Дарья Еремеева

Сестра гения. Путь жизни Марии Толстой

Издательство благодарит Государственный музей Л. Н. Толстого за предоставленные фотографии и документы из фондов музея

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Д. Н. Еремеева, текст, 2022

© Государственный музей Л. Н. Толстого, иллюстрации, 2022

© Оформление. ООО «Инфинитив», ООО «Лингвистика», ООО «Бослен», 2022

Она ничего не умела чувствовать наполовину и всему – горю ли, радости ли, гневу ли отдавалась без удержу, всей душой, сдерживаться она смолоду не привыкла. Тем более надо дивиться, как она сумела сломить себя в монастыре.

(Е. В. Оболенская. «Моя мать и Лев Николаевич»)

Да, все мы должны пасть так или иначе – на то мы и созданы! Но куда это падение нас поведет – в хорошую или дурную сторону – вопрос. И добродетель даром не дается.

(М. Н. Толстая. Из письма к Л. Н. Толстому)

От автора

«…Вот женщина, пораженная судьбой… – писал о сестре Льва Толстого Василий Петрович Боткин своему другу Ивану Тургеневу. – Необычайное простодушие и безыскусственность этой женщины производят во мне какое-то чувство благоговения к ней. Мне кажется, что она при этом одарена величайшею впечатлительностью нерв… Не знаю, много ли она имеет характера – и дай Бог, чтоб много имела его, потому что без твердости характера – я не знаю, как она выйдет из постигшей ее бури. Я в первый раз в жизни встречаю женщину такого чистейшего закала…» В этой характеристике проницательного литератора Боткина все верно. Перед вами книга о человеке с «величайшею впечатлительностью нерв», которая и составляла своеобразную прелесть Марии Николаевны, но и весьма мешала ей жить. К тому же судьба словно специально проверяла на прочность «чистейший закал» этой женщины. Говоря проще, у Марии Николаевны Толстой был непростой характер и трудная жизнь. Несколько раз она была так близка к отчаянию, что, когда уходила одна гулять, ее детей «пугала близость реки». Жизнь графини Марии Николаевны Толстой – это путь к вере через искушения избалованной девушки благородного происхождения, разочарованной женщины, своевольно разъехавшейся с мужем, не пожелав «быть старшей султаншей в его гареме», и сполна за эту смелость заплатившей; сестры, которая сумела не поддаться влиянию антицерковной проповеди нежно любимого гениального брата. Удалившись от мира в Шамординскую обитель, Мария Николаевна прожила там 21 год и тихо, мирно скончалась схимонахиней. Именно к ней, в келью к сестре Машеньке, постучался Лев Толстой, когда ушел из дома и отправился в свое последнее путешествие.

Это книга не только о Марии Николаевне Толстой, но и о людях, окружавших ее – многие из которых были выдающиеся, интереснейшие личности. Немало страниц посвящено Ивану Тургеневу, сыгравшему в ее судьбе важную роль, и, конечно, ее брату, который поддерживал любимую сестру Машиньку во всех самых сложных перипетиях ее жизни.

Мария Николаевна Толстая ничем не прославилась и не писала романов, как ее брат, но жизнь ее сама походила на роман, в котором было все: и потери, и обретения, и любовь, и отчаяние, и мучительный поиск себя, смысла и оправдания своей судьбы. Задумав сначала написать художественную биографию сестры Льва Толстого, я очень скоро обнаружила, что не могу давать волю фантазии и украшать повествование художественными домыслами – все события, фамилии, факты и высказывания героев подлинны. Возможно, некоторых читателей смутят обширные цитаты из мемуаров и писем, но мне не хотелось (пусть даже в ущерб художественной цельности) лишний раз пересказывать своими словами то, что прежде уже было ясно изложено современниками, друзьями и родственниками героини. При этом моей целью было не просто собрать факты, но и вовлечь читателя в эмоциональную жизнь героини, в атмосферу эпохи, чему служат некоторые прибавления «от автора». Книга рассчитана на широкий круг читателей, в особенности тех, кого интересует жизнь и окружение Льва Толстого, судьбы женщин девятнадцатого века, религиозные поиски и монастырская жизнь в дореволюционной России. Ученые-толстоведы, я надеюсь, также найдут в книге кое-что небезынтересное – ранее не публиковавшиеся фрагменты писем Марии Николаевны из монастыря (а также родственников и знакомых к ней), изученные мной в отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого. Эти письма для удобства исследователей отмечены в тексте звездочкой. Посовещавшись, мы с издателями решили также поместить в книге небольшую повесть Ивана Тургенева «Фауст», образ главной героини которой был вдохновлен общением писателя с Марией Николаевной Толстой. Это произведение, по признанию самого Тургенева, было написано «на переломе», и высокая оценка «Фауста» современниками очень поддержала и вдохновила писателя. Сегодняшний читатель, как нам кажется, с интересом прочтет эту нестареющую, утонченную историю. В небольшом предисловии к ней я попыталась более детально сопоставить образ главной героини Веры Ельцовой с ее прототипом.

Автор выражает благодарность генеральному директору Государственного музея Л. Н. Толстого Сергею Александровичу Архангелову, заместителю генерального директора по научной работе Людмиле Викторовне Калюжной, а также сотрудникам отделов: рукописей, фотофондов и учета фондов за помощь в создании этой книги.

Глава I

Родители

2 марта 1830 года в Ясной Поляне, в Тульской губернии Крапивенского уезда, на втором этаже огромного графского дома, на черном кожаном диване лежали две Марии Николаевны Толстые – 41-летняя мать и новорожденная дочь. В высокое окно с задернутыми шторами осторожно пробивалось солнце. В углу на сундуках отдыхали помощники – девушка и повивальная бабка. Мария Николаевна улыбалась и, засыпая от слабости, благодарила странницу Марью за ее молитвы. Это она, странница и монахиня Марья Герасимовна, вымолила для нее девочку, и за это графиня обещала взять ее кумой. Марья Герасимовна в юности ходила странствовать под видом юродивого Иванушки. Она жила в тульском женском монастыре и часто бывала в Ясной. «А теперь пусть живет с нами подольше, сколько и когда захочет», – решила Мария Николаевна. Она уснула счастливой. Господь послал долгожданную дочь после четверых сыновей, и чаша семейного счастья, наконец наполнилась до краев. Однако счастья этого осталось ей лишь на полгода…

«Мать умерла от воспаления мозга. Она вдруг стала говорить Бог знает что, сидела – читала книгу – книга перевернута вверх ногами. У моих детей была няня Татьяна Филипповна, она при ней была молоденькая девушка. Она рассказывала, что мать всегда очень любила качаться. У нее были качели, она всегда просила, чтобы ее выше раскачивали. Раз ее раскачали очень сильно, доска сорвалась и ударила ее в голову. Она ухватилась за голову и долго так стояла, все за голову держалась. Девушки крепостные – тогда наказывали – испугались. – “Ничего, ничего, вы не бойтесь, я никому не скажу”. Это было вскоре после моего рождения. После этого у нее всегда болела голова». Так рассказывала Мария Николаевна о смерти своей матери, но есть еще один рассказ об этом – жены ее дядьки Н. Д. Михайлова, Ирины Игнатьевны, записанный ее внуком. «Ваша матушка, – рассказывала И. И. Михайлова Льву Николаевичу, – которую, я знаю, вы не можете помнить, была добрая-предобрая барыня. Никого она в свою жизнь не обижала, не оскорбляла и не унижала. Со всеми жила не как барыня, а как равный тебе по существу человек. И за что же ей только Бог так мало жизни дал… Умерла желанная, красивая. И вот что, Лев Николаевич, я вам скажу. Не хотелось вашей матушке с белым светом расставаться и не хотелось ей умирать не потому, что ей было жаль свою молодую жизнь, или потому, что ей хотелось жить. Нет, она ни о том, ни о другом не жалела. Она, наша желанная, всегда говаривала, что она жизни никогда не жалеет: рано или поздно, а смерть неминуема; а жалела она больше всего о том, что ей было жаль малолетних в этом мире детей оставлять, всех невыращенных, а особенно, Лев Николаевич, ей было жаль вас. Совсем малютка, кажется, в то время года 2–3, не больше, вам было. Помню, как ваша, Лев Николаевич, матушка, а наша желанная барыня, умирала; помню, никогда я этого не забуду, как у кровати умирающей собрались: доктор, муж, дети, родные, дворовые, все с печальными лицами. Тихо, осторожно толпятся, жмутся друг к другу, все, кому желательно посмотреть, проститься с близким добрым человеком. А больная лежит, еле дышит, бледная как смерть; глаза мутиться начинают, кажется, уже совсем мертвая. Только еще память у ней острая, хорошая. Зовет она к себе тихим, слабым голосом мужа, детей, всех по очереди крестит, благословляет, прощается. И вот как доходит очередь до вас, она быстро водит глазами, ищет и спрашивает: “А где же Левушка?..” Все бросились разыскивать вас, а вы, Лев Николаевич, тогда маленький, толстенький, с пухленькими розовыми щечками; как кубарь, бегали, прыгали в детской. И няня, как ни старалась уговорить и остановить ваш звонкий смех, но все было напрасно. Помню, когда вас, Лев Николаевич, начали подносить к вашей умирающей матушке, сколько тогда горя приняли с вами. Двое вас держат, а вы вырываетесь, взвизгиваете, плачете и проситесь опять в детскую. Помню, как ваша матушка так же, как и прочих, перекрестила и благословила вас. И две крупные слезы покатились по ее бледным и худым щекам. <…> Голос ее становился тише, слабее, глаза мутнели, и кажется, вот-вот еще одна-две минуты, и у вас уже не будет мамы. И так все случилось: в тот же день вашей матери не стало. Печальные были ее похороны. Все безутешно плакали о своей желанной и доброй барыне, и я и сейчас о ней без слез не могу вспомнить», – заканчивала тем свой рассказ бабушка.

Марию Николаевну Толстую погребли на фамильном кладбище в селе Кочаки. В церковной книге указана дата – 7 августа.

Н. И. Толстой.

Бумага, акварель. 1815 г.

Художник А. Молинари

* * *

В доме не было ни портрета матери, ни даже медальона, только черный силуэт головы в профиль – с тех лет, когда Мария Николаевна сама еще была Машенькой. Ее дочь подолгу разглядывала ее вещицы, хранимые в походной шкатулке, на крышке которой – шесть миниатюр: отец, дед, бабка, тетушки. А матери, которую так хочется увидеть, – нет. На другой шкатулке – портрет отца, а матери опять нет. Словно была она не женщиной, а бесплотным духом. Зато есть иконка со святыми, соименными ее детям: Николай Чудотворец, Сергий Радонежский, Димитрий Ростовский, Лев Римский, а в центре Благовещение Марии. Сохранилась и ее маленькая аккуратная книжечка, с переписанными от руки молитвами. «Ангеле Божий, хранителю мой святый, живот мой соблюди во страсть Христа Бога: ум мой утверди…» Машенька знала их все наизусть. Она любила листать книги из материнской библиотеки, особенно потрепанного (ее рукою!) «Эмиля» Руссо, о котором мать писала тетушке Татьяне Александровне Ергольской: «Вечером мы иногда вместе читаем и спорим с Полиной об Эмиле, которого она начала читать». Машенька все отдала бы, чтобы услышать этот спор… Сама она почти ничего не читает, все время тратит на музыку, от которой без ума. И ей приятно думать, что и ее маминька хорошо играла на клавикордах и фортепиано[1]. Но ведь никогда не услышит она ее игру. Со смешанными чувствами любви и грусти она рассматривала «журнал поведения Николеньки» (ее старшего брата) на небольших синих плотных листочках, сшитых суровой ниткой маминой рукой, исписанных криво бегущими строками. Вглядываясь в эти буквы, Машенька острее всего ощущала свое сиротство. Материнские слова, но не о ней и не для нее. «10-го числа. Четверг. Николинька был целый день очень мил, учился хорошо, сам захотел еще почитать бабушке, был послушен; есть ли начинал немножко митрофанить, то тотчас переставал, но вечеру, в 9 часов, когда ему сказали, что пора спать, он так заревел в зале, что мы подумали, что он ушибся». Вместо оценок мать давала своему Коко маленькие билетцы, на которых выводила: «Порядочно», «Очень порядочно», «Сперва поблажил, а после поправил. Изрядно». И вместе с сыном они ставили маленькую сургучную печать в уголке. Никогда так о ней не напишут любящей, ласковой материнской рукой… Сколько раз она, подрастая, будет потом рассматривать эти записочки, этот альбом для стихов и рисунков, тетрадки, по которым учили ее мать: «Примечания о математической, физической и политической географии», ее выписки из философов: «Нужно хранить в секрете то добро, которое хочешь сделать». Ее «Опись саду», ее стишки к Михаилу Александровичу Волконскому – двоюродному брату:

А ясенска бедняжка

Смирехонько сидит.

Оставленная пташка

В Михее гостя зрит.

Силуэт М. Н. Волконской.

Неизвестный художник.

Конец 1790-х гг

У всех, кто знал мать, дети Толстые расспрашивали о ней. Им говорили, что она не была красавицей: мужские брови кустом, грубоватые черты и не слишком изящная походка – вперед всем корпусом, как ходят женщины на сносях. Может, потому и вышла замуж только к 32 годам, хотя состояние было немалое. Тетушки рассказывали Маше, что мать ее была золотое сердце, всем старалась помочь, много молилась, и за это Господь и послал ей долгожданную любовь. И она очень берегла ее. Наверное, с юности боялась, что ее выдадут за старика, просто чтобы выдать, но, к счастью, отец ее был хоть и строгий, но далеко не глупый. Рано оставшись вдовцом, он очень полюбил дочь – свою единственную, и не спешил, понимая, что с ее состоянием рано или поздно жених найдется. И оказался прав. Николай Ильич был подполковник, участник войны 1812 года и заграничных походов русских войск. Они оба любили поэзию, вели поэтические альбомы, а Мария Николаевна сама сочиняла стихи, чаще всего посвященные ее обожаемому мужу. Своего первенца Коко она хотела так воспитать, чтобы походил на отца не только именем, но и храбростью – за хорошее поведение давала ему подержать отцовскую саблю.

Маша знала, что мать все любили, и тоже хотела быть доброй и терпеливой, но получалось далеко не всегда. Ее, младшую, в семье баловали. Братья покрывали ее шалости, тетки и бабка Пелагея жалели сиротинушку и учили всему, что знали сами: молитвам, рукоделию, игре на фортепиано, играли с ней в бирюльки, раскладывали пасьянсы. Отец тоже был особенно нежен с ней – единственной девочкой. Она росла не то чтобы очень капризной, но с характером, могла вспылить или затаить обиду. Брат Левочка как-то признался, что в минуты грусти молится душе покойной маменьки, и тогда Маше тоже стало казаться, будто мать все видит с небес. Теперь после ссор или обид она уходила к себе, брала старые четки, молилась Богу, как ее учили тетушки, и с чувством шептала: «Боже, помилуй мя, маменька, простите мя».

М. Н. Толстая.

Дагерротип А. Я. Давиньона.

1840-е гг.

Отец редко бывал дома. После смерти жены он продолжал разъезжать по делам имений, подолгу пропадал на охоте, и дети ждали его появления как праздника. Перед обедом вся семья обычно собиралась в большой гостиной, где на стенах висели портреты предков, среди которых огромный черный и таинственный – женщины с четками и книгой. Портрет этот и притягивал, и пугал Машу, она подолгу разглядывала его, даже просила няню поставить ее на стул, чтобы лучше видеть. Это была ее прабабка по отцу – монахиня Афанасия. От самого этого имени, от старинных букв в книге, к которой была протянута рука женщины, от ее одежд и особенно от лежащего на столе черепа – веяло чем-то жутковатым и очень притягательным. Машу с детства манили рассказы странников, церковные истории о чудесах и подвигах святых. Она внимательно изучила портрет и порой, когда в гостиной менялся свет, ей казалось, что женщина в черном смотрит прямо на нее, словно что-то хочет ей сказать, позвать куда-то.

Нетерпеливое ожидание обеда, рассматривание старых портретов, болтовню с братьями, бабушкой, тетеньками и отцом обычно прерывал дворецкий Фока Демидыч в синем фраке, торжественно объявлявший: «Кушанье поставлено». Все поднимались с мест, стараясь не спешить, хотя все были голодны – особенно отец, который иногда после охоты приезжал домой лишь под утро. Отец подавал руку бабушке, и все следовали за ними в столовую. У стола всегда стояли лакеи, Машу усаживали на детский высокий стульчик рядом с Левой и няней. Когда к обеду подавали подстреленную отцом на охоте дичь, Николай Ильич с довольным видом заядлого охотника поглядывал на домашних и много шутил. На столе вместо столового серебра были железные ножи и вилки с деревянными ручками. Покойная мать, последовательница Руссо, старалась держаться благородной простоты быта. Стены были выбелены, а полы не крашены. Кроватями служили узкие диваны красного дерева, с резными головами сфинксов. Стулья под красное дерево, с кожаными подушками, делали свои столяры, грубые скатерти ткались собственными ткачами, домашняя обувь детям шилась своими сапожниками. Николай Ильич не возражал против этой простоты – он хорошо помнил историю своего отца – добряка и гедониста, устраивавшего великолепные приемы и балы, сорившего деньгами и отправлявшего кружевное белье на починку и стирку в Голландию. Все это привело отца к разорению, а Николая Ильича – к бесконечным хлопотам. Так что довольно суровый быт, предложенный Волконскими, Николаю Толстому нравился и вполне отвечал его натуре. Из дорогих вещей были в основном фамильные зеркала в резных золоченых рамах, вольтеровские кресла, канапе, столы красного дерева, книги и портреты.

