подписать.

Он сейчас же взял ее у меня из рук и ушел в другую комнату. Тут я поняла, что ни о чем просить не смогу, ничего рассказать не посмею, и что так осрамилась, погибла навеки в его глазах, со своим “плосили” и “фотоглафией”, что дал бы только Бог убраться подобру-поздорову.

Он вернулся, отдал карточку. Я сделала реверанс.

– А вам, старушка, что? – спросил он у няньки.

– Ничего, я с барышней. Вот и все.

Вспоминала в постели “плосили” и “фотоглафии” и поплакала в подушку».

«Как-то летом явился в Ясную Поляну знаменитый итальянский ученый Ломброзо, – писал Лев Львович. – Писатель такого порядка мало интересовал Льва Николаевича, хотя он, может быть, и просмотрел когда-нибудь книгу «Гений и помешательство» («Гениальность и помешательство». – Д.Е.). Но, как всегда радушный хозяин, отец хорошо принял итальянца, беседовал с ним и водил гулять. Так как было жарко, они пошли вместе купаться на речку Воронку. Из купальни отец, как всегда, поплыл в открытую реку. Ломброзо, маленький, седой старичок с густыми волосами, юркнул за ним в отверстие, ведущее в реку. Но так как в купальне был пол, а в реке было уже глубже, Ломброзо, не зная плавать, стал тонуть. Тогда Лев Николаевич схватил его за волосы и притащил обратно в купальню».

Наверняка Ломброзо приезжал в Ясную с известной «научной» целью – записать Толстого в свою коллекцию сумасшедших гениев, но не нашел у него достаточно симптомов и не стал этого делать (а может – из благодарности за спасение на водах). Впрочем, он наверняка все-таки записал бы Толстого в свою коллекцию, доведись ему увидеть интереснейшую картину в Ясной Поляне летом 1881 года. Эту сценку вспоминала Татьяна Львовна: «Утро. Я прихожу под липы перед домом пить кофе и застаю следующее: на длинной доске, положенной середкой на большую чурку, прыгают с одной стороны мой отец, а с другой – Тургенев. При каждом прыжке доска перевешивается и подбрасывает кверху стоящего на противоположном конце. То взлетает отец, то Тургенев. Взлетевший попадает опять ногами на доску, чем ее перевешивает. Тогда взлетает стоявший на противоположной стороне, и т. д. Тургенев носил, из-за своей подагры, огромные башмаки с очень широкими носками. При каждом прыжке эти поставленные рядом две огромные ноги ударяются о доску, и встряхиваются прекрасные белые кудри. До сих пор ясно вижу перед глазами эти две характерные фигуры, увлеченные детской забавой».

Есть не менее любопытные описания посещений Толстых Фетом, Гаршиным, Крамским, Шаляпиным и Рахманиновым, Буниным, Чеховым, Танеевым, Гольденвейзером, Кони, Нестеровым, Репиным, Ге (которого в семье ласково звали Гешей и дедушкой Ге), скульптором Паоло Трубецким, Леонидом Пастернаком, не говоря уже о многочисленных иностранцах со всего мира. Прибавьте к этому родственников, которых тоже нельзя не принять, не развлечь, не уложить спать, если засидятся допоздна. Разумеется, некоторые посещения утомляли семью, и легко представить, как сложно было Толстому порой удержаться от саркастических ремарок в сторону непрошеных или докучливых гостей.

Дети Толстого в мемуарах вспоминали семейную выдумку Толстого, называемую «Нумидийская конница» и любимую домашними. О ней с некоторой иронией писал Лев Львович в своей «Правде об отце и его жизни»: «Так, он всю свою жизнь принимал гостей и посетителей и, может быть, любил многих из них, но все же предпочитал оставаться без них в семье. Когда, бывало, в пору моего детства уезжали из Ясной какие-нибудь скучные гости, отец вскакивал со стула, поднимал кверху правую руку и пускался бегать и скакать по зале вокруг стола. Это называлось у нас делать “Нумидийскую”. Вся семья тогда должна была бежать за отцом, поднявши правую руку и подергивая ею. Мама, гувернеры, гувернантки и близкие родственники, гостившие в Ясной, иногда все плясали “Нумидийскую”, и тогда отец облегченно хохотал, и мы все хохотали за ним. Не буду говорить, после кого делали в Ясной “Нумидийскую”. К сожалению, в Ясную под конец жизни отца стало ездить столько народу, что нужно было бы плясать “Нумидийскую” с утра и до вечера, а на это ни отцу, ни нам не хватило бы сил. “Нумидийская” была забыта».

Приближаясь к старости, Толстой старался не осуждать гостей в кругу семьи, считая, что осуждающий грешит против трех – против себя, против того, кого осуждает, и против того, с кем осуждает. Но бывало так, что не пересуживать визитеров в семье плохо удавалось. «Помню, кто-то стал забавно передавать претенциозные замечания одного из уехавших, который и в доме Толстого не смог отделаться от обычного самодовольства и ломания. Толстой остановил:

– Ах, братцы, нехорошо это у нас выходит: принимаем гостей, услаждаемся, а как они со двора – начинаем злословить!.. Неблагородно выходит!

Все на минуту притихли, но потом кто-то сказал:

– Да как же быть, когда этакий ломака. Ведь смешно!

Засмеялись, заговорили было о другом, но скоро вспомнили еще одно изречение ломаки. Толстой опять остановил. Но в сторонке вдруг невольно заговорили о том же.

– Как, опять?.. – воскликнул со смехом Толстой. – Ну, видно, не совладать… Валяй его в три кнута, ребята!

И все хохотали до упаду, уже не над гостем, а больше сами над собой и Бог знает еще над чем…»

Домашний врач Толстых, Д. П. Маковицкий, иногда записывал остроумные замечания Толстого, но, к сожалению, не записывал анекдотов, ограничиваясь лишь упоминанием о них: «Очень приятный семейный разговор в узком кругу, не затрагивающий общественных событий. Л.Н. рассказывал исключительно анекдоты, семейные и общественные воспоминания, остроумно, с юмором, как всегда». Об отношении Толстого к смеху емко и точно высказался его последователь А. М. Хирьяков: «Он ценил в смехе его великое объединяющее значение. Когда люди смеются, то рассыпаются социальные перегородки, мешающие их братству. Смех прогоняет злобу и объединяет людей в одну семью. Этот светлый, радостный смех особенно любил Толстой.

– Смех, – как-то говорил мне Лев Николаевич, – вызывается также неожиданным, резким контрастом между обычным положением человека и случайным, в которое он попадает. Например, когда важный разодетый господин вдруг падает в грязь, или оратор в торжественной речи произносит вместо слова мало места – “мела маста”. Такого рода смех срывает с людей ту мишуру, в которую они слишком часто любят рядиться, он обнажает правду, он напоминает возмечтавшим о себе людям, что они ничем не лучше других, и указывает им их настоящее место».

Многие известные люди тогдашней России оставили интереснейшие воспоминания о пребывании в гостях у Толстых. Одно из таких принадлежит Шаляпину: «Было это 9 января 1900 года в Москве. Толстой жил с семьей в своем доме в Хамовниках. Мы с Рахманиновым получили приглашение посетить его. По деревянной лестнице мы поднялись на второй этаж очень милого, уютного, совсем скромного дома, кажется, полудеревянного. Встретили нас радушно Софья Андреевна и сыновья – Михаил, Андрей и Сергей. Нам предложили, конечно, чаю, но не до чаю было мне. Я очень волновался. Подумать только, мне предстояло в первый раз в жизни взглянуть в лицо и в глаза человеку, слова и мысли которого волновали весь мир. До сих пор я видел Льва Николаевича только на портретах. И вот он живой! Стоит у шахматного столика и о чем-то разговаривает с молодым Гольденвейзером (Гольденвейзеры – отец и сын – были постоянными партнерами Толстого в домашних шахматных турнирах). Я увидел фигуру, кажется, ниже среднего роста, что меня крайне удивило, – по фотографиям Лев Николаевич представлялся мне не только духовным, но и физическим гигантом – высоким, могучим и широким в плечах… Моя проклятая слуховая впечатлительность (профессиональная) и в эту многозначительную минуту отметила, что Лев Николаевич заговорил со мною голосом как будто дребезжащим и что какая-то буква, вероятно, вследствие отсутствия каких-нибудь зубов, свистала и пришепетывала!.. Я это заметил несмотря на то, что необычайно оробел, когда подходил к великому писателю, а еще более оробел, когда он просто и мило протянул мне руку и о чем-то меня спросил, вроде того, давно ли я служу в театре, я – такой молодой мальчик… Я отвечал так, как когда-то в Казанском театре отвечал “веревочка”, на вопрос, что я держу в руках…

Сережа Рахманинов был, кажется, смелее меня, но тоже волновался и руки имел холодные. Он говорил мне шепотом: “Если попросят играть, не знаю как – руки у меня совсем ледяные”. И действительно, Лев Николаевич попросил Рахманинова сыграть. Что играл Рахманинов, я не помню. Волновался и все думал: кажется, придется петь. Еще больше я струсил, когда Лев Николаевич в упор спросил Рахманинова:

– Скажите, такая музыка нужна кому-нибудь?

Попросили и меня спеть. Помню, запел балладу “Судьба”, только что написанную Рахманиновым на музыкальную тему Пятой симфонии Бетховена и на слова Апухтина. Рахманинов мне аккомпанировал, и мы оба старались представить это произведение возможно лучше, но так мы и не узнали, понравилось ли оно Льву Николаевичу. Он ничего не сказал. Он опять спросил:

– Какая музыка нужнее людям – музыка ученая или народная?

Меня просили спеть еще. Я спел еще несколько вещей, и между прочим песню Даргомыжского на слова Беранже “Старый капрал”. Как раз против меня сидел Лев Николаевич, засунув обе руки за ременный пояс своей блузы. Нечаянно бросая на него время от времени взгляд, я заметил, что он с интересом следил за моим лицом, глазами и ртом. Когда я со слезами говорил последние слова расстреливаемого солдата:

Дай Бог домой вам вернуться, —

Толстой вынул из-за пояса руку и вытер скатившиеся у него две слезы.

Мне неловко это рассказывать, как бы внушая, что мое пение вызвало в Льве Николаевиче это движение души; я, может быть, правильно изобразил переживания капрала и музыку Даргомыжского, но эмоцию моего великого слушателя я объяснил расстрелом человека. Когда я кончил петь, присутствующие мне аплодировали и говорили мне разные лестные слова. Лев Николаевич не аплодировал и ничего не сказал».

Интересно сравнить, как дочь Толстого Татьяна Львовна описывает Шаляпина: «В это же время у Толстого в Москве пел Шаляпин. Шаляпин вышел приблизительно из той же среды, что и Горький, но не было ничего “пролетарского” ни в громадной, стройной фигуре Шаляпина, в его милом, простом, типично русском открытом лице, ни в его манере держаться, говорить. Он был прост, весел, голубые глаза его сияли задором, весельем, не было в нем ничего напыщенно актерского. Наоборот, было в нем что-то покоряющее, царственное, по-настоящему барское: “Пришел, увидел, победил”. Под аккомпанемент пианиста Гольденвейзера он пел “Блоху”, “Во Францию два гренадера” и другие вещи, и все были в восторге. Но чем больше все присутствующие выражали свое восхищение, тем сдержаннее был Толстой. И только когда Шаляпин, под корявый аккомпанемент Миши Толстого (Гольденвейзер не знал этой песни), запел “Ноченьку”, Толстой воодушевился. “Чудесно, превосходно”, – повторял он».

Иногда при гостях супругов Толстых так и подмывало начать спорить о «своем» – наболевшем, нерешенном или даже вышучивать друг друга.

«– Помещики – самые несчастные люди! – продолжала возражать Софья Андреевна. – Разве такие граммофоны и прочее покупают обедневшие помещики? Вовсе нет! Их покупают купцы, капиталисты, ограбившие народ…

– Что же ты хочешь сказать, – произнес Толстой, – что мы менее мерзавцы, чем они? – и рассмеялся.

Все засмеялись», – вспоминал В. Ф. Булгаков.

С возрастом многие шутки Толстой стал воспринимать без улыбки – это касалось серьезных мировоззренческих вопросов, над которыми он мучительно думал в конце жизни. В дневнике С. А. Толстой есть запись: «За обедом был шуточный разговор о том, чтобы господам всем поменяться на неделю положением с прислугой. Лёвочка нахмурился, ушел вниз; я пошла к нему и спросила, что с ним? Он говорит: “Глупый разговор о священном деле; мне и так мучительно, что мы окружены прислугой, а из этого делают шутки. И мне это больно, особенно при детях”».

Толстой всю свою жизнь в дневниковых записях пытался искоренять в себе гордыню, учился прощать. Эти недостатки он высмеивал и в кругу семьи. Как-то Д. П. Маковицкий записал замечательную остроту Толстого о несговорчивых и обидчивых людях. «Горбунов рассказал о Ландере, что он без работы. <…> Нас сторонится, будто поссорился, а у нас мог бы получить работу. Л.Н. пошутил, что, по английской пословице, для того, чтобы была ссора, нужны двое, а Ландер один, а ссора все-таки есть».

Л. Н. Толстой за чтением письма.

Фотография В. Г. Черткова. 1910. Кочеты

Но и сам Толстой не всегда бывал разговорчив, учтив и весел в обществе и с домашними. Иной раз к вечернему чаю он спускался в дурном расположении духа, что во многом зависело от впечатлений за день. Если он гулял по Ясной Поляне и сталкивался с больным нищим крестьянином, заходил в избу и видел неустройство и голод – он замыкался, начинал размышлять о том, «так что же нам делать?», приходил домой подавленный, его раздражали достаток и сытость семьи, ему было совестно веселиться, спрятавшись в усадьбе, когда за воротами кто-то страдал. Кроме того, настроение писателя сильно зависело от его успехов в работе. «Вспоминая жизнь отца в годы моего детства, – писал Лев Львович, – я вижу его перед собой веселым, спокойным и счастливым только в Ясной Поляне. И лучшими его минутами было всегда то настроение духа, которое давало ему его творчество. Если он “хорошо занимался”, хорошо и много писал, от него шли бесконечно яркие лучи света, веселья, доброты и счастия. Если творчество не удавалось ему, он был скучен и мрачен, как ночь». О том, как порой быстро менялось настроение Толстого и как он мог моментально превратиться из усталого старика в остроумного собеседника, а потом в европейца и аристократа, вспоминал Александр Иванович Куприн, который видел Толстого всего несколько минут, на пароходе “Святой Николай”, когда тот уезжал из Ялты. Его заметка так и называется: «О том, как я видел Толстого на пароходе “Святой Николай”». «Помню пожатие его большой, холодной, негнущейся старческой руки. Помню поразившую меня неожиданность: вместо громадного маститого старца, вроде микеланджеловского Моисея, я увидел среднего роста старика, осторожного и точного в движениях. Помню его утомленный, старческий, тонкий голос. И вообще он производил впечатление очень старого и больного человека. Но я уже видел, как эти выцветшие от времени, спокойные глаза с маленькими острыми зрачками бессознательно, по привычке, вбирали в себя и ловкую беготню матросов, и подъем лебедки, и толпу на пристани, и небо, и солнце, и море, и, кажется, души всех нас, бывших в это время на пароходе. <…> Потом прошло еще пять минут. Приехали новые знакомые Льва Николаевича, и я увидел нового Толстого – Толстого, который чуть-чуть кокетничал. Ему вдруг сделалось тридцать лет: твердый голос, ясный взгляд, светские манеры. С большим вкусом и очень выдержанно рассказывал он следующий анекдот:

– Вы знаете, я на днях был болен. Приехала какая-то депутация, кажется, из Тамбовской губернии, но я не мог их принять у себя в комнате, и они представлялись мне, проходя пред окном… и вот… Может, вы помните у меня в “Плодах просвещения” толстую барыню? Может быть, читали? Так вот она подходит и говорит: “Многоуважаемый Лев Николаевич, позвольте принести вам благодарность за те бессмертные произведения, которыми вы порадовали русскую литературу…” Я уже вижу по ее глазам, что она ничего не читала моего. Я спрашиваю: “Что же вам особенно понравилось?” Молчит. Кто-то ей шепчет сзади: “Война и мир”, “Детство и отрочество”… Она краснеет, растерянно бегает глазами и, наконец, лепечет в совершенном смущении: “Ах да… Детство отрока… Военный мир… и другие…”

В это время пришли какие-то англичане, и вот я опять увидал нового Толстого, выдержанного, корректного, европейского аристократа, очень спокойного, щеголявшего безукоризненным английским произношением.

Вот впечатление, которое вынес я от этого человека в течение десяти – пятнадцати минут. Мне кажется, что, если бы я следил за ним в продолжение нескольких лет, он так же был бы неуловим».

Что до барыни, путавшей названия произведений, то как здесь не вспомнить и шутку Набокова из «Пнина», где среди учениц главного героя была томная Эйлин Лэйн, которой «кто-то внушил, что, овладев русским алфавитом, она сумеет без особых затруднений прочесть “Анну Карамазову” в оригинале».

Воспоминание И. А. Бунина о встрече с Толстым в его московском доме хочется привести целиком: «Лунный морозный вечер. Добежал, стою и едва перевожу дыхание. Кругом глушь и тишина, пустой лунный переулок. Передо мной ворота, раскрытая калитка, снежный двор. В глубине, налево, деревянный дом, некоторые окна которого красновато освещены.

Еще левее, за домом, – сад и над ним тихо играющие разноцветными лучами сказочно прелестные зимние звезды. Да и все вокруг сказочное. Какой особый сад, какой необыкновенный дом, как таинственны и полны значения эти освещенные окна: ведь за ними – Он. И такая тишина, что слышно, как колотится сердце – и от радости, и от страшной мысли: а не лучше ли поглядеть на этот дом и бежать назад? Отчаянно кидаюсь наконец во двор, на крыльцо дома и звоню. Тотчас же отворяют – и я вижу лакея в плохеньком фраке и светлую прихожую, теплую, уютную, с шубками и шубами на вешалке, среди которых резко выделяется старый полушубок. Прямо передо мной крутая лестница, крытая красным сукном. Правее, под нею, запертая дверь, за которой слышны гитары и веселые молодые голоса, удивительно беззаботные к тому, что они раздаются в таком совершенно необыкновенном доме.

– Как прикажете доложить?

– Бунин.

– Как-с?

– Бунин.

– Слушаю-с.

И лакей убегает наверх и, к моему удивлению, тотчас же, вприпрыжку, бочком, перехватывая рукой по перилам, сбегает назад:

– Пожалуйте обождать наверх, в залу…

А в зале я удивляюсь еще больше: едва вхожу, как в глубине ее, налево, тотчас же, не заставляя меня ждать, открывается маленькая дверка и из-за нее быстро, с неуклюжей ловкостью выдергивает ноги, выныривает, – ибо за этой дверкой было две-три ступеньки в коридор, – кто-то большой, седобородый, слегка как будто кривоногий, в широкой, мешковато сшитой блузе из серой бумазеи, в таких же штанах, больше похожих на шаровары, и в тупоносых башмаках. Быстрый, легкий, страшный, остроглазый, с насупленными бровями. И быстро идет прямо на меня, – меж тем как я все-таки успеваю заметить, что в его походке, вообще во всей посадке есть какое-то сходство с моим отцом, – быстро (и немного приседая) подходит ко мне, протягивает, вернее, ладонью вверх бросает большую руку, забирает в нее всю мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой, ласковой и какой-то вместе с тем горестной, даже как бы слегка жалостной, и я вижу, что эти маленькие серо-голубые глаза вовсе не страшные и не острые, а только по-звериному зоркие. Легкие и жидкие остатки серых (на концах слегка завивающихся) волос по-крестьянски разделены на прямой пробор, очень большие уши сидят необычно высоко, бугры бровных дуг надвинуты на глаза, борода, сухая, легкая, неровная, сквозная, позволяет видеть слегка выступающую нижнюю челюсть…

– Бунин? это с вашим батюшкой я встречался в Крыму? Вы что же, надолго в Москву? Зачем? Ко мне? Молодой писатель? Пишите, пишите, если очень хочется, только помните, что это никак не может быть целью жизни… Садитесь, пожалуйста, и расскажите о себе…

Он заговорил так же поспешно, как вошел, мгновенно сделав вид, будто не заметил моей потерянности, и торопясь вывести меня из нее, отвлечь от нее меня.

Что он еще говорил?

Все расспрашивал:

– Холосты? Женаты? С женщиной можно жить только как с женой и не оставлять ее никогда… Хотите жить простой, трудовой жизнью? Это хорошо, только не насилуйте себя, не делайте мундира из нее, во всякой жизни можно быть хорошим человеком…

Мы сидели возле маленького столика. Довольно высокая старинная фаянсовая лампа мягко горела под розовым абажуром. Лицо его было за лампой, в легкой тени, я видел только мягкую серую материю его блузы, да его крупную руку, к которой мне хотелось припасть с восторженной, истинно сыновней нежностью, да слышал его старческий, слегка альтовый голос с характерным звуком несколько выдающейся челюсти… Вдруг зашуршал шелк, я взглянул, вздрогнул, поднялся: из гостиной плавно шла крупная и нарядная сияющая черным шелковым платьем, черными волосами и живыми сплошь темными глазами дама:

– Леон, – сказала она, – ты забыл, что тебя ждут…

И он тоже поднялся и с извиняющейся, даже как бы виноватой улыбкой, глядя мне прямо в лицо своими маленькими глазами, в которых все была какая-то темная грусть, опять забрал мою руку в свою:

– Ну, до свидания, до свидания, дай вам Бог, приходите ко мне, когда опять будете в Москве… Не ждите многого от жизни, лучшего времени, чем теперь у вас, не будет… Счастья в жизни нет, есть только зарницы его – цените их, живите ими…

И я ушел, убежал и провел вполне сумасшедшую ночь, непрерывно видел его во сне с разительной яркостью, в какой-то дикой путанице…»

Посещал Толстых и А. П. Чехов, которого Лев Николаевич знал и очень ценил как писателя. Чехов вспоминал о своем визите к нему в двух письмах Суворину. «Я прожил у него 1 1/2 суток. Впечатление чудесное. Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши с Львом Николаевичем были легки…»; «Дочери Толстого очень симпатичны. Они обожают своего отца и веруют в него фанатически. А это значит, что Толстой в самом деле великая нравственная сила, ибо, если бы он был неискренен и не безупречен, то первые стали бы относиться к нему скептически дочери, так как дочери те же воробьи: их на мякине не проведешь… Невесту и любовницу можно надуть, как угодно, и в глазах любимой женщины даже осел представляется философом, но дочери – другое дело».

Одна из дочерей этих, Александра, писала: «Но как ни интересны и приятны были некоторые гости, постоянное присутствие чужих в доме – было тяжело. Толстые были лишены семейной жизни. Ни за едой, ни вечерами за круглым столом в зале, под широким абажуром лампы, нельзя было посидеть одним, потолковать о том, что кто читает, кто в кого влюбился, как кто провел день, какие у кого обновки, одним словом, Толстые были лишены того, чем так дорожит всякая семья – личной жизни. Они жили на виду у всех, под стеклянным колпаком. Люди, окружавшие Толстого, записывали все, что он делал, говорил».

После того как Лев Николаевич пережил свой духовный перелом, веселье домашних стало его утомлять, но дворянская жизнь требовала следовать определенным правилам, и семья не просто принимала и развлекала гостей, но изредка устраивала балы. Александра Львовна Толстая в книге «Отец» описала один из них, с презабавным розыгрышем. «Надо было и Толстым хоть раз в год устраивать вечер, и такой, чтобы он отличался от других. Никто не мог ничего придумать лучше Тани, и она охотно и весело бралась за это дело. В котильоне раздавались воздушные шары. Все дети танцовали мазурку с разноцветными, летавшими в воздухе шарами, музыка гремела, родители, рассевшись по стенам залы, любовались красивым зрелищем, и вдруг – все остановились. В залу вошли совсем не по-праздничному одетые: бородатый Толстой в блузе, с руками за поясом, рядом с ним внушительная фигура Владимира Соловьева, Репин, поглаживающий острую бородку быстрым движением руки, и Антон Рубинштейн, со своей львиной гривой. Сначала никто ничего не понял. Вдруг, из коридора, в конце которого был кабинет Толстого, открылась маленькая боковая дверь, и в залу вошел второй Толстой. При всеобщем хохоте молодежи два Толстых приветливо потрясли друг другу руки. Оказалось, Таня подговорила своих друзей, Лопатина, Василия Маклакова, Цингера, загримироваться и приехать на бал. Бал удался на славу, и о нем много говорили в Москве. <…> Несмотря на веселье, в котором Толстой невольно иногда принимал участие, он старался держаться в стороне от окружающей его жизни. Он избегал посещения лекций, концертов, литературных вечеров. Всюду, где бы он ни появлялся, его узнавали, публика начинала перешептываться, и нередко, как это случилось на лекции профессора Цингера, Толстому устраивали овацию. Он не мог долгое время выдерживать московскую жизнь, стремился в Ясную Поляну, где ему было легче всего. Тишина, покой, наступавшие в Ясной Поляне после шумного лета, когда старый яснополянский дом был переполнен молодежью, детьми, слугами, гувернерами и гувернантками – было как раз то, чего искал Толстой и без чего ему всегда было тоскливо и душно. Липовые аллеи, лужайка перед домом – занесены глубоким покровом снега, пройти здесь без лыж нельзя. Но зато в лесах проезжены дороги, по которым возят дрова. В полушубке и валенках, пешком или верхом, Толстой совершает свои прогулки. Он замечает все: и тройные следы зайца-беляка, и крошечные следы белок, и крупные, по прямой линии, следы волков. В доме тепло. Трещат в печах сухие березовые дрова, прислуги нет. Толстой сам таскает дрова, топит печи. Дочери и друзья убирают дом, готовят, моют посуду. Почему бы не жить так всегда, в мире, покое, тишине, среди природы? Какими ненужными, вредными, засоряющими душу представляются Толстому городская суета, роскошь, безделье…»

Многие, изучающие биографию Толстого, задаются вопросом: как в жизнь этой семьи вместилось так много? Где они все брали силы, чтобы принимать и развлекать бесконечных гостей, следить за политическими событиями, переписывать черновики отца, писать письма множеству родственников и знакомых и отвечать на них, рукодельничать, заниматься искусствами и науками, изучать языки, собирать средства, чтобы ездить по деревням и помогать крестьянам во время неурожаев, вести дневники, решать бытовые и денежные вопросы, издавать сочинения Толстого (одно время С.А. сама составляла и издавала их, в хамовническом доме даже была устроена «Контора издания», откуда их рассылали подписчикам), заниматься делами имения (и других земель) и при этом охотиться, кататься на коньках, играть в лаун-теннис и городки, сидеть у постели болеющих детей, смиряться с семейными потерями…

Возможно, дело в том, что они все жили очень осмысленно и этот смысл во многом (особенно поначалу) придавал им Толстой. Этот самый быт (по нашим меркам, некомфортный), характеры, мелочи, детали – все это ему пригождалось. И все знали это и немного «подыгрывали» ему. «Я тебя всю записываю», – говорил он Тане Берс, когда писал «Войну и мир». Он не подглядывал, не скрывал ничего – он смотрел в упор. И записывал. И все это знали и не возражали, потому что под этим его взглядом все становилось живым и особенным. Банальная чья-то фраза вдруг делалась точной в том контексте, который он создавал для нее. Какие-то подушечки для иголок, гербарии, варенье из клубники, игрушки детские, пеленки. «Такое счастье есть, и я в нем живу 3-й год. И с каждым днем оно делается ровнее и глубже. И матерьялы, из которых построено это счастье, самые некрасивые – дети, которые (виноват) мараются и кричат, жена, которая кормит одного, водит другого и всякую минуту упрекает меня, что я не вижу, что они оба на краю гроба, и бумага и чернила, посредством которых я описывал события и чувства людей, которых никогда не было. На днях выйдет 1-я половина 1-й части романа “1805”. Скажите мне свое чистосердечное мнение. Я бы хотел, чтобы вы полюбили этих моих детей. Там есть славные люди. Я их очень люблю». (Из письма Л. Н. Толстого А. А. Толстой.)

Но в какой-то момент эта жизнь страстей, эмоций, нежности, ревности, мечтаний (и особенно докучливый быт, быт, быт) – все это перестало вдохновлять Толстого, он будто исчерпал это, его душа затосковала о духе. А семья продолжала жить по-старому и удивлялась: что случилось? почему он так холоден? Ведь стало еще веселее, еще больше детей, внуки, правнуки… Почему он больше нас не ласкает своим писательским взглядом, почему он больше нас не описывает? Почему он хмурый и ему интереснее эти грязные сектанты, эти толстовцы, эти нищие и глупые люди, тогда как мы все такие умные и веселые? Почему он жалеет чужих ему людей, а своих призывает все бросить, ничего не хотеть и ни к чему толком не стремиться, кроме этой расплывчатой «любви ко всем» и к этому бесконечному «простому труду»? Ведь мы и так не сидим сложа руки, мы помогаем всем, мы тоже трудимся, хоть и не постоянно физически, но мы учимся, служим отечеству как можем. Почему нужно постоянно чем-то жертвовать для людей, которых мы не знаем, а он их бесконечно изучает и жалеет? А нас как будто перестал жалеть и изучать. Как он не понимает, что нам все еще хорошо просто жить – и он ведь знает это, он же сам эту простую домашнюю жизнь так воспевал когда-то!

Сын Толстого Лев Львович, пытаясь осмыслить впоследствии это начавшееся у Толстого отвращение к роскоши и культу «быта», пишет: «Его внутренний разлад между материальным и духовным дошел в последнее лето до крайней точки, и он стоил ему его жизни. Он не был в силах согласовать земное с небесным, и никто не нашелся подле него, кто бы помог ему это сделать». Странно звучат эти слова после вышеописанного – ведь вокруг Толстого были лучшие люди его времени – писатели, мыслители, ученые. Была любящая жена, которая посвятила ему жизнь, были толстовцы, которые полностью разделяли его идеи. И все же перед уходом из дома он напишет: «Они разрывают меня на части. Иногда думается: уйти от всех». В своем самом последнем пути, в прощании с миром материальных вещей, людей, эмоций, страстей – человек такого масштаба всегда одинок. Сколько бы друзей и знакомых, детей и гостей ни толпилось в его доме, в конце пути ему нужен только один разговор – с Богом.

Архитектор виноват

Что сильней,

чем смерть и рок —

сладкий анковский

пирог.

Л. Толстой

В каждой большой семье есть свои словечки, присказки, шутки, понятные только близким, – отголоски каких-то семейных историй, занятных, смешных или поучительных событий. Толстой был неутомимым собирателем семейного фольклора. Известно, что и его мать, Мария Николаевна, тоже любила «домашние словечки», среди которых был, например, глагол «митрофанить» (от Митрофанушки из «Недоросля») для характеристики детей, отлынивающих от учебы. Вообще в дворянских гнездах (где, как правило, постоянно гостили родственники) домашний фольклор был явлением распространенным. Часто основанием служили занятные случаи. Так, например, любимая Толстым фраза «домой желаю» родилась из истории, рассказанной адвокатом Анатолием Федоровичем Кони (он же подсказал Толстому и сюжет его романа «Воскресение»). Лев Львович вспоминал о Кони так: «Помню один его, пустой по содержанию, рассказец, но уморительный по форме, который он рассказал нам во время завтрака летом под тенью кленов и дубов. Потом отец в шутку повторял два слова из этого рассказа, выражавшие его суть. Вот, приблизительно, его содержание: купец разгулялся в трактире, и хозяин с половыми никак не могли его выставить. Наконец, хозяин схватил ведро воды и облил ею купца. Купец тогда очухался и проговорил: “Домой желаю”».

Вид дома Л. Н. Толстого со стороны Долгохамовнического переулка.

Фотография фирмы «Шерер и Набгольц». 1914. Москва

Софья Стахович вспоминала, что, когда писалась знаменитая история лошади «Холстомер», молодежь, приходящая в дом к подросшим детям Толстым, звалась «табунком», а все свои художественные произведения Толстой в то время называл «петушками»: «Каким трудом дается мне то, над чем я работаю последние годы. А взялся за художественное – и полилось легко и вольно; точно, купаясь в реке, я поплыл размашисто». Принеся на другой день в кабинет ко Льву Николаевичу переписанные листы, тот же случайный переписчик застал его за работой. «“Все петушки”, – говорил Лев Николаевич, указывая ему на лежащие на письменном столе уже исписанные листки.

– А вот этот, погодите… – сказал он и, нагнувшись, продолжал писать, не быстро ведя перо по бумаге. Он написал еще несколько строчек, поставил точку, подписал: Лев Толстой и, с доброй улыбкой взглянув на восторженное лицо стоявшего перед ним, передал ему листок со словами: – Еще петушок и… (он сделал паузу) уж последний. – Так был окончен “Холстомер”».

Как известно, Толстой множество раз переделывал, редактировал, менял свои тексты и говорил, что пословицу «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается» надо говорить наоборот: «Скоро дело делается, да не скоро сказка сказывается».

Л. Н. Толстой за разбором почты. Фотография В. Г. Черткова. 1910.

Имение Отрадное близ села Мещерское Московской губернии

Семейный фольклор Толстых часто служил педагогическим целям – поучал, наставлял, высмеивал слабости и ошибочные установки домочадцев. Старший сын писателя, Сергей Львович, вспоминал о нескольких случаях, вошедших с легкой руки его отца в поговорку: «Когда мы были детьми, брату Илье на елке подарили красивую большую чашку с блюдцем; это был подарок, о котором он мечтал уже давно. На радостях он схватил чашку и побежал ее показывать кому-то, кажется – няне, но… перебегая из гостиной в залу, – а в то время между этими комнатами был порог, впоследствии уничтоженный, – Илья зацепился за порог, упал, уронил чашку, и от нее остались одни осколки. Илья заревел во все горло, а когда мать упрекнула его за неосторожность, он разозлился и сквозь слезы крикнул: Это не я виноват, виноват противный архитектор, – зачем он здесь сделал порог? Отец это услыхал и рассмеялся. В самом деле, умозаключение Ильи было неожиданно: он упал и разбил чашку, а виноват архитектор! Отец запомнил это изречение и стал применять его к тем случаям, когда человек выдумывает оправдание своему промаху или дурному поступку, сваливая вину на других, с больной головы на здоровую. Когда мы не выучивали урок, оправдываясь тем, что учитель плохо его объяснил, когда я однажды на охоте по неосторожности увязил лошадь в трясине, оправдываясь тем, что мне не сказали, где была трясина, когда брат или я падал с лошади, жалуясь на кучера, что он плохо оседлал лошадь, отец в этих случаях говорил: Да, я знаю, отчего это произошло: архитектор виноват».

Еще одну вошедшую в семейный фольклор историю вспоминали почти все дети Толстые. Вот как ее описывает Сергей Львович: «В детстве брата Илью так же, как и меня и сестру, учили играть на фортепьяно, однако он был мало способен к музыке и отлынивал от уроков. Наш учитель А. Г. Мичурин, чтобы его приохотить, задал ему выучить один вальс Шопена, вещь для него совершенно недоступную; поэтому Илье велено было играть эту пьесу очень медленно. Но вот однажды отец из своего кабинета слышит, что наверху в зале Илья валяет вальс Шопена в быстром темпе и fortissimo. Но как он его играл! Это была сплошная какофония. Отец не вытерпел и пошел в залу. Там, кроме Ильи, находился плотник Прохор, вставлявший зимние рамы. Отец сейчас же догадался, почему Илья вдруг захотел быть виртуозом. Он играл “для Прохора”; он хотел поразить Прохора своей игрой. С этих пор выражение “для Прохора” значило делать что-либо не для себя, а для того, чтобы удивить других, для того, чтобы люди были о вас высокого мнения».

«Кто знавал Толстого – помнит, как он смеялся. Он смеялся, как смеются очень молодые существа, безудержно, прерывая иногда смех стонами изнеможения, всем телом раскачиваясь взад и вперед, смеялся до слез, сморкаясь и вытирая слезы; окружавшие часто, не зная даже, в чем дело, глядя на него, тоже начинали смеяться», – вспоминала младшая дочь Льва Толстого, Александра Львовна, в книге «Отец». Секретарь Толстого Н. Н. Гусев, в свою очередь, описывает смех писателя так: «Но нельзя сказать, чтобы Лев Николаевич всегда предпочитал или всегда старался вызвать непременно “умные” разговоры. На большинстве его портретов и фотографий на вас глядит суровое, иногда скорбное лицо; но в общении с людьми Лев Николаевич не всегда был таков. Он любил шутки, любил смех, охотно слушал веселые безобидные рассказы и сам смеялся тихим, но заразительным смехом». Еще один друг семьи, доктор Душан Петрович Маковицкий, о смехе Толстого замечал в «Яснополянских записках»: «Л.Н. по природе – шутник, полон юмора, в своих же писаниях воздерживается от проявления этого».

Толстой любил в семейном кругу подшутить над дочками или другими барышнями и наставить их на путь истинный. Для этого он сочинил даже что-то вроде частушки, о которой вспоминает его жена: «Написал еще Лев Николаевич шуточное четырехстишие на то, что все барышни завели себе огромные красные шляпы и красные платья, а утром на работу одевались в русские платья, как наши крестьянки:

Поутру была как баба,

А к обеду цвета краба,

Отчего метаморфоза,

Что из бабы стала роза?

Дело, кажется, не чисто,

Есть участие Капниста…

Упомянул Лев Николаевич эту фамилию как дом, где Таня разыгрывала шарады в разных костюмах; и всякий непростой наряд уже приписывался влиянию света, называемого Львом Николаевичем фамилией Капнист».

С одной стороны, Толстой осуждал чрезмерную «светскость» женщин (он однажды придумал загадку: «Какое сходство между ассенизационной бочкой и светской барышней? И ту и другую вывозят по ночам»), а с другой – и мещанства, чрезмерного увлечения хозяйством, бытом и семейными ритуалами он тоже не одобрял.

Вот что пишет об этом Илья Львович Толстой: «Было у отца еще хорошее слово, которое он часто пускал в ход. Это “анковский пирог”. У мамашиных родителей был знакомый доктор Анке (профессор университета), который передал моей бабушке, Любови Александровне Берс, рецепт очень вкусного именинного пирога. Выйдя замуж и приехав в Ясную Поляну, мама передала этот рецепт Николаю-повару. С тех пор, как я себя помню, во всех торжественных случаях жизни, в большие праздники и в дни именин, всегда и неизменно подавался в виде пирожного “анковский пирог”. Без этого обед не был обедом и торжество не было торжеством. Какие же именины без сдобного кренделя, посыпанного миндалем, к утреннему чаю и без анковского пирога к вечеру? То же самое, что Рождество без елки, Пасха без катания яиц, кормилица без кокошника, квас без изюминки… Без этого уже ничего не останется святого. Всякие семейные традиции – а их много внесла в нашу жизнь мама – назывались “анковским пирогом”. Папа иногда добродушно подтрунивал над “анковским пирогом”, под этим “пирогом” подразумевая всю совокупность мамашиных устоев, но в те далекие времена моего детства он не мог этого пирога не ценить, так как благодаря твердым устоям мама у нас была действительно образцовая семейная жизнь, которой все знающие ее завидовали. Кто знал тогда, что придет время, когда отцу “анковский пирог” станет невыносимым и что в конце концов он превратится в тяжелое ярмо, от которого отец будет мечтать во что бы то ни стало освободиться».

Интересно сравнить, как об этом же «анковском пироге» несколько иначе пишет старший сын Толстого, Сергей Львович: «Пристрастие моей матери к анковскому пирогу огорчало моего отца, а отрицательное отношение отца к анковскому пирогу огорчало мою мать. В следующей выписке из письма моего отца к сестре моей матери Т. А. Кузминской (17 октября 1886 г. ПСС. Т. 63, С. 393) он предсказывает грядущее разрушение анковского пирога. Вот что он написал: “У нас все благополучно и очень тихо. По письмам видно, что и у вас также и во всей России и Европе также. Но не уповай на эту тишину. Глухая борьба против анковского пирога не только не прекращается, но растет и слышны уже кое-где раскаты землетрясения, разрывающего пирог. Я только тем и живу, что анковский пирог не вечен, а вечен разум человеческий”. – В наши дни разрушение анковского пирога совершилось, но я не думаю, чтобы отец, если бы был жив, приветствовал это разрушение. А лично я думаю, что и не все было плохо в анковском пироге».

Рецепт Анковского пирога

В «Поваренной книге С. А. Толстой» рецепт для праздничного стола записан так:

«1 фунт муки,

½ фунта масла,

¼ фунта толченого сахару,

3 желтка,

1 рюмка воды.

Масло, чтоб было прямо с погреба, похолоднее.

К нему начинка:

¼ фунта масла растереть, 2 яйца тереть с маслом; толченого сахару ½ фунта, цедру с 2 лимонов растереть на терке и сок с 3 лимонов.

Кипятить до тех пор, пока будет густо, как мед».

Пахать подано, ваше сиятельство

Как, из деревни, т. е. из тех мест, где и леса, и луга, и хлеб, и скот, где все богатство земли, из этих мест люди приходят кормиться в то место, где нет ни дерев, ни травы, ни земли даже, а только один камень и пыль?

Л. Толстой

«Так пахал он или не пахал все-таки? – спросила как-то раз дама на экскурсии, разглядывая небольшую скульптуру Клодта, изображающую Толстого на пашне. – Вы говорите, босой он не ходил… может, он и землю не пахал?»

Босой не ходил, а пахать – пахал. Но начнем по порядку. Босой Толстой – это действительно миф, появившийся, вероятно, после знаменитой картины Репина, на которой Лев Николаевич изображен в полный рост и босиком. Репину хотелось передать воззрения позднего Толстого, создать образ графа-мужика, близкого природе и народу, хотя эти босые ноги на картине в свое время вызвали недоумение и даже насмешки. А сам он об этой картине шутил, по словам А. Б. Гольденвейзера, так: «Разумеется, до того, чтобы ходить босиком, не доходило, а вот Репин меня изобразил декольте, босиком, в рубашке! Хорошо еще, что хоть невыразимые не снял… И как это даже не спросить меня, будет ли это мне приятно?! Впрочем, я давно привык, что со мной обращаются, как с мертвым. Там, на передвижной выставке, вы еще увидите дьявола («Искушение Христа» Репина), ну кстати уж и одержимого дьяволом».

А вот знаменитые «толстовки» (тогда их называли блузами) Толстой носил задолго до «духовного перелома» и призывов к опрощению – любящий свободу и простоту во всем, он и одежду предпочитал свободную и простую. Его сестра, Мария Николаевна Толстая, вспоминала с присущим ей юмором о том времени, когда юный Лев приезжал в Ясную Поляну на каникулы в период своего увлечения философией и порой пугал и смешил близких чрезмерным рвением. «Лёвочка, вероятно, вообразил себя Диогеном, а может быть, под влиянием Руссо, желая жить простой, первобытной жизнью, совсем опростился, куда только девалось его стремление быть ком иль фо. Он сшил себе какой-то ужасный, длинный балахон, в котором ночью спал, а днем ходил, и, чтобы полы не мешали ему, он пришил к ним пуговицы, которые пристегивал во время ходьбы. Целыми днями он бродил по лесам и, когда уставал, отдыхал, подкладывая под голову толстые томы философских книг: Вольтера, Руссо или Гегеля. Один раз тетенька Татьяна Александровна послала за ним, когда приехали гости, и когда он вышел в таком виде в гостиную к гостям, в своем парусиновом балахоне с туфлями на босу ногу, тетенька пришла в дикий ужас, а Лёвочка спокойно стал доказывать тщету всяких условностей и необходимость жить простой, естественной жизнью».

И вот прошло много лет, Толстой стал известнейшим писателем, а идеи опрощения и «естественной жизни» никуда не исчезли, а встроились в его философскую систему. С переездом семьи в Москву он окончательно утвердился в своих мыслях, наблюдая за тем, как быстро опускаются крестьяне, приезжая на заработки в город, – нищают, пьют, курят, воруют, попрошайничают. Даже язык их меняется: вместо ясных и живых крестьянских слов, присказок, шуток появляется мещанский говор со множеством неправильно произносимых иностранных или «умных» словечек «аппекит», «хворменно», которые писатель после обыграет в пьесах. «Люди прекращают общение с настоящей чудной природой: земли, лугов, лесов, вод, птиц, зверей, и строят себе другую природу: заводских труб, дворцов, локомобилей, фонографов. Ужасно! Самая простая вещь: машина, лишающая работника разумности и приятности работы, показывает, что душа человеческая, человек отдается в жертву выгоде: пар вместо лошади, сеялка вместо руки, на ружейном заводе подкладывание под молот железной пластинки».

Тем временем после переезда в Москву семья Толстого, напротив, радуется городу и удобствам новой жизни: девочек вывозят в свет, у них постоянные гости, веселье, игры, музыка, танцы, домашние спектакли. И все это в Хамовниках – в фабричном районе, где каждое утро по свистку хмурые, заспанные рабочие идут по Долгохамовническому переулку мимо дома Толстых на заводы. «Первые две недели я непрерывно и ежедневно плакала, потому что Лёвочка впал не только в уныние, но даже в какую-то отчаянную апатию. Он не спал и не ел, плакал иногда», – писала Софья Андреевна.

Семья продолжала жить своими интересами, а интересы Толстого все дальше уходили от светской жизни, от удобств, быта, увеселений. «Очень тяжело в семье. Тяжело, что не могу сочувствовать им. Все их радости, экзамен, успех света, музыка, обстановка, покупки – все это я считаю несчастьем и злом для них и не могу этого сказать им. Могу, говорю, но мои слова не захватывают никого».

Он стал искать выход из этого раздвоения: по одну сторону – относительное благополучие его семьи, «пояса рублевые на детях», вечернее платье Софьи Андреевны за 250 рублей, балы, поездки, а с другой – бесконечная жалость к обнищавшим городским людям, то и дело встречающимся ему в городе. Городская бедность рабочих угнетает Толстого особенно – ведь если в деревне традиционно просят милостыню странники и юродивые Христа ради, то в городе часто просто попрошайничают, грабят, насильничают, пьют по кабакам, а женщины опускаются до того, что торгуют собой и даже своими юными дочерьми. В деревне любой порок заметен – все живут «на миру», все перед всеми – в городе же легче затеряться, прилепиться к компании таких же опустившихся людей в ночлежных домах и пивных. Но что заставляет людей из деревень, где привычная жизнь со своими радостями – праздниками, песнями, гуляниями – приезжать в город, где пыль, грязь, камень?

В день рождения С. А. Толстой на крыльце яснополянского дома.

Слева направо стоят: С. А. Толстая, А. Л. Толстая, Н. Л. Оболенский, Л. Л. Толстой; сидят: Л. Н. Толстой, Т. Л. Толстая, С. А. Стахович, Т. А. Кузминская, М. А. Стахович. Фотография С. А. Толстой.

22 августа 1898. Ясная Поляна

Чтобы понять суть призыва Толстого к опрощению и крестьянскому труду (а зачем он пахал-то? Что он этим хотел доказать?), необходимо процитировать несколько выдержек из его работы «Так что же нам делать?», многое проясняющих. «Что же такое значит: кормиться в городе? В словах “кормиться в городе” есть что-то странное, похожее на шутку, когда вдумаешься в смысл их. Как, из деревни, т. е. из тех мест, где и леса, и луга, и хлеб, и скот, где все богатство земли, из этих мест люди приходят кормиться в то место, где нет ни дерев, ни травы, ни земли даже, а только один камень и пыль? <…> И зачем, главное, увозить из деревни в город то, что нужно деревенским жителям – муку, овес, лошадей, скотину? Сотни раз я разговаривал про это с крестьянами, живущими в городе, и из разговоров моих с ними, и из наблюдений мне уяснилось то, что скопление деревенских жителей по городам отчасти необходимо потому, что они не могут иначе прокормиться, отчасти произвольно, и что в город их привлекают городские соблазны. <…> Причина того и другого одна: переход богатств производителей в руки непроизводителей и скопление их в городах. И действительно: пришла осень, все богатства собраны в деревне. И тотчас же заявляются требования податей, солдатчины, оброков; тотчас же выставляются соблазны водки, свадеб, праздников, мелких торговцев, разъезжающих по деревням, и всякие другие, и не тем, так другим путем богатства эти в самых разнообразных видах: овец, телят, коров, лошадей, свиней, кур, яиц, масла, пеньки, льна, ржи, овса, гречихи, гороха, семени конопляного и льняного, переходят в руки чужих людей и перевозятся в города, а из городов к столицам. Везде по всей России, да, я думаю, и не в одной России, а во всем мире происходит одно и то же. Богатства сельских производителей переходят в руки торговцев, землевладельцев, чиновников, фабрикантов, и люди, получившие эти богатства, хотят пользоваться ими. Пользоваться же вполне этими богатствами они могут только в городе. В деревне, во-первых, трудно найти, по раскинутости жителей, удовлетворение всех потребностей богатых людей, нет всякого рода мастерских, лавок, банков, трактиров, театров и всякого рода общественных увеселений. Во-вторых, одно из главных удовольствий, доставляемых богатством, – тщеславие, желание уловить и перещеголять других, опять по раскинутости населения, с трудом может быть удовлетворяемо в деревне. В деревне мало ценителей роскоши, некого удивлять. Какие бы деревенский житель ни завел себе украшения жилища, картины, бронзы, какие бы ни завел экипажи, туалеты, – мужики не знают во всем этом толку. И, в-третьих, роскошь даже неприятна и опасна в деревне для человека, имеющего совесть и страх. Неловко и жутко в деревне делать ванны из молока или выкармливать им щенят, тогда как рядом у детей молока нет; неловко и жутко строить павильоны и сады среди людей, живущих в обвалянных навозом избах, которые топить нечем, в деревне некому держать в порядке глупых мужиков, которые по своему необразованию могут расстроить все это. Богатые люди собираются в городе и там, под охраной власти, спокойно потребляют все то, что привезено сюда из деревни. Деревенскому же жителю отчасти необходимо идти туда, где происходит этот неперестающий праздник богачей и потребляется то, что взято у него, с тем, чтобы кормиться от тех крох, которые спадут со стола богатых, отчасти же, глядя на беспечную, роскошную и всеми одобряемую и охраняемую жизнь богачей, и самому желательно устроить свою жизнь так, чтобы меньше работать и больше пользоваться трудами других. И вот и он тянется в город и пристраивается около богачей, всякими средствами стараясь выманить у них назад то, что ему необходимо, и подчиняясь всем тем условиям, в которые поставят его богачи. Он содействует удовлетворению всех их прихотей; он служит богачу и в бане, и в трактире, и извозчиком, и проституткой, и делает ему экипажи, и игрушки, и моды, и понемногу научается у богатого жить так же, как и он, не трудом, а разными уловками, выманивая у других собранные ими богатства, – и развращается и погибает. И вот это-то развращенное городским богатством население и есть та городская бедность, которой я хотел и не мог помочь».

Кому-то эти мысли могут показаться почти социалистическими – богачи наживаются, а бедняки беднеют, значит – нужно забрать у богатых и отдать бедным. Но социалисты, как известно, опирались как раз на пролетариат – на тех самых рабочих фабрик и заводов, которые так испугали Толстого, приехавшего в Москву в 1881 году. Лев Толстой понимал, что эти потерявшие связь с землей люди – этот самый пролетариат – это грозная сила, озлобленная, нищая и вместе с тем желающая жить роскошно, потерявшая связь с деревенскими народными традициями и устоями и часто деморализованная. Он видел, что крестьяне, превращенные в недовольных полунищих рабочих, бросивших дома и семьи ради заработка в городе, люди, которым уже скучно в деревне, которым хочется развлечений, кабаков, ярмарок и быстрого заработка, – эти люди могут легко стать орудием для революций, бунтов, любых беспорядков. Ведь им уже нечего терять. Земли и леса крестьянам всегда недоставало, и приходилось брать в аренду, а лес часто попросту воровать. Пожив в городе, поучаствовав в переписи населения, побывав в ночлежных домах, Толстой понял, что эту ситуацию нельзя изменить простой благотворительностью, которую он тоже испробовал. Это можно сделать, только если люди осознают необходимость разумного распределения труда, начнут совершенствоваться морально, совместно работать и менять то положение, которое все усугублялось с развитием научно-технического прогресса, обесценивавшего ручной труд и делавшего жизнь в городах все более привлекательной, а деревенскую – все менее прибыльной.

Лев Толстой верил только в ту выгоду, которая заработана трудом. Более всего он не терпел, когда прибыль извлекается из воздуха, без физических или душевных затрат. Труд производительный, прежде всего сельскохозяйственный или кустарный, Толстой считал одухотворенным – то есть честным и естественным, а в механизации труда и развитии банков и бирж он видел опасность, которую мы до сих пор, даже в наши времена экономических кризисов и девальвации культуры во всем мире, не осознали в полной мере. Герой Толстого Константин Левин в своем трактате о железных дорогах писал, что бедности людей «содействовали в последнее время ненормально привитая России внешняя цивилизация, в особенности пути сообщения, железные дороги, повлекшие за собою централизацию в городах, развитие роскоши и вследствие того, в ущерб земледелию, развитие фабричной промышленности, кредита и его спутника – биржевой игры».

Л. Н. Толстой. Фотография С. С. Абамелек-Лазарева. 1885. Ясная Поляна.

На этой фотографии Толстой в сапогах, сшитых им самим

Кому-то тяга Льва Толстого к работе на земле казалась барской причудой, игрой, желанием быть «не таким, как все», а кто-то считал даже, что он делал это просто «для здоровья». «Пахать подано, Ваше сиятельство» – шутили о нем современники. Нет, Толстой в тот период сознательно противился жизни исключительно «для себя», разве что задумал однажды под конец жизни вести тайный «Дневник для одного себя», да и тот нашли и изучили.

В 1887 году Толстой пишет Ромену Роллану: «Я никогда не поверю искренности христианских, философских и гуманитарных убеждений человека, который заставляет служанку выносить его ночной горшок. Самое простое и самое короткое нравственное правило состоит в том, чтобы как можно меньше заставлять других служить себе и как можно больше самому служить другим. Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше».

Осознав необходимость донести до людей свои мысли о труде, Толстой взялся за статьи, письма и трактаты, и постепенно у писателя появились уже не просто ценители его таланта, но последователи его учения.

Между тем не все так просто выходило с толстовским опрощением. Вот что пишет об этом Татьяна Львовна Толстая: «С тех пор, как начались “идеи” (как говорила моя мать), все испортилось. Дети, видя, что отец перестал ими руководить, вышли из повиновения. Правительство, почуяв какие-то вредные веяния, насторожилось и, не решаясь трогать самого Толстого, ссылало и заключало близких ему по духу людей. Вместо стройной, счастливой семейной жизни шла борьба, с пререканиями, слезами, взаимными упреками. Кому и зачем это нужно? А потом – какое же право он имеет насильно требовать от нас перемены той жизни, к которой он нас приучал годами? Так рассуждала мать. Мы, дети, мало понимали то, что происходило, и только страдали от розни отца с матерью. Мы видели, что они оба сильно страдали, часто плакали. Как помочь – мы не знали. Наконец отец решительно заявил, что он больше не хочет быть собственником, и предложил матери взять все состояние себе. Она от этого отказалась. Тогда отец придумал другой выход: он предложил поступить так, как если бы он умер. Наследники, так же, как и в случае его смерти, должны были разделить его состояние между собой. Так и было сделано».

Раздел произошел в июле 1892 года. Пятого июля 1892 года Толстой записал в дневнике: «Тяжело, мучительно ужасно… Вчера поразительный разговор детей. Таня и Лёва внушают Маше, что она делает подлость, отказываясь от имения. Ее поступок заставляет их чувствовать неправду своего, а им надо быть правыми, и вот они стараются придумывать, почему поступок нехорош и подлость. Ужасно. Не могу писать. Уж я плакал, и опять плакать хочется. Они говорят: мы сами бы хотели это сделать, да это было бы дурно. Жена говорит им: оставьте у меня. Они молчат. Ужасно! Никогда не видал такой очевидности лжи и мотивов ее. Грустно, грустно, тяжело мучительно». Маша действительно отказалась от своей части, которую Софья Андреевна предусмотрительно решила «придержать» до времени. И оказалась права: выйдя замуж за Н. Л. Оболенского, не обладавшего значительным состоянием, Мария Львовна все-таки приняла свою часть наследства.

Вскоре писатель дошел до того, что стал вообще отрицать идею собственности, и если «близость к земле» еще легко было понять дворянам и тем более крестьянам, которые искони и не мыслили жизни без нее, то отказ от собственности (в том числе собственности на землю) многих смущал. На эту больную в то время «земельную» тему Толстой в письмах спорил со Столыпиным, который верил, что только большие наделы земли в собственности могут вернуть крестьянину привязанность к сельскому хозяйству, в то время как Толстой считал, что собственность развращает людей и земля должна быть, как выражался его младший сын Ваня, «всехней». Для этого он мечтал ввести «единый налог на землю» по системе экономиста Генри Джорджа. В письмах Столыпину находим воспоминание у Александры Львовны Толстой: «28 января 1908 г. отец пишет Столыпину: “Петр Аркадьевич… За что, зачем вы губите себя, продолжая начатую вами ошибочную деятельность, не могущую привести ни к чему, кроме как к ухудшению положения общего и вашего? Смелому, честному, благородному человеку, каким я вас считаю, свойственно не упорствовать в сделанной ошибке, а сознать ее и направить все силы на исправление ее последствий. Вы сделали две ошибки: первая – начали насилием бороться с насилием и продолжаете это делать, все ухудшая и ухудшая положение; вторая – думали в России успокоить взволновавшееся население и ждущее и желающее только одного: уничтожения права земельной собственности (столь же возмутительного в наше время, как полстолетия тому назад было право крепостное), успокоить население тем, чтобы, уничтожив общину, образовать мелкую земельную собственность. <…> Обе ваши ошибки: борьба насилием с насилием и не разрешение, а утверждение земельного насилия, исправляются одной и той же простой, ясной и самой, как это ни покажется вам странным, удобоприменимой мерой: признанием земли равной собственностью всего народа и установлением соответствующего сравнительным выгодам земель налога, заменяющего подати или часть их. Одна только эта мера может успокоить народ и сделать бессильными все усилия революционеров, опирающихся теперь на народ, и сделать ненужными те ужасные меры насилия, которые теперь употребляются против насильников… Повторяю то, что я сказал сначала: все, что пишу, пишу для вас, желая вам добра, любя вас… Любящий вас Лев Толстой”».

И снова возникает вопрос о социалистах, которые тоже отрицали частную собственность. Но учтем, что при социализме землей владеет государство, а по сути – государство, которое в идеале должно было быть народным, а на практике стало антинародным – с раскулачиваниями и репрессиями. Толстой считал, что землей никто не должен владеть. Земля – дар божий людям, ею можно и нужно пользоваться, но не владеть.

Л. Н. Толстой в пальто, с палочкой на прогулке в Хамовниках. Фотография В. Г. Черткова. 1909

Кроме того, Толстой решительно расходился с социалистами в вопросе о методах борьбы. В. С. Морозов в своих мемуарах 1910 года «Свидание с Л. Н. Толстым в волостном правлении» оставил запись о том, как Толстой говорил с пришедшим к нему юношей на эту тему:

«– А за что вас выслали? Наверное, принадлежали к какой-нибудь революционной партии?

– Да, был втянут в партию, хотя самого меня к политической деятельности не влекло.

Л. Н. заговорил:

– Ах, как жалки эти люди, стремящиеся улучшить жизнь других людей силою и не останавливающиеся для этого ни перед какими средствами. А есть только один способ ее улучшить, это улучшить самого себя и не делать другим того, чего не желаешь себе».

Толстой прекрасно понимал, что никто не будет принимать всерьез его проповедь опрощения, если он не будет менять и свою барскую жизнь на трудовую и показывать пример другим. Он действительно по мере своих сил «пахал», действительно «косил сено», сам старался убирать свою комнату, возить воду, рубить дрова, научился шить сапоги и ботинки, для чего даже приглашал сапожника и брал у него уроки. Он свел к минимуму затраты «на себя»: не покупал себе дорогой писчей бумаги, дорогой одежды, ездил в поездах третьим классом, ел овсянку и пил ячменный кофе (чтобы не одурманиваться). Иной раз в городе его принимали за простого мужика и обращались с ним соответственно. Его дочь Татьяна Львовна описала связанный с этим забавный случай, произошедший во время пешего похода Толстого из Москвы в Ясную Поляну: «Ему нравилось быть паломником; он шел с мешком за спиной по большой дороге, общаясь с бродячим людом, для которого он был безвестным спутником. Путешествие обычно занимало пять дней. В пути он останавливался переночевать или перекусить в какой-нибудь избе или на постоялом дворе. Если попадалась железнодорожная станция, он отдыхал в зале ожидания третьего класса. Раз во время такой остановки он решил пройтись по платформе, у которой стоял пассажирский поезд, готовый к отправлению. Вдруг услышал, как кто-то его окликает:

– Старичок! Старичок! – взывала дама, высунувшись из окна вагона. – Сбегай в дамскую комнату и принеси мне сумочку, я ее там забыла…

Отец бросился исполнить просьбу и, по счастью, нашел сумочку.

– Большое спасибо, – сказала дама, – вот тебе за твой труд. – И она протянула ему большой медный пятак. Отец спокойно опустил его в карман.

– Знаете ли вы, кому вы дали пятачок? – спросил попутчик даму. Он узнал в запыленном от долгого перехода страннике знаменитого автора «Войны и мира». – Это Лев Николаевич Толстой.

– Боже! – воскликнула дама. – Что я наделала! Лев Николаевич! Лев Николаевич! Ради бога, простите меня, верните мне пятачок! Как неловко, что я вам его сунула. Ах, боже мой, что я наделала!..

– Напрасно вы так волнуетесь, – ответил ей отец, – вы ничего не сделали плохого… А пятачок я заработал и оставлю себе.

Поезд засвистел, тронулся, увозя даму, молившую о прощении и просившую вернуть ей пятак. Отец с улыбкой смотрел вслед уходящему поезду». Некоторые считают, что в расцвете жизни Толстой был типичный барин и лишь после «духовного перелома» вдруг полюбил мужика и стал подражать ему в одежде и образе жизни. Это не совсем так. К народу Толстой относился с уважением и любовью с молодости. Еще до женитьбы он вызвался быть «мировым посредником» 4-го участка Крапивенского уезда (дело было сразу после отмены крепостного права). В обязанности посредника входило разбирательство конфликтов между помещиками и крестьянами. Толстой писал об этом А. А. Толстой: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что все дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне палки в колеса со всех сторон». Тяжбы Толстой решал, как правило, в пользу крестьян, за что на него пожаловались губернскому предводителю дворянства. В августе 1861 года. на Толстого подали жалобу губернскому предводителю дворянства, а потом и тульскому губернатору «за нанесение ущерба дворянским интересам в пользу крестьян». После этого Толстой оставил обязанности мирового посредника.

Иван Алексеевич Власов в своих «Воспоминаниях яснополянского дворового» подробно описал один из любопытных эпизодов работы Толстого с крестьянами. «Помню, это было во время возки озимого хлеба, на гумне кипела жаркая работа: мальчишки, бабы, мужики, все спешно исполняли свои номера труда. Выбранные под предводительством бурмистра властливо приказывали поспешить и без того переутомленным работой людям. Я в этот день также безуходно находился на гумне, спешно исполняя все то, что мне приказывали. Летний день начинал уже клонить к вечеру, но работы все еще не утихали, и казалось, что не было и конца этому тяжелому труду крепостных людей. В это время на гумно пришел Л. Н. Сначала он подошел к Василию Ермиловичу и что-то коротко переговорил с ним, потом подошел ко мне: “Иван Алексеевич, – заговорил он, вдруг весело улыбаясь, – пойдем, поможем вон тем мужикам”. И Л. Н. указал на мужиков, клавших скирды.

Л. Н. Толстой и крестьяне на косьбе.

Фотография Адамсона. 1890. Ясная Поляна

Слова эти Л. Н-ча мне показались как-то странны и смешны и я, в знак своего согласия, быстро кивнул головой.

Василий Ермилович, находившийся в это время неподалеку, злобно покосился на него.

– Идем, Иван Алексеевич, помогать.

И Л. Н. быстро направился к скирдам. Я, не отвечая на слова, также быстро последовал за Л. Н-чем. И когда мы подошли к скирду, то Л.Н. громко крикнул стоявшему на скирде мужику:

– Слушай, Егор, ты, наверно, сильно устал.

– Да, – ответил тот смело, очевидно уже успев сродниться с характером Л.Н-ча.

– Слезай, Егор, со скирда, – крикнул громко Л. Н.

– Нельзя, еще не кончено, – ответил так же громко Егор.

– Слезай, я буду за тебя работать, – сказал Л. Н. и начал быстро взбираться по лестнице на скирд. Егор поспешил исполнить приказание Л. Н-ча.

– А ты, Иван Алексеевич, смени вот Спиридона. – И Л. Н. указал на мужика, подававшего на скирд снопы.

Закипела и у нас работа со Л. Н-чем. Я спешно подавал ему на скирд снопы. Он так же спешно укладывал их в скирд. И работа эта для меня сначала показалась очень легкой и веселой. Но потом силы мои начали быстро слабеть, по лицу и всему телу побежал ручьями горячий пот, и я почувствовал сильное головокружение.

– Вот что, Иван Алексеевич, я вижу, что эта тебе работа не под силу, – крикнул Л. Н., очевидно заметив мое положение.

– Нет, ничего, – ответил я задыхаясь.

– Неправда, ты смотри, как изменился в лице, – сказал Л. Н. и, помолчав немного, как будто что-то передумывая, снова заговорил: – А ты вот что, лучше позови сюда Василия Ермилыча.

Я быстро бросился исполнять приказание Л. Н-ча, и когда я подошел к бурмистру, то тот встретил меня вопросом: ты зачем сюда?

– Лев Николаевич приказал позвать вас, – ответил я.

– Лев Николаевич? зачем я ему понадобился, – спросил полугневным тоном бурмистр.

– Не знаю, – ответил я.

– Ты все ничего не знаешь, – сказал сердито бурмистр и быстро направился к скирду.

– Василий Ермилович, ты помоги нам, – крикнул Л. Н. подходившему к скирду бурмистру.

– В чем прикажете, Лев Николаевич? – спросил тот.

– А вот подавать ко мне снопы, – сказал Л. Н.

Очень туганый с большим животом бурмистр неохотно взял вилы и, не наворачивая их, подавал Л. Н-чу снопы. Работа эта для бурмистра сразу показалась очень трудной, он при каждом подаваемом снопе широко раскрывал рот и тяжело дышал.

– И вам, Василий Ермилыч, эта работа не под силу, – заметил Л. Н.

– Лев Николаевич, Лев Николаевич, да вы не так кладете, – крикнул вдруг Егор, который, во время своего отдыха, усердно следил за работой Л. Н.

– Как не так? – спросил Л. Н.

– Смотрите, смотрите, как вы закосили.

– Неужели правда?

– Правда, вы слезьте да посмотрите от меня.

– Неужели правда закосил? – повторил Л. Н., слезая со скирды.

– Правда, ей-Богу, провалиться, правда. – И Егор широко себя крестил.

Подойдя к Егору, Л. Н., сильно досадуя, сказал:

– А и правда скирд наш вышел кривой.

– Ха, ха, дай Бог провалиться, Лев Николаевич, что это правда, скирд сложил, ха-ха, – самодовольно смеялся Егор.

– А что нам теперь с этим скирдом делать? – спросил Л. Н.

– Что, придется по-новому перекладывать.

– По-новому?

– Да, по-новому.

– Печально. – И Л. Н., подойдя к бурмистру, сказал: – Василий Ермилович, время кончать работу.

– Это почему? – удивленно спросил бурмистр.

– А потому, что люди все сильно устали.

– Что вы, Лев Николаевич, такое дорогое время, мы должны кончать работу, и притом солнце еще далеко не село.

– А вы смотрите, как сильно устали все люди.

– Что вы, Лев Николаевич, так о людях заботитесь. Труд этот сносливый и к труду привычны.

– Нет, я желаю, чтобы сейчас кончили работу, – сказал Л. Н. Бурмистр сурово нахмурил брови и сердито пробормотал: не следовало бы баловать этих дармоедов».

Не менее интересно воспоминание Ильи Ефимовича Репина о том, как «Лев Николаевич пахал в тот день поле бедной яснополянской вдовы». Репину и самому захотелось попробовать, но ничего не получилось: «Страшно трудно! – Пальцы с непривычки держать эти толстые оглобли одеревенели и не могли долее выносить, плечи от постоянного поднимания сохи для урегулирования борозды страшно устали, и в локтях, закрепленных в одной точке сгиба, при постоянном усилии этого рычага делалась нестерпимая боль. Мочи не было. А Толстой пахал шесть часов без отдыха – от часу дня и дотемна».