Николай Ильич был от природы остроумен и любил, читая что-нибудь после обеда детям и матери вслух, препровождать чтение комическими замечаниями. В такие моменты дочь смотрела на отца во все глаза. У него краснела шея, взгляд делался веселым, а голос звонким. Он умел рассказывать, представляя в лицах, и этот дар передал своим детям.

Отец любил подмечать комическое, но был снисходителен к людским слабостям. Как-то раз, раскладывая пасьянс, он вдруг остановил читающую тетушку и с улыбкой указал на зеркало. Тихон, официант, пробрался на цыпочках в его кабинет и таскал табак из кожаной табачницы. Николай Ильич добродушно рассмеялся, а вслед за ним и бабушка затряслась от смеха.

Бабка Пелагея Николаевна в доме была важнейшее лицо, отец уважал ее безмерно. Прислуживала ей горничная Агафья Михайловна, описанная Толстым в «Детстве». Бабка была настоящей барыней, любила сиживать за пасьянсом – в чепце с рюшами и бантом, понюхивать табак из золотой табакерки, и позволяла иногда детям помогать ей раскладывать карты. Кто-нибудь из тетушек обычно сидел рядом и читал ей вслух (сама она была малограмотной), а на сон грядущий ей рассказывал сказки слепой сказочник – старик Лев Степаныч, в давние времена подаренный ей мужем. Сказочник обычно сидел на низком подоконнике, угощаясь ужином с господского стола, а когда бабушка ложилась спать на высокие подушки, он, подобно Шахерезаде, рассказывал ей сказки из «Тысячи и одной ночи».

Размеренная, привычная яснополянская идиллия для детей кончилась, когда однажды, в морозном январе, после обеда и рисования отец объявил, что они едут жить в Москву. Старшим мальчикам пора начинать серьезно учиться. Николенька обрадовался, а Маша с Левой притихли. Возьмут ли их? И что там будет? Как там будет? Стало ясно, что жизнь изменится. Старшие повзрослели, давно уже позади остались игры в «муравейных братьев», когда всей гурьбой забирались под стол, накрытый одеялами, и сидели, прижавшись друг к другу, и чувствовали, что они – одно целое, связанное родством, дружбой и тоской по матери. Превратилась в воспоминание и придуманная Николаем зеленая палочка, на которой будто бы написан великий секрет жизни: как сделать, чтобы в мире не было войн, болезней, несчастий? Палочку искали в лесу, в Заказе, но так и не нашли. А Лев будет искать ее всю свою жизнь… Левочку Маша любила особенно – он был самый близкий по возрасту и по характеру. Отец звал его иногда Левкой-пузырем, а братья Левой-ревой. Он часто плакал от жалости к кому-то, от ласки взрослых и доброты. С виду он казался бойким крепышом, но душа его была нежной и сентиментальной. Сестру свою он называл не иначе как Машенькой и будет называть ее так всю жизнь.

* * *

Дом на Плющихе оказался меньше яснополянского, и поначалу семье там было тесновато, но Москва ошеломила детей усыпанными снегом садами и крышами, богатыми экипажами, пестрыми лавочками и великолепными новыми домами – тогда все еще было много строек – Москва продолжала отстраиваться и расширяться после пожара. Отец водил Льва смотреть огромную стройку храма Христа Спасителя – и Левочка, под впечатлением от рассказов о войне и первых своих уроков истории, написал ученическое сочинение о Кремле, захваченном французами. Мог ли он тогда представить, что история этой войны станет «его» темой и прославит его на весь мир. Там же, на Плющихе, Левочка однажды сидел на подоконнике у раскрытого окна и решил, что, если крепко сжать колени, можно взлететь… Он упал из окна, но, по счастью, было невысоко. Проспал почти сутки и проснулся здоровым. Тот случай на окне был, кажется, очень важным в развитии его души. Ведь тогда он на миг поверил в чудо, в то, что одной лишь мечтой, силой мечты сумеет взлететь. Не получилось. С тех пор он старался больше полагаться на разум и волю. В конце жизни Мария Николаевна и Лев Николаевич будут много говорить и спорить об этом – о вере, разуме, чудесах… Но это будет потом, а сейчас, в Москве, дети полны новых впечатлений и радостных наивных надежд, не подозревая, что скоро им предстоит пережить горе.

21 июня отец поехал в Тулу по делам и умер в дороге. Машеньке было только 7 лет, и в это известие она не сразу поверила. Она бродила по дому и прислушивалась к разговорам взрослых. Говорили разное о его смерти. Говорили, что это было ограбление – ведь при нем были деньги, которые исчезли. Еще говорили, что Николай Ильич умер от кровяного удара. После войны здоровье его было сильно подорвано, случались лихорадка, слабость и кашель, а одно время, еще на войне, у него начинался процесс в легких. Бесконечные хозяйственные хлопоты, волнения, связанные с выкупом заложенных земель, и судебные тяжбы тоже не способствовали здоровью. Еще будучи на войне, Николай Ильич дал обет построить церковь в Никольском, если останется жив. Когда он вернулся, имение было заложено за долги. Он долго и с большими усилиями выкупал его, и не сразу, но все-таки построил церковь. С этим связана мистическая история, которую приводит в воспоминаниях секретарь Толстого В. Ф. Булгаков: «Именно во время освящения сорвалось паникадило и, падая, немного ушибло голову Николаю Ильичу. “Ну вот, теперь я умру”, – сказал он. И действительно в том же году он умер».

Все эти рассказы об отце Машенька слышала не раз, но отказывалась верить в его смерть. Ее отец – такой веселый, бодрый, сильный. Отец, который отлично рисует, смешит всех, представляет в лицах – он не может их так внезапно оставить.

Тяжелее всех перенесла горе бабка Пелагея Николаевна. А через год, в 1838 году, отправилась вслед за любимым сыном. Со смертью этой старушки прошлого века – урожденной княжны Горчаковой – из жизни семьи ушло то старинное, корневое, что всегда незаметно скрепляет род и поддерживает молодых. После смерти бабки дети осиротели полностью, и их опекунами стали тетушка Александра Ильинична Остен-Сакен и Семен Иванович Языков. Но главной воспитательницей детей Толстых давно уже стала их троюродная тетка, сама когда-то бывшая воспитанницей их деда и бабки, Татьяна Александровна Ергольская. Она росла в семье вместе с их отцом Николаем Ильичом и тетушками Пелагеей и Александрой и дружила с ними. Ее любили, она была умной, веселой, обаятельной. Лев Толстой писал, что в молодости она должна была быть очень привлекательной «со своей кудрявой, толстой, темной косой и оживленным лицом». Чтобы лучше понять характер женщины, заменившей мать детям Толстым, нужно ненадолго вернуться в ее молодость.

Николай Ильич Толстой во время войны 1812 года писал домой с фронта нежные письма, в которых не описывал ужасов сражений, а старался чем-нибудь развлечь сестер и особенно милую Туанетт (так он называл Ергольскую). В послевоенное время, когда Илья Андреевич Толстой – отец Николая, умер, а мать его, обожавшая своего покойного мотоватого мужа, была убита горем, совершенно растеряна и испугана огромными долгами и грядущим разорением, когда дом Толстых в Кривом переулке у Николы в Гнездниках сгорел в пожаре Москвы, а имения были заложены, – Николай все-таки сделал предложение бесприданнице Ергольской. Это было вопросом чести, ведь она давно знала, что он любит ее. Но из благодарности семье, которая ее вырастила, она отказалась от его руки, от личного счастья, дав ему возможность найти богатую невесту и спасти положение семьи. Это звучит патетично, но было именно так. Богатая невеста нашлась, и семья Толстых была спасена. Ергольская осталась одинокой до конца жизни. Как воспоминание о своем несбывшемся счастье и о девической любви она сохранила журнал Николая Ильича со стихами, переписанными его ровным разборчивым почерком – там, среди французских авторов, были стихи Дмитриева, Пушкина, переводы Жуковского.

Возможно, была у «богатой невесты» Марии Николаевны Волконской затаенная женская боль, ревность, но хорошее воспитание и благородство души (обеих душ этих женщин) спасло от озлобления. Мария Николаевна смогла оценить жертву Ергольской и умела быть благодарной. Она и сама была способна к незаурядному поступку. Одной француженке – сестре своей компаньонки, она подарила немалую сумму и землю, чтобы та могла выйти замуж за русского аристократа. Поступок в духе настоящего сентиментального романа, хотя далеко не все ее родные оценили этот широкий жест. Толстая и Ергольская писали друг другу письма, полные уважения и симпатии. Какие чувства за этим скрывались – бог весть, но, судя по всему, неприязни не было. Мария Николаевна не стала бы писать Ергольской о своем первенце Коко так подробно, не стала бы вообще писать такие длинные письма той, кого любил ее муж, если бы не доверяла ей.

После смерти супруги Николай Ильич Толстой во второй раз сделал предложение Ергольской. Попросил ее стать его женой и заменить детям мать. Она ответила лишь на вторую просьбу. Отчего и в этот раз отказала ему – неизвестно. Будто бы не хотела становиться мачехой детям. А может быть, ее любовь к Николаю Ильичу со временем ослабла? Лев Толстой, однако, считал, что она до последних дней любила его отца, и это освещало и ее любовь к его детям. Как бы там ни было, но причина ее повторного отказа осталась тайной. Детей Николая она обожала и заменяла им мать как могла. «Влияние это было, – писал Лев Толстой, – во-первых, в том, что еще в детстве она научила меня духовному наслаждению любви. Она не словами учила меня этому, а всем своим существом заражала меня любовью. Я видел, чувствовал, как хорошо ей было любить, и понял счастье любви…»

Н. И. Толстой.

Письмо к родителям И. А. и П. Н. Толстым из действующей армии 28 декабря 1812 г. Автограф

Она поощряла их первые детские творческие опыты – рукописный журнал «Детские забавы», читала их описания наблюдений за живой природой. В Москве она водила детей в Большой театр. Маленькую Машеньку Татьяна Александровна любила особенно. Она сама рано лишилась родителей и, очевидно, отчасти видела в девочке-сироте самое себя. И так же, как когда-то Пелагея Николаевна и Илья Андреевич Толстые заменили ей родителей, она как могла заменяла мать девочке.

Дело это было очень непростое, в особенности с материальной стороны. Тетушки, не привыкшие к хлопотам, с трудом справлялись с заботами о пятерых детях: «Не знаю, каков будет результат, но моя надежда только на Бога, единственного покровителя наших детей, – писала Ергольской Александра Ильинична Остен-Сакен в 1841 году из Москвы. – Я не сержусь, мой милый друг, на твою откровенность; все, что ты говоришь, совершенно справедливо. Цель нашего существования – это счастье наших детей, как же не заниматься устройством их дел? Я думаю о них ночью и днем. Теперь я действую больше, чем когда-либо, с тех пор как я вижу, что г-н Языков о них совсем не думает. Я ему уже писала, чтобы он прислал мне денег. Вообрази, после того как я отправила свое письмо, я получила от него только 500 рублей. Это слишком мало, так как я должна в мае платить проценты за заложенное серебро…» «…Нежно целую детей и благодарю их за прилежание в занятиях и посылаю им книги: 4 тома Истории Карамзина, 6 томов Сегюра, 6 томов Плутарха, Глинки 8-й том – Основы истории <…>. Николенька нежно целует тебе руки и целует своих братьев и сестру. Паша делает то же самое. Ее здоровье, благодарение Богу, лучше, и она мне большая подмога. Прощай, мой нежный, мой добрый друг, ты желаешь мне счастья в конце твоего письма – оно не для нас; лишь бы только Господь дал доброго здоровья и достаточно сил, чтобы бегать в церковь. Это все, что я прошу. Прощай еще раз».

Скоро содержать большой дом на Плющихе оказалось не по средствам. Приняли решение отправить младших детей (Митю, Леву и Машу) с Татьяной Александровной в Ясную Поляну, а в Москве осталась Александра Ильинична со старшими Николенькой и Сережей. Они переехали в дом Гвоздевых в районе Арбата. Мальчикам Толстым наняли нового гувернера – аккуратного, учтивого француза Проспера Сен-Тома. Александра Ильинична писала Татьяне Александровне: «Моя добрая Туанетта, расскажи мне подробно о детях, как маленький Митя, я не вполне спокойна на его счет; что делает прелестная маленькая Маша; мне все кажется, что я вижу ее плачущей, как при прощании с нами».

С этого же времени начинается переписка детей, которая продлится всю жизнь. «Мы были с господином Языковым и Николинькой в кентографии, – писал Сережа, – это такая штука, где изображают оптическим методом восход солнца, заход луны, лошадей, людей, и все это очень хорошо передано. В воскресенье мы еще были с Семеном Ивановичем у Турмье. Это человек, который вольтижирует на лошадях. Я учусь рисованию у учителя рисования. Мы ходим танцевать к Кологривовым; у них тоже есть дети, которые учатся вместе с нами. Мы ходим также в манеж два раза в неделю. Прощайте, братья, будьте здоровы. Маша, поздравляю тебя с твоим рождением и желаю, чтобы ты его весело провела. Мы с Николенькой посылаем тебе куклу. Прощай, будь здорова.

Друг и брат твой Сережа».

* * *

Обложка рукописного журнала братьев Толстых «Детские забавы».

1835 г.

В том же 1841 году, когда Машеньке исполнилось одиннадцать лет, ее тетка Александра Ильинична скончалась. В юности с ней случилась невероятная и жуткая история. Алина вышла за остзейского графа Остен-Сакена, который был богат и безумно ревнив. А она в то время – молода и красива, голубоглаза, скромна и весела. Она играла на арфе, имела успех на балах. Молодые супруги не прожили вместе и года, и Алина уже ждала ребенка, когда ее мужу вдруг стало казаться, что его семью окружают враги. Его ревность и подозрительность обострились до такой степени, что как-то утром он велел собираться и ехать, не поясняя, куда и зачем, только все твердил, будто за ними гонятся. Юная супруга испуганно повиновалась. В коляске Остен-Сакен достал из ящика два пистолета, чтобы отстреливаться от мнимых преследователей.

Легко вообразить себе, что чувствовала беременная женщина, на глазах у которой ее муж сходит с ума. Когда на проселочной дороге появился чей-то экипаж, граф решил, что это они и есть – преследователи, совершенно потерял контроль над собой и выстрелил в грудь своей жене. Очевидно, чтобы она не досталась врагам. Потом он вынес окровавленную Алину и положил на дорогу, где ее подобрали крестьяне, отнесли в дом к пастору, и тот перевязал рану, которая, к счастью, была навылет. Однако жуткая история получила еще более жуткое продолжение. Граф вдруг появился в доме пастора и, с присущей многим параноикам хитростью, сумел убедить хозяина, что Алина была ранена нечаянно. Но, дождавшись, когда их оставили одних, он вдруг попросил жену показать язык и попытался отрезать ей его, для чего быстро вынул заготовленную бритву. Алина сумела вырваться, позвала на помощь, прибежали люди… Муж ее окончил дни в сумасшедшем доме, а сама она от пережитого ужаса родила мертвого ребенка. Родные, опасаясь, как бы и она от горя не сошла с ума, отдали ей новорожденную малышку прислуги, жены повара – Пашеньку (о ней она упоминала в одном из вышеприведенных писем к Ергольской).

Маша много раз слышала страшную историю своей тетки. Многие женщины в их роду верили в сверхъестественное. Наверное, именно тогда, в юности, Алина словно убедилась воочию, как похоже безумие на беснование и как это страшно, когда в человека словно бы вселяется нечистая сила. Этот опыт, возможно, и сделал ее такой религиозной. Александра Ильинична читала Маше жития святых, рассказывала о жизни монахов, привечала у себя странников и юродивых. У нее постоянно жила монахиня Марья Герасимовна – Машенькина крестная мать. Денег у стареющей Алины никогда не было – все, что появлялось, она раздавала просящим. За ее доброту и простоту ее все любили. Однажды за обедом Николай Ильич смешно и в лицах рассказывал, как его сестра Алина на пару с кузиной Молчановой будто бы ловила в церкви священника для благословения. В его рассказе этот эпизод превратился в сцену охоты: «Молчанова тут отхватила священника от царских дверей, и тот бросился в северные. Но Молчанова дала угонку, пронеслась, и Алина тут как тут и хвать – захватила его!» Все захохотали, и сама Алина засмеялась – добродушно и весело. Такой она осталась в памяти Машеньки – весело смеющейся над собой и этой выдуманной Николаем Ильичом охотой за священником. На ее надгробии осталась эпитафия, сочиненная тринадцатилетним Львом Толстым:

Уснувшая для жизни земной,

Ты путь перешла неизвестный,

В обители жизни небесной

Твой сладок, завиден покой.