Возвращаясь к теории, нужно упомянуть и ту самую систему единого налога Генри Джорджа, которую Толстой считал идеальной для нашего мира. Очень интересно об этой теории и попытке применения ее на практике пишет Татьяна Львовна: «С тех пор, как отец прочел книги Джорджа, он ни разу не пропускал случая, чтобы распространять его учение. При мне происходили разговоры на эту тему, и я чутко прислушивалась к ним. Одно меня смущало. Хотя для проведения в жизнь этой системы не было нужды в грубом “отбирании” (При системе Г. Джорджа накладывается единый налог на землю, как на богатство, не произведенное человеческим трудом. Все остальные налоги уничтожаются. Все, что человек производит, принадлежит ему. Всякий, не имеющий сил или возможности платить земельный налог на имеющуюся у него землю, сам отдает ее в общественный фонд. Из этого фонда черпают те, кто хочет пользоваться землей и за нее платить. Человек же, не пользующийся землей, пользуется всеми улучшениями и преимуществами, добытыми на собранные с земельной ренты средства), которое, как всякое насилие, было отвратительно отцу, – все же налог с земли должен был собираться правительством. А правительство основано на насилии. Я сказала об этом отцу. Он ответил мне, что это – то, что и его иногда смущает. Но что при существующем строе – это все же самое лучшее решение земельного вопроса; а кроме того, он представляет себе такой общественный строй, где управление народом будет иное, чем теперь, будет добровольное». После семейного раздела Татьяна Львовна в доставшемся ей имении Овсянниково решила с благословения отца ввести тот самый земельный налог вместо обычной сдачи земли в аренду крестьянам. «Тем временем в Овсянникове крестьяне добросовестно исполняли принятые на себя обязательства. Они собирали арендную плату и вносили ее в банк, расходуя ее на общественные нужды. Раз они помогли погорельцам в Скуратове, раз в неурожайный год купили овсяных семян; выкопали пруд.

Доходили до меня слухи, что мужики все еще не вполне доверяют мне и боятся, что я когда-нибудь потребую от них сразу все деньги за все годы аренды. Но вскоре они увидали, что я не только не требую с них денег, но даже не контролирую их взносов. Когда они в этом убедились, они перестали платить арендную плату и стали пользоваться землей даром. Некоторые крестьяне стали даже спекулировать землей, получая ее даром и сдавая соседям за плату. Ко мне стали поступать жалобы, сплетни, доносы. Я тогда была уже замужем и жила вдали от Ясной Поляны. Я наезжала туда на короткий срок и не имела возможности заняться овсянниковскими делами. Кроме того, мне стало досадно на крестьян за их спекуляцию, и я решила согласиться на их просьбу продать им через Крестьянский банк ту землю, которой они пользовались».

Иными словами, крестьяне из двух возможностей выбрали все же столыпинскую – собственность. Тем не менее толстовские идеи распространялись и завоевывали популярность.

Учение состояло далеко не только в опрощении и работе на земле, но и в отказе от воинской повинности, религиозных обрядов, от увеселений и любого искусства, которое «раздражает, а не возвышает морально душу». В идеале толстовцы должны были быть вегетарианцами, перестать «одурманиваться» – то есть жить без табака, вина, даже без кофе. Но главная задача – служить людям – помогать им «одуматься».

Некоторых сторон толстовства я уже коснулась в этой книге, но за подробностями отсылаю читателей к поздним произведениям Льва Николаевича и его дневникам после 1881 года (года перелома).

Александра Львовна – возможно, одна из немногих истинных последовательниц учения своего отца – не всегда ладила с толстовцами, часто они вызывали у нее отторжение. Вот что она пишет об этом: «Соседи “темные” приходили к отцу каждый вечер. Они рассаживались вокруг него полукругом и ждали, что он им скажет. Душан записывал в кармане. Когда отец читал вслух, Душан более или менее точно рассчитывал, сколько времени будет продолжаться чтение, бежал к себе в комнату, заводил будильник, ложился и немедленно засыпал. Поездки по больным, прием в амбулатории сильно утомляли его. Когда через несколько минут будильник звонил, Душан вскакивал и поспевал как раз вовремя к обсуждению прочитанного. Иногда Чертков устраивал у себя на хуторе “беседы” с молодыми крестьянами и старался вовлечь отца в эти собрания. Но дело не пошло, может быть, отец почувствовал некоторую искусственность в этих собраниях и перестал ездить. Должна откровенно признаться, что все это мне было очень скучно. Блузы, сапоги, длинные бороды, нерасчесанные волосы, всегда серьезные лица, точно люди закаялись шутить, смеяться, веселиться. Только отец и иногда Чертков вносили некоторое оживление в эту среду, шутили, смеялись, каламбурили. Я сознавала, что все эти толстовцы были прекрасные люди и что отец ценил их, но все же не могла преодолеть гнетущую скуку. Забравшись с Анночкой, моей племянницей, моложе меня только на четыре года, в мою угловую комнату, мы под аккомпанемент гитары или фортепиано распевали цыганские романсы. Иногда тихо открывалась дверь и входил отец. Мы смущались, останавливались: “Продолжайте, продолжайте, – говорил он улыбаясь, – хорошо у вас выходит”. И он стоял в дверях, заткнув руки за пояс, и слушал… Но не все толстовцы вызывали во мне это чувство нудной тоски. Может быть, я инстинктивно, как бывает иногда в молодости, чувствовала искусственный надрыв в некоторых из них, надрыв, которого я сама так боялась. И действительно, многие не выдерживали аскетической жизни, которую на себя взяли. Отец предостерегал их: нельзя брать на себя подвига, если не вполне готов к нему. Буланже не выдержал – запутался, проиграв казенные деньги в карты, и, оставив записку, что он кончает жизнь самоубийством – исчез. Некоторые толстовцы сделались революционерами, другие ушли в монастыри, иные превратились в убежденных монархистов – остались лишь немногие. Некоторые доходили до фанатизма, большинство же людей, последовавших учению отца, погибли в ссылке и тюрьмах во время революции».

Сама Александра Львовна также одно время была в заключении, в советском концлагере, располагавшемся после революции в Новоспасском монастыре. Она, пройдя Первую мировую войну, концлагерь и постоянную слежку, трудности эмиграции, дожила до 95 лет и в самом деле воплотила отцовский идеал служения людям. В советское время ее правдивые мемуары в двух томах, озаглавленные «Отец» и «Дочь», были под запретом и не печатались. Теперь они доступны, и читатель найдет в них удивительную историю жизни младшей дочери в послереволюционной России и позже – в эмиграции в Японии и Америке.

Александра Львовна восприняла от отца любовь к крестьянскому труду. Вот как она пишет об этом, вспоминая свое посещение Японии: «А любовь его к мужику, крестьянину и простой жизни была такова, что не могла не повлиять на меня. И хотя японское сельское хозяйство – крестьяне, дома, как и все в Японии, не похоже ни на что виденное мною прежде, все-таки, глядя на широкие, скуластые, загорелые лица женщин, сажающих рис, на пахаря в широкой соломенной шляпе, я чувствовала то же, что чувствовала всегда к швейцарскому, французскому, американскому фермеру, русскому, японскому крестьянину – уважение к настоящей, бесспорной, безыскусственной сущности его. Спокойная серьезность, терпение, чувство собственного достоинства, закаленность, его здоровая красота – выражают эту его сущность, точно крестьяне, сливаясь с землей, с природой, с солнцем, впитывают в себя часть их чудесной мощи. И странное дело. И здесь, как, должно быть, и на всем земном шаре, именно эти люди, необходимость труда которых совершенно очевидна для всех, самые обездоленные, обиженные. Я никогда не видала, чтобы так работали, как японцы, с раннего утра до позднего вечера! И как работают!»

Сама она тоже работала на земле – и так, как не всякий мужчина сумеет: в Америке она с компаньонкой завела куриную ферму. Александра Львовна не только разводила кур, но и сама иногда поставляла их заказчикам: «На ферме обычно их грузили казак или Кащенко, но когда я привозила их в общежития, мне приходилось их таскать в кухню самой, что было не тяжело, но неудобно. Главное, я чувствовала себя очень неуютно, когда на крыльце стояли студенты, покуривая папиросы, и никогда ни один не предложил мне помочь. Да и в самом деле, какое им было дело, я была egg woman, “яичная женщина”, поставляющая им свежие яйца».

Несмотря на то что сложности фермерской жизни не шли в сравнение с жизнью в армии в Первую мировую, в послереволюционной нищей России и тем более в советском концлагере, ей пришлось расстаться с землей, которую она так любила и в которую вложила столько сил. «Но, несмотря на помощь Марты, нам было трудно. Не хватало денег. Лекций становилось меньше. Ольга скучала по дочери, да и, кроме того, она была озабочена будущим, надо было заработать денег, чтобы Мария могла закончить свое образование. Гибель наших цыплят отразилась на нас не только материально, но и психологически. Уже не было той энергии, с какой мы раньше работали, чтобы поднять хозяйство, на которое мы уже затратили столько сил в продолжение этих пяти лет. Даже вспомнить было страшно, как я, стоя выше колен в ледяной воде быстрой речки, бушелями набирала мелкий камень для бетона и как мы лопатами – о машине и думать было нечего – мешали цемент и делали полы в курятниках. Все, что нам удалось сделать, далось нам большими усилиями. За эти пять лет мы провели с помощью Джейн Аддамс воду в курятники и в дом, хотя ванны у нас не было, построили еще один новый, хороший, просторный курятник и небольшой домик, в котором раньше жил казак, а теперь поселилась Марта. Эти постройки нам удалось сделать только благодаря буре и потопу. Когда, во время ливней, поднялась вода в Коннектикуте и часть города Миддлтаун была затоплена, весь лесной склад, где мы всегда покупали доски, был разрушен и строительный материал поплыл вниз по реке. Часть его выловили, но он почернел от воды и продавался за полцены. Мы этим и воспользовались. Жалко было ликвидировать хозяйство, но все-таки мы в конце концов решили продать всех кур, коров и ехать во Флориду».

Но вернемся из Америки 30-х годов назад, в предреволюционную Россию. Пока в стране кипели споры о земле, крестьяне продолжали нуждаться в ней, а в неурожайные годы просто голодали. Не только сам Толстой, но вся его семья старались помогать крестьянам, кто чем мог. Иной раз Софья Андреевна, как дочь врача, не отказывала просьбам и ходила в крестьянские хаты помогать принимать роды у крестьянок, Мария Львовна также стала изучать медицину – в деревнях медицинские навыки были на вес золота. Иногда дети собирались вместе и шли поработать на наделе у вдов или больных крестьян. Толстые много занимались помощью крестьянам во время неурожаев, и называли они это «работать на голоде». Они писали в газеты, собирали средства и открывали бесплатные столовые для крестьян, закупали корм для скота. В этой изнурительной работе участвовали, как правило, всей семьей, привлекали родственников и даже слуг. Есть интересное воспоминание об этом Марии Кирилловны Кузнецовой – горничной и домашней портнихи в доме Толстых. Она жила у них с 1885 по 1897 год и вместе с ними «помогала на голоде»:

«Много было пожертвований Льву Николаевичу на голодающих не только из России, но даже из других земель жертвовали деньгами и разными продуктами, и ситцем, и рубашками, полушубками и лаптями. И все это Лев Николаевич со своими дочерьми раздавал собственноручно. Никто никогда из крестьян не обижался, кого бы они заделили или обошли, все были довольны. К концу зимы насчитывалось около 60-ти столовых. Многие знакомые Льва Николаевича, которые приехали помогать, разместились жить по деревням и вели там дело: смотрели за порядками в столовых, кормили хорошо, варили щи или борщ, пшенную кашу и иногда гречневую, хлеб хороший пекли без всякой примеси. Из каждой семьи ходили по двое или по трое, а остальным выдавали на дом. Также давали дрова, муку, свеклу и пшено. У кого была скотина, давали корму. Грудным детям давали молоко. Мне приходилось говорить с деревенскими бабами. Они мне рассказывали, что эту зиму они живут, как в самые хорошие урожайные годы. С тех пор, как приехал Граф, они совсем ожили. А то топили картофельными ботвами да крыши раскрывали. Вот какое горе видели вначале. “Теперь, слава Богу, благодарим Графа. Мы слышали, что Граф скоро уедет?” – “Да, мы уже собираемся. Как вот приедут ваши господа Раевские, так мы уедем”. Но вот приехали Раевские. Мы немного при них пожили, стали собираться в Ясную Поляну. А Павел Иванович Бирюков, который больше всех помогал Графу, остался вести дело до конца, т. е. до новины».

Ко всему сказанному нужно прибавить, что Толстой «пахал» не только для того, чтобы показывать пример своим последователям или облегчать жизнь крестьян. Он работал на земле еще и потому, что просто любил это. Он был человеком, которому нужно было видеть поля, лес, небо. Пришло время покоса, и Толстого тянуло на луг покосить траву вместе со всеми. Пришло время собирать снопы – и ему хочется собрать хоть один сноп. Его всегда тянуло на простор. Когда-то, в закрытой квадратной комнате на него нашел известный «арзамасский ужас» – «ужас черный, красный, квадратный». Все, связанное с цивилизацией, с городской жизнью: квадрат, замкнутость, кирпич, духота, фабрики, камень, дым из труб, узкие улицы и особенно железо, – все это отталкивало и пугало писателя. В сне и видениях Анны Карениной истопник «работает над железом» и даже «грызет железо». В этом сне истопник словно сам по себе, он никого не замечает и не слышит, он что-то бормочет на французском языке. Французский – язык моды, всевозможных новшеств, в том числе и бытовой, удобной жизни – материального «разнообразия». Оттого и так странно и жутко это сочетание – нищий оборванный, закутанный истопник и французский язык в его устах. Это рождает дисгармонию, ощущение кошмара.

В прогрессе, в безудержной скорости Лев Толстой чувствует опасность, что-то неестественное. Во всех своих романах он призывает не мчаться никуда, а остановиться, одуматься, задержаться, посмотреть на небо, на ближнего, заглянуть в себя самого. Толстовский герой Иван Ильич духовно оживает только тогда, когда находит в своем умирающем теле силы не спеша задуматься, посмотреть на сына и жену новым взглядом сочувствия. «Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавило ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад и вдруг узнаешь настоящее направление».

Это очень важный и точный образ. В суете жизни мы думаем, что движемся вперед, к лучшей жизни, к прогрессу, к улучшению быта, к радости. Иван Ильич думал именно так. Всю жизнь он «улучшал себе жизнь», но мнимо двигался вперед. «Все устраиваются, когда же начнут жить?» – записал Толстой, когда его семья переехала в Москву. Иван Ильич не жил, а всего лишь устраивался. И только на смертном одре он вдруг осознает, что жизнь его была «не то». «Да, все было не то, – сказал он себе, – но это ничего. Можно, можно сделать “то”. Что ж “то”? – спросил он себя и вдруг затих».

В Толстом-мыслителе сочетались две как будто противоположные черты: с одной стороны, сочувствие к слабым, нищим, беззащитным и желание их защитить и спасти – свойство людей взрослых и мудрых, а с другой стороны, мечтательность юноши, который верит, что если людям просто «объяснить», что нужно жить скромнее, побольше работать и помогать друг другу, то и наступит мир и благоденствие. К сожалению, пока в нашем мире технического прогресса «природные» идеи Толстого – призывы к ручному труду, опрощению и возвращению к земле – не получили должного распространения. Быть может, наступит время, когда простота жизни и близость к природе будет не мечтой Толстого, а нашей общей реальностью? Деревни и села расцветут, города станут чище и просторнее, а люди закроют все не слишком ненужные заводы, распашут поля, очистят реки, станут изучать и охранять все живое и через свое просвещенное сознание обретут гармонию и радость? И, может быть, вдохновляясь тишиной за окнами и пением соловьев, снова начнут писать настоящие стихи и настоящую прозу? Будем надеяться на это.

Я больше не буду поститься

Истинно существует только Бог.

Человек есть проявление его в веществе, времени и пространстве.

Л. Толстой

«Всяк человек – ложь, и я тож», – говорили в старину на Руси. В своих дневниках Толстой исследует и пытается искоренить всякую ложь в самом себе, в художественных произведениях ищет и высмеивает ее в обществе и людях, часто прибегая к своей знаменитой иронии или даже сарказму. Ирония, насмешка – это еще один способ учить правде, которая была, как он сам утверждал, «главным героем» всех его книг.

«Толстой, – говорил Гаршину Тургенев, – никогда не верил в искренность людей. Всякое душевное движение казалось ему фальшью, и он имел привычку необыкновенно проницательным взглядом своих глаз насквозь пронизывать человека, когда ему казалось, что тот фальшивит». Толстому «казалось, что люди, которых мы считаем добрыми, только притворяются такими или стараются проявлять в себе такое качество, что они напускают на себя уверенность в пользе взятых на себя задач».

Д. В. Григорович о молодом Толстом, вернувшемся из Севастополя, отзывался так: «Какое бы мнение ни высказывалось и чем авторитетнее казался ему собеседник, тем настойчивее подзадоривало его высказать противоположное и начать резаться на словах». Интересно, что эта горячность, недоверчивость «троглодита», как назвал его Тургенев, сочеталась в Толстом с невероятной чувствительностью и вниманием к тончайшим нюансам настроений окружающих. Фрейлина Александра Андреевна Толстая (двоюродная тетка Толстого) писала о молодом Льве после его возвращения из Севастополя в 1855 году: «Сам по себе он был прост, чрезвычайно скромен и так игрив, что присутствие его воодушевляло всех. Про самого себя он говорил весьма редко, но всматривался в каждое новое лицо с особенным вниманием и презабавно передавал потом свои впечатления, почти всегда несколько крайние. Прозвище тонкокожего, данное ему впоследствии его женой, как раз подходило к нему: так сильно действовал на него в выгодную или невыгодную сторону малейший подмеченный им оттенок. Он угадывал людей своим артистическим чутьем, и его оценка часто оказывалась верною до изумления».

Умея мгновенно подмечать и хорошо запоминать физические особенности людей, Толстой часто на них опирался, когда хотел что-то сказать о сущности человека и особенно высмеять его. Уловив общее, он отыскивал деталь, которая помогла бы ему выразить это «общее» художественно. В письме Некрасову от 2 июля 1856 года он вспоминает, например, «тоненький неприятный голосок» Чернышевского, которого перед этим называет «клоповоняющим господином».

Отыскивая правду, Лев Толстой, с легкой руки Тургенева окрещенный «троглодитом», вырос в «великого писателя русской земли», и это второе определение, данное все тем же Тургеневым, навеки осталось с Толстым.

Но вот писателю перестает быть интересен бесконечный спектакль человеческих отношений, уже изученный и описанный им во всех нюансах и мелочах. Толстой ищет и находит обман и фальшь уже в самих основах общественного устройства. Для него неправдой, мешающей людям жить «по-божески», постепенно становится почти все: уклад жизни в обществе, официальная религия, наука, искусство, медицина, все, что связано с деньгами и прибылью, технический прогресс, юридическое право, отношения между мужчиной и женщиной, высший свет – всюду обман, самообман, подделка под жизнь, и все это причина бесконечных, все усиливающихся страданий всего мира, и особенно простого народа, продолжающего жить по более правдивым природным законам жертвенного труда и искренней веры в Бога. Свою проницательность – дар для прозаика-реалиста, Толстой теперь, как артиллерист пушку, разворачивает в направлении основ окружающего его общества, которые он считает своим долгом расшатать, чтобы спасти мир.

Как Наташа Ростова когда-то с недоумением и недоверием смотрела постановку оперы в театре, Толстой смотрит теперь на весь мир. В романе «Воскресение» он описывает литургию в храме ровно с той же иронией, с какой описывал оперу. Для Толстого больше не осталось разницы между театральной постановкой и таинством. И то и другое теперь кажется ему обманом, отвлекающим человека от более важного – от той религиозно-опрощенной жизни, к которой придет сам Толстой и к которой будет призывать всех.

Однажды он наблюдал, как священник объяснял детям догмат о непорочном зачатии Христа. Толстой вглядывался в лица, и ему казалось, что крестьянские дети не верят учителю. Это недоверие легко отозвалось в его душе – ведь и он тоже не верил в мистическую сторону христианства, которая, как ему казалось, только заменяла собою мораль – главную науку «как жить человеку». Недоверчивый писатель считал библейские чудеса ложью, и этим он словно отказывал Творцу в возможности нарушать законы им же созданного мира.

Годами выработанную привычку раскладывать по полочкам, распределять на типы, ставить под сомнение Толстой привычно прилагает и к вопросам, которые без простой веры не только в Бога, но и в таинства Церкви постичь невозможно. И вот уже и монах в повести «Отец Сергий» не избежал иронической ухмылки писателя, направленной против поклонения чудотворцам. «Он встал, подошел к перильцам, около которых они толпились, и стал благословлять их и отвечать на их вопросы голосом, слабостью звука которого он сам умилялся». Отец Сергий у Толстого не святой, а обычный человек, который хочет жить по-божески и которого считают святым и превозносят как чудотворца, а это, по мнению Толстого, грубое суеверие. Возможно, поэтому история отца Сергия (позволю себе субъективный взгляд) получилась менее достоверной, чем все написанное Толстым. Уже тот факт, что немолодой монах, проживший «девять лет в монастыре и тринадцать в уединении», совершавший исцеления, имевший «вид старца: борода у него была длинная и седая, но волосы, хотя и редкие, еще черные и курчавые», вдруг соблазняет невинную, не вполне нормальную девушку, кажется неправдоподобным. Даже оставив в стороне духовный (самый важный) аспект, все, кто знает монастырскую жизнь, засомневаются, что изможденный постами и молитвами, немолодой монах (в затворе!) будет просто физически в состоянии это сделать. Концовка повести с возвращением о. Сергия в мир и его покаянием у сестры также кажется несколько надуманной.

Л. Н. Толстой. Фотография Е. С. Томашевича.

1891. Хутор Русаново Тульской губернии

Иисуса Христа Лев Толстой не считал Богочеловеком, но только пророком – одним из многих пророков в истории человечества, которые поняли истину и пытались донести ее до людей. Такими же просветленными светом разума людьми он считал Сократа, Будду, Лао Цзы, Конфуция, Моисея и других. К ним же, то есть к тем, кому «открылась истина», он причислял и себя. В некоторых своих записях он называет свою проповедь «делом Божиим». Он доверял лишь своему внутреннему чувству, считая, подобно Сократу, что голос Бога в разумной и добродетельной душе человека – это совесть.

Однако Толстой не обладал сократовским смирением и, в отличие от древнегреческого философа, вовсе не считал, что люди должны служить и подчиняться государству.

Толстому трудно было понять, как это не только народ, но и образованные и начитанные люди могут искренне верить в непорочное зачатие, в обращение воды в вино, в воскресение Христа. Ему казалось, что люди эти кривят душой и обманывают самих себя. Но как его призыв к личному духовному совершенствованию не всегда работает, когда речь идет не о личности, а об обществе в целом, о мироустройстве с его установившимися культурными традициями, привычками, национальными особенностями, – так и недоверчивость, настороженность, проницательность писателя, которые делают его великим реалистом и психологом, когда он описывает несовершенный мир людей, как представляется, не всегда могут прилагаться к вопросам веры. Возможно, это одна из причин того, что его религиозно-нравственное учение многим чуждо и непонятно. Эта самая недоверчивость ко всему официальному, к устоявшемуся институту церкви, невозможность поверить, что религиозная традиция может быть кому-то необходимой, привела Толстого к отрицанию не только православия, но и любой официальной церкви. Зачем религия со всеми ее сложными обрядами, если есть совесть и простые правила жизни, давно уже данные пророками и в наиболее полном виде Христом? Не убий, не блуди, не бери чужого, не противься злу… В годы создания «Анны Карениной» Толстой пытался воцерковиться, участвовал в таинствах, постился. В долгих разговорах с Крамским, писавшим в то время первый портрет писателя, Толстой пытался обратить художника «из его петербургской веры в нашу, московскую, крещеную». Но все же сомнение в душе Толстого росло, и один случай, описанный его сыном Ильей и напоминающий анекдот, стал решающим в его выборе. Это случилось во вторую поездку Толстого в Оптину пустынь, в 1881 году. «Придя туда, они, конечно, остановились в странноприимном доме, в грязи и во вшах, обедали они в страннической харчевне и как рядовые паломники должны были беспрекословно терпеть и подчиняться казарменной дисциплине монастыря». Когда от Арбузова монахи узнали, что приехал граф Толстой, то «вдруг все изменилось. Монахи прибежали к отцу. – Ваше сиятельство, пожалуйте в гостиницу, для вас отвели лучший номер, ваше сиятельство, что прикажете сготовить вам покушать, – и т. д. Такое чинопочитание и, с одной стороны, грубость, с другой – низкопоклонство произвели на отца очень отрицательное впечатление».

После этой поездки Толстой стал охладевать к православию и однажды во время поста вдруг попросил себе котлету. Вот как это описывает Илья Львович: «Вдруг отец обращается ко мне (я всегда сидел с ним рядом) и, показывая на блюдо, говорит:

– Илюша, подай-ка мне эти котлеты.

– Лёвочка, ты забыл, что нынче пост, – вмешалась мама.

– Нет, не забыл, я больше не буду поститься, и, пожалуйста, для меня постного больше не заказывай.

К ужасу всех нас, он ел и похваливал».

Когда-то давно, еще в молодости, Толстой записал в дневнике: «Нынче я причащался. Вчера разговор о Божественном и вере навел меня на великую и громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества: религии Христа, но очищенной от веры и таинственности; религии практической, не обещающей будущего блаженства, но дающей блаженство на земле». Эта мечта (которая не давала покоя многим просветителям) о рае или «блаженстве» на земле, о «зеленой палочке», которая принесет счастье миру, преследовала Толстого всю жизнь. Идеал этот Толстой попытался осуществить и на склоне лет, что повлекло за собой его отпадение от официальной церкви.

В Синоде, обер-прокурором которого был в то время К. П. Победоносцев, с подозрением следили за религиозными статьями Толстого, знали о его проповеди против официальной церкви, но долго не решались выступать против столь известного человека и писателя. Формальным поводом к письму-определению было описание таинства причастия в романе «Воскресение».

В 1901 году появилось знаменитое на весь мир определение Святейшего Правительствующего Синода о Графе Толстом. Оно не было настоящим церковным «отлучением», как принято его называть, т. к. отлучение – настоящая анафема – означает невозможность возвращения в лоно церкви, за отлученных не молятся. Определение же Синода завершалось так: «Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всей Церковию к утверждению правостоящих и к вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он на конце дней своих остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею. Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние и разум истины. Молим ти ся милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй, и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь».

Однако даже не будучи настоящим отлучением, определение Синода вызвало сильнейший резонанс. Александра Львовна писала: «Волнения вокруг имени Толстого продолжались, никогда еще Толстой не достигал такой известности, как теперь, с помощью правительства и Св. Синода. Приветственные телеграммы, письма, адреса, ругательства – тысячами сыпались по адресу Толстого. В Петербурге, на передвижной выставке, перед портретом Толстого, написанным Репиным в Ясной Поляне, во весь рост и босиком (портрет, который, между прочим, Толстой очень не любил), публика, экспромтом собравшись в большую группу, устроила овацию. Какой-то студент вскочил на стул и произнес речь, кричали ура, разукрасили портрет цветами, гирляндами; а когда демонстрация повторилась еще раз, – портрет Толстого, по распоряжению властей, был снят. Группа людей, пройдя на выставку и увидев пустое место, послала Толстому гирлянду цветов и телеграмму: “Не найдя вашего портрета на выставке, посылаем вам нашу любовь”. Все эти волнения расшатали здоровье отца, ослабили его сердце, он очень похудел, постарел, стал прихварывать. Чем больше люди выражали Толстому сочувствие, чем больше писали и говорили о нем, тем сильнее он чувствовал свою ответственность перед людьми. <…> В дневнике отец кратко отмечает взволновавшее всю Россию событие: “За это время было странное отлучение от церкви и вызванные им выражения сочувствия, и тут же студенческие истории, принявшие общественный характер и заставившие меня написать Обращение к царю и его помощникам, и программу”».

В этой главе мы не будем полностью приводить знаменитый ответ Толстого Синоду, текст которого легко можно найти в 34-м томе полного «Юбилейного» собрания сочинений Толстого в 90 томах. Приведем лишь несколько выдержек из него: «Стоит только почитать требник и проследить за теми обрядами, которые не переставая совершаются православным духовенством и считаются христианским богослужением, чтобы увидать, что все эти обряды не что иное, как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни. <…> То, что я отвергаю непонятную троицу и не имеющую никакого смысла в наше время басню о падении первого человека, кощунственную историю о Боге, родившемся от девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо. Бога же – Духа, бога – любовь, единого Бога – начало всего, не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме Бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли Бога, выраженной в христианском учении. <…> Сказано также, что я отвергаю все таинства. Это совершенно справедливо. Все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия. <…> Если разуметь жизнь загробную в смысле второго пришествия, ада с вечными мучениями, дьяволами, и рая – постоянного блаженства, то совершенно справедливо, что я не признаю такой загробной жизни; но жизнь вечную и возмездие здесь и везде, теперь и всегда, признаю до такой степени, что, стоя по своим годам на краю гроба, часто должен делать усилия, чтобы не желать плотской смерти, то есть рождения к новой жизни, и верю, что всякий добрый поступок увеличивает истинное благо моей вечной жизни, а всякий злой поступок уменьшает его. <…> Как бы кто ни понимал личность Христа, то учение его, которое уничтожает зло мира и так просто, легко, несомненно дает благо людям, если только они не будут извращать его, это учение все скрыто, все переделано в грубое колдовство купанья, мазания маслом, телодвижений, заклинаний, проглатывания кусочков и т. п., так что от учения ничего не остается».

Ответ Толстого Синоду (довольно обстоятельный) звучит очень логично. Каждый человек волен верить так, как он чувствует и хочет. Единственный вопрос, который все-таки остается у многих, – это вопрос об уважении к традиции и к вере, имеющей более чем тысячелетнюю историю. Почему же Толстой, призывающий к любви и единению в истине, в вопросе религии начинает так грубо обличать традицию жизни и веры его предков? Отчего он не хочет проявить терпимость и уважение ко всем тем, кто и составляет эту самую православную церковь, и просто не обращать на них внимания, а заниматься совершенствованием собственной души, как он и призывал делать в других вопросах? Ведь церковь, как известно, – не здание и не обряды сами по себе, православная церковь – это все верующие, причисляющие себя к ней, и насмешка над церковными обрядами («волхвование», «низменное, грубое колдовство», «вредный обман») равна оскорблению всех тех, кто верит в них. Церковь – это не только таинства и даже не только вся совокупность верующих и ежедневно молящихся людей – это еще и вековая культурная традиция, в которой создавались шедевры архитектуры, церковной музыки, росписи и иконописи, составившие славу русского искусства во всем мире, это, наконец, великая традиция письменности – давшая начало в том числе и русской литературе. Толстой не мог не знать, что наш литературный язык просто не существовал бы без церкви – ведь он создавался в процессе постепенного слияния народного языка с книжным, а книжный славянский язык рождался и формировался в церковных переводах с греческого Евангелий и святоотеческих писаний. Да и само Евангелие – сохранилось бы оно и дошло бы до письменного стола Льва Николаевича, не будь церковных писцов, из века в век переписывавших Книгу Книг и деяния Апостолов, передававших предания; не будь золоченых книжных окладов, украшенных драгоценными камнями и хранимых в тех самых алтарях, над которыми Толстой впоследствии будет смеяться?

Л. Н. Толстой и Чарльз Теодор Хэгберт Райт (библиотекарь Британского музея, секретарь Лондонской национальной библиотеки, переводчик сочинений Толстого). Фотография С. А. Толстой. 1908. Ясная Поляна

И, наверное, самое существенное: отринув церковь, что делать с памятью о тысячах святых праведников, совершавших духовные подвиги во имя Христа и ближнего своего, подвергаясь гонениям и лишениям, уходивших в скиты и молившихся непрестанно – каждую минуту? Ведь все они жили в той самой, как казалось Толстому, «ложной» традиции. Разве все эти люди погибли зря – а если зря, то как они умудрились вдохновлять поколения других людей на чистую и праведную жизнь, на духовные подвиги аскезы и самопожертвования, на служение отечеству, как служили ему и спасали его от наполеоновского нашествия герои его эпопеи? Разве тысячи церковных людей – священников, монахов, отшельников – не посвящали жизнь молитве за весь мир, в том числе и за неведомого им крещенного в православии Лёвочку, который рос и воспитывался в Ясной Поляне? А рос он под сильным влиянием своей «милой тетеньки» Александры Андреевны Ёргольской, которая, как и рано умершая мать Толстого Мария Николаевна (чей молитвенник с переписанными от руки молитвами хранится в музее Толстого), как и отец его, построивший храм в своем родовом имении Никольское-Вяземское во исполнение обета после возвращения живым после войны 12-го года, – все были православными и не отрицали религии.

Л. Н. Толстой. Фотография М. Л. Оболенской.

1903. Ясная Поляна

В яснополянском доме Толстых есть портрет прапрабабки Толстого по отцовской линии Татьяны Григорьевны Горчаковой, урожденной Морткиной. На древнем «духовном портрете» изображена женщина-монахиня, рука которой протянута к книге, раскрытой на странице «послания потомкам». Ф. М. Степанов в своей статье «Книга в книге: портрет Т. Г. Горчаковой (монахини Афанасии) из дома-музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне» публикует расшифровку текста с книги на портрете: «На двух страницах читается следующий кириллический текст, расшифровка которого публикуется впервые: “Постогни аки мытарь, прибегни аки блудны, умилися аки Ахав, прослезися яко блудница, зови яко ханнеа. Предстои яко вдовица, моли яко Езекиа, смирися яко Манасия. Аще тако молишися при(име)т благий Господь молитву(ы) твои, аки мати м(л)аденца. Таино м(?)сто обре(?)”. Данный текст был найден в составе так называемого “Стословца” Геннадия. “Стословец” представляет собой сборник, состоящий из ста сентенций, дающих трактовку основным положениям христианского вероучения и христианской морали». Подробно изучив портрет монахини Афанасии из рода Толстых, исследователь делает следующий вывод: «Совокупность же духовного содержания надписи в изображенной книге и иконографической символики на портрете образует цельное семантическое поле, в центре которого стоят идеи покаяния, памяти смертной, умилительных слез, а также усердной и искренней молитвы Богу. Именно эти идеи можно, несомненно, считать основными в духовном завещании монахини Афанасии (Т. Г. Горчаковой), оставленном своим потомкам через данный портрет».

В. В. Розанов – противоречивый, но удивительно самобытный мыслитель – современник Толстого, в статье «Л. Н. Толстой и Русская Церковь» пишет: «Все это очень народно и очень жизненно: храмовая служба наша обнимает мелкое и великое жизни человеческой во всех ее подробностях, в высшей степени понятных и в высшей степени нужных каждому. Отсюда проистекает народный и любимый характер церковной службы. Не зная церковной службы, совершенно нельзя понять, что такое русский народ и как он произошел. Если бы уничтожить церковную службу и разрушить действие ее на душу народную и на быт народный, – Россия немедленно дезорганизовалась бы, пришла в хаос и пала.

Церковь Рождества Богородицы в Кремле, где венчались Л. Н. Толстой и С. А. Берс.

1890-е (?) Москва

<…> Этого нельзя понять, не зная универсальности нашей храмовой службы и того, что она вся выражена поэтично, вдохновенно. Ее музыкальная сторона, заключающаяся в повышениях и понижениях голоса произносящего молитвы, в напевах молитв – удивительна. <…> Вот великий “Акрополь” русского народа; его “победа над Аннибалом”… Здесь таится так много сокровищ, что в виду их совершенно невозможно было подымать тех споров с богословием Церкви, то есть с книжными теориями о Церкви, которые начал Толстой. Пусть был бы во всем прав Толстой, и “русское богословие” под его критикой превратилось бы в развалины. Это ничего решительно не затронуло бы. И “русский святой”, с помощью всему слабому и болящему в народе, остался бы по-прежнему все так же нужен и полезен народу, так же свят и прекрасен в своем образе; и “даруй, Господи, мир всему миру, соедини всех верующих вместе, уничтожь разлад их сердец, дай нам всем кончину жизни светлую, совестливую и безболезненную” – все это осталось бы истиною, все это останется прекрасным и глубоким. Толстой был очень похож, в своих богословских трудах, на медведя, который – желая согнать муху с лица своего заснувшего друга-человека – поднял бы против этой мухи камень, который может убить самого человека. В этом он был не прав и бессилен. В России, в образованных классах, очень развит полный атеизм: атеисты шумно приветствовали его критику, воображая, что она что-то разрушает. Наконец, ей очень обрадовались теснимые правительством сектанты, так как эта критика удовлетворяла их чувству вражды к Церкви. Но на нее совершенно не обратила никакого внимания вся масса серьезно образованного русского общества, которая знает существо своей Церкви и знает ее корни. Море всегда больше пловца… Оно больше Колумба, мудрее и поэтичнее его. И хорошо, конечно, что оно “позволило” Колумбу переплыть себя; но могло бы и “не дозволить”. Природа всегда более неисповедимая тайна, чем разум человеческий. Толстой – был разум. А история и Церковь – это природа».

Розанов писал это еще до революции, и в начале статьи он перечисляет все те пороки и минусы церковного устройства тогдашней России, о которых сокрушался и Толстой: «Действительно, духовенство сумело приучить весь русский народ, до одного человека, к строжайшему соблюдению постов; но оно ни малейше не приучило, а следовательно, и не старалось приучить русских темных людей к исполнительности и аккуратности в работе, к исполнению семейных и общественных обязанностей, к добросовестности в денежных расчетах, к правдивости со старшими и сильными, к трезвости. <…> Толстой гневался и волновался около этих недостатков духовенства. Около его бесчувственности к слову, к укору. И волнение, развиваясь дальше, выразилось в резком осуждении русских пышных церковных служб, пышных облачений и присущего духовенству значительного властолюбия и честолюбия. «К чему все это, когда вы не выучили народ даже воздерживаться от водки».

Тем не менее можно сказать, что талантливый Розанов, в целом соглашавшийся с Толстым в критике пороков церковной системы, оказался более прозорливым, чем гениальный Толстой, когда говорил: «Если бы уничтожить церковную службу и разрушить действие ее на душу народную и на быт народный, – Россия немедленно дезорганизовалась бы, пришла в хаос и пала».

Так и случилось после прихода отрицавших Церковь большевиков. Потеря духовного ориентира была налицо, и последствия ее – тоже. Разумеется, прекрасно, когда истина, по мечте Толстого, передается от просвещенного учителя к жаждущему мудрости ученику напрямую, без обрядов, но, как мы знаем из опыта советского периода, иногда именно малограмотные люди, старушки и старики слепо, не рассуждая, сохраняют историю и веру народа в форме тех же обрядов и традиций и передают внукам, пока их дети мечутся от одной идеологии к другой. Даже когда кажется, что суть учения Христа забыта, спрятана за «внешним» (за свечками и просфорами) – она, хранимая до поры в такой форме, всегда возвращается и заново осмысливается теми, кто хочет и умеет вникать в нее.

И если Толстой понял истину, как он считал, то почему же ему не понять и того, что огромное число людей не желают или не способны пойти за ним и отбросить обряды хотя бы потому, что эти обряды – красивы, привычны, милы сердцу. Отцы и деды этих людей венчались в храмах, причащались, крестили младенцев, праздновали Пасху. Любая традиция не бывает до конца формальной, в ней всегда есть духовное содержание, символика и тайна. В этой тайне (в таинствах, если угодно) осуществляется еще и связь поколений, это нить, связующая нас с нашими предками, без уважения к которым жизнь культуры невозможна.

Интересно, что Толстой почти об этом же и сам говорил всего за несколько лет до своего перелома, в тот самый период своей попытки воцерковления. В 1873 году, 30 января, он писал Афанасию Фету из Ясной Поляны следующее: «Что я разумею под религиозным уважением? Вот что. Я недавно приехал к брату, а у него умер ребенок и хоронят. Пришли попы, и розовый гробик, и все, что следует. Мы с братом так же, как и вы, смотрели на религиозные обряды и, сойдясь вместе, невольно выразили друг другу почти отвращение к обрядности. А потом я подумал: Ну, а что бы брат сделал, чтобы вынести, наконец, из дома разлагающееся тело ребенка? Как его вынести? В мешке кучеру вынести? И куда деть, как закопать? Как вообще прилично кончить дело? Лучше нельзя (я, по крайней мере, не придумаю), как с панихидой, ладаном. Как самому слабеть и умирать? Мочиться под себя, п… ть и больше ничего? Нехорошо. Хочется внешне выразить значительность и важность, торжественность и религиозный ужас перед этим величайшим в жизни каждого человека событием. И я тоже ничего не могу придумать более приличного – и приличного для всех возрастов, всех степеней развития, – как обстановка религиозная. Для меня, по крайней мере, эти славянские слова отзываются совершенно тем самым метафизическим восторгом, когда задумаешься о Нирване. Религия уже тем удивительна, что она столько веков, стольким миллионам людей оказывала ту услугу, наибольшую услугу, которую может в этом деле оказать что-либо человеческое. С такой задачей как же ей быть логической? Она бессмыслица, но одна из миллиардов бессмыслиц, которая годится для этого дела. Что-то в ней есть. Только вам я позволяю себе писать такие письма. А написать хотелось, и что-то грустно, особенно от вашего письма».

Но Толстой закончит «Анну Каренину» – роман, в котором отразились эти его взгляды, в котором удивительно деликатно описан разговор Левина с мудрым старым священником и поэтично дан обряд венчания Кити с Левиным, но уже через несколько лет начнется совсем иное. В своем ответе Синоду Толстой напишет: «И я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей, и мертвое мое тело убрали бы поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым».

Так кончилось «уважение к бессмыслице» и началось ее развенчание.

Описание литургии в «Воскресении» оскорбило не только Синод, но и многих верующих, включая родную сестру Толстого, Марию Николаевну, которая к тому времени была монахиней в Шамординском монастыре. Сын Толстого Лев Львович вспоминает об этом следующее: «Чего она не могла никогда простить Льву Николаевичу – это описания таинства причастия в романе “Воскресение”. Но во Льве Николаевиче было много разных людей и много разных умов. Когда он смеялся над религией, он был одним и не мог не быть таким в данное время; когда же он под старость однажды, проходя мимо комнаты прислуги, где горели восковые свечи перед иконами, сказал мне с завистью и глубоким чувством:

– “Вот поэзия религии”, – он в этот момент не мог быть иным».

Дочь Марии Николаевны оставила не менее интересное воспоминание о том, как Толстой посетил свою сестру в монастыре. «Расспрашивал ее о том, как она живет, что с них требуется, он очень не одобрял послушания. “Как можно жить и действовать по воле другого человека?” – говорил он. От нее он пошел к игуменье. Умная и приветливая старуха приняла его ласково и просто и очень понравилась ему. Вернувшись от нее, он сказал матери:

– Вас тут семьсот дур, одна умная – ваша игуменья.

Мать очень этому смеялась и передала многим монахиням и самой игуменье. Все отнеслись к этому очень добродушно. После этого посещения она вышила по канве маленькую подушку по красному фону черными буквами: “одна из 700 Ш-х дур” и отвезла ее Льву Николаевичу. Когда она отдала ему эту подушку – это было при мне – он очень удивился и спросил:

– Почему “дур”?

Мать напомнила ему, что это были его слова. Ему это было как будто неприятно, он поморщился немного, сам на себя неодобрительно покачал головой и сказал:

– Это я плохо сказал, это мне хорошее напоминание, как надо быть осторожным на слова. Спасибо тебе, Машенька, за подушку, а еще больше за урок.

Подушка эта всегда лежала на кресле в его кабинете и сейчас показывается посетителям».

В письмах сестре Толстой постоянно передает приветы ее знакомым монахиням. В 1907 г. он пишет:

Милый друг Машенька,

Часто думаю о тебе с большою нежностью, а последние дни точно голос какой все говорит мне о тебе, о том, как хочется, как хорошо бы видеть тебя, знать о тебе, иметь общение с тобой. Как твое здоровье? Про твое душевное состояние не спрашиваю. Оно должно быть хорошо при твоей жизни. Помогай тебе Бог приближаться к нему. <…> Поклонись от меня всем твоим монашкам. Помогай им Бог спасаться. В миру теперь такая ужасная, недобрая, глупая жизнь, что они благой путь избрали, и ты с ними. Очень люблю тебя. Напиши мне словечко о себе. Целую тебя.

Брат твой и по крови и по духу – не отвергай меня.

Лев Толстой.

В ответ Мария Николаевна писала:

Милый друг Лёвочка, милый мой брат по крови и по духу! Как меня тронуло твое письмо! Я плакала, когда его читала, и теперь пишу растроганная до глубины души.

Перед смертью Толстой снова посетит сестру. Это не было случайным порывом. Приведу отрывок из письма от 3 марта 1909 года, в котором Толстой задолго до ухода из Ясной думает о поездке к сестре:

Понемногу пишу, надеюсь, что не в совсем неприятном для тебя духе. Очень мечтаю увидаться с тобою летом. Я никуда не выезжаю, но если бы куда ехать, то прежде всего к тебе в монастырь, только бы не прогнали меня твои монахини. Нет, то, что хотелось бы приехать к тебе, совсем не шутка.

Прощай, целую тебя. Напиши о себе.

Твой, чем старше становящийся, тем больше любящий тебя брат

Лев.

Сын Толстого Лев Львович так объясняет это посещение отцом Оптиной пустыни и соседнего Шамординского монастыря: «Одно – желание увидаться с единственной тогда живой единокровной сестрой; другое – побывать там, где люди находят свое удовлетворение в религии. Но он не остался ни с сестрой, ни в монастыре и поехал дальше куда-то, чтобы найти свое вечное успокоение на станции Астапово, где смерть ему сказала, по его тогдашнему выражению, – “шах и мат”. <…> Тетя Маша умерла через несколько лет после отца, и смерть ее была примерной в смысле кротости и безболезненности. Она легла спать, повернулась со стороны на сторону и, простившись на ночь с монахиней-сиделкой, заснула вечным сном».

С. А. Толстая смотрит в окно комнаты, где лежит больной Л. Н. Толстой. Слева стоят: В. Н. Философов и медсестра Е. Ф. Скоробогатова. Фирма «Бр. Пате». Увеличенный кадр из киноленты. Ноябрь 1910. Астапово

Возможно, Толстой не раз задумывался и сам: не разрушает ли он пусть и наивную, по его мнению, но все-таки веру церковных людей своей проповедью? Не лучше ли хоть такая вера, чем никакой? Иногда он словно пытался оправдать себя, что видно из следующего интереснейшего воспоминания Александры Львовны: «В конце января 1909 года в Ясную Поляну приехал Тульский архиерей, Владыка Парфений, в сопровождении двух священников и полиции. Когда отец вошел в залу, архиерей сам первый протянул отцу руку, не ожидая, что отец подойдет под благословение. Отец решил быть очень любезным с епископом.

После общих незначительных разговоров, – писал отец, – я пригласил его к себе и сказал ему, что я получаю много писем и посещений от духовных лиц, и что я всегда бываю тронут добрыми пожеланиями, которые они высказывают, и также его посещением, но очень всегда сожалею, что для меня невозможно, как взлететь на воздух, – исполнить их желания.

“Потом я сказал ему: одно мне неприятно, что все эти лица упрекают меня в том, что я разрушаю верование людей. Тут большое недоразумение, так как вся моя деятельность в этом отношении направлена только на избавление людей от неестественного и губительного состояния отсутствия всякой, какой бы то ни было, веры. Между прочим, я, в доказательство этого, прочел ему из составленного мною “Круга чтения” 20-е января, тот день, в который случайно состоялось наше свидание. В этом дне были прекрасные места из Чаннинга, Эмерсона, Торо и особенно Канта. После чтения “Круга чтения” беседа продолжалась. Я видел, что это чтение произвело на него хорошее впечатление, что мне было очень приятно. Но, несмотря на то, он все-таки высказал мне упрек в том, что моя деятельность разрушает веру людей. Тогда я рассказал ему давнишний случай, очень ничтожный по внешности и очень важный по внутреннему для меня смыслу. Я поздно ночью, зимой, пошел пройтись, и идя по деревне, где все огни были уже потушены, проходя мимо одного дома, в котором светился огонь, заглянул в окно и увидал стоящую на коленях и молящуюся старуху Матрену, знакомую мне в ее молодости, одну из самых порочных, развратных баб деревни. Меня поразил этот внешний вид ее молитвенного состояния. Я посмотрел, пошел дальше, но, вернувшись назад, заглянул в окно и застал Матрену в том же положении. Она молилась и клала земные поклоны и поднимала лицо к иконам. Вот это – молитва. Дай бог нам всем молиться так же, т. е. сознавать так же свою зависимость от бога, – и нарушить ту веру, которая вызывает такую молитву, я бы счел величайшим преступлением… Да это и невозможно. Никакие мудрецы не могли бы сделать этого. Но не то с людьми нашего образованного состояния – у них или нет никакой веры, или, что еще хуже, – притворство веры, веры, которая играет роль только известного приличия.

И потому я считал и считаю необходимым указывать всем, у которых нет веры, что человеку без этого жить нельзя, а тех, у которых вера ложная, внешняя – освобождать от того, что скрывает для них необходимость истинной веры. Архиерей ничего не возразил на это, но повторил, что нехорошо разрушать веру».

«В феврале к отцу приехал магометанин из казанских татар, – продолжает Александра Львовна, – Ваисов, последователь секты Багая. Отец заинтересовался им и долго с ним беседовал. Основная мысль Ваисова – признание необходимости одной религии. “В сущности, когда опомнишься, – говорил отец, – то всегда удивляешься, как это такое простое рассуждение не приходит в голову: живет православный, католик, буддист, люди верят в это, считают истиной, а перейти известную границу, – считают, что это ложь, а то истина. Как это не заставит усумниться, как это не искать эту, общую всем, религию”. Если глубоко вдуматься в значение этих слов, становится ясным, почему отец последние годы посвятил на собирание воедино того, что он считал основным руководством жизни человеческой: составление сборников – “Мысли мудрых людей”, затем “Круг чтения”, “На каждый день” и “Путь жизни”. Это, несомненно, была попытка, выбрав основное из всех религий и величайших мыслителей мира, положить начало одной религии».

В наше время во многих странах существуют храмы «всех религий», существует и множество религиозных организаций, признающих всех пророков. В храмах Европы, стремящейся к всеобщему равенству и взаимопониманию, сейчас даются иногда даже рок-концерты, но делает ли это людей более религиозными, любящими и добрыми, о чем так мечтал Толстой? Если спросить в наши дни любого политика, верит ли он в Бога, он наверняка ответит, что верит и что его Бог «в душе». Кровавый двадцатый век и наше время показали, что отрицание догматов церкви не помогло политике быть более человечной, а людям истинно верующими.

Как бы там ни было, но доживи он до Октябрьской революции, вряд ли он сочувствовал бы тем, кто разрушал храмы, казнил и ссылал священников, погубил тысячи церковных служителей на Бутовском полигоне и по всем городам России. Толстой – недоверчивый по своей природе, все-таки верил в искру Божию внутри нас и не мог представить себе того, что случилось после его смерти и после разрушения старого, пусть несовершенного, но все-таки религиозного мира.

Гроб с телом Л. Н. Толстого несут его сыновья: М. Л. Толстой (слева) и С. Л. Толстой (1-й план), И. Л. Толстой (слева) и А. Л. Толстой (2-й план).

Фотография С. Г. Смирнова. 8 ноября 1910. Астапово. Рязанская губ. (ныне Липецкая обл.)

Перед смертью, в Астапове, Толстой диктовал Саше свои последние мысли: «В это же утро отец продиктовал мне следующие мысли в свою записную книжку: “Бог есть неограниченное Все, человек есть только ограниченное проявление Бога”. <…> Или еще лучше так: Бог есть то неограниченное Все, чего человек сознает себя ограниченной частью. Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Его в веществе, времени и пространстве. Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется с проявлением (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соединение этой своей жизни с жизнями других существ совершается любовью. Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует. Бога мы познаем только через сознание Его проявления в нас. Все выводы из этого сознания и руководство жизни, основанное на нем, всегда вполне удовлетворяют человека и в познании самого Бога и в руководстве в своей жизни, основанном на этом сознании.

– Поправить подушки?

– Нет, – сказал он, твердо и ясно выговаривая каждое слово, – нет. Только одно советую помнить, что на свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите только на одного Льва.

Деятельность сердца у него очень ослабела, пульс едва прощупывался, губы, нос и руки посинели и лицо как-то сразу похудело, точно сжалось. Дыханье было едва слышно… Вечером, когда все разошлись спать, я тоже заснула. Меня разбудили в десять часов. Отцу стало хуже. Он стал задыхаться. Его приподняли на подушки, и он, поддерживаемый нами, сидел, свесив ноги с кровати.

– Тяжело дышать, – хрипло, с трудом проговорил он.

Всех разбудили. Доктора давали ему дышать кислородом… После впрыскивания камфоры ему как будто стало лучше. Он позвал брата Сережу: – Сережа!

И когда Сережа подошел, сказал:

– Истина… Я люблю много… как они…

Это были его последние слова».

Толстой умер 7 ноября 1910 года, в 6 часов 05 минут.

В Астапово приезжал старец Оптиной пустыни о. Варсонофий и просил пустить его к умирающему, о чем писала Александра Львовна: «Все мои родные и доктора наотрез отказали ему в желании видеть отца, но он все же нашел нужным обратиться с тем же и ко мне. Я не хотела и не могла видеть его и потому написала ему следующего содержания письмо: “Простите, батюшка, что не исполняю вашей просьбы и не прихожу беседовать с Вами. Я в данное время не могу отойти от больного отца, которому поминутно могу быть нужна. Прибавить к тому, что Вы слышали от всей нашей семьи, я ничего не могу. Мы – все семейные – единогласно решили впереди всех соображений подчиняться воле и желанию отца, каковы бы они ни были. После его воли мы подчиняемся предписаниям докторов, которые находят, что в данное время что-либо ему предлагать или насиловать его волю было бы губительно для его здоровья. С искренним уважением к Вам, Александра Толстая. 6 ноября, 1910 г., Астапово”. На это письмо я получила от отца Варсонофия ответ, который я здесь привожу:

“Ваше Сиятельство,

Достопочтенная графиня Александра Львовна. Мира и радования желаю Вам от господа Иисуса Христа.

Почтительно благодарю Ваше сиятельство за письмо Ваше, в котором пишете, что воля родителя Вашего для Вас и для всей семьи Вашей поставляется на первом плане. Но Вам, графиня, известно, что граф выражал сестре своей, а Вашей тетушке, монахине матери Марии, желание видеть нас и беседовать с нами, чтобы обрести желанный покой своей душе, и глубоко скорбел, что это желание его не исполнилось. Ввиду сего почтительно прошу Вас, графиня, не отказать сообщить графу о моем прибытии в Астапово, и если он пожелает видеть меня хоть на 2–3 минуты, то я немедленно приду к нему. В случае же отрицательного ответа со стороны графа, я возвращусь в Оптину Пустынь, передавши это дело воле Божией.

Грешный игумен Варсонофий, недостойный богомолец Ваш.

1910 г. Ноября 6 дня. Астапово”.

На это письмо игумена Варсонофия я уже не ответила. Да мне было и не до того».

То есть Толстой так и не узнал, что к нему приехал старец из Оптиной.

Закончить эту главу все-таки хочется не смертью великого недоверчивого писателя, а отрывком из ранней редакции «Войны и мира», в которой Великий пост и говение Наташи Ростовой описаны подробнее и несколько отличаются от окончательного, всем известного текста.

«На Страстной неделе Наташа говела, но она не хотела говеть со всеми в приходской церкви. Она с няней отпросилась говеть особенно в известной няне особенной церкви Успенья на Плоту. Там особенный был священник, очень строгой и высокой жизни, как говорила няня. Няня была верный человек, и потому Наташу пустили с нею. Каждую ночь няня в три часа со свечой будила разоспавшуюся Наташу. Она испуганно – не проспала ли – вскакивала, озябшая, умывалась, одевалась и, взяв ковровый платок, – “дух смиренномудрия”, вспоминала каждый раз Наташа, – узлом завязывала его вокруг себя. И в одну лошадку, на пошевнях, они ехали к заутрене, иногда шли пешком по темным улицам и обледенелым тротуарам. В Успенье на Плоту, где уже дьячки, и священники, и прихожане признали Наташу, она становилась перед иконой Божьей матери, вделанной в зад клироса, освещенной ярким светом маленьких свечей, и, вглядываясь в кривое, черное, но небесно-кроткое и спокойное лицо Божьей матери, молилась за себя, за свои грехи, за свои злодейства, за свою будущую жизнь, за врагов своих и за весь род человеческий и особенно за человека, которому она сделала жестокое зло.

Иногда к иконе, перед которой стояла Наташа и которая пользовалась большою верою прихожан, проталкивались, несмотря на сердитую защиту няни, не имевшей смиренномудрия Наташи, проталкивались мещане, мужики, низкого сословия народ и, не признавая Наташу за барышню, били ее по плечу, покрытому ковровым платком, свечой и шептали “матушка”, и Наташа радостно, смиренно своими тонкими похудевшими пальцами бережно устанавливала все отлеплявшуюся свечу и скромно, как дворовые, прятала свои без перчаток руки под ковровый платок. Когда читали Часы, Наташа старательно вслушивалась в молитвы и старалась душою следить за ними. Когда она не понимала, что бывало чаще, когда речь шла о лядвиях и поругании, она что-то поддумывала под эти слова, и душа ее в эти минуты еще больше исполнялась умилением перед своею мерзостью и перед благостью неведомого Бога и его святых. Когда дьякон, знакомый ей как друг близкий, дьякон с русыми волосами, которые он, всякий раз далеко отставляя большой палец, выправлял из-под ризы, когда дьякон читал “миром господу помолимся”, Наташа радовалась, что она миром, со всеми одинаково, молится, и радостно крестилась и кланялась и следила за каждым словом о плавающих и путешествующих (тут она вспоминала ясно, спокойно всякий раз о князе Андрее только как о человеке, и молилась за него). О любящих и ненавидящих нас – тут она вспоминала о своих домашних – любящих, и об Анатоле – ненавидящих нас. Ей особенно радостно было молиться и за него. Она знала теперь, что он был враг ее.

И постоянно ей все недоставало врагов, чтобы молиться за них. Она причисляла к ним всех кредиторов и всех тех, которые имели дела с ее отцом. Потом, когда молились за царскую фамилию, она всякий раз преодолевала в себе чувство сомнения: зачем так много молиться за них особенно, и низко кланялась и крестилась, говоря себе, что это гордость и что и они люди. Так же усердно молилась она и за синод, говоря себе, что она также любит и жалеет священствующий правительствующий синод. Когда читали Евангелие, она радовалась и ликовала, произнося предшествующие чтению слова “слава Тебе, Господи”, и считала себя счастливою, что она слышит эти слова, имеющие каждое для нее особое значение. Но когда отворялись царские двери и вокруг нее шептали набожно “Милосердия двери”, или когда выходил священник с дарами, или слышны были таинственные возгласы священника за царскими дверями и читали “Верую”, Наташа наклоняла голову и радостно ужасалась перед величием и непостижимостью Бога, и слезы лились по ее похудевшим щекам. Она не пропускала ни заутрени, ни часов, ни всенощной. Она падала ниц при словах “Свет Христов просвещает всех” и с ужасом думала о том святотатце, который бы выглянул в это время и увидал, что делается над их головами. Она помногу раз в день просила “Бога, владыку живота ее” отнять у нее дух праздности… и дать ей дух… Она с ужасом следила за происходившими на ее глазах страданиями Христа. Страшная неделя, как говорила няня, страсти, плащаница, черные ризы – все это смутно, неясно отражалось в душе Наташи, но одно было ей ясно: “да будет воля Твоя”. “Господи, возьми меня”, – говорила она со слезами, когда путалась во всей сложности этих радостных впечатлений.

В среду она попросила мать пригласить Пьерa, и в этот же день, запершись одна в комнате, написала письмо князю Андрею. После нескольких брульонов она остановилась на следующем: “Приготовляясь к высокому таинству исповеди и причащения, мне нужно просить у вас прощения за зло, которое я сделала вам. Я обещала никого не любить, кроме вас, но я так порочна была, что я полюбила другого и обманула вас. Ради бога, для этого дня, простите меня и забудьте недостойную вас”. Это письмо она передала Пьерy и попросила его передать князю Андрею, который, она знала, был в Москве.

Певчие пели прекрасно. Благообразный, тихий старичок служил с той кроткою торжественностью, которая так величаво, успокоительно действует на души молящихся. Царские двери затворились, медленно задернулась завеса; таинственный тихий голос произнес что-то оттуда. Непонятные для нее самой слезы стояли в груди Наташи, и радостное и томительное чувство давило ее.

“Научи меня, что мне делать, как мне быть с моей жизнью”, – думала она.

Дьякон вышел на амвон, прочел о трудящихся, угнетенных, о царях, о воинстве, о всех людях, и опять повторил те утешительные слова, которые сильнее всего действовали на Наташу: “Сами себя и живот наш Христу Богу предадим”.

“Да, возьми же меня, возьми меня”, – с умиленным нетерпением в душе говорила Наташа, не крестясь уже, а бессильно и преданно опустив свои тонкие руки и как будто ожидая, что вот-вот невидимая сила возьмет ее и избавит от себя, от своих сожалений, желаний, укоров и надежд.

Неожиданно, в середине и не в порядке службы, который Наташа хорошо знала, дьячок вынес скамеечку, ту самую, на которой читались коленопреклоненные молитвы в Троицын день, и поставил ее перед царскими дверьми. Священник вышел в своей лиловой бархатной скуфье, оправил волосы и стал на колени. Все сделали то же, хотя с некоторым недоумением. Это была молитва, только что полученная из синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия.

Священник читал тем ясным, ненапыщенным и кротким голосом, которым читают только одни духовные славянские чтецы и который так неотразимо действует на русское сердце.

Наташа всей душой повторяла слова общей молитвы и молилась о том, о чем молились все, но как это часто бывает, она, слушая и молясь, не могла удержаться, чтоб в то же время не думать. При чтении слов: “Сердце чисто созижди в нас, и дух прав обнови во утробе нашей; всех нас укрепи верою в Тя, утверди надеждою, одушеви истинною друг к другу любовью”, – при этих словах ей вдруг мгновенно пришла мысль о том, что нужно для спасения отечества. Так же как в вопросе о долгах отца ей пришло на ум простое ясное средство исправить все дело тем, чтобы жить умереннее, так теперь ей представилось ясное средство победить врага. Средство это состояло в том, чтобы действительно всем соединиться любовью, отбросить корысть, злобу, честолюбие, зависть, любить всем друг друга и помогать, как братьям.

Так и ходишь между сумасшедшими

Есть только одна наука: наука о том, как жить человеку.

Л. Толстой

Как бы ни менялось отношение Толстого к искусству, его оценки всегда были независимыми, искренними и порой беспощадными. Самостоятельность, недоверчивость, нежелание слушать ничье мнение – вот главные особенности взгляда Толстого на искусство. Он позволял себе критиковать незыблемые авторитеты, как, скажем, Шекспира, и в то же время мог похвалить рассказ никому не известного сочинителя. Однажды молодой Толстой обедал в кругу писателей кружка «Современник» и вдруг: «Услышав похвалу новому роману Жорж Занд, он резко объявил себя ее ненавистником, прибавив, что героинь ее романов, если бы они существовали в действительности, следовало бы ради назидания привязывать к позорной колеснице и возить по петербургским улицам».

В зрелом возрасте Толстой высказывался о не понравившихся ему вещах уже не столь резко, но часто с иронией. На вопрос о рассказах входящего в моду Леонида Андреева ответил: «Он пугает, а мне не страшно», а на вопрос доктора Андрея Степановича Буткевича, не читал ли он новую вещь Метерлинка «Монна Ванна», ответил вопросом же: «За что? Разве я что-нибудь сделал?»

Часто произведения одного и того же автора вызывали у него совершенно противоположные оценки, как, например, было с Мопассаном, роман которого «Жизнь» он всегда ставил очень высоко, а в 1894 году писал дочери, Татьяне Львовне, что ему «стал противен Мопассан своей нравственной грязью». В статье об этом французском писателе он вывел три условия «для истинного художественного произведения». Он пишет, что «из этих трех условий: 1) правильного, то есть нравственного, отношения автора к предмету, 2) ясности изложения или красоты формы, что одно и то же, и 3) искренности, то есть непритворного чувства любви или ненависти к тому, что изображает художник, из этих трех условий Мопассан обладал только двумя последними и был совершенно лишен первого. Он не имел правильного, то есть нравственного, отношения к описываемым предметам».

Л. Н. Толстой позирует скульптору П. П. Трубецкому. Справа сидит И. И. Горбунов-Посадов (читал вслух во время позирования).

Фотография С. А. Толстой. 1899. Ясная Поляна

Этими тремя основными условиями Толстой чаще всего руководствовался в оценке серьезных художественных произведений, а о творцах облегченной и массовой литературы, всегда популярной у читателей, Толстой выражался просто: «кормятся». Откуда появилось это слово – вспоминал его старший сын, Сергей Львович: «Однажды в начале 90-х годов на концерте двух сестер Кристман я встретил своего знакомого оркестрового скрипача Семена Ивановича Столярова и спросил его, как ему нравятся сестры Кристман.

– Ничего, – ответил он, – кормятся.

– Что вы этим хотите сказать?

– Да видите ли, я кормлюсь скрипкой, они – голосом. Много таких артистов и артисток. Вы, может быть, думаете, что они преданы святому искусству? Ничего подобного. Просто – кормятся.

Я рассказал этот разговор отцу. Ему понравился упрощенный марксизм Столярова, и он не раз применял его выражение “кормятся” ко многим писателям и художникам, особенно к тем, к которым был равнодушен или произведения которых ему не нравились. “Кормятся”, говорил он про них. Этим он как будто хотел сказать: а о прочем умолчим».

Но далеко не всегда легкое и занимательное искусство вызывало у Толстого неприятие. «Одно время отец интересовался театром, – вспоминала его дочь, Татьяна Львовна. – Однажды он вошел в Императорский Малый театр посмотреть забавную пьесу Лабиша “Соломенная шляпка”. Отец работал тогда над комедией “Плоды просвещения”. Во время антракта он встретил в фойе знакомого профессора. Тот смутился, что Толстой застал его на представлении такой фривольной пьесы.

– И вы, Лев Николаевич, пришли посмотреть этот вздор, – сказал он, усмехнувшись.

– Я всегда мечтал написать нечто подобное, – сказал отец, – но у меня не хватило на это таланта».

Зато у Толстого был талант в лицах и весело читать вслух любимые книги. Одним из его любимых авторов «для чтения вслух» был Герцен. Вспомним известную псевдохармсовскую шутку. (Эта шутка ходила под именем Даниила Хармса, но это из серии «Веселые ребята» Доброхотовой и Пятницкого. – Ред.) «Лев Толстой очень любил детей, а взрослых терпеть не мог, особенно Герцена. Как увидит, так и бросается с костылем и все в глаз норовит, в глаз. А тот делает вид, что не замечает. Говорит: “Ох, Толстой, ох, Толстой…”» А вот что про Толстого и Герцена писал один их современник, П. А. Сергеенко: «Будучи в ударе, Л.Н. иногда бесподобно читал юмористические произведения. И тут, читая искрящиеся юмором отрывки из Герцена, он как-то особенно вкусно пропускал сквозь белые пушистые усы юмористические нотки. Особенно забавно было, когда он произносил фразы о “габсбургской губе” кронпринца, о “зачислении по химии” после смерти и т. п. Получилось, действительно, особенное эстетическое угощение, прерываемое взрывом смеха и присутствовавших, и самого Льва Николаевича».

Толстой читал вслух и Чехова, из которого больше всего любил рассказы для детей и «Душечку». Вот что он писал в дневнике от 7 мая 1901 года: «Видел во сне тип старика, который у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющий и ругатель. Я в первый раз понял ту силу, какую приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Хаджи-Мурате».