В надежде сладкого свиданья

И с верою за гробом жить

Племянники сей знак воспоминанья —

Воздвигнули, чтоб прах усопшей чтить.

Когда тетушку Александру Ильиничну хоронили, Машеньку подвели под благословение старцу Леониду, который внимательно посмотрел на девочку и сказал: «Маша – будешь наша». Никто не знал тогда, что это предсказание сбудется.

После смерти Александры Ильиничны Остен-Сакен опекуншей детей стала вторая их тетка – Пелагея Ильинична Юшкова. Она жила в Казани, и скоро переезд туда стал неизбежен. Это разлучало детей с Ергольской, которая была в таком же отчаянии, как и сами дети. Однако делать было нечего, пришлось ехать. Переезд в Казань стал для Маши не просто разлукой с любимой тетушкой, но и расставанием с детством. Свое безмятежное, ласковое, дружное детство Лев Толстой описал в одноименной повести, где сестру свою Машу вывел в обаятельном образе Любочки.

«Любочка невысока ростом и, вследствие английской болезни, у нее ноги до сих пор еще гусем и прегадкая талия. Хорошего во всей ее фигуре только глаза; и глаза эти действительно прекрасны – большие, черные, и с таким неопределимо приятным выражением важности и наивности, что они не могут не остановить внимания. Любочка во всем проста и натуральна; Катенька же как будто хочет быть похожей на кого-то. Любочка смотрит всегда прямо и иногда, остановив на ком-нибудь свои огромные черные глаза, не спускает их так долго, что ее бранят за это, говоря, что это неучтиво; Катенька, напротив, опускает ресницы, щурится и уверяет, что она близорука, тогда как я очень хорошо знаю, что она прекрасно видит. Любочка не любит ломаться при посторонних, и, когда кто-нибудь при гостях начинает целовать ее, она дуется и говорит, что терпеть не может нежностей; Катенька, напротив, при гостях всегда делается особенно нежна к Мими и любит, обнявшись с какой-нибудь девочкой, ходить по зале. Любочка страшная хохотунья и иногда, в припадке смеха, машет руками и бегает по комнате; Катенька, напротив, закрывает рот платком или руками, когда начинает смеяться. Любочка всегда сидит прямо и ходит опустив руки; Катенька держит голову несколько набок и ходит сложив руки. Любочка всегда ужасно рада, когда ей удается поговорить с большим мужчиной, и говорит, что она непременно выйдет замуж за гусара; Катенька же говорит, что все мужчины ей гадки, что она никогда не выйдет замуж, и делается совсем другая, как будто она боится чего-то, когда мужчина говорит с ней. Любочка вечно негодует на Мими за то, что ее так стягивают корсетами, что “дышать нельзя”, и любит покушать; Катенька, напротив, часто, поддевая палец под мыс своего платья, показывает нам, как оно ей широко, и ест чрезвычайно мало. Любочка любит рисовать головки; Катенька же рисует только цветы и бабочек. Любочка играет очень отчетливо фильдовские концерты, некоторые сонаты Бетховена; Катенька играет варьяции и вальсы, задерживает темп, стучит, беспрестанно берет педаль и, прежде чем начинать играть что-нибудь, с чувством берет три аккорда arpeggio…»

Глава II

Валерьян

В Казани в те времена, когда туда прибыли подрастающие дети Толстые, их дядя Юшков был известен и уважаем, и в доме часто бывали гости, устраивались приемы и балы. Маша поступила в Казанский Родионовский институт, и все там казалось ей ново и весело, хотя учиться было непросто – она не привыкла к подчинению и усидчивости, любила уединяться, поздно вставать и подолгу мечтать, лежа на диване. Но в институте появились подруги, разговоры о юношах, о любви, секреты, альбомы, балы, тайные симпатии. Любимый брат Лев увлекся Машиной подругой по институту Зинаидой Молоствовой. Гулял с ней по саду, посвящал ей шуточные стишки. Уже после отъезда из Казани он интересовался в письме к общему знакомому А. С. Оголину: «И здорова ль Молоствова? Одолжите Льва Толстова…» Отношения их так и не переросли ни во что серьезнее этой легкой влюбленности. Лев изучал арабо-турецкую словесность в Казанском университете, считавшемся очень хорошим. Ректором был в то время знаменитый Лобачевский, учили добросовестно, однако Лев, своевольный, как все Толстые, очень быстро охладел к учебе, не пожелал следовать заданной программе и подчиняться правилам. Он стал пропускать занятия, перевелся на юридический факультет, а потом и вовсе бросил университет. Сергей и Дмитрий также поступили в Казанский университет, и оба закончили его. В Казани брат Митенька стал «чудить». Он и всегда был странноват, иногда вспыльчив, резок, страдал тиком (подергивал головой) и почти ни с кем не дружил, а теперь, когда ему исполнилось 14 лет, он вдруг отказался жить в комнате с братьями, поселился отдельно и задумал стать аскетом. Он не обращал внимания на свою внешность, не развлекался, отказался учиться танцевать и следовать светскому этикету. Всюду ходил в одном и том же студенческом сюртуке. На математическом факультете у Дмитрия был только один друг – бедный оборванный студент Полубояринов. «В Митеньке, должно быть, была та драгоценная черта характера, которую я предполагал в матери и которую знал в Николеньке и которой я был совершенно лишен, – писал о нем Лев Толстой, – черта совершенного равнодушия к мнению о себе людей».

Несмотря на то что у всех братьев и сестры характеры были непростые, они дорожили друг другом и не доводили размолвок до серьезных длительных ссор. 11 июля 1847 года Маша вместе с братьями подписала раздельный акт на наследство в Тульской палате гражданского суда. Обычно женщинам в таких случаях ничего существенного не доставалось, так как считалось, что они обеспечат себя замужеством. Но братья Толстые выделили любимой сестре ее часть от наследства: 904 десятины земли в Пирогове (имении брата Сергея), точнее – в так называемом Малом Пирогове – удивительно живописном месте на реке Упе.

Для Льва Толстого это был период метаний и поисков себя: он отправился в Петербург, чтобы снова учиться на юридическом факультете, но, сдав первый экзамен, передумал и на второй не явился. Он мечтал стать в столице «светским человеком», но в результате «ничего не сделал, только прожил пропасть денег». Увлекался то игрой в бильярд, то в карты, все увеличивая свои прежние московские долги. Задолжал и ресторану Дюссо, и лучшему петербургскому портному Шармеру. Чтобы расплатиться с долгами, он продал лошадей, хлеб; позже ему придется продать и огромный родовой дом в Ясной Поляне, строительство которого начал еще дед Волконский, а закончил отец Николай Ильич Толстой, где родились все дети Толстые. Он устроился в губернское правление канцелярским служителем Тульского дворянского депутатского собрания, но прослужил недолго. В это время он уже мечтал жениться и подыскивал невесту, пережил несколько влюбленностей, но никак не мог сделать выбор.

Дом, в котором родились братья и сестра Толстые, проданный в 1854 г. в село Долгое Тульской губ.

Фотография П. В. Преображенского. 1898 г.

За его сестру Машеньку решение приняли ее тетушки, подыскав ей жениха из рода Толстых, – это был сын Машиной троюродной тетки Елизаветы Александровны Толстой, урожденной Ергольской – сестры Татьяны Александровны. Невесте он приходился троюродным братом, служил с 19 лет в гусарском принца Оранского полку, был награжден орденами Святых Анны 3-й степени и Станислава 3-й степени, дважды награждался денежными премиями и вышел в отставку накануне свадьбы в чине майора. Звали его Валерьяном Петровичем Толстым (1813–1865). Он хорошо говорил по-французски и по-немецки, был статен и полноват, с большими щеками, с пухлыми, загибающимися назад пальцами. В «Юности» Толстой впоследствии описал Дубкова – «тип Валерьяна, любящий и имя, и отчество, и вещи, имеет маленькие, закругленные, пухлые ручки, похожие на кисточки». Маше было 17, мужу вдвое больше. Тетушки были довольны тем, как все удачно сложилось, и даже фамилия осталась та же. Никто и не подозревал в то время, чем обернется для Маши этот брак. Однажды она признавалась сестре Софьи Андреевны Татьяне Андреевне Кузминской, что была тогда очень «ребяча» и ей было «безразлично, за кого выходить замуж». Через много лет дочь Марии Николаевны Варвара Нагорнова вспоминала в своем юношеском дневнике:

«21 декабря 1864 года.

Когда я пошла в тетенькину комнату проститься с мамашей, то она сказала нам, как она это часто делала, чтоб мы не спешили выходить замуж, что Сонечка с Левочкой примерные супруги, что таких редко найдешь и что больше слышно, то муж оставил жену, то жена развелась с мужем. Она ставит всегда в пример свое замужество и уже не раз упрекала Пелагею Ильиничну, что она отдала ее замуж, когда ей было только 16 лет. Я совершенно с ней согласна, да и, признаться, никогда не думала об этом».

Казанский университет.

Любительская фотография. 1900-е гг. (?)

Впрочем, Валерьян умел нравиться женщинам, и Мария Николаевна впоследствии говорила также, что вышла за него по любви. Совсем юная и неопытная, она, возможно, отчасти «додумала» себе эту любовь, ведь ей, как многим рано осиротевшим людям, хотелось поскорее обзавестись собственной семьей, своим домом, принимать гостей, стать хозяйкой и матерью. После свадьбы, которую сыграли в ноябре 1847 года, молодые переехали в имение матери мужа Покровское Чернского уезда Тульской губернии (в 80 верстах от Ясной Поляны). Это было большое, старинное, живописное имение на реке Снежеди. Оно принадлежало матери мужа – Елизавете Александровне и досталось ей от ее тетки по отцу и воспитательницы Татьяны Семеновны Скуратовой. Сестры Ергольские рано осиротели. Их тетушки по отцу, родная – Татьяна Семеновна Скуратова и двоюродная – графиня Пелагея Николаевна Толстая, задумали взять племянниц на воспитание: они свернули билетики с их именами и положили под образа, помолились и вынули, – Таня досталась графине Пелагее Николаевне, Лиза – Татьяне Семеновне. Так что, выйдя замуж, Мария Николаевна очутилась в семье родной сестры своей обожаемой Татьяны Александровны Ергольской, которая постаралась окружить ее любовью и заботой. Свекровь свою Маша сразу полюбила и всегда отзывалась о ней хорошо.

В имении был тенистый, романтичный парк с липовыми аллеями, спускающийся к реке Снежеди. По этим аллеям бродили новобрачные, пытаясь найти общие темы для бесед. Валерьян обожал рассказывать о Сибири, об александровских генералах и жаловаться на судьбу – ему все чего-то в жизни недоставало. Любил красивые вещи и окружал себя ими. И не только красивые вещи любил, но и красивых женщин… Как-то Лев Толстой написал Валерии Арсеньевой, за которой тогда ухаживал, что ему приснилось, будто знакомый Валерии Мортье «целует вас Валериановскими губами, и с ужасом проснулся». Узнав Валерьяна ближе, Маша была несколько разочарована его грубоватыми манерами: например, привычкой смеяться над наружностью людей, отсутствием серьезных художественных интересов и недостатком такта. В 1853 году супруги устроили путешествие в Пятигорск, где их навестил и Лев Николаевич, служивший в тех же местах. Перед его приездом сестра писала брату с удивлением и даже обидой: «Я в восхищении от вида гор. Эльбрус виден из нашей квартиры, это меня приводит в восторг, вообще я очень здесь любуюсь природой, а Валериан, эдакая проза, удивляется, чему я любуюсь?»

Толстой очень соскучился по родным и много ждал от этого общения, но был разочарован. «Приехав в Пятигорск, нашел Машу, пустившуюся в здешний свет. Мне было больно видеть это – не думаю, чтобы от зависти, но неприятно было расстаться с убеждением, что она исключительно мать семейства. Впрочем, она так наивно мила, что в скверном здешнем обществе остается благородной. Валериан благоразумен и честен, но нет в нем того тонкого чувства благородства, которое для меня необходимо, чтобы сойтись с человеком». «Был в Ессентуках. Маша решительно кокетничает». А Валерьян «не сказал ни одного душевного слова». «Встал поздно. Николинька помешал. Только начал писать, как пошел к Маше и пробыл целый день: был в концерте Кристиани. Плохо. Отчего никто не любит меня? Я не дурак, не урод, не дурной человек, не невежда. Непостижимо. Или я не для этого круга? Маша так мила, что невольно жалеешь, что некому понять ее прелести. Дрянь, как Кампиони[2], нравится ей. Жалко. Завтра обедать в Бештау и писать, писать». Толстой в то время работал над повестью «Отрочество».

М. Н. Толстая.

Фотография. 1850-е гг

Вернувшись из поездки в Покровское, Мария Николаевна пыталась осваивать роль хозяйки, но чаще проводила время, играя на рояле, подаренном братом Львом. Валерьян с энергией взялся за новые постройки и усовершенствования в имении. Он был практичным хозяином, любил общество, гостей, развлечения и особенно охоту, баловал молодую жену, ни в чем ей не отказывал. Он начал строительство конного и скотного дворов, новой кухни и сарая. Начал строить и новый дом. Отчего-то он спешил с домом и скоро устроил в нем «хорошенькие комнаты» для жены, которая теперь могла часами музицировать, никому не мешая. Сам же Валерьян предпочел остаться жить в старом доме.

Первое несчастье пришло в их семью через два года после свадьбы – в 1849 году их первенец Петр умер в младенчестве, но уже через год, в 50-м году 8 января Мария счастливо разрешилась девочкой Варварой. Брат Лев писал ей, еще не зная об этом: «Рожай поскорее, милый друг Машенька; ты не поверишь, как скучно будущему дядюшке дожидаться, до свиданья, целую тебя очень нежно и поручаю также поцеловать от меня Валериана». Лев Николаевич стал крестным отцом Варвары. Сразу же за Варей, 31 декабря 1850 года, родился Николай. Вслед за рождением сына случилось и горестное событие – 14 сентября 1851 года на 61-м году скончалась свекровь Марии – Елизавета Александровна. Она болела уже несколько лет, но перед смертью ей вдруг стало лучше, и в начале августа она поспешила в Оптину Пустынь – говеть. На обратном пути, собрав последние силы, она решила заехать и к брату Дмитрию Александровичу, в имение Бордуково близ Оптиной. Там она и скончалась и была похоронена в Оптиной Пустыни, рядом со своей двоюродной сестрой Александрой Ильиничной Остен-Сакен – той самой Алиной, чью трагическую историю, связанную с безумием ее мужа, мы рассказали ранее.

«Вы не поверите, – писала позже Мария Николаевна братьям Льву Николаевичу и Николаю Николаевичу, – какая пустота и тоска у нас в доме без нее. Да, я теперь с каждым днем яснее вижу, что я потеряла в ней редкую мать и друга, которого у меня больше не будет. Она любила меня как дочь родную и не разделяла в своем сердце с Валерианом, которого она боготворила. Рассказывают, что она до последней своей минуты беспрестанно вспоминала обо мне и скончалась в совершенной памяти».

Через несколько месяцев после смерти свекрови 23 января 1852 года Мария Николаевна родила дочь Елизавету.

Л. Н. Толстой.

С дагерротипа К. Мазера.

1851 г.

Вот как она описывала свою семейную жизнь Льву Николаевичу 3 марта, 1851 из Покровского: «Расставаясь с тобой, я обещала писать тебе, мой хороший Левочка, и ты обвиняешь меня в лени, быть может, это до некоторой степени справедливо, не отрицаю, это недостаток, общий нам всем, но также что ты хочешь, чтобы я писала тебе, я бедная деревенская жительница, ты знаешь однообразную и уединенную жизнь, которую мы ведем здесь, и, право, я чувствую себя дома счастливее, чем где бы то ни было: принимать визиты и делать их так скучно для меня. Вчера был день моего рождения, мне исполнилось 21 год. Боже, как бежит время! – Семья барона Дельвига была у нас, и мы вчетвером с Николенькой играли в новую игру – ералаш. Я чуть не заснула во время игры, нет, я чувствую, что никогда не стану игроком, т. к. я не знаю ничего более скучного, чем оставаться целые часы на одном и том же месте, держа в руках карты и не понимая ничего в том, как играют.

Николенька нам рассказал, как ты был одет майским жуком, это нас очень позабавило – я бы очень хотела увидеть тебя преображенным в насекомое, не нашел ли ты какой-нибудь хорошенькой паучихи, за которой ты ухаживал, но берегись пауков, они бывают ядовитыми.

В. П. Толстой.

С дагерротипа. Начало 1850-х гг.

Довольно болтовни, я обращаюсь к тебе с большой просьбой, у тебя есть красивый портсигар из шагреневой кожи с стальным ободочком, я бы очень хотела купить подобный для моего мужа, и, зная твой аристократический вкус, я обращаюсь к тебе. Если ты не найдешь ничего похожего на твой, то купи в таком роде как можно простее, и если тебе хватит денег, которые я посылаю, то купи, пожалуйста, портмоне в таком же роде, самое прочное и самое простое, какое только сможешь найти. Прелестные воротнички, которые ты выбрал для меня, ручаются за твой вкус. Если тебе придется добавить собственные деньги, напиши мне, я верну их тебе с благодарностью; это сюрприз, который я хочу сделать Валериану, и ты обяжешь меня бесконечно, если исполнишь это поручение и докажешь твою точность.