Есть очень интересные воспоминания Александры Львовны о том, как в семье воспринимали знаменитый трактат Толстого «Что такое искусство?». «И в то время, как он писал “Об искусстве”, искусство во всех видах процветало в Ясной Поляне. В Таниной мастерской, где одно время работал Репин и стояли знаменитые картины дедушки Ге, теперь лепил статуэтку Толстого скульптор Гинцбург, писали картины Касаткин, Пастернак. Эта мастерская Тани превратилась в нечто вроде клуба, где днем собирались гости – художники, пианисты, члены семьи Толстого. А по вечерам, в зале, играли Танеев, Гольденвейзер, часто на двух роялях. Иногда, после вечернего чая, Толстой читал вслух свою статью об искусстве. Статью хвалили, но без энтузиазма. Новое течение в музыке, литературе, изобразительном искусстве распространялось, как зараза. Как могли люди из мира искусства принять революционные взгляды Толстого, утверждавшего, что как только искусство стало искусством не для всего народа, а для класса богатых людей, так оно превратилось в профессию. “Искусство нашего времени и нашего круга стало блудницей”. “Настоящее произведение искусства может проявляться в душе художника только изредка, как плод предшествующей жизни, точно так же, как зачатие ребенка матерью. Поддельное же искусство производится мастерами, ремесленниками безостановочно, только бы были потребители”».

Не все гости Ясной Поляны с увлечением вступали в полемику с Толстым – переубедить его было невозможно. И потому прозаики и поэты иной раз, чтобы избежать споров и разногласий, просто уходили к молодежи повеселиться и посмеяться, как об этом писала Татьяна Львовна: «Видимо, Тургеневу хотелось у нас отдыхать, и ему веселее было гулять с нами, играть в шахматы с моим братом, слушать пение моей тетки и разговаривать о том, о чем вздумается, чем спорить о философских вопросах.

Я помню, что было много разговоров о литературе.

Тургенев, чтобы проверить чье-нибудь художественное чутье, всегда задавал вопрос:

– Какой стих в пушкинской “Туче” не хорош?

Помню, что отец тотчас же указал на стих: “и молния грозно тебя обвивала”.

– Конечно! – сказал Тургенев. – И как это Пушкин мог написать такой стих? Молния не “обвивает”. Это не дает картины…

Помню, как после этого отец задал тот же вопрос Фету. Фет входил в комнату. Отец, не здороваясь с ним, сказал:

– Ну-ка, Афанасий Афанасьевич, какой стих в пушкинской “Туче” не хорош?

Фет, не задумавшись, тотчас же спокойно ответил:

– Конечно, “и молния грозно тебя обвивала”…»

Один из творческих друзей Толстого – Николай Николаевич Ге – полностью разделял его взгляды: «Прекрасный портрет моего отца, – вспоминает Татьяна Львовна, – находящийся теперь в Третьяковской галерее, был написан им в несколько сеансов в Москве в то время, как отец занимался писанием у себя в кабинете. Я помню, как доволен был Ге тем, что во время работы отец иногда совсем забывал о его присутствии и иногда шевелил губами, разговаривая сам с собой. Как-то летом в Ясной Поляне Ге принялся за лепку бюста с моего отца. Он очень увлекался этой работой. Помню, как раз утром, окончивши бюст, который был снесен во флигель, где форматор должен был его отлить, Ге сидел в зале и пил кофе. Вдруг в ту минуту, как мой отец вошел в залу, Ге, быстро скользнувши глазом по лицу отца, сорвался с места и со всех ног бросился бежать вниз по лестнице. Мы стали кричать ему, спрашивая, что с ним случилось, но он, не оглядываясь, бежал и кричал: “Бородавка! Бородавка!” Через несколько времени он пришел из флигеля спокойный и сияющий. “Бородавка есть”, – сказал он с торжеством.

Оказалось, что, взглянув на отца, он заметил у него на щеке бородавку, и, не помня того, сделал ли он ее на бюсте или нет, он бросился во флигель, чтобы ее сделать, если форматор еще не начал отливать бюста. Но бородавка оказалась, и Ге был успокоен».

О знаменитой и наделавшей много шуму картине Ге «Что есть истина?» Толстой писал: «Отношение к Христу, как к Богу, произвело много картин, высшее совершенство которых давно уже позади нас. Настоящее искусство не может теперь относиться так к Христу. И вот в наше время делают попытки изобразить нравственное понятие жизни и учения Христа. И попытки эти до сих пор были неудачны. Ге же нашел в жизни Христа такой момент, который был важен тогда для него, для его учения, и который точно так же важен теперь для всех нас и повторяется везде, во всем мире, в борьбе нравственного, разумного сознания человека, проявляющегося в неблестящих сферах жизни, – с преданиями утонченного и добродушного и самоуверенного насилия, подавляющего это сознание. И таких моментов много, и впечатление, производимое изображением таких моментов, очень сильно и плодотворно…»

Толстому всегда был близок простой и непосредственный – народный, или «детский» взгляд на искусство. Сергей Львович вспоминает на этот счет забавную историю: «В 80-х годах к сестре Татьяне из деревни Ясной Поляны приходила учиться одна маленькая и миленькая семилетняя девочка. Сестра ей показывала альбомы живописи и скульптуры, и девочка многими картинками интересовалась, но к картинкам с обнаженными женщинами она относилась совершенно равнодушно. Страницы с такими картинками она быстро переворачивала, говоря: “баба моется”; эти картинки только напоминали ей, как бабы моются в печке или в бане. После этого отец, просматривая иллюстрированные издания, также стал быстро переворачивать картинки с “le nu” и улыбаясь говорил: Баба моется. Целый отдел живописи и скульптуры он относил к разряду “Баба моется”. К этим произведениям он был более чем равнодушен».

Толстой и сам умел «детским взглядом» с удивлением смотреть на искусство и заставлял иной раз своих героев делать так же. Это то, что литературовед В. Б. Шкловский называл «остранением». Вспомним, как Наташа Ростова смотрит оперу: «После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, все это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно-наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, что все это должно было представлять, но все это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, что происходило на сцене, и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение».

Те же мысли, но уже в более жесткой форме, выражаются в знаменитой «Крейцеровой сонате», где Толстой (сам всю жизнь будучи истинным меломаном) пытается «разоблачить» светскую музыку как нечто раздражающее душу, манящее к соблазну, к греху, ненужное для честной и чистой жизни.

Многие поэты (включая Фета, бывшего когда-то лучшим другом и постоянным корреспондентом Толстого) не поняли и не приняли новых высказываний Толстого об искусстве. У нас нет задачи изложить их все в одной маленькой главе, но наиболее ярким их отражением, наверное, служит письмо Л. Н. Толстого С. В. Гаврилову от 14 января 1908 года, где он кратко излагает свои идеи о поэзии так:

«Я вообще считаю, что слово, служащее выражением мысли, истины, проявления духа, есть такое важное дело, что примешивать к нему соображения о размере, ритме и рифме и жертвовать для них ясностью и простотой есть кощунство и такой же неразумный поступок, каким был бы поступок пахаря, который, идя за плугом, выделывал бы танцевальные па, нарушая этим прямоту и правильность борозды».

Фраза эта, упрощенная и переиначенная С. Маршаком в работе «Зачем пишут стихами?», стала крылатой. Обычно ее цитируют (по Маршаку) так: «Писать стихи – это все равно что идти за плугом, приплясывая».

Все, что включает в себя словосочетание «наслаждение прекрасным», для Толстого перестало быть важным, более того – стало нести опасность для этики. Где наслаждение, там и обман, грех. Как порой поздняя проповедь Толстого напоминает монашескую! Только монах уходит из нашего грешного мира, а Толстой хотел, чтобы люди просто очистили свою жизнь, а значит – весь наш мир от всего дурного, соблазняющего, уводящего от истины. Отсюда и возникал у многих творцов вопрос: не сделает ли это наш мир чем-то благостно-стерильным?

Как известно, Толстой в конце жизни отказался от авторских прав на свои произведения, написанные после 1881 года (времени духовного перелома), и планировал отказаться от прав на все свое наследие (что вызвало негодование Софьи Андреевны и некоторых детей и привело ко множеству семейных ссор). Толстовец Христо Досев вспоминал интересную шутку Толстого на тему авторства: «Из Сибири приехал крестьянин Агеев, сосланный туда на 4 года за поругание церкви. Он считал себя последователем Л.Н., но сам Л.Н. говорил о нем, что он не религиозный человек. В ссылке Агеев переписывался со Л.Н. И вот какой-то американец, путешествовавший по Сибири, узнал, что у Агеева есть письма Толстого, и попросил их у него, предложил 300 р. вознаграждения.

– Но я отказал ему, – сказал Агеев.

Л.Н. рассмеялся.

– Напрасно! – сказал он весело. – Ты бы написал мне об этом, и тогда я бы накатал тебе еще несколько писем! Тебе бы легче жилось».

Звучит это забавно, но нужно сказать, что немало последователей Толстого пострадало за его идеи либо воплощая их в соответствии с учением Толстого, либо понимая их несколько превратно, как вышеупомянутый Агеев.

* * *

Толстой не доверял творцам искусства, но еще менее он доверял ученым, и особенно врачам. С верой в прогресс Толстой распрощался еще в 1857 году, когда в Париже увидел публичную смертную казнь гильотиной и множество людей – женщин и детей, с любопытством наблюдающих за этим действом. Прогрессисты часто обвиняли Толстого в ретроградстве, и вот что он отвечал в записных книжках: «Есть только одна наука: наука о том, как жить человеку».

Гильотина гильотиной, но чем же провинились врачи? Не раз к их услугам прибегал и сам Толстой, и его семья, но из-под пера писателя, как только он заводит речь о врачах, льется едкая ирония: «К обеду приехал доктор и, разумеется, сказал, что, хотя повторные явления и могут вызывать опасения, но, собственно говоря, положительного указания нет, но так как нет и противупоказания, то можно, с одной стороны, полагать, с другой же стороны, тоже можно полагать. И потому надо лежать, и хотя я и не люблю прописывать, но все-таки это принимать и лежать. Кроме того, доктор прочел еще Варваре Алексеевне лекцию о женской анатомии, причем Варвара Алексеевна значительно кивала головой. Получив гонорар, как и обыкновенно в самую заднюю часть ладони, доктор уехал, а больная осталась лежать на неделю».

Л. Н. Толстой. Фотография И. Жерюзе.

1861. Брюссель

В дневниках читаем: «Вред медицины в том, что люди больше заняты телом, чем духом». И: «Вред медицины еще в том, что она лишает спокойствия, торжественности процесс умирания». «Медицина – последствие грехов телоугодничества».

Последователь Толстого Александр Модестович Хирьяков вспоминал один анекдот про медицину, который он рассказал Черткову, а тот передал Толстому. «В начале текущего 1910 года я сидел в Крестах. Приехавший в Петербург Чертков навестил меня, и так как тоже очень любил юмористические рассказы, то я и передал ему следующий анекдот: Заболел один армянин, и ему прописано лекарство. Он принял его, потом стал пищать.

– Что с тобой? – спрашивает жена.

– Отстань, пи, пи…

– Карапет, что с тобой, тебе худо?

– Отстань, глупая женщина, пи, пи.

– Может быть, за доктором послать?

– Отстань.

– Да что с тобой?

– Пи, пи… Отстань, глупая женщина. Видишь, на бутылке с лекарством написано: принимать по 20 капель, – после пищи.

В это время Черткову был запрещен въезд в Тульскую губернию, но его сын тотчас по возвращении в Ясную Поляну явился к Льву Николаевичу, и первыми его словами было:

– Лев Николаевич. Батя видел Хирьякова, новый анекдот есть, – и он тут же на крыльце рассказал Льву Николаевичу переданный мною анекдот. Лев Николаевич выслушал, смеялся до слез и потом сказал:

– Пойдем наверх, только ты молчи, сам расскажу.

И, войдя в зал, сам рассказал этот анекдот, изобразив в лицах и армянина, и его жену. И после этого очень часто, когда Льву Николаевичу приходилось принимать лекарство, он принимал его и начинал пищать».

Во время своих болезней Толстой лечился не лекарствами (хотя иногда принимал их, чтобы не раздражать жену), а литературой, пословицами, народной мудростью. Об этом вспоминала Александра Львовна: «Болезнь затягивалась – разрешался фокус в одном месте, и немедленно обнаруживались хрипы в другом. Отец готовился к смерти, и вся эта суета вокруг него казалась ему ненужной. Помню, как во время моего дежурства, когда мы с Буланже были в комнате, отец, обращаясь к нему, сказал: “Что может быть прекраснее народного языка, вот вы послушайте:

Зачал старинушка покряхтывать,

Зачал старинушка покашливать,

Пора старинушке под холстинушку,

Под холстинушку, да и в могилушку”.

– Разве не чудесно? – спросил он, одновременно смеясь и глотая слезы. – Вот так и я: “пора старинушке под холстинушку”».

Еще сильнее, чем медицину, Толстой бичует правовую науку, считая и ее обманом. Свое знаменитое «Письмо студенту о праве» он начинает иронически, пародируя модный канцелярский новояз: «Получил ваше письмо и с удовольствием отвечаю на него. То, что вы выписываете из книги Г-на Петражицкого, показалось мне, с одной стороны, в высшей степени забавным своими императивными, атрибутивными, этическими и какими-то еще переживаниями, особенно, когда я живо представил себе ту важность, с которой все это преподается почтенными, часто старыми уже людьми, и то подобострастное уважение, с которым все это воспринимается и заучивается тысячами не глупых и считающихся просвещенными молодых людей. Но кроме этой комической стороны есть в этом деле и сторона серьезная и очень серьезная. И про нее-то мне и хочется сказать то, что я о ней думаю. Серьезная сторона эта в том, что вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности, величайшая чепуха, придумана и распространяема не de gaiete de сoeur (от веселия сердца. – фр.), как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий. Серьезная сторона этого дела еще и в том, что ни на чем нельзя с большей очевидностью увидать ту низкую степень истинного просвещения людей нашего времени, как на том удивительном явлении, что собрание таких самых запутанных, неясных рассуждений, выражаемых выдуманными, ничего не значущими, смешными словами, признается в нашим мире “наукой” и серьезно преподается в университетах и академиях».

Слепое стремление к прогрессу в ущерб душевной работе, страсть к различным ненужным материальным усовершенствованиям, жизнь в городах, роскошь, культ тела – все это Толстой расценивал чуть ли не как разновидность сумасшествия современного человека. Кстати, тема сумасшествия, которое казалось Толстому проявлением крайнего эгоцентризма, свойственного современному обществу, чрезвычайно интересовала его. Об этом пишет его сын, Сергей Львович: «Одно время отец рассказывал нам ряд случаев из жизни сумасшедших. Например, один сумасшедший вообразил, что он стеклянный, и всячески боялся удариться обо что-нибудь и разбиться. Но кто-то подшутил над ним и толкнул его. Сумасшедший ударился об стену, сказал: “дзинь” – и умер. И мы, несмотря на трагическую смерть стеклянного человека, смеялись. Другой сумасшедший вообразил себя грибом, молча сел в угол, раскрыл над собой зонтик, отказался от всякой еды и движения и перестал отвечать на вопросы. Тогда доктор тоже взял зонтик, раскрыл его над собой и сел рядом с сумасшедшим. Долго оба сидели молча. Наконец, сумасшедший не вытерпел и спросил доктора:

– Что вы тут делаете?

– Я гриб, – ответил доктор.

Сумасшедший выразил на лице удивление, но опять замолчал.

Через несколько времени доктору принесли заказанный им обед, и он стал есть.

– Разве грибы едят? – спросил сумасшедший.

– Как же, – ответил доктор, – видите: я – гриб и обедаю.

Тогда сумасшедший тоже попросил себе обед и с аппетитом стал есть.

Посидев несколько времени, доктор вдруг встал, продолжая держать над собой зонтик.

– Разве грибы могут стоять? – спросил сумасшедший.

– Как же, – ответил доктор, – видите: я – гриб и стою.

Сумасшедший тоже встал. Потом доктор стал ходить, и сумасшедший стал ходить, потом доктор сложил зонтик, и сумасшедший сложил зонтик и т. д. Понемногу круг действий, дозволенный грибам, настолько расширился, что сумасшедший стал жить, как все, и, наконец, забыл, что он гриб».

Вот как Сергей Львович объясняет интерес Толстого к душевнобольным: «Во всех рассказах о сумасшедших основой их болезни служит их неразумная мысль. У душевнобольных иначе и не бывает. Но большинство человечества также неразумно мыслит; поэтому отец считал большинство людей, которых принято считать здоровыми, – душевнобольными. Это видно из многих его последующих писаний. Так, в дневнике 1884 года 10 апреля (н. ст.) он пишет: «Я боялся говорить и думать, что все 99/100 сумасшедшие. Но не только бояться нечего, но нельзя не говорить и не думать этого. Если люди действуют безумно (жизнь в городе, воспитание, роскошь, праздность), то наверно они будут говорить безумное. Так и ходишь между сумасшедшими, стараясь не раздражать их и вылечить, если можно».

Татьяна Львовна также отмечала интерес Толстого к сумасшедшим и один презабавный случай, связанный с этим: «Отец знал психиатра клиники, профессора Корсакова. Это был ученый, известный своими исследованиями в области нервных и психических заболеваний. Отец охотно беседовал с ним на эти темы. Однажды вечером Корсаков пригласил нас на представление, где актерами и зрителями были сами больные. Спектакль прошел с успехом. Было сыграно несколько маленьких сцен. Во время антракта несколько человек подошли к моему отцу и заговорили с ним. Вдруг мы увидели бегущего к нам больного с черной бородой и сияющими за стеклами очков глазами. Это был один из наших друзей.

– Ах, Лев Николаевич! – воскликнул он весело. – Как я рад вас видеть! Итак, вы тоже здесь! С каких пор вы с нами?

Узнав, что отец здесь не постоянный обитатель, а только гость, он был разочарован».

В Яснополянском почтовом ящике, о котором уже шла речь в этой книге, есть целый раздел, посвященный «яснополянским сумасшедшим». Вот что пишет Толстой в этом разделе о себе:

«№ 1. (Лев Николаевич). Сангвинического свойства. Принадлежит к отделению мирных. Больной одержим манией, называемой немецкими психиатрами “Weltverbesserungswahn” (мания исправления мира. – нем.). Пункт помешательства в том, что больной считает возможным изменить жизнь других людей словом. Признаки общие: недовольство всеми существующими порядками, осуждение всех, кроме себя, и раздражительная многоречивость, без обращения внимания на слушателей, частые переходы от злости и раздражительности к ненатуральной слезливой чувствительности. Признаки частные: занятие несвойственными и ненужными работами, чищенье и шитье сапог, кошение травы и т. п. Лечение: полное равнодушие всех окружающих к его речам, занятия такого рода, которые бы поглощали силы больного».

Можно привести еще целый ряд язвительных шуток и замечаний Толстого в адрес прогресса, религии, науки и искусства, но наиболее полно и ярко писатель выразил свое отношение ко всему, что мешает «духовному прогрессу» человечества и естественной, гармоничной жизни людей, в сатирическом произведении «Разрушение ада и восстановление его». Приведем из него значительный и важный для понимания взглядов позднего Толстого отрывок:

«– Говорите порознь и коротко, – закричал Вельзевул. – Ты, – обратился он к дьяволу технических усовершенствований. – Что ты делаешь?

– Я внушаю людям, что чем больше они сделают вещей и чем скорее они будут делать их, тем это будет для них лучше. И люди, губя свои жизни для произведения вещей, делают их все больше и больше, несмотря на то, что вещи эти не нужны тем, которые заставляют их делать, и недоступны тем, которые их делают.

– Хорошо. Ну а ты? – обратился Вельзевул к дьяволу разделения труда.

– Я внушаю людям, что так как делать вещи можно скорее машинами, чем людьми, то надо людей превратить в машины, и они делают это, и люди, превращенные в машины, ненавидят тех, которые сделали это над ними.

– И это хорошо. Ты? – обратился Вельзевул к дьяволу путей сообщения.

– Я внушаю людям, что для их блага им нужно как можно скорее переезжать с места на место. И люди, вместо того, чтобы улучшать свою жизнь каждому на своих местах, проводят большую часть ее в переездах с места на место и очень гордятся тем, что они в час могут проехать 50 верст и больше.

Вельзевул похвалил и этого.

Выступил дьявол книгопечатания. Его дело, как он объяснил, состоит в том, чтобы как можно большему числу людей сообщить все те гадости и глупости, которые делаются и пишутся на свете.

Дьявол искусства объяснил, что он, под видом утешения и возбуждения возвышенных чувств в людях, потворствует их порокам, изображая их в привлекательном виде.

Дьявол медицины объяснил, что их дело состоит в том, чтобы внушать людям, что самое нужное для них дело – это забота о своем теле. А так как забота о своем теле не имеет конца, то люди, заботящиеся с помощью медицины о своем теле, не только забывают о жизни других людей, но и о своей собственной.

Дьявол культуры объяснил, что внушает людям то, что пользование всеми теми делами, которыми заведуют дьяволы технических усовершенствований, разделения труда, путей сообщения, книгопечатания, искусства, медицины, есть нечто вроде добродетели и что человек, пользующийся всем этим, может быть вполне доволен собой и не стараться быть лучше.

Дьявол воспитания объяснил, что он внушает людям, что они могут, живя дурно и даже не зная того, в чем состоит хорошая жизнь, учить детей хорошей жизни.

Дьявол исправления людей объяснил, что он учит людей тому, что, будучи сами порочны, они могут исправлять порочных людей.

Дьявол одурманивания сказал, что он научает людей тому, что вместо того, чтобы избавиться от страданий, производимых дурною жизнью, стараясь жить лучше, им лучше забыться под влиянием одурения вином, табаком, опиумом, морфином.

Дьявол благотворительности сказал, что он, внушая людям то, что, грабя пудами и давая ограбленным золотниками, они добродетельны и не нуждаются в усовершенствовании, – он делает их недоступными к добру.

Дьявол социализма хвастался тем, что во имя самого высокого общественного устройства жизни людей он возбуждает вражду сословий.

Дьявол феминизма хвастался тем, что для еще более усовершенствованного устройства жизни он, кроме вражды сословий, возбуждает еще и вражду между полами.

– Я – комфорта, я – моды! – кричали и пищали еще другие дьяволы, подползая к Вельзевулу.

– Неужели вы думаете, что я так стар и глуп, что не понимаю того, что, как скоро учение о жизни ложно, то все, что могло быть вредно нам, все становится нам полезным, – закричал Вельзевул и громко расхохотался. – Довольно. Благодарю всех, – и, всплеснув крыльями, он вскочил на ноги. Дьяволы окружили Вельзевула. На одном конце сцепившихся дьяволов был дьявол в пелеринке – изобретатель церкви, на другом конце – дьявол в мантии, изобретатель науки. Дьяволы эти подали друг другу лапы, и круг замкнулся. И все дьяволы, хохоча, визжа, свистя и порская, начали, махая и трепля хвостами, кружиться и плясать вокруг Вельзевула. Вельзевул же, расправив крылья и трепля ими, плясал в середине, высоко задирая ноги. Вверху же слышались крики, плач, стоны и скрежет зубов».

Нельзя утверждать, что Лев Толстой был против абсолютно всего нового искусства и всех новшеств науки и искусств, всех технических изобретений человечества. И хотя он действительно не любил поездов, то ведь все-таки ездил в них. На 67-м году жизни он опробовал велосипед, о чем уже шла речь. Возможно, ему нравилось усилие, которое совершает велосипедист, везущий себя сам. Толстой одобрил также и фонограф, радуясь, что классическая музыка в лучших исполнениях станет доступной многим. Толстой позволял снимать себя на кинокамеру и однажды, увидев кадры из жизни своей семьи в усадьбе, пожалел, что вот так же не может видеть живыми и своих родителей.

И все же для Толстого всегда важнее был не технический прогресс, а естественное развитие живой души человека; не искусство ради искусства и наслаждения прекрасным, а искусство, учащее осознанной и нравственной жизни; не исцеление тела лекарствами, а исцеление духа евангельскими заповедями.

Шекспир был скверный писатель, а вы еще хуже

В этой книге мы много говорили о писателе Толстом, но не менее интересно упомянуть те книги и тех авторов, которые не оставили яснополянского гения равнодушным. Прежде всего, я нахожу полезным привести следующее хорошо известное толстоведам, но не знакомое широкой публике письмо Льва Толстого петербургскому издателю M. M. Ледерле от 25 октября 1891 года, в котором он перечисляет повлиявшие на него в разное время книги. Письмо печатается с сокращениями, а список книг – в авторской орфографии. В скобках курсивом дается перевод французских и английских названий.

«…Вообще, подумав серьезнее об этом предмете, я пришел к заключению, что проект составления списка 100 абсолютно лучших книг неосуществим и что затея, которой я необдуманно поддался, отметив книги по списку Стэда, была затея неосновательная. Первый же ваш вопрос, относящийся к каждому отдельному лицу о книгах, имевших на него наибольшее влияние, по-моему, представляет серьезный интерес, и данные на него добросовестно ответы могут повести к интересным выводам. Письмо это, которое я теперь переписываю, я написал уже недели три тому назад и тогда же начал составлять список книг, произведших на меня сильное впечатление, определяя меру впечатления четырьмя степенями, которые обозначал словами: огромное, очень большое и большое. Список я подразделил по возрастам: 1) детство до 14 лет 2) с 14 до 20 3) с 20 до 35 4) с 35 до 50 и 5) от 50 до 63. Я и составил отчасти этот список, в котором вспомнил до 50 различных сочинений, произведших на меня сильное впечатление, но увидал, что он очень неполон, так как не мог всего вспомнить, а вспоминаю понемногу и вношу. Из всего этого вывод следующий: желания вашего, составить список ста книг, исполнить не могу и очень сожалею об этом; тот же список книг, произведших на меня впечатление, о котором пишу, постараюсь дополнить и прислать вам.

Лев Толстой.

Посылаю начатый и неоконченный список для вашего соображения, но не для печатания, так как он еще далеко не полон.

Сочинения, произведшие впечатление

Детство до 14-ти лет или около того

История Иосифа из Библии – огромное.

Сказки тысячи одной ночи: «40 разбойников», «Принц Камаральзаман» – большое.

«Черная курица» – Погорельского – очень большое.

Русские былины: «Добрыня Никитич», «Илья Муромец», «Алеша Попович». Народные сказки – огромное.

Стихи Пушкина: «Наполеон» – большое.

С 14-ти до 20-ти

Евангелие Матфея: Нагорная проповедь – огромное.

Stern’a «Sentimental Journey» («Сентиментальное путешествие по Франции и Италии») – очень большое.

Rousseau «Confession» (Ж. Ж. Руссо «Исповедь») – огромное.

«Emile» (Ж. Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании») – огромное.

«Nouvelle Hlöse» (Ж. Ж. Руссо «Новая Элоиза») – очень большое.

Пушкина «Евгений Онегин» – очень большое.

Шиллера «Разбойники» – очень большое.

Гоголя «Шинель». «Иван Иванович, Иван Никифорович». «Невский проспект» – большое.

«Вий» – огромное.

«Мертвые души» – очень большое.

Тургенева «Записки охотника» – очень большое.

«Поленька Сакс» Дружинина – очень большое.

Григоровича «Антон Горемыка» – очень большое.

Дикенса «Давид Коперфильд» – огромное.

Лермонтова «Герой нашего времени». «Тамань» – очень большое.

Прескота «Завоевание Мексики» – большое.

С 20-ти до 35-ти лет

Гете. «Герман и Доротея» – очень большое.

Виктор Гюго. «Notre Dame de Paris» («Собор парижской Богоматери») – очень большое.

Тютчева стихотворения – большое.

Кольцова – большое.

«Одиссея» и «Илиада» (читанные по-русски) – большое.

Фета стихотворения – большое.

Платона (в переводе Cousin) «Федон» и «Пир» – большое.

С 35-ти до 50-ти лет

«Одиссея» и «Илиада» (по-гречески) – очень большое.

Былины – очень большое.

Ксенофонт. «Анабазис» – очень большое.

Виктор Гюго. «Misrables» («Отверженные») – огромное.

Mrs Wood. (Генри Эллен Вуд) Романы – большое.

George Elliot. (Джордж Элиот) Романы – большое.

Троллоп (Антони Троллоп) – романы – большое.

С 50-ти до 63-х лет

Евангелия все по-гречески – огромное.

Книга Бытия (по-еврейски) – очень большое.

Henry George. «Progress and Poverty» (Генри Джордж «Прогресс и бедность») – очень большое.

Parker. «Discourse on religions subjekt» (Теодор Паркер. «Исследование вопросов, относящихся к религии») – большое.

Robertson’s «Sermons» (Фредерик-Вильямс Робертсон «Проповеди») – большое.

Feuerbach (забыл заглавие, сочинение о христианстве) (Фейербах «Сущность христианства») – большое.

Pascal. «Penses» (Паскаль «Мысли») – огромное.

Эпиктет – огромное.

Конфуций и Менций – очень большое.

О Будде Француза известного (забыл)* – огромное.

Лаодцы Julien – огромное».

Наибольшее влияние на формирование мировоззрения Льва Толстого имел Жан-Жак Руссо, считавший, что развитие образования и культуры не способствовало очищению нравов, и призывавший к возвращению к природе. Желая жить сообразно своим принципам, Руссо даже стал простым переписчиком нот, чтобы кормиться трудом своих рук (вспомним, как немолодой уже Толстой учился сапожному мастерству, утверждая, что руки человека должны непременно быть в работе). Руссо оставил щегольской костюм, стал одеваться просто. В юности Толстой носил иногда простой «халат Диогена» из дерюги, а позднее полностью перешел на «толстовки».

Руссо считал, что люди утратили свое первобытное блаженство, и порицал все, что создано историей, все основы гражданского быта – разделение труда, собственность, государство, законы. Мы уже упоминали «Разрушение ада и восстановление его» Льва Толстого, где содержатся те же мысли.

Руссо утверждает: существовать – значит чувствовать. «Я чувствовал раньше, чем мыслил; таков общий удел человечества; я испытывал это сильнее других». Вспомним две противоположности: Наташу Ростову и Берга – насколько чувство у Толстого обаятельнее и «умнее» рациональности.

Не менее близки Толстому были мысли Руссо о сопереживании: «Сострадание основано на способности человека отождествлять себя с лицом страдающим; но эта способность, чрезвычайно сильная в естественном состоянии, суживается по мере того, как развивается в человеке способность размышлять и человечество вступает в период рассудочного развития». Важна для него была и мысль Руссо о том, что добродетель, а не просвещение – источник людского блаженства. Эта мысль облечена в молитву, которую Руссо влагает в уста потомкам: «О всемогущий Господь, избавь нас от просвещения отцов наших и приведи нас назад к простоте, невинности и бедности, единственным благам, обуславливающим наше счастье и Тебе угодным».

Руссо, чья проповедь резко контрастировала со вкусами его века, парадоксальным образом обрел славу. Со всех сторон ему приносили для переписки ноты, чтобы иметь повод поглядеть на него; светские дамы посещали его и осыпали приглашениями на обеды и ужины. Придет время, и к Толстому будут ездить со всего света.

Портрет Толстого-читателя оживят и несколько отрывков из мемуаров музыканта Александра Борисовича Гольденвейзера «Вблизи Толстого», в которых он уделяет немало внимания его литературным вкусам:

«Я стараюсь любить и ценить современных писателей, но трудно это… Достоевский часто так скверно писал, так слабо и недоделано с технической стороны; но как у него всегда много было, что сказать! Тэн говорил, что за одну страницу Достоевского он отдал бы всех французских беллетристов».

«Я любил Тургенева как человека. Как писателю ему и Гончарову я не придаю особенно большого значения. Их сюжеты – обилие обыкновенных любовных эпизодов – и типы имеют слишком преходящее значение. Если бы меня спросили, кого из русских писателей я считаю наиболее значительными, я назвал бы: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Герцена, которого наши либералы забыли, Достоевского, которого они совсем не считают. Ну, а затем: Грибоедова, Островского, Тютчева».

Список сочинений, произведших на Л. Н. Толстого впечатление в разные периоды жизни. Автограф. 25 октября 1891. Ясная Поляна

«Л. Н. сказал мне: “Я всегда говорю, что произведение искусства или так хорошо, что меры для определения его достоинств нет, – это истинное искусство. Или же оно совсем скверно. Вот я счастлив, что нашел истинное произведение искусства. Я не могу читать без слез. Я его запомнил. Постойте, я вам сейчас скажу его”. Л. Н. начал прерывающимся голосом:

Тени сизые смесились…

Я умирать буду, не забуду того впечатления, которое произвел на меня в этот раз Л. Н. Он лежал на спине, судорожно сжимая пальцами край одеяла и тщетно стараясь удержать душившие его слезы. Несколько раз он прерывал и начинал сызнова. Но наконец, когда он произнес конец первой строфы: “все во мне, и я во всем”, голос его оборвался. Приход А. Н. Дунаева (друга семьи Толстых) остановил его. Он немного успокоился.

– Как жаль, я вам испортил стихотворение, – сказал он мне немного погодя».

«Сумерки» Тютчева не имели бы, наверное, непостижимой лирической силы и глубины, если бы не таили ощущение того одиночества, с которым каждый мыслящий человек встречает свои, только свои сумерки жизни, этот «час тоски невыразимой», которая нередко охватывала и Льва Толстого. Даже понимание мира как единого целого, где «все во мне и я во всем», не спасает от одиночества в сумеречный час предчувствия смерти. Этот удивительный контраст: единение с миром и в то же время ощущение отдельности от него, одиночества – пленяет и завораживает, словно околдовывает читателя в таком простом на первый взгляд стихотворении. На ум приходит изображение Христа в сумеречном Гефсиманском саду, работы Николая Ге (любимого художника Льва Толстого). Оба писателя: и Толстой с его «арзамасским ужасом» перед небытием, и Тютчев, с преследующим его всю его жизнь страхом смерти (о чем он не раз признавался в письмах), одинаково чувствовали этот трагический контраст. Тютчеву удалось выразить его еще и музыкально, чистейшей звукописью, с повторениями гласных «и» и «у», и неслучайно Толстой, чуткий к музыке, так быстро запомнил эти стихи наизусть.

Но вернемся к воспоминаниям Гольденвейзера: «20 сентября. Я рассказывал Л. Н. про фельетон в “Курьере” о “Призраках” Ибсена и о “Власти тьмы”. Там приводится мнение Метерлинка, считающего «Власть тьмы» едва ли не величайшей из всех драм.

На это Л. Н. рассмеялся и сказал:

– Что же он не подражает?»

«После обеда я, или Н. Л. Оболенский, или мы оба по очереди читаем вслух рассказы Чехова, которые Л. Н. очень любит. На днях я читал “Скучную историю”. Л. Н. все время восхищался умом Чехова. Понравились ему также: оригинальностью замысла и мастерством письма рассказ “Пари” и, в особенности, – “Степь”».