Прощай, дорогой Левочка, целую тебя с всей нежностью сестры, любящей тебя всем сердцем. Отвечай мне, прошу тебя, ведь ты мне обещал, не правда ли?»

Л. Н. Толстой.

С дагерротипа, 1854 г.

Это письмо дышит заботой и нежностью к мужу, энергией молодости. Мария в то время была очень привлекательна и весела и, часто бывая в имении своих соседей и друзей Дельвигов Хитрово, расположенном совсем рядом, пользовалась вниманием молодых людей. За ее сдержанностью скрывалась страстная толстовская натура, которую она, замужняя дама, пыталась «усмирять». В письмах к лучшей подруге Любови Антоновне Дельвиг она позволяла себе пошутить о своих поклонниках и поразмышлять о природе кокетства: *«П.Н., кажется, немного надломлен, и если бы принатужиться, то можно бы было его совсем сломить; – но для этого нужно немного кокетства; – а так как я в мнении его стою выше других женщин, то я не хочу себя унижать – ибо я полагаю, что чувство собственного достоинства, – уважение самой к себе запрещает кокетничать и ломать безо всякой нужды вообще очень любезного молодого человека; – П.Н. кажется слишком умен, чтобы дать волю невинному чувству, а я слишком горда, чтобы находить удовольствие закидывать аркан на шею молодых людей и притягивать их к себе; – если нечаянно попался без моего содействия, то так и быть – кряхти и утирайся суконным рукавом.

А что, Любовь Антоновна, если заметишь, что вами интересуется тот, к которому вы неравнодушны? Что тогда делать? Кокетничать или нет? Какое тут кокетство! Тут только сиди и дрожи, как бы самой не попасться!! Хотела бы глазки сделать, да глаза не подвигаются!!! Хотела бы словечко сказать, да язык не ворочается. А сердце так и бьется! “А в глазах туман, – в лице огонь” – как говорит Кольцов. – Вот и теперь сердце забилось и заныло – черт знает какая глупость лезет в голову».

На следующий день Мария Николаевна делает приписку к письму о том, что «видела его во сне», мечтала и играла на фортепьяно. Герой письма, который увлекся Марией Николаевной, был Петр Николаевич Карпов – интересный и неглупый, очень музыкальный, но несколько ленивый молодой человек, впоследствии счастливый отец большого семейства.

Судя по этому письму, еще совсем молодой Маше хочется и кокетничать, и пленять поклонников, но ее желание нравиться борется с чувством долга замужней дамы. Что до ее мужа Валерьяна, то, как позже выяснится, он вовсе не мучился такими вопросами.

В 1852 году у Льва Толстого в журнале «Современник» вышла повесть «Детство», тогда еще под заглавием «История моего детства» (которое ей дал Некрасов, тогдашний редактор «Современника») и подписанная инициалами Л. Н. В двадцати верстах от Покровского, в живописном имении Спасское-Лутовиново жил Тургенев – уже известный к тому времени писатель. Он прочел «Историю моего детства», а после и «Отрочество», заинтересовался молодым автором и, узнав от Некрасова, что под инициалами скрывается некто граф Толстой, пожелал с ним познакомиться. В то время Толстой служил на Кавказе, и Т. А. Ергольская писала ему: «Твое выступление на литературном поприще вызвало много шума и произвело большое впечатление среди соседей Валериана. Все любопытствовали узнать, кто новый автор, выступивший в свет с таким успехом. Всех заинтересованнее в этом деле Тургенев, автор “Записок охотника”; он у всех расспрашивает, нет ли у Маши брата на Кавказе, который мог бы быть писателем. Ежели этот молодой человек будет продолжать так, как он начал, говорит он, он далеко пойдет».

Тургенев послал Валерьяну книгу «Современника», тот приехал к нему в Спасское познакомиться, и уже в воскресенье этой же недели 24 октября 1854 года Тургенев отдал ему визит в Покровском. Валерьян с готовностью рассказал писателю все, что знал о своем шурине, правда, у него самого из общих с Тургеневым интересов была разве что охота. Зато Мария Николаевна очаровала Тургенева настолько, что, вернувшись домой, он написал о ней нескольким своим друзьям, не в силах сдерживать восторг. В первую очередь Некрасову: «Познакомился я с Толстыми. Жена графа Толстого, моего соседа, сестра автора “Отрочества” – премилая женщина – умна, добра и очень привлекательна. Я узнал много подробностей о ее брате. Он служит теперь в 12 батарейной батарее и находится, вероятно, в Кишиневе. Видел его портрет. Некрасивое, но умное и замечательное лицо. Кстати, что ж ты мне не скажешь, какое впечатление производит его повесть? Завтра я с графиней Толстой крещу у тургеневского попа, покумлюсь с ней. Жаль, что отсюда до них около 25 верст. Она мне очень нравится».

По воспоминаниям детей и друзей, Мария Николаевна не считалась красавицей, но в молодости она была очень оживленной, остроумной и непосредственной. В ней жило фамильное обаяние. Этому способствовали ее «лучистые глаза княжны Марьи» и благородная, искренняя манера держаться. Главным ее талантом и страстью была музыка – музыкантшей она была отменной и постоянно совершенствовалась. Она не могла долго жить без длительных путешествий в идеальный и чистый мир звуков, в котором ей жить было иной раз приятнее и легче, чем в реальном обманчивом мире. Мария Николаевна была одной из тех мечтательных и правдивых «тургеневских» женщин, рожденных великим девятнадцатым веком в России.

Глава III

Тургенев

Увлечение Ивана Сергеевича его соседкой быстро сделалось взаимным. «Маша в восхищении от Тургенева, – писал Николай Толстой Льву. – Маша говорит, что это простой человек, он играет с ней в бирюльки, раскладывает с ней гранпасьянс, большой друг с Варенькой, но Маша плохо знает свет, и она может очень ошибаться насчет такого умного человека, как Тургенев».

Старший и мудрый брат Николай оказался прав в своем осторожном опасении. Тургенев, в свою очередь, в то время переживал увлечение Ольгой Тургеневой, о которой хотя и писал Полине Виардо: «Это взлетело и прошло, словно порыв ветра», – все еще часто думал и мечтал. «P. S. Вот еще несколько подробностей о м-ль Ольге Тургеневой (так ее зовут), если это может вас заинтересовать. Отец ее – старый отставной генерал 82 лет – ей же лишь 19. Ее мать умерла спустя несколько дней после ее рождения. Ее воспитывала одна из теток, старая дева, которая живет с ее отцом. В ней много изящества, доброты, ум ее утончен и очарователен, но, как я сказал выше, уа se acabo»[3].

Возможно, знакомство с соседкой в какой-то мере помогало «залечить рану» неудавшейся влюбленности в юную Ольгу. Дружба одного классика с сестрой другого все укреплялась, и Тургенев продолжал хвалить ее друзьям, едва сдерживаясь, чтобы не признаться в любви к ней. Вот что он пишет, например, приятелю П. В. Анненкову:[4]«…одно из привлекательнейших существ, какие мне только удавалось встретить. Мила, умна, проста – глаз бы не отвел. На старости лет (мне четвертого дня стукнуло 36 лет) – я едва ли не влюбился. Я вижу отсюда, как у Вас круглятся глаза – и губы, раскрывшись, испускают звук: кгха, кгха – что по-Вашему значит смеяться… но не могу скрыть, что поражает в самое сердце. Я давно не встречал столько грации, такого трогательного обаяния… Останавливаюсь, чтобы не завраться – и прошу Вас хранить все это в тайне. Они будут жить в Москве нынешней зимой…

P. S. Je reviens à mes moutons[5]. Небось вспомнил некоторые поздние наши прогулки из Миллионной в Морскую[6], прогулки, оканчивающиеся обыкновенно всесожранием битка у Дюссо. Вы подумаете: эка влюбчив, старый черт! Что делать! Чувствительным сердцем одарен от природы, Павел Васильевич! Но повторяю усиленную просьбу о содержании всей этой операции в тайне. Странно мне, что я Вас всегда избираю в конфиденты. В “Отрочестве” Толстой описал свою сестру под именем Любочки. Только у ней теперь ноги “не гусем” и талия прекрасная».

Зиму с 1854 на 1855 год Валерьян Петрович и Мария Николаевна Толстые действительно провели в Москве, и Тургенев, приехавший из Петербурга, несколько раз посещал их и там. Его друг Василий Петрович Боткин[7], побывавший после этого у Толстых (судя по двум его письмам), сделал вывод, что Мария Николаевна влюбилась в Тургенева: «Я просидел с ней, сам того не замечая, более двух часов; говорили о разных предметах – и несколько о тебе. Прощаясь со мною, она подала мне руку с таким внутренним, болезненным движением, – словно птичка, которая ищет где-нибудь укрыться от застигнувшей ее бури. У меня готовы были навернуться на глазах слезы. Чистая, редкая женщина; все в ней проникнуто благородством и искренностью сердца». «Да, она больна. И мне становится как-то жутко, когда случается взглянуть в ее большие, влажные, с каким-то глубоким выражением глаза. Я не помню, чтоб мне когда приводилось видеть любящую женщину, именно несчастно любящую, потому что от счастливо любящей женщины исходит особенного рода сияние, которое всякому ярко бросается в глаза. А смотря на графиню, невольно говоришь про себя: вот женщина, пораженная судьбой… Необычайное простодушие и безыскусственность этой женщины производят во мне какое-то чувство благоговения к ней. Мне кажется, что она при этом одарена величайшею впечатлительностью нерв… Не знаю, много ли она имеет характера – и дай Бог, чтоб много имела его, потому что без твердости характера – я не знаю, как она выйдет из постигшей ее бури. Я в первый раз в жизни встречаю женщину такого чистейшего закала… <…> Большая часть женщин проникнута искусственностью, действием задних мыслей, занятием постоянно выдавать имеющийся у них грош – за рубль серебром, а пожалуй и за империал. Оттого ли, что мы сами долго боролись с своею искусственностью и знаем, как трудно держать чистый расчет с самим собой, – но для меня эти наивные, глубокие и страстные натуры – имеют какое-то особенное, мистическое значение. Прежде всего они производят на меня особенно благотворное действие, и мне с ними делается необыкновенно легко, – а как раздумаешься о них, – то становится за них страшно. Страшно потому, что они так беззащитны, бесхитростны, так со всех сторон открыты сильным впечатлениям. Офелия принадлежит к такого рода натурам. Я понимаю, что только такие натуры можно любить во всем религиозном значении этого слова; – но мне было бы страшно полюбить такую женщину, – страшно за себя, за непрочность своего чувства; постоянная пассивность таких натур охлаждает чувство, как охлаждает его спокойное обладание. Эх брат! Мне кажется, наша гнусная мужская натура так устроена, что для того, чтобы любила она со всею полнотою, со всем мучительным и блаженным замиранием сердца – нужно, чтоб это сердце чувствовало в себе когти женской натуры, которые она то впустит – то отпустит, как кошка. Всякая женщина, любящая вне брака, – непременно чувствует себя несчастною, если видит, что ее любят без страсти».

Боткин этим письмом пытается как-то определить тогдашние сложные отношения Марии Толстой и Тургенева. Она – «любит вне брака» и несчастна, потому что Тургенев «любит без страсти». Любопытно, что он рассуждает так смело – это наводит на мысль о том, что Тургенев был с ним в этой истории довольно откровенен и многим делился не только в письмах.

Мария Николаевна действительно чувствовала себя больной в ту зиму. У нее стала ныть рука, одолевали мигрени, а сердце стучало так, что, казалось, выпрыгнет. Уже в первых ее письмах Тургеневу (судя по ответам Тургенева на них, так как ее письма, кроме одного, не сохранились), чувствуется «нетерпение сердца». Она позволяла себе осторожно укорять его за краткость его ответов, каждый из которых в ее тихой семейной жизни был событием, в то время как Тургенев оставался свободен, полон творческих планов, постоянно встречал множество интереснейших людей в Москве, Петербурге и за границей, легко увлекался и переписывался с поклонницами.

«Сегодня Ваше рождение, любезная графиня, – писал он ей 2 марта 1855 года из Петербурга, – поздравляю Вас – и желаю Вам всех возможных благ на земле. Я получил дня два тому назад Ваше письмо, в котором гораздо больше скрытой горечи, чем бы следовало – по-настоящему, ей совсем не следует быть. Вы пеняете на меня за мое молчанье – или, говоря правильнее – за краткость и сухость моих писем – но Вы знаете, иногда пишешь коротко, потому что слишком много есть, что писать – а я именно в таком положении нахожусь. Притом я до сегодняшнего дня никак не могу развязаться с моей глупой болезнью – до сих пор не выхожу (надеюсь, однако, в первый раз выйти завтра) – и вследствие этого несколько омрачился духом. Гигиенических снарядов я на себя еще не надел – это делать можно, только когда здоров.

Меня беспокоит приписка Вашего мужа – он говорит о Вашей болезни – надеюсь, что она незначительна и не более как грипп, который решительно погостил в нынешнем году у всех. Вы не можете себе представить, с каким я нетерпеньем жду весны. Жить теперь в Петербурге – особенно не выезжая никуда – тяжело. Притом же мне здешний климат решительно вреден. На весну, лето и осень у меня очень много литературных планов – и я заранее радуюсь возможности толковать о них с Вами – и подвергать их Вашему суду. Я рад, что по крайней мере охота к литературе во мне не упадает – во всех других отношениях я становлюсь тупым стариком.

Пожалуйста, графиня, позаботьтесь о Вашем здоровье – и не предавайтесь Вашей наклонности к хандре и мрачным мыслям. Хандра – своего рода смерть – а в жизни все-таки нет ничего лучше жизни, как она ни бывает подчас тяжела.

До скорого свидания,

Крепко жму Вам и графу руки и остаюсь преданный Вам душою

Ив. Тургенев».

* * *

Вернувшись в Покровское, Мария Николаевна подолгу оставалась в «новом доме», чтобы поиграть на рояле или перечитать дорогие ей письма: «Все это время я часто думал о всех вас – и о днях, проведенных вместе с вами; хотя мы недавно познакомились, но, кажется, сошлись очень близко – и надеюсь, в течение лета подружимся окончательно. Сегодня же закажу свою фотографию – и, как только она будет готова, пошлю ее к вам – благодарю вас за мысль пожелать ее от меня. Получила ли Варенька книжку из Москвы с рисунками? Пожалуйста, поцелуйте ее от меня и скажите ей, что летом я непременно хочу танцевать с ней польку».

Дом И. С. Тургенева в Спасском-Лутовинове.

Гравюра неизвестного автора.

Вторая половина XIX века

Последнее время Валерьян снова вел себя странно, как будто что-то скрывая. Он давно уже стал холоднее и равнодушнее, нечасто заходил «в новый дом» к ней и детям, но тут вдруг сделался довольным жизнью и оживленным. Мария Николаевна догадывалась, что у него есть любовница. Прислуга бросала на нее сочувственные взгляды, но Мария Николаевна старалась гнать от себя подозрения, как отмахиваются от назойливых мух. Это оказалось не так сложно, потому что она почти постоянно думала об Иване Сергеевиче, так внезапно появившемся в жизни и осветившем ее так ярко.

Этой весной и летом он стал приезжать к ним часто, а когда уезжал, она без конца перебирала в памяти его слова, его смех, чтение вслух, шутки – все это наполняло ее жизнь каким-то детским восторгом и прогоняло грустные мысли о муже. В это время Тургенев был «в ссылке», в своем Спасском, формально – за некролог на смерть Гоголя, где не было ничего предосудительного, просто Тургенев давно уже вызывал подозрение у властей как знакомый Бакунина и Герцена. Впрочем, ссылка эта оказалась довольно мягкой. Хотя он не должен был выезжать за пределы Мценского уезда, он постоянно гостил у Толстых в Покровском и уморительно представлял Марии Николаевне в лицах, как «раз в месяц ему докладывали, что становой в передней. Приехал для сыску». Иногда Тургенев его отпускал тут же, иногда забывал о нем. Потом, извинившись, высылал тюремщику 10 рублей. «Добродушный представитель полицейской власти немедленно удалялся, несколько раз с поклонами пожелав “продолжения его благополучию и успехов во всех желаниях и начинаниях».

Мария Николаевна вспоминала: «Он читал нам “Рудина”, который и мне, и Валерьяну очень понравился. Такие вечера в деревенской тиши были очаровательны, – и я дорожила ими чрезвычайно. Но завелась губительница моей радости – его собака Булька. После охоты она требовала отдыха, ей нужен был сон, а чтобы она хорошо выспалась, уверял Тургенев, ей необходим был «Journal des Débats”. Я сшила ей подушку на кресло, покрывала ее нашими газетами, но противная собака не засыпала, постоянно вздрагивала от мух, ловила их, нервничала и подходила к хозяину, будто жалуясь и зовя его домой.

– Вот видите, – говорил Тургенев, – нет “Journal des Débats” – нет и сна. Я для нее подписываюсь на него.

Я знала, что секрет заключался в размерах этой самой большой в то время газеты, покрывавшей Бульку кругом, но все-таки сердилась и на нее, и на Бульку, а иногда доставалось и хозяину. Но ссоры из-за разлучницы-Бульки, как мы ее прозвали, не нарушали ежедневных сношений. Мы подолгу разговаривали… Мне тогда казалось, что не может быть вещи, которой бы он не знал. И на всех языках он говорил не свободно (как принято выражаться), а удивительно. Необыкновенно изящно, не утрируя и не копируя национального говора, но выговаривая верно и твердо»

В середине мая у Тургенева гостили приятели-литераторы, один из которых – Д. В. Григорович – вспоминал об этом визите: «Сколько помнится, в 1855 году Дружинин, Боткин и я согласились совершить поездку в деревню к Тургеневу <…>. Мы <…> мысленно переносились к тому, что нас ожидало: старинный, обширный барский дом, полный, как чаша, нескончаемый парк, леса на несколько верст в окружности и, наконец, перспектива увидеть эту соседку-красавицу, о которой Тургенев говорил, что при первом взгляде на нее ум наш помрачится и мы все попадаем ниц, как подкошенные стебли. Ожидания наши, к сожалению, не вполне оправдались. <…> парк оказался садом, но, правда, очень большим, с древними деревьями и пространным прудом <…>. Соседка-красавица произвела на нас обратное действие против того, что мы ожидали: она была во всех статьях скорее дурна собою, чем красива».

Тем не менее все очень весело проводили время, разыгрывая в домашнем театре фарс собственного сочинения. Мария Николаевна прислала им в Спасское ларец браслетов и колец для украшения костюма Антигоны и пословицу для живой картины, а Тургенев прислал ей в ответ на это премилую записку из Спасского:

«21 мая 1855. Спасское. Любезная графиня, Спасские литераторы чрезвычайно были удивлены и обрадованы Вашей милой присылкой – и прочли ее с истинным наслажденьем. Непременно надобно разыграть Вашу пословицу, разберите у себя женские роли, а кто-нибудь из нас возьмет на себя мужскую! Ждем Вас с нетерпеньем в понедельник не слишком поздно – театр уже совершенно готов. Кланяемся всем Вашим и соседям Вашим – и еще раз благодарим. До свидания. Виноват: забыл написать, что посылается роль к барону Дельвигу – и попросите ее выучить к понедельнику».

Спустя годы Мария Николаевна вспоминала и такой забавный эпизод: «Я как-то аккомпанировала Тургеневу, когда он пел известный романс Глинки на слова Пушкина “Я помню чудное мгновение”. – Я играю, а Иван Сергеевич меня пальцем в плечо толкает, чтобы энергичнее выходило: “Шли годы, бурь порыв мятежный”. А я говорю: “Да откуда тут энергии взять, когда вы Бог знает что поете, ни одной ноты верной”. “Ах, Мария Николаевна, да что же мне делать? Ведь я и сам знаю, что у меня не голос, а просто свинья!”»

Купаясь в лучах тургеневской любезности, Мария Николаевна и не догадывалась, что писатель, пережив увлечение своей дальней кузиной Ольгой Александровной Тургеневой, которое окончилось «мирным разрывом», все еще не успокоился, потому что тем же летом писал Анненкову: «Не забудьте мне прислать адреc, где живут Тургеневы в деревне – пожалуйста, не забудьте. Я опять что-то стал часто думать об О. А.».

Ему же, Анненкову, он позже, как будто между делом, последним пунктом после всех литературных и бытовых событий сообщил о своем охлаждении к соседке: «…Повесть Нарской в июньской книжке “Современника” прелесть – в первый раз женщина заговорила в литературе – а Чернышевского за его книгу – надо бы публично заклеймить позором. Это мерзость и наглость неслыханная. Я не поехал на охоту оттого, что там, куда еду, холера – но так как она и здесь сильна, то все равно – еду завтра. <…> С графиней – все дела покончены и сданы в архив».

Было ли это действительно так или какое-то мимолетное разочарование в общении с графиней вызвало эти слова? Внешне перемена в его отношении не была заметна. Ее же симпатия, подпитываясь дружбой, становилась все сильнее. Тем более что Тургенев все еще часто посещал Толстых, читал им вслух (он был прекрасный чтец), а в письмах советовался с Марией Николаевной о характере Наталии в «Рудине».

«Все ваши замечания верны, и я их приму к сведению и переделаю всю последнюю сцену с матерью. Если б и она, и Рудин, как это слишком часто случается в жизни, преувеличивали (положим, бессознательно) свои чувства – то я был бы прав; но Наталья во всяком случае была искренна. Еще раз спасибо Вам за Ваше письмо. В делах сердца женщины – непогрешительные судьи, и нашему брату следует их слушаться. <…> Я дня через 3 или 4 еду на охоту и буду пропадать до 1-го сентября. Надеюсь увидать вас всех тогда в полном здоровии и благоденствии. Посылаю графу порох; шляпу Анне Семеновне я передал.

Еще раз спасибо – и до свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев».

Мария Николаевна с гордостью перечитывала это письмо – ей нравилось говорить с Тургеневым о его романе, и, хотя когда-то она с юношеским максимализмом утверждала, будто не стоит читать романы, в которых все – ложь, теперь она думала иначе. Тургенев осторожно и мягко завладел ее душой и открывал ей мир литературы, который до него она знала поверхностно, хотя и была сестрой писателя.

В номере 9 «Современника» за 1855 год появился рассказ Толстого «Рубка леса», с посвящением И. С. Тургеневу. Приехав в Покровское к Толстым, Тургенев встал на стол, поднял журнал до потолка и сказал: «Вот как я вырос теперь! Толстой посвятил мне рассказ». Дома он написал Толстому в ответ: «Во-первых, благодарю Вас душевно за посвящение мне Вашей “Рубки лесу” – ничего еще во всей моей литературной карьере так не польстило моему самолюбию. Ваша сестра, вероятно, писала Вам, какого я высокого мнения о Вашем таланте и как много от Вас ожидаю – в последнее время я особенно часто думал о Вас. Жутко мне думать о том, где Вы находитесь. Хотя, с другой стороны, я и рад для Вас всем этим новым ощущениям и испытаниям, – но всему есть мера – и не нужно вводить судьбу в соблазн, – она и так рада повредить нам на каждом шагу. – Очень было бы хорошо, если б Вам удалось выбраться из Крыма – Вы достаточно доказали, что Вы не трус, – а военная карьера все-таки не Ваша. Ваше назначение – быть литератором, художником мысли и слова».

9 октября 1855 года Толстой приехал из Севастополя, в обороне которого он участвовал, в Петербург и остановился у Тургенева на Фонтанке, в доме Степанова. Он сразу перезнакомился с жившими в столице писателями – И. А. Гончаровым, А. Ф. Писемским, Н. А. Некрасовым, Ф. И. Тютчевым, А. Н. Майковым и Я. П. Полонским. Там же он познакомился с А. А. Фетом, и это знакомство переросло в дружбу на всю жизнь. Про Тургенева он писал сестре, что тот «очень хороший», и Мария Николаевна взволновалась и обрадовалась, прочтя эти строки. Тургенев в свою очередь подробно и с юмором написал ей из Петербурга 8 декабря 1855 года о знакомстве с ее братом:

«Начинаю с того, любезные друзья мои, что во всеуслышание объявляю, что виноват перед вами, особенно перед Вами, милая графиня, – а Вы знаете, повинной головы меч не рубит. Впрочем, я должен сказать, что, вероятно, давно бы написал Вам, если б не приезд Вашего брата, который выбил меня на некоторое время из колеи – теперь я опять попал в нее. Зато я подвергся какому-то карбункулообразному чирею на животе, мне его разрезали – т. е. чирей, а не живот – я кричал, как заяц – ужасно было больно – однако мне теперь лучше – но я все еще не выезжаю – и дней 6 еще буду сидеть дома. Вы видите, что я не одною мнительностью болен; воля Ваша, от одной мнительности чирей не вскочит. Ну-с, доложу Вам – что у Вас за брат! Я его прозвал за его буйность, дикое упорство и праздность – Троглодитом – и даже остервенелым Троглодитом – что не мешает мне, однако, любить его от души и ворчать на него беспрестанно, как рассудительный дядя на взбалмошного племянника. Много разных неистовств успел он наделать с тех пор, как приехал – в карты, однако, не играл – и пьянству не предавался. Когда-нибудь расскажу Вам в подробности все его поступки – причину, почему он выехать не мог и т. д. Теперь скажу только, что он прочел нам некоторые отрывки из новых своих вещей – превосходные, и вообще – если он сам не искалечит своего таланта, он уйдет очень далеко из вида ото всех нас. Здоровье его теперь удовлетворительно – и я стараюсь удерживать его в четырех стенах. Иславин часто к нам ходит – я очень полюбил его – особенно за то, что он сам весьма привязан к Троглодиту, о котором мы часто толкуем с ним, причем дело не обходится без вздохов, возведений очей к небу и пожимания плечей. Музыка, которую Вы желаете, графиня, завтра же к Вам вышлется».

Мучаясь обострившейся теперь болью в руке и потому не имея возможности играть на рояле столько, сколько хочется, Мария Николаевна скучала в Покровском и ждала весны. Дни она проводила, разбирая ноты, занимаясь с детьми и часто посещая Дельвигов, у которых всегда было людно и весело. Она дружила с Любовью Антоновной ― младшей сестрой лицейского товарища Пушкина – поэта барона Антона Антоновича Дельвига и Александра Антоновича Дельвига. А Любовь Антоновна, скромная и добрая, была увлечена братом Машеньки Николаем. Вторая сестра – Глафира была шутницей и затейницей, обожала животных. За ней постоянно ходили собака, кот и павлин, за что Мария Николаевна прозвала ее Иваном-царевичем. Сестры звали друг друга Любиша и Гачиша и всем новым знакомым обязательно рассказывали о своей старшей сестре Марии Антоновне, которой Пушкин посвятил стихи «Вам восемь лет, а мне семнадцать было» и «Вчера мне Маша приказала». Девушки Дельвиги, включая и их замужнюю подругу Машу – могли запросто устроить игры в горелки, умели развеселить гостей шарадами, танцами и розыгрышами. Семья Дельвигов была истинно аристократичной и в то же время демократичной. Общество у них собиралось часто разношерстное, но все вели себя пристойно, перенимая благородный тон хозяев. Омрачало эту дружбу для Марии Николаевны лишь то, что за родственницей Дельвигов, молодой и красивой Раисой Львовной, усердно ухаживал Валерьян.

* * *

В январе следующего года Мария Николаевна получила печальное известие о том, что ее брат Дмитрий, давно болевший чахоткой, теперь при смерти, и сразу уехала к нему в Орел.

Писатели – сотрудники журнала «Современник».

Слева направо стоят: Л. Н. Толстой и Д. В. Григорович.

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский. Фотография С. Л. Левицкого.

1856 г. Санкт-Петербург

Вид умирающего брата был страшен. Сестра с готовностью отдалась уходу за ним вместе с другой Марией – сожительницей брата. Забота о Дмитрии помогала меньше думать о неизбежном. Лев, приехавший в Орел из Петербурга, старался быть как можно ласковее с Дмитрием, в свою очередь ставшим теперь, перед лицом смерти, капризным и резким. «…Он был ужасен, – вспоминал Толстой. – Огромная кисть его руки была прикреплена к двум костям локтевой части, лицо было – одни глаза и те же прекрасные, серьезные, а теперь выпытывающие. Он беспрестанно кашлял и плевал и не хотел умирать, не хотел верить, что он умирает. Рябая, выкупленная им Маша, повязанная платочком, была при нем и ходила за ним. При мне по его желанию принесли чудотворную икону. Помню выражение его лица, когда он молился на нее. Я был особенно отвратителен в эту пору. Я приехал в Орел из Петербурга, где я ездил в свет и был весь полон тщеславия. Мне было жалко Митеньку, но мало. Я повернулся в Орле и уехал, и он умер через несколько дней».

Марии казалось тогда, что Льву неловко за свое здоровье, силу, за свою начинающуюся известность перед братом, жизнь которого так нелепо прерывается, толком и не начавшись. Дмитрий в детстве был милым и добрым мальчиком, но вырос в очень странного и даже эксцентричного юношу. То на него нападала страсть к аскезе, и он носил рваный халат и бесконечно постился, то вдруг пускался во все тяжкие. Он мучительно искал себя и как будто не находил. Часто бывал резок, вспыльчив, мог легко обидеть. Но теперь, при виде его истощенного тела, сестра простила ему все прежние странности и старалась хоть чем-нибудь облегчить его последние дни.

Сидя в скупо обставленной комнате за стеной от уснувшего и хрипящего во сне брата, чтобы не думать о нем, Маша попыталась расспросить Льва о Петербурге, о Тургеневе, но брат был погружен в себя и замкнут. Близость смерти всегда чрезвычайно тяжело действовала на него. Тактичная сестра прекратила расспросы. Оба долго сидели молча, думая об одном и том же.

Получив диплом университета (в 1847 году), Дмитрий уехал в свою Щербачевку под Курском, желая обустроить там жизнь. Он даже в часы досуга составил «Записку», в которой доказывал, что главная обязанность помещика состоит в том, чтобы заботиться не только об экономическом, но и о нравственном состоянии крестьян. Горя желанием чем-то послужить Отечеству, он поехал в Петербург, на прием к статс-секретарю Министерства юстиции Танееву.

«Воображаю удивление Танеева, – вспоминал об этом случае Лев Толстой, – когда в числе просителей он остановился перед высоким, сутуловатым, плохо одетым (Митенька всегда одевался только для того, чтобы прикрыть тело), с спокойным и серьезным, с прекрасными глазами лицом…

– Ваша фамилия?

– Граф Толстой.

– Вы нигде не служили?

– Я только что кончил курс, и мое желание только в том, чтобы быть полезным.

– Какое же место вы желаете иметь?

– Мне все равно, такое, в котором я мог бы быть полезен…».

Статс-секретарь отправил его в канцелярию переписывать бумаги. Но Дмитрию чиновничья работа не понравилась. Сделав еще несколько попыток быть полезным Отечеству, он вернулся к себе в Курскую губернию. Зимой 1853 года, перенеся тяжелую болезнь, он вдруг стал пить, курить, играть в карты, веселиться ночами. Он кутил так же рьяно, как в юности предавался аскезе. Поселил у себя простую женщину Машу, и их странная жизнь была полна скандалов и непонимания. В феврале 1854 года четверо братьев собрались вместе в последний раз в Ясной Поляне, Лев и Дмитрий потом обменялись письмами.

Дмитрий писал Льву: «С 23-го сентября я сижу в Щербачевке, сажаю сады, строю, собираю деньги, плачу долги; чем все это кончится и к чему приведет, один Бог знает. Одно, что меня еще поддерживает и почему я не прихожу в отчаяние, – это то, что я не скучаю: хозяйство мое меня занимает. Мне скорее сделается грустно, чем скучно и грустно оттого, что я один, что я не то, чем бы я мог быть, и что наконец все как-то не то… Вот тебе, друг мой, описал все, что есть на душе, откровенно».

На это письмо Лев Толстой не ответил и увидел брата уже при смерти. Дмитрий Николаевич скончался 21 января 1856 года.

Глава IV

«Фауст»

В мае 1856 года Тургенев пишет Марии Николаевне из Спасского:

«Любезнейшая графиня,

Я вчера приехал сюда – гораздо позже, чем думал – и думаю пробыть здесь недель шесть. Очень бы хотелось повидаться и поговорить. Не приедете ли Вы завтра с графом (завтра именины дяди) – мы очень будем рады. Дядя собирался ехать к Вам в воскресение – да услыхал, что Вы нездоровы. Итак, в надежде увидеть Вас завтра, остаюсь преданный Вам

Ив. Тургенев».

В это же самое время Тургенев пишет другой своей поклоннице и тоже графине – Елизавете Егоровне Ламберт, с которой тогда начинал их долгую переписку. Елизавета Егоровна была светской дамой, женой одного из видных придворных.

«Я намерен здесь paботать – я здесь почти никого не буду видеть, исключая одной графини Толстой, сестры литератора, очень милой женщины – но с некрасивыми руками, – а для меня это – если не все, то почти все».

Тургенев, безусловно, умел находить для общения и переписки самых чутких, оригинальных и умных женщин. Достаточно только прочесть одно из ответных писем Ламберт, в котором она дает волю фантазии и воображает жизнь и быт писателя:

«Мы думали – что делает Иван Сергеевич? – Забыл нас – отправился в свое поместье – живет Евгением Онегиным – пленяет соседок. – Чей грустный взгляд следит за ним, когда он небрежно входит в гостиную и наводит лорнет на картины, украшающие комнаты. Чье ухо, напряженное внимание ловит красноречивое русское слово или оценяет французскую речь, произнесенную этим неподражаемым парижским акцентом, предмет зависти моей. Чье сердце бьется, когда издалече слышен топот его коня, у опушки встречается житель Спасского села, один или при собаках.

Она глядит – и сердце в ней

Забилось чаще и живей[8].