«О Чехове Л. Н. сказал: “Он странный писатель: бросает слова, как будто некстати, а между тем все у него живет. И сколько ума! Никогда у него нет лишних подробностей, всякая или нужна, или прекрасна”».

* * *

Писатели редко обижались на резкие выпады Толстого против современной литературы. Как писала Анна Ахматова: «…от тебя и хула – похвала». Леонид Андреев, которого Толстой, как уже говорилось ранее, не очень жаловал как писателя, сам, напротив, отзывался с восторгом даже об известной тяжеловесности слога его поздних произведений. «Может ли быть что-нибудь выше могучего языка Толстого? Тургенев писал приторным языком, прилизывая стиль и обтачивая искусственно фразу. Хвалят тургеневский язык и ставят в образец… Помилуйте! Разве можно сравнить его с языком Толстого? Как гигант ворочает глыбами, так Толстой громоздит слово на слово, перекидывая с руки на руку самые тяжелые обороты речи как мячики».

Иван Бунин в мемуарах «О Чехове» пишет, как Чехов о критическом замечании Толстого по поводу его пьес говорил с присущим ему юмором: «И, помолчав, вдруг заливался радостным смехом:

– Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: “Поцелуйте меня”, и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: “А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!”

Говоря о Толстом, Чехов как-то заметил:

– Чем я особенно в нем восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня… Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас как на детей. Наши повести, рассказы, романы для него детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана и на Семенова. Вот Шекспир – другое дело. Это уже взрослый и раздражает его, что пишет не по-толстовски…»

Толстой действительно не считал Шекспира великим писателем, о чем и писал, и часто упоминал в разговорах. Отношение Толcтого к Шекспиру до сих пор остается загадкой. Он попытался ответить на нее в своей статье «О Шекспире и драме», где со свойственным ему «остранением», самыми простыми словами, убрав красоты языка, афоризмы и проч., просто пересказывал сюжеты великого драматурга, отчего великие произведения превратились в нечто абсурдное и комическое… «Хижина, в которую вводят Лира, оказывается тою самой, в которую вошел Эдгар, переодетый в сумасшедшего, то есть голый. Эдгар выходит из хижины, и, хотя все знают его, никто не узнает его, так же как не узнают Кента, и Эдгар, Лир и шут начинают говорить бессмысленные речи, продолжающиеся с перерывами на шести страницах. В середине этой сцены приходит Глостер и тоже не узнает ни Кента, ни своего сына Эдгара и рассказывает им о том, как его сын Эдгар хотел убить его».

Насколько этот прием разоблачения оправдан, судить читателю, мне он кажется неубедительным.

Тем не менее Шекспира Толстой не забывал, хотя бы даже в своих шутках. Друг семьи, писатель Петр Алексеевич Сергеенко вспоминал об этом следующее:

«Через некоторое время Лев Николаевич опять заговорил о “Лире” и, почувствовав аппетит, обратился к своим дочерям:

– Регана! Гонерилья! А не будет ли старому отцу овсянка сегодня?

К Шекспиру Лев Николаевич вообще относится без увлечения <…> Он никогда не цитирует его и не подкрепляет свою речь крылатыми мыслями, которыми так богат Шекспир».

П. А. Сергеенко в своей увлекательной книге «Как живет и работает гр. Л. Н. Толстой» приводит множество высказываний Толстого о писателях, мы же ограничимся лишь несколькими цитатами из нее.

«Шиллера Льву Николаевичу тоже пришлось за последнее время реставрировать в своей памяти. Из Шиллера больше всего нравятся ему “Разбойники” своим молодым, горячим языком. <…>

О Викторе Гюго Лев Николаевич очень высокого мнения.

– Редко, очень редко в одном человеке, – как-то сказал он, – сочетается такой талант с такой силой чувства и духа, как у Виктора Гюго.

<…> Из русских писателей на Л. Н. Толстого имел наибольшее влияние Лермонтов. Он до сих пор горячо относится к нему, дорожа в нем тем свойством, которое он называет исканием. Без этого свойства Лев Николаевич считает талант писателя неполным и как бы с изъяном. Роль писателя, по его мнению, должна включать в себя два обязательных свойства: художественный талант и разум, то есть ту очищенную сторону ума, которая способна проникать в сущность явлений и давать высшую для своего времени точку миропонимания.

Из русских современников Л. Толстого имел некоторое влияние на его литературную формацию Д. Григорович. Не считая Григоровича крупным художником, Лев Николаевич признает, однако, за ним значительные заслуги как за изобразителем народной жизни.

– Произведения Григоровича, – как-то сказал Лев Николаевич, – в свое время сделали свое дело. В этом отношении значительная заслуга принадлежит и Тургеневу, который сумел в эпоху крепостных отношений осветить крестьянскую жизнь и отметить ее поэтическую сторону. Но еще больше с этой стороны сделал Некрасов. У него было драгоценное качество – сочувствие к народу, которое всегда подкупает читателя.

К Некрасову, как к человеку, Лев Николаевич относится с симпатией и, видимо, признает его влияние на себя. Однажды кто-то спросил у Льва Николаевича, ясен ли для него Некрасов как человек.

– О, вполне, – ответил Лев Николаевич. – Он мне очень нравился за свою прямоту и отсутствие всякого лицемерия. Всегда он открыто говорил о своих делах и чувствах, доводя иногда даже как бы до некоторого цинизма свою откровенность».

Сам Толстой не был неприкосновенной фигурой – его критиковали, с ним спорили, его бранили в статьях и письмах. Иван Тургенев, безошибочно угадав его талант уже в «Детстве», по достоинству оценив «Войну и мир» и другие художественные произведения «периода расцвета». о поздних его книгах (прочитав «Исповедь») признавался А. А. Толстой: «И заметьте, что и слог его похож теперь на непроходимое болото».

Достоевский прекрасно понимал значение Толстого, любил его как писателя, но с его поздними взглядами не был согласен. Когда А. А. Толстая однажды дала ему прочесть письмо Толстого к ней с объяснением его религиозных взглядов, Достоевский стал взволнованно ходить по комнате и восклицать: «Не то! Не то!» Любопытен тот факт, что Сикстинская Мадонна Рафаэля висела в кабинетах и у Толстого, и у Достоевского. При этом два писателя никогда не встречались.

О Пушкине в жизни Толстого можно было бы говорить долго. Писатель хорошо запомнил, как в детстве читал отцу с выражением «К морю» и «Наполеона», и пафос этой детской декламации немало удивил Николая Ильича. Одно время, в юности, отыскивая свой собственный путь в литературе, Толстой заметил, что проза Пушкина «гола как-то». Сам он в ту пору жадно подмечал и описывал «детали», ему хотелось подробностей, психологических нюансов. А после «Войны и мира», отдав дань своему эпическому дару, он вновь вернулся к Пушкину, и повести Белкина привели уже зрелого писателя в восторг, заставили по-новому взглянуть на прозу. Фраза из наброска «Гости съезжались на дачу» дала Толстому творческий импульс для работы над «Анной Карениной», и книга вышла идеальным романом, в котором этот полученный от Пушкина заряд легкости и емкости органично влился в уже выработанную ранее дотошную толстовскую описательность.

Толстой был очень дружен с А. А. Фетом, их переписка длилась много лет. Здесь можно говорить о взаимном влиянии писателей друг на друга и взаимном обогащении. Оба честно высказывались о произведениях, которыми обменивались. Фет, например, однажды в письме крайне неприязненно отозвался о «Поликушке» Толстого, а его «Казаками», напротив, восхищался безмерно. Так только поэт может понять эту поистине поэтичную повесть. Фет особенно полюбил удалого Лукашку и даже посвятил «Казакам» стихотворение:

Графу Л. Н. Толстому

Как ястребу, который просидел

На жердочке суконной зиму в клетке,

Питаяся настрелянною птицей,

Весной охотник голубя несет

С надломленным крылом – и, оглядев

Живую пищу, старый ловчий щурит

Зрачок прилежный, поджимает перья

И вдруг нежданно, быстро, как стрела,

Вонзается в трепещущую жертву,

Кривым и острым клювом ей взрезает

Мгновенно грудь и, весело раскинув

На воздух перья, с алчностью забытой

Рвет и глотает трепетное мясо, —

Так бросил мне кавказские ты песни,

В которых бьется и кипит та кровь,

Что мы зовем поэзией. – Спасибо,

Полакомил ты старого ловца!

1875

К слову, «Казаки» нравились и Бунину, который разделил свой восторг с писателем и мемуаристом А. В. Бахрахом: «Кажется, каждое слово в “Казаках” помню, а все-таки всегда тянет перечитывать их».

Но вернемся к Фету, который посвящал стихи и жене Толстого Софье Андреевне, и его свояченице. Софья Андреевна не без гордости рассказывала в «Моей жизни», как однажды она с мужем и гостившим у них Фетом сидела тихой ночью у пчельника и любовалась светляками. Толстой сказал: «Вот ты, Соня, все хочешь иметь изумрудные серьги; возьми двух светляков, вот и будут серьги». Фет пришел от этого в такой восторг, что написал стихотворение, в котором были такие два стиха:

В моей руке твоя рука – какое чудо!

А на земле два светляка, два изумруда.

«И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов», – писал Толстой Боткину. Однако при явном обоюдном творческом обогащении Фет во многом расходился с Толстым, особенно «поздним Толстым». Об этом он в 1891 году писал Константину Романову: «Беседа с могучим Толстым для меня всегда многозначительна, но, расходясь в самом корне мировоззрения, мы очень хорошо понимаем, что я, например, одет в черном и руки у меня в чернилах, а он в белом, и руки в мелу. Поэтому мы ухитряемся обнимать друг друга, не прикасаясь пальцами, марающими приятеля».

* * *

Лев Николаевич много читал на иностранных языках, выработав, кстати, свой метод их изучения: читать Евангелие (которое он знал почти наизусть) на иностранном. Толстой в разной степени знал многие языки, лучше остальных французский, английский, немецкий. Во время путешествия в Германию, в одной из немецких школ (куда он ездил за педагогическими идеями) Толстого приняли за немца – настолько хорошо он говорил на немецком.

Он изучал и древние языки, в том числе греческий, и писал об этом Фету: «Живу весь в Афинах. По ночам во сне говорю по-гречески». Ему же в начале 1871 года он выражает свои впечатления от древних греческих текстов удивительно образно: «Ради бога, объясните мне, почему никто не знает басен Эзопа, ни даже прелестного Ксенофонта, не говоря уже о Платоне, Гомере, которые мне предстоят. Сколько я теперь могу судить, Гомер только изгажен нашими, взятыми с немецкого образца, переводами. Пошлое, но невольное сравнение – отварная и дистиллированная теплая вода и вода из ключа, ломящая зубы, – с блеском и солнцем и даже со щепками и соринками, от которых она еще чище и свежее. Все эти Фосы и Жуковские поют каким-то медово-паточным, горловым подлым и подлизывающимся голосом, а тот чорт и поет, и орет во всю грудь, и никогда ему и в голову не приходило, что его кто-нибудь будет слушать».

В этой небольшой главе мы лишь поверхностно коснулись художественных произведений, но даже не рискнули трогать огромный пласт философских и религиозных текстов, которые в поздний период почти вытеснили художественные в круге чтения Толстого. Из них писатель выбрал то, что, по его мнению, служит руководством к жизни всякого человека, и издал знаменитый «Круг чтения» – замечательный путеводитель по общемировой мудрости. Этот совокупный ответ всего думающего человечества потомкам на вопрос, как жить, Толстой считал важнейшим делом свой жизни. В собрание вошли изречения Христа, Будды, Магомета, Лао Цзы, древних греков и римлян, писателей, философов, экономистов, историков, самого Толстого и многих-многих других. Можно сказать, что вся мировая литература так или иначе входила в круг чтения писателя, который и читателем был выдающимся.

Накурившись, завязался разговор

Он был свеж, как большой зеленый глянцовитый голландский огурец.

Л. Толстой

Есть тип филологов-перфекционистов, книжников, для которых любое отклонение от железных норм и правил усредненного русского языка и общепринятой стилистики равносильно преступлению. Мне доводилось слышать утверждения о том, что Толстого «нужно править, редактировать, чистить», – ведь как можно постоянно по нескольку раз повторять в предложениях одно и то же слово? Как можно допускать такие длинные, неудобоваримые периоды? И наконец – любимейший козырь современных «редакторов» Толстого: как это вообще возможно: «накурившись, между солдатами завязался разговор»?

Есть также расхожее мнение о Толстом – исключительно реалисте-моралисте, который «все объясняет» и не оставляет исследователям возможности «копать вглубь», искать символику, подтекст, нюансы.

«Анна Каренина». Автограф рукописи

Подобные мысли могут возникнуть лишь у людей, поверхностно знакомых с творческой манерой Толстого. Возможно, им будет странно узнать, что Толстой иногда специально избегал гладкописи – естественная свобода авторской речи и даже шероховатость ему была важнее лакировки и «сделанности». Это, разумеется, не означает грубых стилистических ошибок, это также и не щеголеватая небрежность (как у охотничьего наряда Стивы Облонского), а скорее свобода движения, которую дает широкая «толстовка» в отличие от идеально сшитого корсета или фрака.

Исследователь творчества Толстого Э. Г. Бабаев в своей книге «Роман и время» приводит интересный пример такой свободной манеры письма: «Это излюбленный способ Толстого – взять метафору и реализовать ее до конца. “Иностранный принц был свеж, как огурец”. – Элементарное сравнение Толстой реализует в странном описании: “Он был свеж, как большой зеленый глянцовитый голландский огурец”. Принц, собственно говоря, присутствует только в местоимении “он” – все остальное относится к огурцу, а между тем это описание обладает даже психологической подробностью…»

Группа сотрудников журнала «Современник»:

Л. Н. Толстой, Д. Н. Григорович, И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин и А. Н. Островский.

Фотография С. Л. Левицкого. 1856. Петербург

О врожденном стремлении человека к образности и естественности речи Толстой размышляет на примере детского творчества в статье «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». Об этой статье Толстого очень верно высказался К. Н. Ломунов в своей работе о стилистике писателя «Школа высокого мастерства». Приведем несколько коротких выдержек из нее: «Потому-то и отметил Толстой большую чуткость к языку, какую обнаружил его любимый яснополянский ученик, что эта черта была в высокой степени присуща ему самому. В повести, написанной Федькой, есть сцена, где вернувшийся домой солдат передает жене принесенные им деньги. “В самой сцене объявления этих денег, – говорит Толстой, – есть крошечная подробность, одно слово, которое всякий раз, когда я читаю, как будто вновь поражает меня. Оно освещает всю картину, обрисовывает все лица и их отношения, и только одно слово, и слово, неправильно употребленное, синтаксически неверное, – это слово заторопилась. Учитель синтаксиса должен сказать, что это неправильно. Заторопилась требует дополнительного – заторопилась что сделать? – должен спросить учитель. А тут просто сказано: Мать взяла деньги и заторопилась, понесла их хоронить, – и это прелестно. Желал бы я сказать такое слово и желал бы, чтобы учителя, обучающие языку, сказали или написали такое предложение”. Здесь Толстой, – поясняет Ломунов, – высказал убеждение, которое он стремился осуществлять в своем собственном творчестве. Он чрезвычайно ценил новизну и свежесть слов и речений, открытых писателями в постоянно развивающемся, живом языке народа».

Об этом же писал и Фет в одном из писем Толстому, приводя пример, правда не для печати, а скорее для живой речи друзей: «К таким могучим прорывам, бесспорно, принадлежит Ваша, помните при прощании на народе: “Тем хуже, что бывают, один сукинее другого”. “Сукинее?!” Да ведь это поэма, получше “Мертвых душ”. Во-первых, потому что это глубокая психологическая правда, а во-вторых, потому что это инстинктивное, а потому незаменимо высокое знание русского языка, который второпях вместо сукиносынее говорил сукинее. Кстати или некстати вот Вам argumentum ad hominem против Ваших нападков на бедную поэзию, или стихоплетство, на которое я первый теперь готов плевать, так как за него берутся один сукинее другого».

Но вернемся к Ломунову: «С глубочайшим интересом относясь к подлинному словотворчеству, источником которого служит непрестанно развивающийся живой язык народа, Толстой терпеть не мог никакого словесного штукарства и сурово осуждал нарочитое выламывание языка. Он боролся против стертого, обесцвеченного, искусственного языка, засоренного иностранными словами и “мудреной” терминологией. “Запретите употреблять искусственные слова, – требовал писатель, – и свои, и греческие, и латинские. <…> Употреблять слова: соха, погода, лошадь и т. п. – слова, простые в устах всех, гораздо труднее, чем употреблять слова: биология, антропоморфизм и т. п., ибо значение первых ясно определенно, вторых же – нет”».

Л. Н. Толстой. Фотография В. Г. Черткова.

1907. Ясная Поляна

В статье «О языке народных книжек» Толстой дал оценку содержанию и языку книг для детей и «простого» народа. Свои требования Толстой выразил в следующих словах: «…я советую не то что употреблять простонародные, мужицкие и понятные слова, а советую употреблять хорошие, сильные слова и не советую употреблять неточные, неясные, необразные слова». Своим помощникам по издательству «Посредник», задумавшим выпускать журнал для широкого народного читателя, Толстой дал следующий совет: «Язык надо бы по всем отделам держать в чистоте – не то, чтобы он был однообразен, а напротив – чтобы не было того однообразного литературного языка, всегда прикрывающего пустоту. Пусть будет язык Карамзина, Филарета, попа Аввакума, но только не наш газетный».

Разумеется, нельзя сказать, что язык самого Толстого идеален. Но он жив, ярок, своеобразен, иногда несколько громоздок, но узнаваем с первых строк. Если художественные произведения Толстого наполнены магией естественного слога, от которого невозможно оторваться, то его статьи и философские трактаты таковы не всегда, и не всем их чтение дается легко. У Ивана Алексеевича Бунина, который, заметим, Толстого боготворил, есть ранний рассказ «На даче». Один из героев этого рассказа в беседе произносит нечто вроде пародии на толстовскую манеру писать. «Я слышу разговор о Толстом, – продолжал Петр Алексеевич, оглядывая всех и подчеркивая слова, – и вот мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало хотеться того, чего прежде не хотелось. И когда я понял то, что понял, я перестал делать то, чего не надо делать, и стал делать то, чего не делал и что нужно делать.

Все засмеялись.

– Очень, очень удачно скопирован Толстой! – подхватил Бобрицкий.

– Какой догадливый! – пробормотал Петр Алексеевич, раздувая ноздри».

Л. Н. Толстой за письменным столом в своем кабинете.

Фотография В. Г. Черткова. 1909. Ясная Поляна

Софья Андреевна, с первых же лет замужества по нескольку раз перебелявшая рукописи мужа и делавшая это с увлечением и радостью, после духовного перелома Толстого почти перестала переписывать его публицистику и статьи, содержавшие его новые идеи, – ей попросту перестало нравиться. И в этом она не была одинока. Иван Тургенев перед смертью написал Толстому письмо, в котором умолял вернуться от публицистики к художественному творчеству и просил считать это последней волей умирающего. Афанасий Фет также не понимал отречения Толстого от «художественного искусства» в пользу «этического». Как известно, Толстой иной раз говорил, что все «прежнее», написанное им, не имеет значения, на что Фет отвечал ему довольно резко: «Равным образом я не могу понять, как можете Вы стать в ту оппозицию, с такими капитальными вещами, как Ваши произведения, которые так высоко оценены мною. А меня не так-то легко подкупить или надуть в этом деле. Если бы я по вражде убил Вас, и тогда бы сказал, что это сокровищница художественных откровений и дай Бог, чтобы русское общество доросло до понимания всего там хранящегося. Или Вы шутите, или Вы больны. Тогда, как о Гоголе, сжегшем свои сочинения, надо о Вас жалеть, а не судить».

Есть интереснейшее воспоминание Ильи Львовича о том, как его дядя – брат Толстого – Сергей Николаевич однажды пошутил на тему несколько тяжеловесного слога его статей и трактатов: «В последние годы жизни Сергея Николаевича отец был с ним особенно дружен и любил делиться с ним своими мыслями. Как-то он дал ему одну из своих философских статей и просил его прочесть и сказать свое мнение.

Дядя Серёжа добросовестно прочел всю книгу и, возвращая ее, сказал:

– Помнишь, Лёвочка, как мы, бывало, езжали на перекладных? Осень, грязь замерзла колчами, сидишь в тарантасе, на жестких дрожинах, бьет тебя то о спинку, то о бока, сиденье из-под тебя выскакивает, мочи нет – и вдруг выезжаешь на гладкое шоссе, и подают тебе чудную венскую коляску, запряженную четвериком хороших лошадей… Так вот, читая тебя, только в одном месте я почувствовал, что пересел в коляску. Это место – страничка из Герцена, которую ты приводишь, а все остальное – твое, – это колчи и тарантас.

Говоря такие вещи, дядя Серёжа, конечно, знал, что отец за это не обидится и будет вместе с ним от души хохотать.

Ведь действительно трудно было сделать вывод более неожиданный, и, конечно, кроме дяди Серёжи, никто не решился бы сказать отцу что-нибудь подобное».

Еще два слова о пресловутом курящем разговоре, ставшем в среде филологов почти хрестоматийным примером небрежности слога: «Накурившись, между солдатами завязался разговор» – эту фразу мы находим в поздней повести Толстого «Хаджи-Мурат». Обычно ее приводят после цитаты из чеховской «Жалобной книги», где «подъезжая к станции, с меня слетела шляпа». Если с насмешливой фразой Чехова понятно, то как быть с Толстым? Любопытно, что в 20-м томе полного собрания сочинений писателя, в черновых редакциях и вариантах «Анны Карениной» мы находим очень похожую конструкцию: «С полными ртами и мокрыми губами от пахучих водок, разговор оживился между мужчинами у закуски». То есть разговор у Толстого не просто курит, но еще и пьет водки и закусывает! Конструкция, разумеется, не совсем русская и естественная – такой абсолютный деепричастный оборот нормален в романских языках, и писатели-дворяне, хорошо владевшие иностранными языками, привыкли к нему настолько, что иной раз переносили и «к себе», что, конечно, пережиток скорее восемнадцатого века. С другой стороны, тут чувствуется естественное желание сделать предложение более объемным. Напомним также, что Толстой иногда шел в ущерб правильности ради «оживления» фразы, чтобы она не усыпляла нас своей «накатанностью». Это было свойством натуры Толстого – он любил разбивать шаблоны, расшатывать наши привычные представления о мире. И язык тоже помогал ему в этом. Иногда он поступал так намеренно, а иногда возникает впечатление, что он как будто вообще забывал о стиле, увлекшись содержанием. Позже, перечитав, он замечал шероховатости, но «оставлял так», потому что ценил первоначальный «живой» импульс.

В «Крейцеровой сонате» есть момент, когда в одном (!) абзаце 12 раз повторяется слово «выражение», но при первом прочтении мы не замечаем этого – настолько сильно само описание. «И подкравшись тихо, я вдруг отворил дверь. Помню выражение их лиц. Я помню это выражение, потому что выражение это доставило мне мучительную радость. Это было выражение ужаса. Этого-то мне и надо было. Я никогда не забуду выражение отчаянного ужаса, которое выступило в первую секунду на обоих их лицах, когда они увидали меня. Он сидел, кажется, за столом, но, увидав или услыхав меня, вскочил на ноги и остановился спиной к шкафу. На его лице было одно очень несомненное выражение ужаса. На ее лице было то же выражение ужаса, но с ним вместе было и другое. Если бы оно было одно, может быть, не случилось бы того, что случилось; но в выражении ее лица было, по крайней мере показалось мне в первое мгновенье, было еще огорченье, недовольство тем, что нарушили ее увлечение любовью и ее счастье с ним. Ей как будто ничего не нужно было, кроме того, чтобы ей не мешали быть счастливой теперь. То и другое выражение только мгновение держалось на их лицах. Выражение ужаса в его лице тотчас же сменилось выражением вопроса: можно лгать или нет? Если можно, то надо начинать. Если нет, то начнется еще что-то другое. Но что? Он вопросительно взглянул на нее. На ее лице выражение досады и огорчения сменилось, как мне показалось, когда она взглянула на него, заботою о нем».

Толстой бесконечно повторяет «мрачный аккорд» и создает тревожную тональность.

Помните «необработанный» голос Наташи, когда она поет для гостей? Этот отрывок из «Войны и мира» так точно отражает важнейшую для Толстого идею «естественности» во всем – и в жизни, и в творчестве, что приведу его целиком: «Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать.

Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по-детски, уж не было в ее пении этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде, но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки-судьи, которые ее слушали. “Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать”, – говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки-судьи ничего не говорили и только наслаждались этим необработанным голосом, и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственность, нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пения, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его.

“Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?” – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и все в мире сделалось разделенным на три темпа: “Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. – Все это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь, – все это вздор… а вот оно – настоящее… Ну, Наташа, ну, голубчик! ну, матушка!.. Как она этот si возьмет… Взяла? Слава Богу. – И он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. – Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!” – подумал он».

Как слушает Николай Наташу – так и мы впервые читаем Толстого и удивляемся: «Откуда он это знает? Как он сумел описать это? Как он мог почувствовать то, что могу чувствовать только я?» «Надо же, и эту ноту взял…» И мы, как те знатоки – сначала просто наслаждаемся и лишь потом, разбирая «по косточкам» стиль Толстого, начинаем удивляться неправильностям, длиннотам, резким переходам и накурившемуся разговору, который вдруг тоже превращается в нечто живое и существует сам по себе. То он «весело разгорелся и затрещал», то он потух, то оживился, и, наверное, Толстой мог бы, войдя в раж, так вжиться в ситуацию, что написать даже: «Накурившись и наевшись, разговор подумал…», и мы бы не сразу заметили это, увлеченные повествованием.

Но перейдем к следующей претензии, которую часто предъявляют Толстому-стилисту. Считается, что он все объясняет за нас, все толкует, учит, разжевывает так, что у читателя не остается шанса «найти сокровище» самому, без указки автора. Я хочу опровергнуть это утверждение на одном-единственном, никогда еще не разбиравшемся филологами примере из «Анны Карениной». В книге есть персонаж Варенька – «девушка-ангел». Она появляется во второй части романа, в сцене на водах, куда Кити Щербацкая с семьей приехала поправить здоровье. Варенька эта – молодая девушка, дочь повара, воспитанная г-жой Шталь.

«M-lle Варенька эта была не то что не первой молодости, но как бы существо без молодости: ей можно было дать и девятнадцать и тридцать лет. Если разбирать ее черты, она, несмотря на болезненный цвет лица, была скорее красива, чем дурна. Она была бы и хорошо сложена, если бы не слишком большая сухость тела и несоразмерная голова по среднему росту; но она не должна была быть привлекательна для мужчин. Она была похожа на прекрасный, хотя еще и полный лепестков, но уже отцветший, без запаха цветок. Кроме того, она не могла быть привлекательною для мужчин еще и потому, что ей недоставало того, чего слишком много было в Кити, – сдержанного огня жизни и сознания своей привлекательности».

Казалось бы, Толстой дает исчерпывающую характеристику внешности девушки и после почти ничего не добавляет, разве что постоянно использует эпитет «милая». Но исчерпывающим это описание кажется лишь на первый взгляд. Кроме сравнения с цветком тут есть и второе, непрямое сравнение. В этом описании Вареньки запомним фразу о слишком большой сухости тела и несоразмерной голове. А вот еще один штрих к ее портрету: «Варенька в своем темном платье, в черной, с отогнутыми вниз полями шляпе ходила со слепою француженкой во всю длину галереи, и каждый раз, как она встречалась с Кити, они перекидывались дружелюбным взглядом».

Отметим шляпу с отогнутыми полями, о которой чуть позже некий полковник, в разговоре с Кити, скажет так: «Тут вмешалась эта… эта в шляпе грибом. Русская, кажется», – сказал полковник.

Л. Н. Толстой. Фотография В. Г. Черткова.

1907. Ясная Поляна

Варенька, подружившись с Кити, обещает приехать к ней, когда та выйдет замуж, и, исполняя свое обещание, посещает ее в имении Левина. Там же гостит Сергей Иванович Кознышев, человек, по типу близкий Вареньке – «духовный», как отзывается о нем Левин, или «головной». Между ними возникает симпатия, и все надеются на то, что Кознышев объяснится с ней. Нам же важно то, что для этого объяснения Толстой отправляет Кознышева и Вареньку собирать грибы.

«Чувство радости от близости к ней, все усиливаясь, дошло до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный им огромный на тонком корне (вспомним большую голову на тонком теле Вареньки) с завернувшимися краями березовый гриб (вспомним отогнутые края шляпы «грибом»), он взглянул ей в глаза и, заметив краску радостного и испуганного волнения, покрывшую ее лицо, сам смутился и улыбнулся ей молча такою улыбкой, которая слишком много говорила».

Далее Кознышев долго размышляет о возможности женитьбы на ней, взвешивает все «за» и «против» и решается сделать предложение. Казалось бы, раз Толстой для объяснения поместил своих героев в залитую солнцем рощу, нарядил Вареньку в желтое «солнечное» платье, наделил героев симпатией друг к другу, устроил им это приятное, поэтическое занятие, то объяснение должно было состояться. Но парадоксальным образом грибы оказываются формальным поводом уйти от важного разговора.

«Он повторял себе и слова, которыми он хотел выразить свое предложение; но вместо этих слов, по какому-то неожиданно пришедшему ему соображению, он вдруг спросил:

– Какая же разница между белым и березовым?

Губы Вареньки дрожали от волнения, когда она ответила:

– В шляпке почти нет разницы, но в корне.

И как только эти слова были сказаны, и он и она поняли, что дело кончено, что то, что должно было быть сказано, не будет сказано, и волнение их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.

– Березовый гриб – корень его напоминает двухдневную небритую бороду брюнета, – сказал уже покойно Сергей Иванович.

– Да, это правда, – улыбаясь, отвечала Варенька, и невольно направление их прогулки изменилось. Они стали приближаться к детям. Вареньке было и больно и стыдно, но вместе с тем она испытывала и чувство облегчения…»

Итак, Толстой выстроил внешний облик Вареньки и прогулку в лесу, которая должна была стать и не стала для нее судьбоносной, в «грибном» стиле: у нее большая голова при сухом теле, шляпа «грибом» с отогнутыми краями, Кознышев протягивает ей подберезовик с огромной шляпкой на тонком корне и тоже с «завернувшимися краями», и наконец, именно при сборе грибов и разговоре о них она упускает свое счастье.

Намеренно ли Толстой таким образом создавал этот образ, или же так само собой вышло, мы не знаем: у нас не так много черновиков «Анны Карениной» с пометами Толстого. Хотя большая голова Вареньки появилась в набросках не сразу (в первом варианте этой детали не было), и она, возможно, просто намекала на «рассудочный» тип личности. Вспомним Каренина («головного человека»), у которого Лев Толстой сознательно выбрал эту фамилию (от греч. «каренон» – голова). Нерешительность Кознышева восполняется логическими размышлениями, и к Вареньке он также подходит логически: «Если так, – сказал он себе, – я должен обдумать и решить, а не отдаваться, как мальчик, увлечению минуты». В начале их прогулки: «Он быстро в уме своем повторял себе все доводы в пользу своего решения». И в конце прогулки: «Возвратившись домой и перебирая все доводы, Сергей Иванович нашел, что он рассуждал неправильно. Он не мог изменить памяти Marie».

Контрастом к размышлениям Кознышева служит мгновенная догадка Кити (обладающей не «умом ума, а умом сердца»): «После детей вышли из лесу и Сергей Иванович с Варенькой. Кити не нужно было спрашивать Вареньку; она по спокойным и несколько пристыженным выражениям обоих лиц поняла, что планы ее не сбылись».

В первоначальном наброске романа на месте Вареньки была англичанка – дочь протестантского пастора Мисс Флора Суливан. Она не была одинокой, и вот что о ней говорится: «Все в жизни Мисс Суливан было стройно и возвышенно. Она выросла в большой семье нравственного строгого пастора, получила прекрасное образование, учила меньших братьев и сестер и влюбилась в детстве в сына Джентльмена Фармера уже 18 лет тому назад. Она полюбила его, когда ей было 10 лет, и ему pledged her troth (дала слово). Но они оба были бедны, и она ждала. Он работал в Лондоне адвокатом, и решено было, что он женится, когда у него будет 800 фунтов дохода. Она сама между тем не жила ожиданием будущего счастья, а жила полной жизнью, исполняя от всей души свой христианский долг». В этом описании звучит ирония Толстого, схожая с той, которая мелькает, когда Анна Каренина читает в поезде английский роман, в котором герой «уже начинал достигать своего английского счастия, баронетства и имения».

Но впоследствии автор заменяет англичанку Варенькой и смягчает ее образ. Работая над своими героями, Толстой часто шел от карикатурного наброска к более живому и обаятельному облику. Так случилось, например, с Анной Карениной, которая по мере написания романа становилась все интереснее и обаятельнее; так случается порой и с второстепенными персонажами Толстого.

На примере Вареньки мы видим, как серьезно Лев Толстой относился к созданию образа даже второстепенного персонажа, и что расхожее мнение о Толстом как все объясняющем и разжевывающем авторе обманчиво. Внешнее, подробное описание героя не всегда бывает исчерпывающим, есть и вот такие скрытые детали. Толстой всегда остается всеохватным творцом, которому важно все: жест, шляпа, цвет одежды, случайная фраза, и даже простой гриб может стать важным элементом образа героя. И перечитывать Толстого, и изучать его – все равно что ходить за грибами в ясный день после дождя. На, казалось бы, исхоженной тропинке обязательно найдется свежий, неясно откуда появившийся гриб.

Закончить эту главу (а с ней и книгу) было бы справедливо стихотворением Владимира Набокова, который, наверное, точнее и лучше всех литературоведов сумел сказать о вечной, так и не разгаданной тайне творчества Толстого:

Толстой

Картина в хрестоматии: босой

старик. Я поворачивал страницу;

мое воображенье оставалось

холодным. То ли дело – Пушкин: плащ,

скала, морская пена… Слово «Пушкин»

стихами обрастает, как плющом,

и муза повторяет имена,

вокруг него бряцающие: Дельвиг,

Данзас, Дантес, – и сладостно-звучна

вся жизнь его – от Делии лицейской

до выстрела в морозный день дуэли.

К Толстому лучезарная легенда

еще не прикоснулась. Жизнь его

нас не волнует. Имена людей,

с ним связанных, звучат еще не зрело:

им время даст таинственную знатность;

то время не пришло; назвав Черткова,

я только б сузил горизонт стиха.