<…> Как бы то ни было – вот еще другое предположение, нами сделанное. У него и солнце, и леса, и пруд, вероятно. – Наверное, барский дом, заросший сад, роща, где он под вечер вспоминает прошедшее, курит сигары и пьет чай, без чего не обойдется русский человек. Кто же догадается, что у Вас льет дождь и Вы сидите перед письменным столом! – Или же третья картина представляется нашим глазам. Иван Сергеевич взял ружье, свистнул собак, погрузился в думу и отправился в отъезжее поле – так ли? – Новый Nemrod стреляет уток (или что б то ни было) и вздыхает о том прекрасном Соловье, который пел на берегах Невы. Что за дивные глаза у Вашей птички! но почему же она подымает их к небу так некстати, когда она спускается с голубых полей эфира на маленький столик, вероятно, французского restaurant, под тень зеленого плюща или дикого винограда».

Птичка – это, конечно, Виардо, об отношениях Тургенева с которой в то время знал уже весь свет.

Но вернемся к нашей замужней «Татьяне». Это лето 1856 года показалось ей еще более счастливым – ведь и брат был теперь рядом. 30 мая Толстой приехал в Покровское из Ясной Поляны, а на другой день «в 5-м часу утра, – записывает он в дневнике, – поехал верхом к Тургеневу <…>. Поехали домой, приятно болтали». В тот же день во время прогулки он заметил у берега старую, совсем изможденную лошадь, долго смотрел на нее, а потом вдруг сказал: «Хочется писать историю лошади…» Так родилась задумка его будущего «Холстомера».

И. С. Тургенев.

Фотография. Конец 1860-х гг.

Марии Николаевне особенно запомнились эти два дня 1 и 2 июня, когда Левочка, счастливый оттого, что снова оказался на природе и в кругу близких, много и весело играл с ее детьми и ходил купаться с Иваном Сергеевичем в Снежеди. Приезжали гости, среди которых была и юная барышня Журавлева, с которой Левочка не сводил глаз и в ее присутствии особенно оживленно и весело тормошил детей. А утром на следующий день очень долго и приятно беседовали, играли клавир оперы Моцарта «Дон Жуан», а после завтрака катались на реке. «Отношения Маши с Тургеневым мне приятны. С ним мы хороши, но не знаю, от того ли, что он или я другой <…>. Обедали, опять гуляли, дети меня полюбили», – писал Толстой в дневнике.

Через несколько дней, с 11 по 18 июня, Мария Николаевна с мужем гостили в Спасском у Тургенева, не подозревая о том, что писатель уже приглядывается к ним и обдумывает персонажей своей новой повести.

Мария Николаевна в то время часто спорила с Тургеневым о литературе, особенно о стихах. Как-то в Покровском они доспорились «до сердцов», до самой крайней степени. «Все стихи – выдуманные сочинения, еще хуже романов», – говорила она, несколько преувеличивая, чтобы поддразнить писателя. А Тургенев так разволновался, что стал повышать голос, громко цитировать любимейшего Фета с выкриками: «Да под таким стихом Фета ведь и Пушкин подписался бы. Понимаете ли, Пушкин! Сам Пушкин!!»

Мария Николаевна, польщенная тем, что ей удалось так разволновать писателя, рассмеялась над его горячностью, и тут вдруг он вскочил, схватил шляпу и быстро вышел с балкона в сад.

«Стойте, там ведь лестница не приделана!» – И она побежала остановить его, но только успела увидеть, что соскочил он благополучно и, приказав запрягать коляску и догонять себя, сердито подняв плечи, пошел через поле.

Мария Николаевна очень расстроилась и прождала его несколько дней, без конца гуляя по саду и надеясь, что он вернется, чтобы извиниться за свое поведение. Мысленно она перебирала все слова, сказанные ему, и жалела о них. Кто знает этих писателей, кто знает, что может ранить их до глубины души… Заслышав малейший шум, она подбегала к окну, но нет, Тургенев не приезжал. И когда она уже была близка к отчаянию, когда ей стало казаться, что эта его обида стала лишь предлогом, чтобы не ездить больше к ним, Тургенев вдруг появился в их доме, взволнованный и радостный.

– Да почему вы так долго не показывались? – спросила она, заглядывая ему в улыбающееся лицо.

– А видите ли, это была хитрость. Никогда так не пишется, как «в сердцах», никогда так прилежно не работаешь, как озлобившись. Я почувствовал тогда это настроение и поскорее ушел… Мне надо было написать одну вещицу. Вот я и написал.

А в сентябре в письме из Франции он упомянул Марии Николаевне «об этой вещице», уже изданной:

«11 сентября 1856. Куртавнель (около Парижа).

Милая графиня,

Пишу к Вам из деревни г-жи Виардо, где я нахожусь уже более месяца (впрочем, я ездил отсюда дней на десять в Лондон). Мне здесь очень хорошо: я нахожусь с людьми, которых я люблю и которые меня любят; одно скверно: погода отвратительная и дичи совсем нету. Я уверен, что теперь в наших краях не может быть так дурно. А я совсем не знаю, что делается в наших краях; от дяди я до сих пор не получил ни строчки; только от брата Вашего, Льва – получил я письмо, на которое отвечаю в Вашем письме. Вы передадите ему мой ответ. Он великий чудак; нам суждено любить друг друга издали – а вблизи – чувствовать взаимное стеснение. Что другой Ваш брат, Николай? Неужели все продолжает сидеть на Кавказе и не возвращается в наши «мирные края»? Напишите мне слова два о Вашем житье-бытье. Продолжаете ли Вы заниматься музыкой – и где намерены провести зиму – в деревне или в Москве? Что делают все Ваши знакомые, Ваш адъютант Ольга Петровна, Настенька и т. д.? По временам, среди французской природы и французского общества, которое меня окружает, приходит мне на память Ваш маленький флигель на берегу Снежеди… Кстати, неужели Вы все еще продолжаете Ваши купанья? Здесь, уже более месяца, царствует такой холод, что боже упаси! Видаете ли Вы хотя изредка Вашего брата Льва – или он продолжает сидеть в Ясной с своими тетками? Я закидываю Вас вопросами, а Вы, может быть, думаете, что мне бы следовало не расспрашивать, а рассказывать. Да рассказывать-то нечего; я живу здесь в стороне, которая так же глуха, как Ваша; с тою только разницей, что из здешних жителей Вам никто не знаком. Скажу Вам, однако, слова два о моей дочке. Она мне нравится; ленива немножко – но очень добра и мила; большого роста, на меня похожа, только глаза у ней почти черные; по-русски забыла совершенно – и говорит парижским акцентом. Мы много занимаемся музыкой, читаем, играем комедии. Впрочем, я ничего не делаю; зато в Париже собираюсь работать сильно.

Прочтите в октябрьской книжке “Современника” мою повесть “Фауст” – и скажите Ваше мнение. Напишите мне письмо побольше, обо всем, что придет Вам в голову; а я даю Вам слово, что отвечу аккуратно. Рука Ваша, я надеюсь, пришла в совершенно нормальное положение? Видаете ли Вы дядю и его семейство?

Ну, прощайте, любезная Мария Николаевна. С истинно дружеским чувством жму Вашу руку. А граф что поделывает хорошего? Продолжает гневаться на “Русский вестник”? Говорят, этот “Вестник” собирается меня уничтожить. Дело весьма нетрудное!

Обнимаю графа, всех Ваших деток; будьте все здоровы и благополучны.

Ваш

Ив. Тургенев».

Разумеется, она внимательно прочла «Фауста»! Вера Николаевна – героиня повести – даже внешне походила на нее, а споры с Тургеневым о «выдуманных сочинениях» звучали в разговорах героев. Только в жизни Тургенев читал Марии не «Фауста», а «Евгения Онегина». «Удивительное создание! – описывал главный герой героиню. – Проницательность мгновенная рядом с неопытностью ребенка, ясный, здравый смысл и врожденное чувство красоты, постоянное стремление к правде, к высокому, и понимание всего, даже порочного, даже смешного – и надо всем этим, как белые крылья ангела, тихая женская прелесть… Да что и говорить! Мы много читали, много толковали с ней в течение этого месяца. Читать с ней – наслаждение, какого я еще не испытывал. Точно новые страны открываешь. В восторг она ни от чего не приходит: все шумное ей чуждо; она тихо светится вся, когда ей что нравится, и лицо принимает такое благородное и доброе… именно доброе выражение. С самого раннего детства Вера не знала, что такое ложь: она привыкла к правде, она дышит ею, а потому и в поэзии одна правда кажется ей естественной; она тотчас, без труда и напряжения, узнает ее, как знакомое лицо… великое преимущество и счастье!.. <…> Я, например, только по ее милости недавно открыл, какая бездна условного, риторического во многих прекрасных, известных поэтических произведениях. К чему она остается холодною, то уже в моих глазах заподозрено. Да, я стал лучше, яснее».

Читая эти строки, Мария Николаевна впервые в жизни ощутила это особенное, окрыляющее, горделивое, далеко не всем женщинам известное чувство – вдохновительницы, музы. Это было сродни тому уже знакомому ей ощущению сопричастности чуду, когда видишь своего новорожденного ребенка. «Фауст» был их общим с Тургеневым детищем. Она, Мария, стала причиной рождения нового произведения у не просто известного, но одного из лучших писателей России. Это ощущение причастности к литературе было ей уже знакомо по автобиографичному «Детству» ее брата, но там у нее была совсем небольшая роль, а теперь она вдохновила писателя на целую новую повесть и стала ее главной героиней. Укладываясь спать, она без конца вспоминала, как Тургенев читал ей Пушкина, вспоминала его интонации, паузы, заминки и шутки, оригинальные толкования и дрожь в голосе, когда он доходил до своих любимых мест. Она не могла уснуть, жадно перечитывая «Фауста», эту изящную маленькую повесть, и особенно сцену в беседке. Ведь и беседка тоже из жизни… Там он и читал ей «Евгения Онегина» и описал даже свой порывистый, невольный поцелуй ее руки. И этот необычный для Тургенева «мистический элемент» в повести, скорее всего, вдохновлен ею, которая с детства была склонна к мистике и любила поговорить об этом. А ее мечтания о путешествиях, которыми она с ним делилась и которые оказались совсем «другого рода», нежели его мечты? «Она либо воображает себя в степях Африки, с каким-нибудь путешественником, либо отыскивает следы Франклина на Ледовитом океане; живо представляет себе все лишения, которым должна подвергаться, все трудности, с которыми приходится бороться…» Небезынтересно, забегая вперед, упомянуть, что мечты о жарких странах воплотятся в жизнь, и Мария Николаевна проведет несколько лет в Алжире.

Слухами земля полнится, и Мария Николаевна давно уже слышала, что Тургенев влюбляется часто и влюбляет в себя легко, но всегда в последний момент уходит от решающего разговора, уезжает, исчезает… Почти как его герой Рудин. Как там, в «Рудине»? «Никто так легко не увлекается, как бесстрастные люди». Но что, если она ему нравится серьезно, по-настоящему? Сколько раз он делал комплименты ее уму, юмору, ее чистосердечию. Уже многие заметили, что Тургенев ею увлечен. Но она замужем, а замужними увлекаться приятно – не нужно ни о чем думать, ничего решать… Как и с Виардо, которой он увлечен давно и сильно, как говорят.

* * *

Судьба словно специально сталкивала Тургенева с особенными женщинами – прямыми, честными и бесхитростными – теми, кого потом назовут «тургеневскими». В одном из набросков к неоконченной повести он отметил, что у героини должна быть «впечатлительность страшная, – суеверие и подозрительность; влюбчива и нечувственна». И прибавил там же: «Взять кое-что от гр. Толстой». Самой ей он теперь писал реже, чем ее брату, но в письмах к последнему из Франции, впрочем, всегда упоминал и о ней: «Вы мне не пишете о Вашей сестре. Говорят, – она в Москве – и очень больна. Пожалуйста, известите меня в подробности об ее положении. Меня ее нездоровье огорчает. Если есть на свете женщина, которая заслуживает быть счастливой – так это она; – а на такие-то натуры судьба и налегает. Пришлите мне ее адрес в Москве; я хочу написать ей».

М. Н. Толстая и Л. А. Дельвиг.

Любительская фотография.

1860-е гг ЯснаяПоляна

И он действительно написал ей из Парижа 25 декабря 1856 года.

«Ну как Вы обрадовали меня своим письмом, любезная графиня! До меня дошли слухи, что Вы очень больны – и, хотя я из записки Вашего мужа и из Вашего почерка вижу, что Вы не совсем здоровы – все же дело не так худо, как я думал. Поправляйтесь, пожалуйста, для того, чтобы приятнее провести лето; я непременно в конце мая вернусь в Спасское – выпишем Ваших двух братьев, Льва и Николая – и посмотрите, как мы заживем. Очень меня радует то, что Вам понравился “Фауст”, и то, что Вы говорите о двойном человеке во мне – весьма справедливо, – только Вы, может быть, не знаете причины этой двойственности. Я буду с Вами тоже откровенен. Видите ли, мне было горько стареться, не изведав полного счастья – и не свив себе покойного гнезда. Душа во мне была еще молода и рвалась и тосковала; а ум, охлажденный опытом, изредка поддаваясь ее порывам, вымещал на ней свою слабость горечью и иронией; но когда душа в свою очередь у него спрашивала, что же он сделал, устроил ли он жизнь правильно и благоразумно – он принужден был умолкнуть, повесив нос – и тогда оба – и ум и душа – принимались хандрить взапуски. Все это теперь изменилось… Когда Вы меня знали, я еще мечтал о счастье, не хотел расстаться с надеждой; теперь я окончательно махнул на все это рукой. Всё затихло, неровности исчезли – внутренние упреки умолкли – к чему вздувать пепел? Огня все-таки не добудешь. Отчего все это сделалось – долго рассказывать – притом годы взяли свое. Когда Вы меня увидите, Вы удивитесь моей égalité d’humeur [9]. Какая там под ней горечь застыла – к чему до этого докапываться – ни в одном человеке не нужно докапываться до дна. “Фауст” был написан на переломе, на повороте жизни – вся душа вспыхнула последним огнем воспоминаний, надежд, молодости… Это не повторится. Но Вы напрасно говорите о моем счастье: в чужой руке калач бел, чужая судьба завидна. Довольно об этом. Повторяю, постараемся съехаться нынешним летом – и заживем веселыми и добрыми старичками. Я довольно часто переписываюсь с Вашим братом Львом. Мне кажется, в нем происходит перемена к лучшему. Дай бог ему успокоиться и смягчиться – из него выйдет великий (без преувеличения) писатель и отличный человек. Он теперь находится в теснейшей связи с Дружининым; я бы желал для него другого товарища – но ведь с Вашим братом ладить мудрено. Пока его не вырвет (извините грубость сравненья) от какого-нибудь блюда, он не перестанет есть и хвалить – и будет продолжать хвалить, хотя уже будет чувствовать боль под ложечкой. Дружинин очень хороший человек, со всем тем – но не для Вашего брата. Впрочем, зерно тем и отличается от шелухи: то перемелется – мука выйдет – а из шелухи только и выйдет что пыль. Пусть его мелется! <…> Очень сочувствую я Вашему беспомощному и больному положению. Если б Вы могли писать, я бы советовал Вам бросать на бумагу все мысли, которые приходят Вам в голову. Нечего делать – потерпите – красные дни вернутся – и Вы поправитесь. 130 ударов в минуту не должны Вас пугать – это и со мной случалось. Когда это происходит не от воспаления, это не опасно.

Поклонитесь от меня Вашему мужу. <…> Кстати, получили ли Вы назначенный Вам экземпляр моих “Повестей и рассказов”? Прощайте, милая графиня – выздоравливайте, пожалуйста. Крепко жму руку Вашему мужу – а Вашу, с Вашего позволения, целую.

Искренно Вам преданный

Ив. Тургенев».

«И заживем веселыми и добрыми старичками», – в этом была надежда, как и в неожиданно длинном и теплом письме, хотя и несколько туманном и неопределенном – как всегда у Тургенева. Она писала ему (сама не зная зачем, может быть, с тайным женским желанием сочувствия или даже с намеком на что-то…) о том, что у нее пульс 130. А он ответил, что это «не опасно». Словно ни о чем не догадывается. И все же после этого письма она стала ждать его еще нетерпеливее. Она пыталась занимать себя чем-то, развлекаться, делать визиты. 29 января 1857 года она познакомилась с писателем С. Т. Аксаковым и побывала на чтениях его романа «Детские годы Багрова-внука», о чем вспоминала В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской:[10] «На чтении у нас было много дам, и в том числе две почти в первый раз. Одна – из них – граф. Толстая, сестра автора “Детства”. Она замужем тоже за Толстым, она нехороша, но очень умные глаза, музыкантша, очень простая и умная женщина. Чтение было очень удачно, я, признаюсь, не ожидала, чтоб такое сильное могло возбудить участие и произвести такое впечатление именно это начало. Чем далее, тем более растет интерес».

И. С. Тургенев.

Фотография С. Л. Левицкого.

1880 г.

Мария Николаевна пыталась отвлечься, но все больше думала о нем и ждала писем от него. Не в «Фаусте», а в другом рассказе Тургенева, созданном в тот же период, «Переписка», есть такие слова главной героини Марии Александровны: «Наконец он является: она увлечена; она в руках его, как мягкий воск. Все – и счастье, и любовь, и мысль – все вместе с ним нахлынуло разом; все ее тревоги успокоены, все сомнения разрешены им; устами его, кажется, говорит сама истина; она благоговеет перед ним, стыдится своего счастья, учится, любит. Велика его власть в это время над нею!.. Если б он был героем, он бы воспламенил ее, он бы научил ее жертвовать собою, и легки были бы ей все жертвы! Но героев в наше время нет… Все же он направляет ее куда ему угодно; она предается тому, что его занимает, каждое слово его западает ей в душу: она еще не знает тогда, как ничтожно, и пусто, и ложно может быть слово, как мало стоит оно тому, кто его произносит, и как мало заслуживает веры! За этими первыми мгновениями блаженства и надежд обыкновенно следует – по обстоятельствам (обстоятельства всегда виновны) – следует разлука. <…> Счастлива та девушка, которая узнает тотчас, что всему конец, которая не тешит себя ожиданием! Но вы, храбрые, справедливые мужчины, большею частью не имеете ни духа, ни даже желания сказать нам истину… вам спокойнее обмануть нас… Впрочем, я готова верить, что вы сами себя обманываете вместе с нами… Разлука! Разлуку переносить и трудно и легко. Была бы цела и неприкосновенна вера в того, кого любишь – тоску разлуки победит душа… <…> В письмах далекого друга найдет она себе опору; в своих она, может быть, в первый раз выскажется вполне… <…> Так что ж! – скажете вы: видно, им не было суждено идти вместе… Но тут-то и является различие между мужчиной и женщиной. Мужчине ничего не значит начать новую жизнь, стряхнуть с себя долой все прошедшее: женщина этого не может. <…> Постепенно теряя надежду и веру в себя – а как это тяжело, вы и представить не можете! – она гаснет и вянет одна, упорно придерживаясь своих воспоминаний и отворачиваясь от всего, что окружающая жизнь ей представляет… А он?.. Ищите его! где он! И стоит ли ему останавливаться? когда ему оглядываться? Ведь это все для него дело прошлое. А то вот еще что бывает: бывает, что он вдруг пожелает встретиться с прежним своим предметом, даже нарочно съездит к нему… Но, Боже мой! из какого мелкого тщеславия он это делает! В его учтивом сострадании, в его будто дружеских советах, в его снисходительном объяснении прошедшего слышится такое сознание своего превосходства! Так ему приятно и весело давать самому себе чувствовать каждую минуту – какой он умница и как он добр! И как мало понимает он, что он сделал! Как он умеет даже не догадываться о том, что происходит в сердце женщины, и как он обидно сожалеет о ней, если и догадывается!.. Скажите, пожалуйста, откуда взять ей силу переносить все это?»

А Тургенев в мае не приехал и в середине лета написал ей, что приедет не скоро.

«4 июля 1857. Зинциг

Вот – уверен, Вы не думаете обо мне в эту минуту, любезная графиня, – а я так думаю об Вас и воображаю Вас в Вашем маленьком домике на берегу Снежеди – и могу Вас уверить, был бы очень счастлив, если б сам там находился, хотя в том сенном сарае, где год тому назад, собираясь за границу, я познакомился с Вашей крестной матушкой. Не много изведал я веселого в теченье этого года – и, кажется, окончательно состарелся, – но что говорить об этом. Скажу Вам лучше, где я и почему я здесь. Зинциг – небольшой городок в 3 верстах от Рейна, невдалеке от лежащего на левом берегу Рейна городка Ремагена, на полдороге от Кобленца к Кельну. Посмотрите это на карте, если это Вас интересует. Здесь находятся воды, подобные Эмсским – но еще весьма мало известные; я именно оттого и выбрал их. Народу здесь чрезвычайно мало – и у меня времени много для работы – была бы охота. Надо Вам сказать, что я в течение года пера в руки не брал – и не знаю, скоро примусь ли? Я уже здесь две недели и останусь еще целый месяц; так что если Вы не замедлите ответом, он меня здесь застанет. А в самом деле, напишите-ка мне. Расскажите мне, во-первых – как Вы здоровы – а потом – все, что Вам будет угодно. Сообщите мне известия о графе (которому я кланяюсь и дружески жму руку) – об Ольге Петровне, о Ваших детках и в особенности о пленительном Николае Николаиче, который, я надеюсь, вернулся с Кавказа и живет с Вами. Скажите ему, что я его люблю от души и что его “рассказы” прелестны. Вы, должно быть, знаете, что брат Ваш Лев живет в Швейцарии – и, сколько слышно, живет славно: гуляет, весел, здоров, работает. Я ему написал отсюда, но до сих пор ответа не получил. Он уехал из Парижа внезапно; ему он вдруг опротивел.

Я Некрасова проводил до Берлина; он уже должен быть теперь в Петербурге. Он уехал с г-жею Панаевой, к которой он до сих пор привязан – и которая мучит его самым отличным манером. Это грубое, неумное, злое, капризное, лишенное всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо (soit dit entre nous[11]) – владеет им как своим крепостным человеком. И хоть бы он был ослеплен на ее счет! А то – нет. Но ведь – известное дело: это все тайна – или, говоря правильнее – чепуха. Тут никто ничего не разберет, а кто попался – отдувайся, да еще, чего доброго, не кряхти.

Мои планы – вот какие. Я пробываю здесь до половины августа – потом еду в Париж, беру мою дочку и еду в имение г-на Виардо, где пробываю три недели или месяц – самое большое; потом, благословись, пускаюсь в Россию – и если не в конце сентября, то уже, наверное, во время выборов буду в Спасском и, следовательно, у Вас. Надобно будет подумать на месте о крепостном вопросе, да не только подумать, но и сделать что-нибудь. По крайней мере следует начать это дело. А зиму я проведу в Петербурге, где мне придется взять на руки хромающий “Современник”. Только не знаю, право, насколько мне удастся помочь ему. Выдохся я – или если еще не выдохся – то очень туго закупорился – что на одно и то же сбивается. Во всяком случае я Вас увижу довольно скоро – и мысль об этом свидании доставляет мне большое удовольствие. Не извольте сомневаться в этом и знайте, что я искренно и крепко к Вам привязан и дорожу Вашим воспоминанием и Вашей дружбой. <…>

Я живу здесь в самом “Badehaus”, т. е. в уединенном доме, подле источника. Перед окнами широкая долина, покрытая всякого рода хлебом, фруктовыми деревьями, – а на небосклоне – зубчатая линия гор, лежащих на правом берегу Рейна. Место хорошо – да тени мало. Я вижусь здесь с одним русским офицером, вышедшим в отставку, чтобы сделаться живописцем. У него, кажется, талант есть. Он сделал мой портрет, схожий. Зовут его Никитиным.

Я провел месяц в Англии, сделал множество знакомств (между прочим, я был представлен Теккерею, который мне мало понравился) – но этого всего не перескажешь. Готовьтесь к длиннейшим рассказам в Покровском.

Напишите же мне, пожалуйста. Целую у Вас заранее руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев».

После мучительного ожидания, после стольких невыносимых дней наедине с гулякой-мужем это в общем-то дружеское письмо Тургенева подействовало на Марию Николаевну сильно – оно, очевидно, разожгло угасающие надежды. И, возможно, подтолкнуло к действию, о котором она думала уже давно: то со страхом, то с мстительным нетерпением.

Глава V

Разрыв с мужем

В июне 1857 года Мария Николаевна рассталась с мужем и переехала с детьми из Покровского в Большое Пирогово к брату Сергею (его семья тогда жила в Туле). Причин для такого дерзкого и странного по тем временам поступка было более чем достаточно. Валерьян продолжал встречаться с крестьянкой, от которой имел детей еще до брака, изменял жене с горничными и гувернантками. С женой держался равнодушно, а с детьми все строже, часто даже деспотично.

Лев Толстой, находясь в Швейцарии, получил письмо от брата Николая с этой новостью: «Маша оставила мужа, она не могла поступить иначе, уж месяц она в Пирогове, мы все ждем тебя с нетерпением, особенно она, друг мой, приезжай поскорее».

Вскоре сестра и сама написала ему: «Я знаю, что ты будешь меня уговаривать, но вникни в это, и ты сам увидишь. Надо привыкнуть жить самой по себе, управлять своим домом и семейством, устроить детей, т. е. нанять им аккуратную немочку или русскую, которая знала бы два языка; ты мне пишешь об швейцарке, я знаю, что они хороши; если ты можешь привезти мне адрес швейцарки, то это очень будет хорошо, но живую швейцарку не привози, потому что у меня теперь сидит француженка, которой я не могу отказать, пока не приеду в Москву (в октябре). Она очень добрая и хорошая, но невежественная, знающая только свой родной язык и за детьми не смотрит, а сидит все больше с нами и любезничает. Нынешнюю зиму я думаю провести в Москве, дети подрастут, попривыкнут больше ко мне и к новой гувернантке, Лиза отвыкнет от няни, и тогда, благословясь, я отправлюсь с ними в Ниццу, если средства позволят. – Я получила очень милое письмо от Тургенева, пишу ему в Пруссию, но может быть, мое письмо его не застанет, то скажи ему, чтобы он написал, чтоб его прислали; а он около 15 августа вашего стиля будет в имении г-жи Виардо, ты ему туда напиши. Целую тебя. Приезжай скорее. Твоя Маша Толстая. Сережа и тетенька тебя целуют. Николенька в Никольском».

1 августа Толстой написал в дневнике: «Такой же пошлый день, взял у Тургенева деньги и проиграл. Давно так ничто не грызло меня. – Получил письма от Сережи. Маша разъехалась с Валерьяном. Эта новость задушила меня».

А незадолго перед этим Тургенев писал Боткину 23 июля 1857 года из Булони: «Милейший Василий Петрович <…> – Не стану тебе рассказывать всех моих похождений – отлагаю это до личного свидания, – но скажу тебе о Толстом. Я тебе писал, что я был намерен увезти его из Бадена и вместе с ним к тебе приехать. Но вышло совсем другое – я нашел его проигравшимся и с сильным <…>. Он сидел в Бадене, как в омуте, и совсем потерялся. Я предложил ему выехать со мною, и он согласился – как вдруг получает он письмо из дома, в котором извещают его, что сестра его, не будучи более в состоянии жить с мужем, у которого 4 любовницы и т. д., переехала на жительство к брату Николаю Николаевичу (тому, которого ты видел в Спасском). Одна любовница из ревности принесла графине письмо, в котором ее муж совещается с другою любовницею о том, что он будет делать после смерти жены и т. д. Толстой, по прочтении этого письма, решился немедленно ехать в Россию (его же и зовут туда). Я одобрил его намерение – и так как у меня собственных денег не было – то я обратился к Смирнову (мужу Александры Осиповны, которая, между нами сказать, есть стерва) – и он дал нужные деньги. Доктор дал с своей стороны инструкции и пилюли – и в субботу Толстой уже будет плыть из Штеттина в Питер. Он думает перевезти сестру на зиму в Москву или в Петербург».

В письме 10 августа 1857 года А. А. Трубецкой[12] Тургенев прибавляет о Марии Николаевне еще кое-что: «Все это мало меня удивило – по логике вещей так и должно было случиться – муж сестры Толстого – нечто вроде деревенского Генриха VIII, он даже лицом похож на него, – очень толст, у него много любовниц и десятки незаконных детей. <…> Бедная женщина была рождена для самой тихой супружеской жизни; удар, выбивший ее из привычной колеи, будет для нее вдвойне тяжел. В душе я полагаю, что такой исход – для нее счастье, если она переживет его, – она чахла со своим мужем, – но этот удар может убить ее. (С нею трое детей.) Толстой обещал написать мне в Париж до востребования».

Вернувшись домой и навестив сестру, Толстой написал в дневнике: «11 августа. Пирогово – Ясная Поляна. Маша рассказала про Тургенева. Я боюсь их обоих. Сережа трогателен с своим недоумением. – Уехал домой».

О чем же Мария Николаевна рассказала брату? О том, что между ней и Тургеневым было что-то более серьезное, чем поцелуй руки в беседке? Или в ее рассказе звучали лишь ее мечты и надежды – мы этого не знаем, но Толстой пишет, что боится обоих, а это значит, что признание было не пустяшным. Думала ли она о Тургеневе, когда так решительно бросала мужа? Надеялась ли на него? Судя по тому, что она упоминает его «милое письмо» и просит брата непременно передать ему весточку от нее, да и по общему тону можно сделать вывод, что на что-то она надеялась. Ведь ей очень хотелось, чтобы Тургенев поскорее узнал о ее уходе от мужа. И не зря же «рассказала про Тургенева» брату именно теперь. Быть может, хотела его подготовить к чему-то? Думала ли она о том, что ее положение замужней женщины мешало Тургеневу действовать тогда, когда он был «на переломе» и «когда вся душа вспыхнула последним огнем молодости»? Но о чем бы она ни думала и ни мечтала, уже в середине августа Тургенев отвечает Марии на ее известие об уходе от мужа так: «Милая графиня, я недавно (не более десяти дней тому назад) получил письмо Ваше, писанное 25-го июля. Прежде всего благодарю Вас за то, что Вы, в тогдашнем Вашем положении, вздумали – или нет – подумали написать мне. Вы недаром полагаетесь на мою дружбу; действительно – я останусь Вашим другом, пока буду жив. Вы уже теперь, вероятно, давно свиделись с Вашим братом Львом; он Вам все рассказал и сообщил; признаюсь, я не без зависти думаю о Вашем житье-бытье вместе – и милый Николай Николаич мне так и видится с своей трубкой, шахматами, неизменным хладнокровием и ласковым взглядом. Надеюсь провести несколько дней в Вашем кружке в Москве зимой. Меня особенно порадовала в Вашем письме спокойная твердость, с которою Вы взглянули на Ваше положение и на Ваше будущее. Это положение довольно затруднительно – но оно не ложно – это главное. Детки Ваши славные – с ними Вам больших хлопот не будет. Главное затруднение – будет ли прошедшее чисто и навсегда отрублено? Надобно постараться определить эти отношения теперь же – и раз навсегда. В этом случае я опять-таки больше всего надеюсь на Николая Николаевича – Лев Николаевич – поэт; он за все берется слишком быстро и живо – и выдержки в нем до сих пор не было. Также надобно позаботиться хорошенько о Вашем здоровье.

Жизнь на берегу Снежеди с ее смеющейся (извините выражение) пошлостью и глухонемыми скорбями не могла не разрушать Вас понемногу; все это надобно сбросить – навсегда. Я надеюсь увидеть Вас скоро – а именно за несколько дней до Тульских выборов, на которых я непременно буду присутствовать. Если я застану Льва Николаевича в Петербурге, то я увезу его с собою. О себе больше говорить не буду; до сих пор мне было худо – но, может быть, еще не все для меня кончено, хотя я все это время…» Окончание письма утрачено.

Это ответ друга, но никак не влюбленного. Надеялась ли Мария Николаевна на то, что ее решение побудит писателя к более решительным действиям? Автор этих строк предполагает, что, скорее всего, надеялась. И вышеприведенное письмо должно было сильно охладить ее надежду.

4 сентября Толстой пишет в дневнике: «Ездил к Николиньке и Тургеневу: 1-й мил очень дома, 2-й тяжел невыносимо. Фет милашка. Были выборы. <…> Тургенев скверно поступает с Машинькой. Дрянь. Играл в карты. Остался в выигрыше. Хочется работать. Мне 30 лет».

Итак, и сама Мария Николаевна, и ее брат чего-то ждали от Ивана Сергеевича, и ожидания эти не оправдались. Между тем Мария Николаевна только теперь начинает постепенно осознавать все возможные последствия своего поступка и чувствует отчаяние. Ее положение неловкое, ведь в те времена женщины крайне редко разъезжались с мужьями, притом что и развода с Валерьяном еще не было и неизвестно было, захочет ли он затевать этот крайне сложный и даже постыдный по тем временам процесс. На Марию Николаевну теперь часто стала нападать хандра, ее нервы раздражены, усиливается ее склонность к вере в магнетизм и прочие сверхъестественные явления. Она живет с братом, и у них случаются ссоры, об одной из которых Толстой с негодованием признается в дневнике:

«4 октября. <…> Вчера за обедом. Я говорю, что магнетизм нельзя доказать. Машинька говорит, что я меняюсь всегда, и я верил прежде. Я прошу – без отступлений. Я всегда хочу премировать и считаю ее дитёй. Я прошу выслушать меня. Сережа не имеет деликатности. Я выхожу из себя и говорю, что у нее дурной характер. С ней – напущенная, но и настоящая атака злобы. Тетинька, бывшая на моей стороне, плачет. Марья Ивановна плачет. Машинька плачет. Я бы не смел сказать этого, ежели бы ее муж был тут. Я унижаю ее, потому что она живет у меня, можно сказать, без пристанища. – Тетинька два дни плачет. Я так переменился. Мой характер узнать нельзя. – Действительно же я только прошу Бога о терпении».

Оба они, брат и сестра, в этот период растеряны и мучаются неопределенностью своего положения. Брат усиленно ищет любви, ищет жену, интуитивно чувствуя, что это остепенит его и успокоит. Он ищет также новую тему для литературной работы и мечтает о педагогике – как одном из средств улучшения жизни в России. С Машей, к счастью, они не умеют долго находиться в ссоре, и скоро отношения снова «идут на лад». Дети ее просто обожают дядю, он всячески балует их и поддерживает, понимая, что им тоже сейчас нелегко.