И то сказать: должна людская память

утратить связь вещественную с прошлым,

чтобы создать из сплетни эпопею

и в музыку молчанье претворить.

А мы еще не можем отказаться

от слишком лестной близости к нему

во времени. Пожалуй, внуки наши

завидовать нам будут неразумно.

Коварная механика порой

искусственно поддерживает память.

Еще хранится в граммофонном диске

звук голоса его: он вслух читает,

однообразно, торопливо, глухо,

и запинается на слове «Бог»,

и повторяет: «Бог», и продолжает

чуть хриплым говорком – как человек,

что кашляет в соседнем отделенье,

когда вагон на станции ночной,

бывало, остановится со вздохом.

Есть, говорят, в архиве фильмов ветхих,

теперь мигающих подслеповато,

яснополянский движущийся снимок:

старик невзрачный, роста небольшого,

с растрепанною ветром бородой,

проходит мимо скорыми шажками,

сердясь на оператора. И мы

довольны. Он нам близок и понятен.

Мы у него бывали, с ним сидели.

Совсем не страшен гений, говорящий

о браке или о крестьянских школах…

И чувствуя в нем равного, с которым

поспорить можно, и зовя его

по имени и отчеству, с улыбкой

почтительной, мы вместе обсуждаем,

как смотрит он на то, на се… Шумят

витии за вечерним самоваром;

по чистой скатерти мелькают тени

религий, философий, государств —

отрада малых сих… Но есть одно,

что мы никак вообразить не можем,

хоть рыщем мы с блокнотами, подобно

корреспондентам на пожаре, вкруг

его души. До некой тайной дрожи,

до главного добраться нам нельзя.

Почти нечеловеческая тайна!

Я говорю о тех ночах, когда

Толстой творил; я говорю о чуде,

об урагане образов, летящих

по черным небесам в час созиданья,

в час воплощенья… Ведь живые люди

родились в эти ночи… Так Господь

избраннику передает свое

старинное и благостное право

творить миры и в созданную плоть

вдыхать мгновенно дух неповторимый.

И вот они живут; все в них живое —

привычки, поговорки и повадка;

их родина – такая вот Россия,

какую носим мы в той глубине,

где смутный сон примет невыразимых, —

Россия запахов, оттенков, звуков,

огромных облаков над сенокосом,

Россия обольстительных болот,

богатых дичью… Это все мы любим.

Его созданья, тысячи людей,

сквозь нашу жизнь просвечивают чудно,

окрашивают даль воспоминаний —

как будто впрямь мы жили с ними рядом.

Среди толпы Каренину не раз

по черным завиткам мы узнавали;

мы с маленькой Щербацкой танцевали

заветную мазурку на балу…

Я чувствую, что рифмой расцветаю,

я предаюсь незримому крылу…

Я знаю, смерть лишь некая граница;

мне зрима смерть лишь в образе одном:

последняя дописана страница,

и свет погас над письменным столом.

Еще виденье, отблеском продлившись,

дрожит, и вдруг – немыслимый конец…

И он ушел, разборчивый творец,

на голоса прозрачные деливший

гул бытия, ему понятный гул…

Однажды он со станции случайной

в неведомую сторону свернул,

и дальше – ночь, безмолвие и тайна…

Владимир Набоков, 1928

Прибавление

Яснополянский почтовый ящик семьи Толстых

В этой книге не раз упоминался яснополянский почтовый ящик, в который Толстые и друзья дома опускали записки с шутливыми стишками, каламбурами, шарадами и короткими юмористическими заметками о жизни в усадьбе, а в конце недели доставали и зачитывали вслух. Про ящик этот вспоминали многие из тех, кто присутствовал при чтениях, но наиболее полно записи из него воспроизвели Софья Андреевна Толстая в книге «Моя жизнь» и Илья Львович Толстой в мемуарах «Мои воспоминания». Также несколько отрывков из ящика опубликовано с комментариями в полном собрании сочинений Льва Толстого в 90 томах. Оригинал яснополянского почтового ящика хранится в отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого.

Это интереснейший психологический документ, ярко характеризующий жителей и гостей Ясной Поляны и продолжающий в шутливой манере их далеко не всегда легкие разговоры в непростые 80-е годы – в годы «духовного перелома» Толстого. Шутки из почтового ящика, вероятно, помогали разряжать обстановку в семье, где в это время нередко разгорались споры вокруг новых идей Толстого и воцарялось несогласие и недовольство друг другом.

Эти записки и шутки Толстых малоизвестны, и чтобы познакомить с ними читателей, мы объединили здесь все три вышеупомянутых источника и попытались снова хотя бы фрагментарно «наполнить» знаменитый яснополянский ящик остроумными записями Толстых и друзей их семьи. Внимательный читатель сразу почувствует, как похожи сентиментальные, подражательные, но искренние стихи Софьи Андреевны на нее саму; как не очень умелая, но обаятельная пародия Татьяны Кузминской на стихи Фета отражает ее живой и веселый нрав; как шарады Сергея Львовича раскрывают его математический и острый ум, как шутливые записи Льва Николаевича служат все той же важной для него цели: исправлению нравов и образа жизни его ближних. Записи эти приводятся в соответствии с современными нормами русского языка, но с сохранением оригинального правописания некоторых слов. Примечания авторов и переводы иностранных слов даются сразу внутри текста, в скобках. Чтобы избежать повторений одних и тех же записей, приводимых в двух или всех трех источниках, эти повторяющиеся отрывки выпущены или заменены угловыми скобками с многоточием. Выходные данные источников см. в библиографии.

Софья Андреевна Толстая. Моя жизнь

В то же лето затеяли мы с сестрой так называемый почтовый ящик. В течение недели всякий писал, что хотел, и клал в почтовый ящик, изменяя почерк и стараясь не выдавать себя, автора статей. Впоследствии все догадывались, кто что написал, привыкнув к слогу и характеру произведений. Серёжа и сестра Татьяна Андреевна издавали газеты яснополянские, я специально писала плохие стихи, которые, за неимением никогда времени, наскоро набрасывала кое-как. Писала и к дням рождения и именин, и трогательно-сентиментальные, и юмористические, и дети любили мои произведения и требовали, чтобы я непременно всегда участвовала.

Почтовый ящик летом в Ясной Поляне существовал несколько лет. Изредка привлекали и Льва Николаевича к нашему делу. Так, например, он написал коротенькую статью с тенденцией: «Почему Устюша, Маша, Алёна, Пётр должны печь, варить, мести, выносить, подавать, принимать, а господа: есть, жрать, сорить, делать нечистоты и опять кушать». И еще написал под заглавием: «Кто чем хочет казаться, и что он в душе, и что для других людей»:

«Лев Николаевич хочет казаться аскетом, проповедником. В душе он добрый и страстный. Для других тяжел, но не вреден.

Сергей Николаевич (брат) хочет казаться жестоким консерватором и злым человеком. В душе до слабости добрый и нежный.

Татьяна Андреевна (сестра моя) хочет казаться пустой и злой. В душе искренняя и сердечная женщина. Для других или очень приятна, или ужасна».

И так далее. Начато было еще коротенькое сочинение под заглавием «кто когда бывает мил?». Но, написав два определения, Лев Николаевич дальше не продолжал: «Софья Андреевна, когда она не мрачна и не отчаянно весела, а добра…», потом что-то вычеркнуто. «Князь Урусов, когда школьничает». <…>

Писали в почтовый ящик и гувернантки по-французски, писала и я стихи французские, и занятие это нравилось всем. По воскресеньям после обеда ящик вскрывали и читали по очереди, то я, то сестра Таня. Оживление при этом было очень большое. Помню, раз я прочла свои стихи, обращенные к дочери Тане, и вдруг все девочки расплакались, что было мне очень лестно. Помню две строфы из середины этого плохого стихотворения:

Какие нужны выраженья,

Чтобы в стихах сказать тебе,

Что о твоей со дня рождения

Скорблю душой я о судьбе.

Что нет мне в свете больше горя,

Как если горько плачешь ты,

Что больно быть с тобой в раздоре

И страшны мне твои мечты…

А то я раз написала длинную поэму о том, как Лев Николаевич, еврей Файнерман и Мария Александровна Шмидт, забыв и забросив свои семьи и свои прямые обязанности, принялись работать и хлопотать в среде народа. Кончалось это стихотворение словами:

Но мир без ваших слабых рук

Стоять все будет так же твердо.

Хоть жалкий лишний свой досуг

Ему бросаете так гордо.

В почтовом ящике не щадили никого и часто высказывали друг другу горькие истины.

<…>

Упомяну еще о нашем яснополянском почтовом ящике, в котором часто характерно отражалась наша летняя жизнь и настроение ее жителей. Так, например, кто-то, кажется сам Лев Николаевич, написал «Идеалы Ясной Поляны».

Льва Николаевича: Нищета, мир и согласие. Сжечь все, чему поклонялся, поклониться всему, что сжигал.

Софьи Андреевны: Сенека. Иметь сто пятьдесят малышей, которые никогда бы не становились большими.

Татьяны Андреевны: Вечная молодость. Свобода женщин.

Татьяны Львовны: Стрижена голова. Душевная тонкость и постоянно новые башмаки.

Ильи Львовича: Тщательно скрыть от всех, что у него есть сердце, и делать вид, что убил сто волков.

Марии Александровны (Кузминской): Общая семья, построенная на началах грации и орошаемая слезами умиления.

M-me Seuron: Изящество.

Веры Александровны Кузминской: Дядя Ляля (то есть Лев Николаевич).

Коли Кислинского: Быть разнообразным и глубоко понимать музыку.

Елены Сергеевны: Верховая езда и старый муж.

Князя Урусова: Расчет в крокете и забвение всего земного.

Ольги Ивановны (учительница русская): Свободы.

Маши: Звуки гитарных струн.

Елизаветы Валерьяновны Оболенской: Счастье всех и семейность вокруг.

Идеалы малышей: Напихиваться весь день всякой дрянью и изредка для разнообразия, зареветь благим матом.

Писал в почтовый ящик и князь Урусов. Вот его маленькая статья «Что я люблю»: «Я люблю, чтоб мне было тепло снаружи и внутри, люблю чувствовать себя хорошо везде, где бы я ни был, люблю лес и поляну, в особенности Ясную, люблю там встречать людей, которые умеют рассеять путаницу ума и сердца и сбитых с толку людей приводить к ясности и спокойствию. Люблю крокет один на один с некоей милейшей дамой (сестра Таня. – С. Т.), люблю отвечать на все ее вопросы и кончать вечер винтом с нею же. А главное, люблю слушать: “Сколько счастья, сколько муки, ты, любовь, несешь с собой…’’»

Кто-то в почтовом ящике поставил вопрос: каких лет следует жениться и выходить замуж. И Лев Николаевич своей рукой написал: «Таких лет, чтоб не успеть влюбиться в кого прежде, чем в свою жену или своего мужа».

<…>

Еще кто-то написал:

Две Толстые, Таня, Маша,

Хотят экзамены держать.

Им сочувствует мамаша,

А папаша гонит жать…

Были и юмористические сочинения, больше пера Серёжи. Вот его сочинение:

«Чему равняются две полтины? – Тине.

Чему равняются три Третьякова – Якову.

Почему поцелуй – без е? (от фр. baiser – поцелуй) – Потому что пишется через ять.

Как скорее всего можно сделать матрас? – Плохо сыграть в шахматы одну партию, так чтобы партнер сделал вам мат раз.

Можно ли сделать что-нибудь хуже, нежели разбить посуду? – Можно: два раза бить не судом.

Почему род человеческий можно выразить буквой А? – Потому что род человеческий составляет два пола (пол-А)».

Приведу еще одну полушутливую характеристику жителей Ясной Поляны, не помню, кем составленную, кажется, самим Львом Николаевичем:

Что от кого родится:

От Льва Николаевича: Книжки и мужики у крыльца.

От Татьяны Андреевны: Кексы, пироги с вареньем, хорошенькие девочки и католические мальчики.

От князя Урусова: Споры, приятность в обращении, гостинцы и мальчик Серёжа.

От Mme Seuron: Хорошие манеры, переписывание глаголов и красивый мальчик.

От Ольги Ивановны: Грамматика и простые умные разговоры.

От Бориса Вячеславовича Шидловского (молодой студент, мой двоюродный брат): Меланхолические разговоры с тетей Соней, грация в мазурке и изобилие конфет, груш и слив.

От Николая Андреевича Кислинского: Оживление, музыка, флирт и коляска с звоном, к восторгу малышей.

От Татьяны Львовны: Топот, плохие картины, наряды и веселье, вперемежку с мрачностью.

От Маши Кузминской: Всеобщее умиление, желание всем дать гостинцы.

От Маши Толстой и Веры Кузминской: Огрызки яблок. От Веры грубые, но всегда правдивые речи. От Маши ласковые – но не всегда правдивые речи.

От Лели: Остроумие, один заяц и один бекас.

От Ильи: Собачий лай, поросячий визг, много чертыханья и все-таки много любезного людям.

А что же от мама`? Да, от нее суета, обеды, завтраки, большие и малые дети, платья им на рост и бабы, и больные у крыльца.

<…>

Очень тоскливо летом в Москве, и, уезжая, я оставила своим в почтовый ящик сентиментальное стихотворение:

22 июля 1886 года

Прощание

Прощайте, милые друзья,

Я покидаю вас с тоскою,

Хоть ненадолго еду я,

Но дух тревожен, нет покою.

Не властны все мы над судьбой,

Быть может, мне не возвратиться;

Друзья, с одной теперь мольбой

Хочу я к вам всем обратиться:

Коль уж не быть мне среди вас,

Простите все, чем огорчала,

Порывы злобные подчас,

И все, чем жизнь омрачала.

Несправедливость, горечь, гнев,

Забудьте все, что больно было…

И каждый вспомнит пусть, что всех

Так нежно, долго я любила…

Вообще, плохие и спешно написанные мною стихи имели или характер сатиры, или же сентиментальных. К последним принадлежит и «Ода Ясной Поляне», которую прилагаю с шуточным рисунком:

Ода Ясной Поляне

Тебе писать хочу я оду,

Поляна Ясная моя.

Твою воспеть хочу природу,

Твои прелестные края.

Ты колыбель людей мне милых,

Ты счастье жизни мне дала;

И дней веселых и унылых

Безмолвным зрителем была.

Ты гения нам в мир дала,

Художника для русской славы,

Тебе и честь же, и хвала,

Что рос в тени твоей дубравы.

Люблю тенистые аллеи,

Куда спасалась я в тоске,

И все мне делалось милее

В твоей таинственной листве.

Люблю Чепыж я темный

С его столетними дубами,

Люблю с балкона, в полдень знойный,

Я вид с златистыми полями,

Люблю окрестности с лесами,

Посадки с чудными грибами,

Проспект с заросшими прудами

И елки, росшие веками.

Свободу, радость, красоту

В тебе всегда я находила,

Задач житейских суету —

Все в жизни ты мне разрешила.

От преступлений и соблазна

Ты младость раннюю мою

Безмолвно, твердо и не праздно

Хранила свято, как в раю.

Прими ж на склоне моих дней

И душу грешную мою;

Чтоб среди простых людей

Мне умереть в родном краю.

Еще я тогда написала на Льва Николаевича стихотворение «Пророк»:

Да. Не признали вы пророка

В семье, в отечестве своем,

Но нет тяжелее в свете рока,

Как быть непризнанным вождем.

«Я вам о счастии вещаю,

Поймите, вас же всех любя,

И царство Божье обещаю,

Взгляните только на себя.

Вы погибаете в обмане,

В роскошной праздности живя,

Вы счастье ищете в тумане,

Но горечь сердца лишь тая».

И молча все внимали

Пророка праведным речам,

Но призрак свой не отдавали…

Он ясен лишь пророческим очам.

И вот с главой поникшей,

Посыпав пеплом он главу,

Отшел туда, где мир был высший,

Где не слыхать людей молву.

А пророк этот, то есть Лев Николаевич, написал в то время в наш почтовый ящик длинное сочинение, которое я и переписываю.

Из апрельского номера Русской Старины 2085 года (это в шутку)

Жизнь обитателей России 1885 года можно по дошедшим до нас богатым матерьялам этого времени восстановить приблизительно в следующем виде. Возьмем хоть ту местность Ясной Поляны, в которой теперь находится дом собрания. Местность эта была обитаема в 1885 году 70-ю семействами благородных тружеников, поддерживавших в то время, несмотря на тяжесть условий, свет истинного просвещения, науки, общежития и труда для другого, и искусства возделывания полей, постройки жилищ, воспитывания домашних животных, и двумя семействами совершенно одичавших людей, потерявших всякое сознание не только любви к ближнему, но и чувства справедливости, требующей обмена труда между людьми. 70 семейств просвещенных по тому времени людей жили на тесной улице, работая, и старый и малый, с утра до вечера и питаясь одним хлебом с луком, не имея возможности заснуть в день более трех, четырех часов и вместе с тем отдавая все, что у них требовали, тем, которые брали это у них, кормя и помещая у себя странников и прохожих людей и развозя больных и отдавая своих лучших людей в солдаты, то есть в рабство, тем, которые этого у них требовали. Два же диких семейства жили отдельно от них, среди просторных тенистых садов, в двух огромных домах, равняющихся величине 15-ти домов образованных жителей, и держали себе до 40 человек людей, занятых только тем, чтобы кормить, возить, одевать, обмывать эти два дикие семейства.

Занятия диких семейств состояли преимущественно в еде, разговорах, одевании, раздевании, игрании.

Дальнейшего продолжения этой статьи Льва Николаевича у меня не нашлось. Кто-то из яснополянских жителей обиделся на это сочинение и написал: «Вопрос почтового ящика, заданный 29-го июля, поставлен крайне неправильно. Трудно предположить, чтобы господа только кушали и ничего не делали. У каждого есть свое дело, и каждый делает то, на что способен. Прислуга метет, печет, убирает… господа своим трудом достигают улучшения в разных производствах, в сельском хозяйстве, в науках и искусствах…» и т. д. Кончается эта статья словами: «Во всяком случае, каждый делает то, на что натолкнула его судьба, и всякие люди Богу нужны…»

Сестра моя в то же время, стараясь войти в тон Льва Николаевича, написала шуточное стихотворение, породие на стихотворение Фета:

Жизнь в Ясной

Шум и говор, песнопенье,

Крики малышей,

Дяди Льва уединенье

И вучиванье ролей.

Утром чай, за чаем споры,

Споры без конца…

Ряд мифических стремлений

В Киев, баню и невесть куда…

Свет денной,

Денные тени,

Грибы, охота и крокет,

Задач, решенных не без лени,

И к столу букет.

По дорожке чудны розы,

Тимофеева трава,

Смех, поэзия и слезы

И еда, еда!

Илья Львович Толстой. Мои воспоминания

Все «события» нашей яснополянской жизни так или иначе откликались в почтовом ящике, и никому, даже большим, не было пощады. В почтовом ящике выдавались все секреты, все влюбления, все эпизоды нашей сложной жизни и добродушно осмеивались и живущие и гости. К сожалению, многое из ящика пораспропало, часть сохранилась у некоторых из нас в списках и в памяти, и я не могу восстановить всего, что было в нем интересного.

«Старый хрен» продолжает спрашивать. Почему, когда в комнату входит женщина или старик, всякий благовоспитанный человек не только просит его садиться, но уступает ему место? Почему приезжающего в деревню Ушакова или сербского офицера не отпускают без чая или обеда? Почему считается неприличным позволить более старому человеку или женщине подать шубу и т. п. И почему все эти столь прекрасные правила считаются обязательными к другим, тогда как всякий день приходят люди и мы не только не велим садиться и не оставляем обедать или ночевать и не оказываем им услуг, но считаем это верхом неприличия. Где кончаются те люди, которым мы обязаны? По каким признакам отличаются одни от других? И не скверны ли все эти правила учтивости, если они не относятся ко всем людям? Не есть ли то, что мы называем учтивостью, обман, – и скверный обман? Лев Толстой.

Спрашивают: «Что ужаснее: скотский падеж для скотопромышленников или творительный для гимназистов?» Л. Толстой.

<…>

Одна дама садилась в пролетку и была в затруднении, куда положить пальто, так как было жарко. Заметив это, кучер сказал: «Пожалуйте, сударыня, мне».

– Куда?

– Под ж..у.

Все присутствующие застыдились.

Дамы в 1885 году носят турнюры и не стыдятся.

Один помещик взял из деревни лакея для выезда и гулянья в ливрее за барышнями. Выйдя из магазина с бывшим с ними кавалером, барышни не нашли бывшего лакея. Они стали оглядываться и дожидаться. Лакей вышел из ворот.

– Где ты был? – спросила одна девица.

– Для сабе ходил, – отвечал лакей. Барышни чуть не умерли от стыда.

Дамы, девицы, господа, женатые и холостые, заставляют чужих людей убирать свои комнаты со всем, что включено в это понятие. И не стыдятся. Л. Толстой.

«Какое сходство между ассенизационной бочкой и светской барышней? И ту и другую вывозят по ночам». Л. Толстой.

«Какая бы была разница, если бы Илья не бегал за лисицами и волками, а лисицы и волки бегали бы сами по себе, а Илья бегал бы по дорожке от флигеля до дома? Никакой, кроме удобства и спокойствия лошадей». Л. Толстой.

У тети Тани, когда она бывала не в духе из-за пролитого кофейника или проигранной партии в крокет, была привычка посылать всех к черту. На это Лев Николаевич написал рассказ «Сусойчик».

«Дьявол – не главный дьявол, а один из ординарных дьяволов, тот, которому поручено заведование общественными делами, называемый “Сусойчик”, был очень встревожен 6 августа 1884 года. С утра стали являться к нему посланные от Татьяны Андреевны Кузминской.

Первый пришел Александр Михайлович, второй – Миша Иславин, третий – Вячеслав, четвертый – Серёжа Толстой и под конец Лев Толстой-старший, в сообществе князя Урусова. Первый посетитель, Александр Михайлович, не удивил Сусойчика, так как он часто, исполняя поручение супруги, являлся к Сусойчику.

– Что? опять жена прислала?

– Да, прислала, – застенчиво сказал председатель окружного суда, не зная, как подробнее объяснить причину своего посещения.

– Частенько жалуешь. Что надо?

– Да ничего особенного, кланяться велела, – с трудом отступая от истины, промямлил Александр Михайлович.

– Ну хорошо, хорошо, бывай чаще, она у меня работница хорошая.

Не успел Сусойчик проводить председателя, как явилась молодежь, смеясь, толкаясь, прячась друг за друга.

– Что, молодцы, моя Танечка прислала? Ничего, и вам побывать не мешает. Кланяйтесь Тане, скажите, что я ей всегда слуга. Бывайте, приведется, и Сусойчик пригодится.

Только раскланялась молодежь, как явился и Лев Толстой, старик, с князем Урусовым.

– А-а, старичок! Вот спасибо Танечке. Давно уж не видал старичка. Жив-здоров? Чего надо?

Лев Толстой в смущении переминался с места на место.

Князь Урусов, вспомнив дипломатические приемы, выступил вперед и объяснил появление Толстого его желанием познакомиться с самым старым и верным другом Татьяны Андреевны.

– Les amis de nos amis sont nos amis. (Друзья наших друзей – наши друзья.)

– Так, xa, xa, xa, – сказал Сусойчик. – За нынешний день надо наградить ее. Прошу вас, князь, передайте ей знаки моего благоволения.

И он передал ордена в сафьяновой коробке. Ордена составляют: ожерелье из хвостов чертенят для ношения на шее и две жабы: одну для ношения на груди, другую – на турнюре.

Лев Толстой (старый).

Тете Тане

При погоде при прекрасной

Жили счастливо все в Ясной,

Жили, веселясь.

Вдруг пришло на мысль Татьяне,

Что во Ясной во Поляне

Нельзя вечно жить.

Говорит себе Татьяна:

«Нужно поздно или рано

Детям аттестат.

Отдам девочек в науку,

Произведу во всяку штуку,

Будут за мамзель».

Накупили книг, тетрадей.

Рады ль девочки, не рады,

Стали обучать.

И учились без печали,

Но когда закон начали,

Дело не пошло.

Никак Маша не усвоит,

А уж Вера в голос воет:

Не люблю закон.

И, бедняжка, разбирая

Смысл изгнания из рая,

Вера говорит:

«Нам велят учить закон,

Как Адама выгнал вон

Вместе с Евой Бог.

А учить это обидно,

Потому что ясно видно,

Что не надо знать».

– Ведь за что изгнан Адам? —

Говорит сама мадам, —

За curiosite – [любопытство. – фр.]

Они много уж узнали,

Их за то взашей прогнали,

А я не хочу.

И не знает теперь мать,

Что на это отвечать,

Точно, мудрено!

Вот нас с Машей осуждают

И к Василию не пускают

Яблоки трясти.

А в раю было не то,

Ничего не заперто,

Кушай сколько хошь.

[Варианты текста стихотворения.]

Запасла себе программу,

Наняла к детям мадаму,

Стала обучать.

Разучили дети штуки

Все про разные науки

Очень хорошо

И учились без печали,

Пока их не обучали

Закон Божию,

А как стали обучать,

Стала мать их примечать,

Что-то не того.

Маша даже не усвоит,

А уж Вера – та все воет:

Очень мудрено.

А учить это обидно,

Потому что очень видно,

Que ce n’est pas vrai. [Что это неправда.]

И сказала Вера так:

Кто писал это – дурак

Оченно большой.

Прапрадедушка Адам

Не глупей был, чем мадам,

<Хотел много знать.>

Если выгнали из сада,

Нам учить совсем не надо,

А вот почему:

Их за то ведь и прогнали,

Что они много узнали,

А Бог не хотел.

Так идти мне против Бога —

Надо смелости уж много,

J’aime a1 obir. [Я люблю повиноваться.]

Яблоки всем можно кушать,

А не надо много слушать,

Как бы не был вред.

Вот нас с Машей осуждают

И к Василью не пускают

Яблоки трясти.

А в раю было не то,

Ничего не заперто,

Кушай, сколько хошь:

И всего было не то [1 неразбор.],

Был аркад, была гр[ушевка?],

Был и всякий сбр[од],

[3 строки неразбор.]

И об яблоках там нету,

Как до нас с Маш[ей], запрету,

Кушай – [Две черточки заменяют, по-видимому, слова: сколько хошь.]

Вы учить хотите нас,

А Бог дал один приказ —

Ничего не знать.

Тете Тане

1

О безсмертии души до безчувствия души.

2

Что сильней, чем смерть и рок?

Сладкий анковский пирог.

Поутру была как баба,

а к обеду цвету краба.

Отчего метаморфоза?

Что из бабы вышла роза?

Дело, кажется, нечисто:

есть участие Капниста.

Что сильней, чем смерть и рок, —

Сладкий анковский пирог.

Л. Толстой.

Тетя Соня и тетя Таня. И вообще, что любит тетя Соня и что любит тетя Таня

Тетя Соня любит шить белье, broderie anglaise (английское шитье) и разные красивые работы. Тетя Таня любит шить платья и вязать. Тетя Соня любит цветы, и ранней весной на нее находят порывы заниматься ими. Она принимает на себя озабоченный вид, копается в клумбах, призывает садовника и поражает тетю Таню латинскими названиями всех цветов, и тетя Таня думает: «И все-то она знает».

Тетя Таня говорит, что терпеть не может цветов и что этой дрянью не стоит заниматься, а сама секретно ими любуется.

Тетя Соня купается в сером костюме и входит в купальню степенно, по ступенькам, вбирая в себя дух от холода, потом прилично окунется, войдя в воду, и тихими плавными движениями плывет вдаль.

Тетя Таня надевает изодранный клеенчатый чепец с розовыми ситцевыми подвязушками и отчаянно сигает в глубину и мгновенно, неподвижно ложится на спину.

Тетя Соня боится, когда дети прыгают в воду.

Тетя Таня срамит детей, если они боятся прыгать.

Тетя Соня, надев очки, забрав малышей, решительным шагом идет в посадку, говоря: «Малышечки, мои кружочки, от меня не отставать», – и любит не спеша ходить по лесу и набирать подберезники, не пренебрегая и волвянками, говоря: «Дети, непременно волвянки берите, ваш папаша их очень солеными любит, и до весны все поприестся».

Тетя Таня, собираясь в лес, приходит в волнение, что кто-нибудь помешает ей или увяжется за ней, и когда малыши действительно увязываются, то она говорит строго: «Бегите, но чтобы я вас не видела, и если пропадете, не реветь».

Она быстро обегает все леса и овраги и любит набирать подосинники. У ней всегда в кармане пряники.

Тетя Соня в затруднительных обстоятельствах думает: «Кому я больше нужна? кому я могу быть полезна?»

Тетя Таня думает: «Кто мне нынче нужен? кого мне куда послать?»

Тетя Соня умывается холодной водой. Тетя Таня боится холодной воды.

Тетя Соня любит читать философию и вести серьезные разговоры и удивить тетю Таню страшными словами и достигает вполне своей цели.

Тетя Таня любит читать романы и говорить о любви.

Тетя Соня терпеть не может разливать чай.

Тетя Таня тоже не любит.

Тетя Соня не любит приживалок и юродивых.

Тетя Таня их очень любит.

Тетя Соня, играя в крокет, всегда находит себе и другое занятие, как-то: посыпать песком каменистое место, чинить молотки, говоря, что слишком деятельна и не привыкла сидеть сложа руки.

Тетя Таня с озлоблением следит за игрой, ненавидя врагов и забывая все остальное.

Тетя Соня близорука и не видит паутины по углам и пыли на мебели. Тетя Таня видит и велит сметать.

Тетя Соня обожает малышей, тетя Таня далеко не обожает их.

Когда малыши ушибаются, тетя Соня ласкает их, говоря: «Матушки мои, голубчик мой, вот постой, мы этот пол прибьем – вот тебе, вот тебе». И малыш и тетя Соня с ожесточением бьют пол.

Тетя Таня, когда малыши ушибаются, начинает с озлоблением тереть ушибленное место, говоря: «Чтоб вас совсем, и кто вас только родил! И где эти няньки, черт их возьми совсем! Дайте хошь холодной воды, что все рот разинули».

Когда дети больны, тетя Соня мрачно читает медицинские книги и дает опиум. Тетя Таня, когда заболевают дети, выбранит их и дает масло.

Тетя Соня любит иногда нарядиться во что-нибудь необыкновенное и в воскресенье, войдя скорым шагом в залу к обеду, всех поразить. Тетя Таня тоже любит нарядиться, но во что-нибудь, что ее молодит.

Тетя Соня любит иногда сделать прическу угнетенной невинности и тогда принимает на себя вид обиженной кругом судьбой и людьми, а вместе с тем такой кроткой, невинной женщины, с косою на затылке и гладко причесанными волосами впереди, что думаешь: «Боже, кто ее мог обидеть, кто этот злодей, и могла ли она перенести это». И слезы навертываются на глаза при одной такой мысли.

Тетя Таня любит высокую прическу, открыть затылок и низко спущенные волосы на лбу, воображая, что тогда глаза кажутся больше, и часто моргает ими.

Тетя Таня всякую ссору любит запечатать.

Тетя Соня после ссоры любит начать говорить, как будто ни в чем не бывало.

Тетя Соня ничего не кушает по утрам, а если и сварит когда-нибудь себе яички, то, по первому желанию другого, уступает их. Тетя Таня, вставши, думает: «Чем бы барыне угоститься?»

Тетя Соня кушает скоро, маленькими кусочками, как будто клюет, низко нагибаясь к тарелке. Тетя Таня набивает себе рот и, когда на нее глядят во время еды, делает вид, что она ест только так, потому что надо, а что ей совсем не хочется.

Тетя Соня любит сесть за фортепьяно и играть и петь малышам ровным голосом: «Гоп, гоп, гоп, эй, ступай в галоп».

И малыши резвятся. Тетя Таня терпеть не может примешивать к малышам музыку, но не прочь, чтобы и ее малыши тут же плясали, но скрывает это.

Тетя Соня шьет детям платья, припуская на рост на пятнадцать лет.

Тетя Таня кроит узко, и после первой стирки надо перешивать.

Тетя Соня уважает засидки. Тетя Таня терпеть их не может.

Тетя Соня постоянно о ком-нибудь беспокоится, в особенности когда кто-нибудь уехал на время из дому. Тетя Таня, раз отпустивши, старается забыть об этом и никогда не беспокоится.

Тетя Соня, пользуясь какой-нибудь радостью или весельем, тотчас примешивает к нему чувство грусти. Тетя Таня пользуется счастьем всецельно.

Тетя Соня очень деликатно относится к чужой собственности, и так, когда у тети Тани пирог с грибами, она спросит: «Танечка, я вас не обижу?» (Когда дело идет о чужой собственности, тетя Соня переходит на «вы») – и с сими словами берет горбушечку. Тетя Таня в отчаянии и убедительно просит середочку, но тщетно, просьба остается без последствий.

Когда же у тети Тани нет свежего хлеба к чаю, она спрашивает у тети Сони: «У вас нынче свежий?» – и, не дожидаясь ответа, берет хлеб, нюхает его, нюхает и масло, бросает все в сторону и кричит: «Вечно кислый хлеб, вечно масло коровой пахнет», – и ест все-таки чужой хлеб и чужое масло.

Чья нога меньше, тети Танина или тети Сонина, еще не разрешено».

Чем люди живы в Ясной Поляне

Лев Николаевич жив тем, что будто бы нашел разгадку жизни.

Александр Михайлович жив тем, что бывают летние месяцы отдыха.

Софья Андреевна жива тем, что она жена знаменитого человека и что существуют такие мелочи, как, например, земляника, на которые можно тратить свою энергию.

Татьяна Андреевна жива тем, что умеет нравиться, веселиться и заставить себя любить.

Таня Толстая жива тем, что она недурна собой и что существует такое благо, как замужество.

Сергей Львович жив тем, что думает когда-нибудь зажить иною жизнью.

Илья Львович жив надеждой на семейное счастье.

M-me Seuron жива тем, что жив ее Альсидушка.

Big Маша жива тем, что она – центр внимания яснополянской молодежи.

Little Маша жива тем, что на свете есть некто Ванечка Мещерский.

Вера Кузминская жива тем, что существует масседуан и разные другие сладости, а также и тем, что у ней есть сестрица Маша.

Алкид жив тем, что за него думает и чувствует его мать.

Лёля жив тем, что мало заставляют учиться.

Через неделю, в ответ на эту статью появилось:

Чем люди мертвы в Ясной

Лев Николаевич мертв, когда едет в Москву и когда в Москве, выходя гулять, получает разные грустные впечатления.

Софья Андреевна мертва, когда малышечки больны и когда Илья в бабки играет.

Александр Михайлович мертв, когда он из Ясной уезжает.

Татьяна Андреевна, когда Александр Михайлович уезжает и когда в крокет проигрывает.

Таня мертва, когда мамаша сватает ее за Федю Самарина.

Серёжа мертв тем, что Алёна уехала.

Илья мертв тем, что греческая грамматика наступает.

Лёля – тем, когда зайца протравит и когда Кузминовы (Так называли Кузминских) уезжают.

Вера мертва тем, что закон божий надо отвечать и что крыжовник сошел.

Little Маша мертва тем, что у Ванечки Мещерского бабушка померла.

Часто в Ясную заходил полуюродивый сумасшедший Блохин. У него была мания величия, основанная на том, что он «всех чинов окончил» и равен императору Александру II и Богу. Поэтому он жил исключительно для «разгулки времени», имел «открытый банк денег» и называл себя князем и кавалером всех орденов. Когда его спрашивали, почему у него нет денег и он просит подаяния, он наивно улыбался и, не смущаясь, отвечал, что вышла задержка в получении, но что он «доложил» и на днях получит. К этому Блохину, описанному в скорбном листе под № 22, отец приравнивает многих яснополянских больных, которых всех он считает опасными и нуждающимися в радикальном лечении, а самого Блохина он приравнивает к грудной девочке Саше, и одного его он считает возможным выписать как рассуждающего вполне последовательно.

Скорбный лист душевнобольных яснополянского госпиталя

№ 1. (Лев Николаевич). Сангвинического свойства. Принадлежит к отделению мирных. Больной одержим манией, называемой немецкими психиатрами «Weltverbesserungswahn» (мания исправления мира. – нем.). Пункт помешательства в том, что больной считает возможным изменить жизнь других людей словом. Признаки общие: недовольство всеми существующими порядками, осуждение всех, кроме себя, и раздражительная многоречивость, без обращения внимания на слушателей, частые переходы от злости и раздражительности к ненатуральной слезливой чувствительности. Признаки частные: занятие несвойственными и ненужными работами, чищенье и шитье сапог, кошение травы и т. п. Лечение: полное равнодушие всех окружающих к его речам, занятия такого рода, которые бы поглощали силы больного.

№ 2. (Софья Андреевна). Находится в отделении смирных, но временами должна быть отделяема. Больная одержима манией: Petulantiatoropigis maxima (величайшая необузданность. – лат.) торопыги. Пункт помешательства в том, что больной кажется, что все от нее всего требуют и она никак не может успеть все сделать. Признаки: разрешение задач, которые не заданы; отвечание на вопросы, прежде чем они поставлены; оправдание себя в обвинениях, которые не деланы, и удовлетворение потребностей, которые не заявлены. Больная страдает манией блохино-банковской. Лечение: напряженная работа. Диета: разобщение с легкомысленными и светскими людьми. Хорошо тоже действуют в этом случае в умеренном приеме воды кузькиной матери.

№ 3. (Александр Михайлович Кузминский). Больной страдал прежде заматерелым mania Senatorialis ambitiosa magna (сильнейшая мания сенаторского величия. – лат.), усложненной mania emolumentum pecuniorum (мания наживы. – лат.), и находится в процессе излечения. Страдания больного в настоящую минуту выражаются желанием соединить должность своего собственного дворника с званием председателя. Общие признаки: тишина, недоверие к себе. Частные признаки: бесполезное копание земли и столь же бесполезное чтение производств в газетах и изредка мрачное настроение, выражающееся взрывами. Лечение: большее вникновение в вопросы жизни, большее сообразование с нею жизни, большая кротость и больше доверия к себе во имя тех начал, которые он считает истинными.

№ 4. (M-me Seuron). Больная страдает манией comilfotis simplex (обыкновенной добропорядочности. – искаж. лат.), усложненной остатками sacracordia catholica (католического ханжества. – искаж. лат.). Признаки болезни общие: неясность взгляда на жизнь и твердость и непоколебимость приемов. Поступки лучше слов. Признаки частные: разговоры легкие, жизнь строгая. Больная в сильной степени заражена общей манией блохино-банковской (см. ниже). Лечение: нравственность и любовь сына. Предсказания благоприятные.

№ 5. (Екатерина Николаевна Кашевская). Мания seuronofilia maxima (острое сейронелюбие. – лат.). Болезнь весьма опасная. Лечение радикальное – выйти замуж.

№ 9. (Князь Л. Д. Урусов). Больной одержим сложной болезнью, называемой mania metaphisica (метафизическая мания. – лат.), усложненной гипертрофией разложившегося честолюбия vanitas diplomatica highlifica (великосветское дипломатическое тщеславие. – искаж. лат.). Больной страдает постоянно несоответствием своих привычек с представлением о законах мира. Признаки общие: уныние и желание казаться веселым и бодрым, любовь к уединению. Признаки частные: впадение в старые привычки и недовольство собой. Излишнее раздражение и возбуждение при передаче своих мыслей. Лечение одно и, несомненно, действительное: оставление службы, соединение с семьей.

№ 10. (Сестра Таня). Больная одержима манией, называемой Капнисто-Мещериана simplex (простая. – лат.), состоящей в совершенном прекращении всякой умственной и духовной деятельности и в страстном ожидании звонков у дверей или под дугой для возбуждения жизни посредством тщеславия. Признаки общие: сонливость, невнимание ко всему окружающему или сверхъестественное возбуждение. Подчинение своей воли воле других людей, по летам и развитию стоящих ниже себя. Признаки частные: порывистые и судорожные движения ног при звуках музыки, причем особенное искривление плеч и стана. Больная подвержена сильно князь-блохинской эпидемии. Лечение: раннее вставание, физический труд, ежедневно до сильного пота; правильное распределение дня для умственного, художественного и физического труда и подчинение себя руководителю. Диета: отсутствие халата и зеркала и угощения. При исполнении этого режима исход болезни благоприятный.

№ 11. (Маша Кузминская). Больная поступила недавно в Ясную Поляну, потому еще мало исследована, но данные диагноза следующие: mania Капнисто-Мещериана Петерсбуржиана, усложненная гипертрофией modesticae (скромности. – лат.). Признаки общие: безжизненность, вялость и мечтания о кавалерах. Те же судорожные движения ног при звуках музыки, хотя и без искривления тела. В сильной степени подвержена блохинскому simplex (см. ниже). Лечение радикальное. Воды кузькиной матери, сильная любовь к хорошему человеку.

№ 12. (Брат Лёва). Больной находится на испытании. До сих пор в больном очень выразились признаки мании, называемой русскими психиатрами «ерностифихотность», то есть пункт его помешательства состоит в том, что нужно не самое дело, не самое чувство, не самое знание, а что-то такое, что было бы похоже на дело, на чувство, на знание. Признаки частные: желание казаться всезнающим и быть замеченным всеми. Болезнь не очень опасная. Лечение, к которому и приступлено: унижение.

№ 13. (Вера Шидловская). Больная находится на испытании. Принадлежит к разряду вполне смирных. Признаки, заставляющие держать больную в госпитале, только следующие: пристрастие к лампадкам, узким носкам, ленточкам, турнюрам и т. д., заражена эпидемией князя Блохина. Лечение не нужно, только диета: разобщение с поврежденными, и больная может быть совершенно выписана.

№ 14. (Вера Кузминская). Опасная. Больная страдает манией, называемой португальскими психиатрами mania grubiana honesta maxima (сильнейшая мания откровенной грубости. – лат.). Пункт помешательства: наружность и мысль, что все заняты этой наружностью. Признаки: робость, тишина и взрыв грубости. Эпидемия князя Блохина в сильной степени. Лечение: нежность и любовь. Предсказания благоприятные.

№ 15. (Сестра Маша). Больная страдает манией, называемой английскими психиатрами mania anglica as you like-ность (английская мания. – лат.) (каквамугодности. – искаж. англ.). Пункт помешательства: что надо делать не то, что самой хочется, а что хочется другим. Эпидемия князя Блохина в малой степени. Лечение: доверие к тому, что в глубине души совесть считает хорошим, и недоверие к тому, что считается таковым другими.

№ 16. (Миша Кузминский). Больной находится на испытании. Пункт помешательства: рубли и дядя Ляля. Принадлежит к разряду вполне безопасных. Отчасти только заражен блохинизмом. Исцеление возможно.

№ 17. (17, 18, 19, 20 – маленькие дети. – Примечание И. Л. Толстого) На испытании. Пункт: застегивание пуговиц. Заражение блохинизмом.

№№ 18, 19, 20. На испытании, только слабо заражены блохинизмом.

№ 21. (Грудная сестра Саша). Находится у кормилицы. Вполне здорова и может быть безопасно выписана. В случае же пребывания в Ясной Поляне тоже подлежит несомненному заражению, так как скоро узнает, что молоко, употребляемое ею, куплено от ребенка, рожденного от ее кормилицы.

№ 22. (Сумасшедший Блохин). Князь Блохин. Военный князь, всех чинов окончил, кавалер орденов Блохина. Пункт помешательства один: что другие люди должны работать для него, а он – получать деньги, открытый банк, экипажи, дома, одежду и всякую сладкую жизнь и жить только для разгулки времени. Больной не опасный и вместе с № 21 может быть выписан.

Что жизнь его, князя Блохина, «для разгулки времени», а всех других трудовая, объясняет князь Блохин весьма последовательно тем, что он окончил всех чинов, жизнь же праздная других ничем и никак не объясняется.

№ 23. (Дядя Сергей Николаевич). Больной исследован уже прежде и вновь поступил в Яснополянский госпиталь. Больной небезопасен. Больной страдает манией, называемой испанскими психиатрами mania katkoviana antica nobtlis Russica (Катковская мания древлероссийского дворянского благородства. – лат.), и застарелой бетховенофобией. Признаки общие: больной после принятия пищи испытывает непреодолимое желание слушать «Московские ведомости» и небезопасен в том отношении, что при требовании чтения «Московских ведомостей» может употреблять насилие. После же вечернего принятия пищи при звуках «Пряхи» (русская песня. – И. Т.) становится тоже небезопасен, топая ногами, махая руками и испуская дикие звуки. Признаки частные: не может брать карт все вместе, а берет каждую порознь. Каждый месяц, неизвестно для чего, ездит в местечко, называемое Крапивна (Сергей Николаевич был уездным предводителем дворянства. – И. Т.) и там проводит время в самых несвойственных ему странных занятиях. Озабочен красотой женщин. Лечение: дружба с мужиками и общение с нигилистами. Диета: не курить, не пить вино и не ездить в цирк.

Л. Толстой.

Стихотворение В. В. Трескина

Смело на ящик Почтовый критику стал я писать.

Мало пришлось мне хвалить, ругать же пришлося

довольно.

В яд постоянно макал я перо, никого не жалея,

Но отчего же тайная робость объемлет меня?

Страшно под мышкой тошнит, и коленка вздохнуть

не дает мне.

Боги, откройте причину тоски моей томной!

Чу, отозвалися боги, и рек мне Зевес-громовержец:

«Жалкий ты критик! Иль ты не знаешь, что ныне

Страхов в Ясной живет, Николай Николаевич, критик:

Быстро к тебе устремясь, он мгновенно тебя изничтожит

И на могиле твоей эпитафию злую напишет,

Дабы пример твой несчастный иным послужил бы

наукой…»

Зевс уж давно замолчал. Ночи тень одевала природу,

Я ж все сидел, трепетал. Наконец, успокоясь, решился

Все, что случилось со мной, вам поведать плохими

стихами.

Запись из яснополянского почтового ящика, опубликованная в полном собрании сочинений Льва Толстого в 90 томах:

Все люди похожи на фрукты, ягоды или овощи.

Лев Николаевич – старый хрен.

Софья Андреевна – красная слива.

M-me Seuron – кукуруза.

Князь Урусов – свекла.

Татьяна Андреевна – стручковый перец.

Александр Михайлович – турецкий боб.

Таня – желтая слива.

Серёжа – недоспелая антоновка.

Илюша – турецкий огурец.

Alcide – буравинка.

Ольга Дмитриевна – черная смородина.

Little Маша – белая смородина.

Big Маша – вишня.

Миша Иславин – черника.

Екатерина Николаевна – морошка.

Вера – кизил.

Лазарев – гнилая дыня.

Лёля – корнишон.

Прибавление второе

Еще немного о родителях Толстого

Оба деда Толстого были очень родовиты, но сильно отличались друг от друга уровнем образования. Граф Илья Андреевич Толстой окончил Морской кадетский корпус, служил гардемарином во флоте, затем в лейб-гвардии Преображенском полку, вышел в отставку в чине бригадира. В документах он подписывался: «брегадир». Он нежно любил и баловал свою жену Пелагею Николаевну (урожденную Горчакову). Однажды он купил ей слепого сказочника, который, сидя в уголке ее спальни, рассказывал ей сказки тысячи и одной ночи. Илья Андреевич был старшиной московского Английского клуба 3 марта 1806 года, когда клуб давал торжественный обед в честь Багратиона как победителя Наполеона в Шенграбенском сражении. Этот эпизод нашел отражение в «Войне и мире». Интересно, что семью Наташи и Николеньки писатель в черновиках и набросках сначала называл Толстые, затем Простые и наконец: Ростовы.

* * *

Дед Толстого по матери князь Николай Сергеевич Волконский вел род от потомка Рюрика Михаила, Черниговского князя, признанного церковью святым. По взглядам своим он был просветителем. Сопровождал Екатерину в ее путешествии в Тавриду (Крым). Возможно, участвовал во взятии Очакова (6 декабря 1788). При Павле он однажды не явился на смотр-ревизию (обидевшись на недоверие Павла) и так оказался в опале, которая длилась недолго, вскоре он был произведен в генерал-аншефы. В семье Толстых думали, что Н.С. угодил в опалу не при Павле, а при Екатерине из-за своего отказа от предложения Потёмкина жениться на его любовнице Вареньке Энгельгардт, но эта версия была опровергнута исследователями. Сохранилось три письма Павла Первого к Н. С. Волконскому, написанные в 1799 году и адресованные к нему в Архангельск, где тот тогда был военным губернатором. Старик Болконский в «Войне и мире» характером, привычками и внешностью напоминает нам Николая Сергеевича, так же как граф Ростов – графа Толстого.

* * *

Детство матери Толстого Марии Николаевны прошло в знаменитом «доме-комоде» Трубецких на Покровке и в их подмосковном имении Знаменском. Отец, выйдя в отставку, серьезно занялся ее воспитанием. В «журнале поведения» своего старшего сына Николеньки от 26 апреля 1829 года М. Н. Толстая писала: «Я сама по пятому году читала хорошо по-русски, а пяти лет и по-французски». Отец готовил ее (свою единственную наследницу) к ведению своего огромного хозяйства, причем уделял внимание не только гуманитарным, но и практическим и математическим наукам (опять же, как старик Болконский в «Войне и мире»). В музее Толстого хранится ее учебная тетрадка, подписанная «Для кн. Волконской» и озаглавленная «Примечания о математической, физической и политической географии». На первой же странице перечислены основные положения: «География есть описание земли. 2) Земля (шар земной) есть тело почти шарообразное, считающееся между планетами. 3) Планеты суть тела непрозрачные, почти шарообразные, сами собой не светящиеся, но получающие свет от солнца. Они движутся около солнца, которое есть центром и физическою причиною их движений».

* * *

Летом 1810 года будущая мать Толстого Мария с отцом ездила в Петербург. Они остановились у той самой Варвары Васильевны Энгельгардт, на которой отказался жениться Н. С. Путешествие это описано в ее путевых заметках, и в семье Толстого их обнаружили лишь в 1903 году! Софья Андреевна писала сыну Льву: «На днях я ему принесла найденные на чердаке дворни и брошенные туда тобой синие тетради, оказавшиеся записками его матери и в числе их – дневник его матери, который она писала, когда в первый раз ездила с своим отцом в Петербург. Мы его читали вслух». Петербург также очень впечатлил Марию Николаевну. Она с восторгом описывает гуляния, улицы, каналы, новые храмы, большой «булевар, который содержан в такой чистоте, как горница».

* * *

В 1812 году будущий отец Льва Толстого, «несмотря на нежелание, страх и отговоры родителей», как пишет Лев Николаевич в «Воспоминаниях», ушел на военную службу. 11 июня, за день до начала войны на нашей территории, он был зачислен корнетом в 3-й Украинский казачий полк. 28 июля его перевели в формировавшийся П. И. Салтыковым Московский гусарский полк, где он стал однополчанином А. С. Грибоедова. 17 декабря 1812 года Салтыковский полк влился в Иркутский драгунский, переименованный в гусарский. Николай Ильич получил назначение адъютантом к генералу от инфантерии Андрею Ивановичу Горчакову (1779–1855). При всей своей мужественности Николай Ильич был чувствительной душой, мечтателем и очень любящим сыном и братом. Это видно по его письмам из армии. В рукописном отделе Государственного музея Л. Н. Толстого хранятся восемь писем из архива воспитанницы семьи Толстых Т. А. Ёргольcкой. Вот отрывок из письма сестрам: «Хотите знать, что я делаю, чтобы развлечься? Я ставлю ваши портреты вокруг меня, беседую с ними и иногда даже танцую, считая, что я нахожусь среди вас, моих добрых друзей. Я уверен, что вы меня любите и не откажете мне в моей просьбе, с которой я к вам обращусь: это грустить по возможности меньше. Подумайте, если бы я знал, что вы спокойны и довольны, моя разлука была бы мне вполовину тяжка».

* * *

Во время пожара Москвы сгорел дом И. А. Толстого в Кривом переулке. Адрес, написанный на обрывке бумаги рукой Ильи Андреевича, звучал так: «Между Никитской и Тверской, в Кривом переулке, у Николы в Гнездниках».

* * *

Так же как Николай Ростов влюблен в Соню, Николай Ильич был влюблен в воспитанницу свой семьи Туанет – Татьяну Ёргольскую. Вот что он пишет ей в письме с фронта: «Если бы Вы могли видеть меня теперь, Вы бы меня не узнали, мое военное настроение настолько утихло, что деревенская жизнь начинает приобретать для меня свою прелесть. Мне хочется сделать Вам сюрприз, который будет заключаться в том, что в одно прекрасное утро Вы пойдете гулять и Ваши уши услышат звуки волынки. Вы остановитесь и будете слушать, музыкант вас заинтересует. Вы подойдете к ручью и увидите пастуха, и этот пастух, кто он, думаете вы? Это не просто пастух, вы узнаете в этом пастухе Николая». Лев Толстой писал, что влияние Татьяны Александровны Ёргольской на его жизнь было огромным. В «Воспоминаниях» он называет ее «замечательной по нравственным качествам женщиной», человеком «твердого, решительного, энергичного и вместе с тем самоотверженного характера». Л. Н. Толстой писал также, что в молодости Татьяна Александровна была очень привлекательна «с своей жесткой черной курчавой огромной косой, агатово-черными глазами и оживленным, энергическим выражением». В ее архиве сохранилось следующее, написанное Николаем Ильичом стихотворение:

Таниньке

Что делать мне с тобой

Люблю тебя я всей душой

Любить век буду

И покорной слуга пребуду.

Гр. Толстой.

Я дружбы страсть к тебе питаю

И чувством сим себя я утешаю

Уверен в дружбе я твоей,

Прошу не сомневаться и в моей.

Гр. Толстой.

Судя по всему, стихи эти написаны в самом юном возрасте Николая Ильича. Эпизод со стихотворением Николеньки Ростова мы находим в первой редакции «Войны и мира»: «Николай увидал, что это были его стихи, которые Вера, из мщенья, показала всему обществу. Стихи были следующие:

Прощание гусара

Не растравляй меня разлукой,

Не мучь гусара своего;

Гусару сабля будь порукой

Желанья счастья твоего.

Мне нужно мужество для боя,

Еще нужней для слез твоих,

Хочу стяжать венец героя,

Чтобы сложить у ног твоих.

Написав стихи и передав их предмету своей страсти, Николай думал, что они прекрасны, теперь же он вдруг находил, что они чрезвычайно дурны и, главное, смешны».

Адресат этих стихов – Соня в романе напоминает нам Ёргольскую, но, конечно, очень отдаленно. Татьяна Александровна была натурой более сложной и интересной. Известно, что Николай Ильич делал ей предложение два раза! В первый раз, как полагал Лев Николаевич, Татьяна Александровна не вышла замуж за его отца потому, что не хотела мешать ему сделать выгодную партию и тем спасти от разорения семью, которая ее воспитала. Так Николай Ильич женился на богатой княжне Волконской. После смерти жены Николай Ильич вновь делает предложение 44-летней Туанет, но снова получает отказ. Причина этого неизвестна. Ёргольской мы обязаны еще и тем, что она бережно хранила вещи Николая Ильича. Его письма, его журнал для стихов, куда он записывал свои любимые стихи. Он начал вести этот альбом 21 июля 1818 года. Происходило это в Казани, куда после войны он переселился, так как его отец после разорения вынужден был найти себе место казанского гражданского губернатора. В журнале Николая Ильича мы встречаем переводы с французского, басни, стихи лучших поэтов его времени. Это Жуковский, Дмитриев, Долгоруков, Батюшков, Шатобриан, Арно, Мармонтель, Лаграп. Есть в журнале и стихотворение Пушкина «Пробуждение». Некоторые стихи явственно отражают настроения Николая Ильича в военное и послевоенное время, когда жизнь носила его по миру, как оторванный листок В. А. Жуковского.

Листок

От дружной ветки отлученный,

Скажи, листок уединенный,

Куда летишь?.. «Не знаю сам;

Гроза разбила дуб родимый;

С тех пор по долам, по горам

По воле случая носимый,

Стремлюсь, куда велит мне рок,

Куда на свете все стремится,

Куда и лист лавровый мчится,

И легкий розовый листок».

Некоторые из авторов журнала Николая Ильича также побывали на поле боя в двенадцатом году. Немецкий поэт Теодор Кернер и русский офицер Николай Толстой были союзниками во время войны с Наполеоном в 1813 году. 22-летний поэт погиб под Гадебушем. В стихотворении «Der treue Tod» («Верность смерти») в переводе Жуковского он предсказал свою судьбу:

Он пал в бою – и глас певца

Бессмертью дело осветило;

И он был верен до конца

Свободе, мужеству и милой.

Константин Николаевич Батюшков также участвовал в кампании 1813 года как адъютант генерала Н. Н. Раевского, сражался под Лейпцигом, вошел в Париж. В альбоме Николая Ильича есть элегия Батюшкова «На развалинах замка в Швеции». А вот одно из шутливых стихотворений из этого альбома:

Молчание соловья

«Умолк Соловушка! Конечно, бедный, болен

Или подружкой недоволен,

А может, и несчастлив в ней!

Мне жалок он!» – сказал печально Воробей.

«Он жалок? – Зяблица к словам его пристала. —

Как мало в сердце ты читал!

Я лучше отгадала:

Любил он, так и пел; стал счастлив – замолчал».

<1805>

* * *

Родители Толстого венчались в церкви села Ясенева недалеко от подмосковного имения князей Трубецких Знаменского 9 июля 1822 года. Мария Николаевна была старше Николая Ильича на 4 года. И сам Лев Толстой, и биографы, и современники его родителей считали, что это был «брак по расчету, оказавшийся браком по любви». О характере Марии Николаевны можно судить по многим свидетельствам тех, кто ее знал, а также по сохраненной в архиве, сшитой из бумаги с клеймом 1826 года тетради изречений на французском языке, озаглавленной «Penses et maximes».

Вот некоторые из этих изречений (в переводе):

«Холодные души только помнят, нежные же живут воспоминаниями, и прошедшее для них не умирает, а лишь отсутствует».

«Нужно, чтобы прекрасные порывы молодости становились принципами в зрелом возрасте».

«Незаметное и скрытое счастье не кажется счастьем большинству людей, как будто миндаль менее сладок оттого, что он заключен в толстую скорлупу».

«В ранней молодости ищешь всего вне своего я; мы зовем счастье, обращаясь ко всему, что нас окружает. Но постепенно все направляет нас вглубь самих себя».

«Чем больше мы совершенствуем самих себя, тем все вокруг нас становится прекраснее».

* * *

Мария Николаевна и в жизни приводила в действие свои моральные принципы. Так, она еще до замужества вполне устроила судьбу сестры своей подруги, француженки Луизы Гениссьен – Марии Гениссьен. Она подарила ей часть имущества в приданое и содействовала браку Марии со своим двоюродным братом Михаилом Александровичем Волконским. Этот брак-мезальянс стал скандалом для всей родни Волконских, но Мария Николаевна сделала все, чтобы он состоялся, чуть не поссорившись с близкими. Кстати, и дружба с Луизой после брака самой кн. Марьи кончилась. Сын ее писал, что «ее дружба, кажется, кончилась разочарованием». Тут уместно вспомнить мадмуазель Бурьен из «Войны и мира».

«Замужняя, очень короткая жизнь моей матери, – говорит Толстой в «Воспоминаниях», – была счастливая и хорошая. Жизнь эта была очень полна и украшена любовью всех к ней и ее ко всем, жившим с нею».

* * *

Как Мария Николаевна относилась к Т. А. Ёргольской? Можно судить по письмам. Вот что Мария Николаевна писала ей в письме от 14 октября 1824 года: «Как можете вы, милая Туанет, думать, что я могу вас забыть или не думать о вас, когда у меня приятное общество? Вы знаете, что раз я полюбила, ничто не может вычеркнуть из моего сердца дорогих мне людей».

Т. А. Ёргольская действительно любила детей Марии Николаевны, как своих. В том же письме к ней Мария Николаевна, сообщая разные подробности о своем тогда еще единственном мальчике, прибавляла: «Мне легко говорить с вами, дорогая Туанет, о моей материнской любви. Ваши дружеские чувства ко мне и ваша любовь к моему птенчику позволяют мне думать, что, говоря о нем, я доставляю вам столько же удовольствия, сколько и самой себе». Толстой полагал, что его мать «духовно была выше отца и его семьи, за исключением нешто Тат. Алекс. Ёргольской».

М. Н. Толстая умерла 4 августа 1830 года. Ей был 41 год.

Один из рассказов о причинах смерти матери Толстого принадлежит его сестре Марии Николаевне. В 1911 году она рассказывала Д. П. Маковицкому: «Мать умерла от воспаления мозга. Она вдруг стала говорить бог знает что, сидела – читала книгу – книга перевернута вверх ногами. У моих детей была няня Татьяна Филипповна, она при ней была молоденькая девушка. Она рассказывала, что мать всегда очень любила качаться. У нее были качели, она всегда просила, чтобы ее выше раскачивали. Раз ее раскачали очень сильно, доска сорвалась и ударила ее в голову. Она ухватилась за голову и долго так стояла, все за голову держалась. Девушки крепостные – тогда наказывали – испугались. – “Ничего, ничего, вы не бойтесь, я никому не скажу”. Это было вскоре после моего рождения. После этого у нее всегда болела голова».

Н. И. Толстой скоропостижно скончался 21 июля 1837 года в Туле, куда прибыл по делам, от «кровяного удара» и был похоронен рядом с женой в фамильном склепе на Кочаковском кладбище. Ёргольская заменила детям Толстым мать. Ее влияние на них было значительным, особенно на младших – Лёвушку и Машу.

Интересно, что дед Толстого князь Н. С. Волконский женился на Е. Д. Трубецкой, когда ему было двадцать шесть, ей – тридцать. Их дочери Марии не исполнилось и двух лет, как умерла ее мать. Отец Толстого женился примерно тех же лет: ему было 28, ей – 32. Та же разница в четыре года и та же ранняя смерть жены. Толстому тоже не было двух лет, когда он потерял мать.

Отца Толстой хорошо запомнил. Однажды мальчик удивил отца своим чтением стихотворения «Наполеон» Пушкина и шарадой собственного сочинения. «Первое – буква, второе – птица, а все вместе взятое означает маленький дом. Получилась б-утка – будка». Толстой вообще любил каламбуры и шарады и через много лет, будучи уже немолодым человеком, он в кругу семьи придумал такую загадку: Какая разница между печкой и щенком? Когда в доме есть лишняя печка, ее не топят, а когда есть лишний щенок – его топят.

Можно смело сказать, что Лев Толстой «воскресил» своих рано ушедших из жизни родителей в «Войне и мире», и они всякий раз оживают, когда мы читаем о княжне Марье и Николае Ростове.

Библиография

Бахрах А. В. Бунин в халате. По памяти, по записям. М.: Вагриус, 2005

Богачева З. М. Отклики газет Германии и Австро-Венгрии на уход и смерть Толстого Л. Н. // Уход Льва Толстого. М.: ГМТ, 2011

Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь. Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. М., 2012

Бунин И. А. На даче. ПСС в 9 т. Т. 2. М., 1965

Бунин И. А. Освобождение Толстого. Paris: YMCA-PRESS, 1937

Бунин И. А. О Чехове. Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова, 1955

Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. Записки за одиннадцать лет. М.: Гослитиздат, 1959

Гольденвейзер А. Б. Дневник. Первая тетрадь (1899–1904). М.: Тортуга, 1995

Гос. лит. музей. – М., 1938. Т. 1 (Летописи Государственного литературного музея; Кн. 12)

Гуревич Л. Я. Из воспоминаний о Л. Н. Толстом // Литература и эстетика. Критические опыты и этюды. М.: Русская мысль, 1912

Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. М.-Л., 1936

Гусев Н. Н. Два года с Толстым. М., 1973

Гусев Н. Н. Толстой Л. Н. Материалы к биографии с 1855 по 1869 г. М., 1957

Досев Христо. Вблизи Ясной Поляны (1907–1909 гг.). М.: Посредник, 1914

Евнин Ф. И. Последний шедевр Л. Н. Толстого. Школа высокого мастерства. Сборник статей «Толстой – художник». М., 1961

Еремеева Д. Н. «Вернейший хранитель семейного очага»? Лев Толстой о ревности. (По отрывку из рукописи дневника Варвары Нагорновой и роману «Анна Каренина»). В кн.: Материалы научных сессий 2022 года в Государственном музее Л. Н. Толстого / отв. ред. Л. В. Гладкова. – Москва: РГ-Пресс, 2023. С. 270–276.

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. М., 1986

Куприн А. И. О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай». Собр. соч. в 6 т., Т. 6. М.: Гослитиздат, 1958

Лазурский В. Ф. Дневник // Литературное наследство. Т. 37/38. Кн. 2

Лев Толстой и его современники. Энциклопедия. М., 2008

Ломунов К. Н. Школа высокого мастерства. Сборник статей «Толстой – художник». М., 1961

Маковицкий Д. П. У Толстого. 1904–1910. Яснополянские записки Д. П. Маковицкого // Литературное наследство в 4 т. М., 1979

Морозов В. С. Свидание с Л. Н. Толстым в волостном правлении // Новые материалы о Л. Н. Толстом: Из архива Н. Н. Гусева / Оттавский ун-т. Группа славянских исследователей. [М.; Оттава], 2002. (Tolstoy Series; № 4)

Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М.: Независимая газета, 1999

Набоков В. В. Стихотворения. Рассказы. Л.: Дет. лит., 1991

Оболенская Е. В. Моя мать и Лев Николаевич // Октябрь. 1928. № 9–10

Отдел рукописей ГМТ. Инв. ОП-1, А-2, п. 1. № 6. / Гос. муз. Л. Н. Толстого. М., ДСАТ. Т. I. С. 170

Отдел рукописей ГМТ. Инв. 1(А), Ф-31 КП-19726

Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой. СПб., 1911

Полосина А. Н. Французская пресса в 1910 г. о Л. Н. Толстом // Уход Льва Толстого. М.: ГМТ, 2011

Рукописный журнал стихов, собранных Николаем Ильичом Толстым (рукописный отдел ГМТ)

Сергеенко П. А. Толстой и его современники. М., 1911

Сергеенко П. А. Как живет и работает гр. Л. Н. Толстой. М.: Изд. И. Д. Сытина, 1908

Стахович С. А. Как писался «Холстомер» // Л. Н. Толстой / Гос. лит. музей. М., 1938. [Т. I]. (Летописи Государственного литературного музея; Кн. 12)

Степанов Д. А. Лев Толстой о Русско-японской войне //Материалы международной конференции «Толстовские чтения-2015» и научно-фондовой конференции «Гороховские чтения – 2015» в Государственном музее Л. Н. Толстого, 2016

Степанов Ф. М. Книга в книге: Портрет Т. Г. Горчаковой (монахини Афанасии) из дома-музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне // Яснополянский сборник. Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна», 2016. Вып. 28

Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1976

Сытина-Чихачева Е. И. Воспоминания Е. И. Сытиной (Чихачевой) // Литературное наследство. Т. 37/38. Кн. 2

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений (юбилейное издание): в 90 т. М., 1928–1958

Толстая С. А. Моя жизнь: в 2 т. М., 2011

Толстая С. А. Дневники: в 2 т. М., 1978

Толстой С. Л. Юмор в разговорах Л. Н. Толстого // Воспоминания С. Л. Толстого; Толстой. Памятники творчества и жизни. № 5. М., 1923

Толстой С. Л. Очерки былого. Тула, 1975

Толстой С. М. Дети Толстого. Тула, 1994

Толстая А. Л. Отец. Жизнь Льва Толстого: в 2 т. М., 1989

Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 2000

Толстой Л. Л. В Ясной Поляне: Правда об отце и его жизни. Прага, 1923

Тэффи Н. А. Рассказы. М.: Молодая гвардия, 1990

Фет А. А. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1982

Хирьяков А. М. Мои встречи с Л. Н. Толстым // Новое слово. 1911. № 1

Шкарван Альберт. Дневники и воспоминания Альберта Шкарвана // Литературное наследство. Т. 75. кн. 2

Л. В. Гладкова. – Москва: РГ-Пресс, 2023. С. 270–276.

Content

Дарья Еремеева
Граф Лев Толстой. Как шутил, кого любил, чем восхищался и что осуждал

Предисловие

В прошлой жизни вы, вероятно, были лошадью

Храбрый тот, кто ведет себя как следует

Я еще когда-нибудь напишу про женщин

Ты не плачь, не плачь, детинка

Извините, меня не показывают

Архитектор виноват

Пахать подано, ваше сиятельство

Я больше не буду поститься

Так и ходишь между сумасшедшими

Шекспир был скверный писатель, а вы еще хуже

Накурившись, завязался разговор

Прибавление Яснополянский почтовый ящик семьи Толстых

Прибавление второе Еще немного о родителях Толстого

Библиография