Тургенев, побывав на выборах и коротко повидавшись с друзьями, снова уехал, и Толстой, зная о затухающей, но все еще не погасшей до конца надежде сестры, в письме решил наконец прямо спросить его, почему он опять за границей. И получил длинный, пространный, по-тургеневски уклончивый ответ со всегдашними жалобами на здоровье:

«28-го ноября, 1857. Рим

Милый Толстой, четвертого дня принес мне Боткин Ваше письмо; – говорю Вам спасибо и отвечаю. <…> Причина приезда моего в Рим – вместо возвращения в Россию – очень проста, хотя, в сущности, причина эта имеет три корня, а может быть, и четыре. 1) Я побоялся возвратиться в Россию на зиму; 2) Мне не хотелось приехать с пустыми руками, а в Риме я надеялся поработать и не обманулся; 3) Мысль увидать Италию вместе с Боткиным мне понравилась; 4) Весною, возвращаясь в Россию – я еще раз увижу близких мне людей. Кажется, все здесь мне было бы очень и очень хорошо, если б проклятая болезнь не принялась опять грызть меня; боюсь я, она отсюда меня выживет. – <…> Как-то Вы поживаете в Москве? С Вашей сестрой жить очень легко – но Вы не умеете жить легко. Вы хотите во всем полноту и ясность – и хотите все это тотчас. Вы беспрестанно щупаете пульс своим отношениям с людьми и собственным ощущениям: все это мешает гладкому и легкому течению дня. <…> Вы пишете, что очень довольны, что не послушались моего совета – не сделались только литератором. Не спорю, может быть, Вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломаю себе голову, никак не могу придумать, что же Вы такое, если не литератор: офицер? помещик? философ? основатель нового религиозного учения? чиновник? делец? Пожалуйста, выведите меня из затруднения и скажите, какое из этих предположений справедливо.

Я шучу – а в самом деле, мне бы ужасно хотелось, чтобы Вы поплыли, наконец, на полных парусах. С каким бы удовольствием сидел я бы теперь между Вашей сестрой и Вами и спорил бы с Вами до упаду, но весело и дружелюбно, между тем как брат Ваш Николай тут же бы присутствовал и вмешивал бы изредка в наши речи свое умное слово! Пожалуйста, поклонитесь ему от меня и известите, не пишет ли он чего-нибудь: в его записках были восхитительно поэтические страницы. Видаете Вы Аксаковых и как Вы с ними? Я на днях напишу Сергею Тимофеевичу; мне хочется возобновить переписку с ним.

<…> Погода стоит удивительная. Розы цветут – да меня это мало радует… Я убеждаюсь, что здешний климат мне не по шерсти. А жаль будет выехать.

Напишите мне в Рим, poste restante[13]. – Поклонитесь всем московским приятелям (это будет нетрудно – их у меня очень немного) – пожмите руку Вашей сестры. Будьте здоровы и работайте.

Любящий Вас

Ив. Тургенев».

Казалось бы, история сердечного увлечения Марии Николаевны писателем Тургеневым должна наконец кончиться, но и в следующем, 1858 году графиня, несмотря на явное нежелание Тургенева ехать в Россию, снова ждала его и очень хотела увидеть весной в Ясной. Тургенев же не спешил в Спасское. Толстой тоже ждал его и записал в дневнике: «Приехал Сережа. Славно болтали до 2-х часов. На другой день приехали все наши. Машиньку известие об отсутствии Тургенева ударило. Вот те и шуточки. Поделом ему скверно».

Летом Тургенев наконец посетил свою куму в Пирогове у Сергея Николевича и оставил ей на память книгу своих рассказов и повестей с подписью: «Графине М. Н. Толстой на память от Тургенева. С. Пирогово, июнь, 1858 г.». В этом же июне Тургенев погостил три дня в Ясной Поляне и написал об этом своем визите Полине Виардо: «Скажу вам в двух словах, что я провел три очень приятных дня у друзей: двух братьев и сестры, прекрасной и очень несчастной женщины. Она принуждена была разойтись со своим мужем, своего рода деревенским Генрихом VIII, преотвратительным. У нее трое детей, которые отлично развиваются, особенно с тех пор, как папаши нет с ними. Он, независимо от их поведения, обращался с ними весьма сурово, доставляя себе удовольствие воспитывать их на спартанский лад, сам ведя образ жизни совершенно противоположный. <…> Сестра довольно хорошая музыкантша; мы играли Бетховена, Моцарта и т. д.». И здесь Тургенев переходит с французского на немецкий и прибавляет: «Es ist die selbe Gräfin, die eine Neigung für mich gehabt hatte; Ich glaube, das alte Feuer glüht noch unter der Asche; was hilft’s aber?[14]»

А в следующем, 1859 году, заехав в конце марта в Ясную Поляну (по пути из Петербурга в Спасское), Тургенев пишет В. П. Боткину о встрече с графиней Толстой: «…очень она переменилась на мои глаза – да сверх того – je n’ai rien à lui dire»[15]. Ему же писатель позднее – 12 апреля – пишет: «…с Толстым покончил все свои счеты: как человек он для меня более не существует».

В. С. Перфильев.

Фотография А. Лухтергандта.

1865 г. Санкт-Петербург

Толстой между тем с истинно братской заботой подошел к устройству жизни своей сестры. В этом году в Малом Пирогове закончилось строительство дома, для которого сам Лев выбрал место (на сбегающем к реке склоне). Он же помогал планировать аллеи, сажать деревья. Небольшой, но уютный дом из красного кирпича с мезонином и зеленой крышей гармонично вписался в пейзаж. Вот как об этой усадьбе вспоминала младшая дочь Сергея Николаевича М. С. Бибикова. «От усадьбы тети Маши веяло тишиной, запущенностью, простотой, так нам казалось после нашей большой барской усадьбы. Кругом всего дома из красного неоштукатуренного кирпича с зеленой крышей был квадратный сад исключительно из берез и сосен. Сколько рыжиков мы собирали с тетей Машей под этими соснами! Самая большая аллея сада начиналась прямо от террасы дома и спускалась под гору к колодцу. Колодец этот был замечателен своей чистой, светлой, вкусной водой. Он был за канавой сада, в тени, а дальше шла дорога, освещенная солнцем, и тут же недалеко протекала речка». В плодовом саду у Марии Николаевны росли яблони (грушовка), сливы и вишни.

* * *

В Москве брат старался отвлечь сестру от мрачных мыслей о будущем, приглашал гостей, но при этом некоторых Машиных развлечений не одобрял: «Машинька едет в маскарад. Я озлобленно спорил с ней и сказал, что уеду. С детьми болтали и играли. Варинька уже начинает кокетничать. Чичерина мила, очень неразвита, кажется. <…> Очень весело было дома. Машинька мила. Пошел к Коршу и на площадь в Кремль. Глазеющий народ. Зашел в церковь. Хорошо. Христос Воскресе!»

Толстые часто бывали в то время в небольшом домашнем салоне у матери Ольги Киреевой – урожденной Алябьевой, когда-то воспетой Пушкиным. Две подруги, Ольга Киреева и Саша Чичерина, по слухам, имели виды на Льва Николаевича и постоянно звали в гости Марию Николаевну, надеясь, что с ней чаще будет приходить и ее брат. Как-то Мария Николаевна с братом и ее тогдашней подругой Екатериной Чихачевой побывали в этом салоне на концерте Николая Рубинштейна, и во время концерта, сидя вдали от сестры и ее подруги, при исполнении адажио Бетховена, Толстой, забавляя девушек, мимикой выражал свой восторг: он то возводил глаза к небу, то прижимал обе руки к сердцу, а для выражения наивысшего восторга крестился. Чихачева еле сдерживала смех, а Мария улыбалась через силу. Музыка взволновала ее и заставила вспоминать романтическое начало дружбы с Тургеневым. Ей даже себе самой было стыдно признаться, что она все еще ждет от него чего-то. А вдруг ему надоест заграница, надоест его жизнь «на краю чужого гнезда»? А вдруг он устанет от Виардо и ее друзей? А вдруг ему захочется тихого усадебного покоя, и тогда, может быть… Но она гнала эти мечты, понимая, что они пустые. Ее подруга Екатерина Чихачева в то время часто навещала ее в Москве, в гостинице Бекетова, на Тверской. Она была влюблена в женатого человека, что доставляло ей немало страданий, а Маша не скрывала от нее своей симпатии к Тургеневу, которая все еще тревожила ее. Особенно ей приятно было вспоминать некоторые моменты своего общения с ним тех времен, когда он писал «Фауста». «Знаешь, Катя, я бросила мой платок вот так, а сама, облокотясь, сидела и видела, как он мой платок взял и поднес к губам». Этот рассказ Екатерина Чихачева запомнила и после описала в своих воспоминаниях. В то время за ней ухаживали оба Машины брата Сергей и Николай, и Николай даже сделал ей предложение, но Чихачева отказала, испугавшись его чахотки. Ей больше нравился красавец Сергей, но тот не был свободен – он жил с цыганкой-певицей Машей и имел от нее детей. Ненадолго вернемся в прошлое, добавим, что, когда Сергей впервые привел цыганку в дом, он стеснялся знакомить ее с тетушками, и Маша, еще совсем юная тогда, была единственной из семьи, осудившей его за эту ложную сословную стеснительность и вставшей на сторону цыганки. С тех пор две Маши – графиня и цыганка на всю жизнь сохранили самую нежную дружбу.

Однажды, заметив книжку на столе у Льва Николаевича, Чихачева кокетливо спросила у него, что это за книжечка.

– Это дневник, не трогайте.

Но, когда Лев вышел, она открыла маленькую красную запретную книжечку и нашла там отзыв о ней самой. «К. Ч. – умная кокетка!» Там же она прочла: «Был в публичном доме. Так было противно, что дал себе слово не бывать там». Услышав шаги Льва, Екатерина быстро вернула книжечку на место.

– Знаете, mesdames, сегодня вечером я вам готовлю сюрприз: познакомлю вас с одним интересным субъектом, которого я встречу сегодня вечером в Малом театре и привезу сюда ужинать в двенадцать часов. Так как я больше надеюсь на вас, Катерина Ильинична, чем на Машеньку, насчет устройства этого ужина, то прошу вас заказать хорошую закуску повару гостиницы, какое-нибудь хорошее жареное, сладкое, пирожное, вина несколько бутылок, а главное – две бутылки замороженного шампанского.

Женщины хлопотали и волновались, и в двенадцать часов Лев Николаевич действительно привез гостя – невзрачного молодого человека с довольно большим носом и широким лбом.

– Будущая знаменитость, Иван Федорович Горбунов, – представил его Толстой.

Горбунов не сразу показал свой талант рассказчика, но когда он разговорился за ужином, то совершенно очаровал обеих женщин своими историями, рассказанными в лицах, живо и смешно. В тот вечер Мария искренно смеялась и во все уши слушала «будущую знаменитость». Брат был доволен, что удалось развеять постоянную грусть сестры.

«Знаешь, Катя, когда он пожал мне руку, прощаясь, у меня точно ток прошел по телу», – сказала Мария Николаевна. Это ощущение было почти забытым. Значит, она еще жива, еще способна увлекаться и восхищаться.

Но вышло так, что эта ее фраза расстроила дружбу двух умных и интересных женщин. Вот как писала об этом сама Сытина-Чихачева спустя много лет: «Я тут ничего не сказала. Я любила тогда серьезно Перфильева, чему они (т. е. Толстые) сочувствовали, но он был женат, и нам надо было разойтись. Я уехала в Ревель. Тут за мной ухаживал какой-то немец; он мне очень понравился, хотя я находила его не стоящим моих чувств. Обо всем этом я написала Марии Николаевне. Она мне в ответ на это прочла мораль: как это я могла увлечься мальчиком, когда я недавно любила интересного человека, что это недостойно меня и т. д. Тогда я ей в ответ на это пишу: «Вспомни твою серьезную любовь к Тургеневу и твою встречу с Горбуновым. Вспомни пожатие руки». Она на меня за это очень оскорбилась, как я могла сделать такое сопоставление, и затем перестала отвечать на мои письма. А тут скоро я сделалась невестой и решила написать ей о моем важном шаге в жизни. Но ответ ее был уже не такой. После этого я делала попытки встретиться с ней, но она не искала встречи, всякий раз она все куда-то собиралась ехать. Впоследствии я ей опять написала и получила письмо: «Я никогда не думала тебя забывать, милый друг Катя (как странно это звучит – Катя!), и очень желала бы тебя видеть, но я получила твою записку поздно – уже послала телеграмму в Ясную, чтоб выслали лошадей. Мне только какая-нибудь неделя осталась повидаться с ясенскими, постом я должна быть дома, т. е. в монастыре, где я живу: ведь я почти монашенка. Когда же я была нема на твои попытки к сближению? С тех пор, как мы расстались, мы друг о друге не слыхали и даже и не знали, где находимся. Когда ты была у брата в Пирогове, меня не было здесь, и я всякий раз с сожалением слышала, что ты была и я не могла тебя видеть. А теперь Бог знает, когда и увидимся ли на этом свете. Разве не приедешь ли на богомолье в Оптину, а оттуда к нам в монастырь, но тебе это неинтересно – а у нас очень хорошо и покойно, я очень довольна своей судьбой. Прощай – или до свиданья? Целую тебя; жаль, что не вчера получила твою записку.

Твоя М. Толстая».

Так закончилась дружба двух очаровательных женщин, соединенных как будто специально для поддержки друг друга, когда обе особенно нуждались в этом.

М. Н. Толстая.

Профессиональная фотография.

1861–1862 гг. Алжир

Забегая вперед, скажем, что дружба Толстого и Тургенева также вскоре прервалась на 17 лет. Оба они, встречаясь, редко могли избежать споров по самым разным вопросам – и разногласия накапливались, подталкивали к ссоре. Тургенев и Толстой не совпадали, к примеру, в своих воззрениях на прогресс: в чем он – только ли в разумном устройстве просвещенного государства (в это верил Тургенев), или же важнее мораль и «роевое» начало жизни (в этом был убежден Толстой тех лет). Толстому казалось, что Тургенев чересчур либерален, что он позёр. Они много спорили о педагогике, которой Толстой тогда болел, будучи по природе просветителем и моралистом. Морализаторства Толстого, в свою очередь, не принимал Тургенев – это казалось ему дурным вкусом и чем-то противоречащим художеству. Тургенев сам был ненавязчив и не терпел, когда ему навязывают идеи и убеждения. Не принимал он и толстовской прямолинейности, его «троглодитства». Эстет в Тургеневе боролся с моралистом в Толстом. Возможно, в глубине души среди многих других претензий к писателю все еще мучила Толстого мысль и о том, что «Тургенев скверно поступает с Машинькой». И пусть это было дело минувшее – Толстой был горд, и за сестру ему было обидно.

А. А. Фет.

Профессиональная фотография.

1850-е гг

Ссора их случалась по самому пустяшному поводу, но чуть не привела к дуэли. Наиболее подробно вспоминал об этом хозяин имения, в котором произошла ссора, Афанасий Фет, в своих мемуарах:

«Сколько раз я твердо решался пройти молчанием событие следующего дня по причинам, не требующим объяснений. Но против такого намерения говорили следующие обстоятельства. В течение тридцати лет мне самому неоднократно приходилось слышать о размолвке Тургенева с Толстым, с полным искажением истины и даже с перенесением сцены из Степановки! в Новоселки.

Из двух действующих лиц Тургенев, письмом, находящимся в руках моих, признает себя единственным виновником распри, а и самый ожесточенный враг не решится заподозрить графа Толстого, жильца 4-го бастиона, в трусости. Кроме всего этого, мы впоследствии увидим, что радикально изменившиеся убеждения Льва Николаевича изменили, так сказать, весь смысл давнишнего происшествия, и он первый протянул руку примирения. Вот причины, побудившие меня не претыкаться в моем рассказе.

Утром, в наше обыкновенное время, то есть в 8 часов, гости вышли в столовую, в которой жена моя занимала верхний конец стола за самоваром, а я в ожидании кофея поместился на другом конце. Тургенев сел по правую руку хозяйки, а Толстой по левую. Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своею английскою гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и между прочим рассказал, что гувернантка с английскою пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою дочь его может располагать для благотворительных целей.

– Теперь, – сказал Тургенев, – англичанка требует, чтобы моя дочь забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности.

– И это вы считаете хорошим? – спросил Толстой.

– Конечно; это сближает благотворительницу с насущною нуждой.

– А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену.

– Я вас прошу этого не говорить! – воскликнул Тургенев с раздувающимися ноздрями.

– Отчего же мне не говорить того, в чем я убежден, – отвечал Толстой.

Не успел я крикнуть Тургеневу: “Перестаньте!”, как, бледный от злобы, он сказал: “Так я вас заставлю молчать оскорблением”. С этим словом он вскочил из-за стола и, схватившись руками за голову, взволнованно зашагал в другую комнату. Через секунду он вернулся к нам и сказал, обращаясь к жене моей: “Ради бога извините мой безобразный поступок, в котором я глубоко раскаиваюсь”. С этим вместе он снова ушел. Поняв полную невозможность двум бывшим приятелям оставаться вместе, я распорядился, чтобы Тургеневу запрягли его коляску, а графа обещал доставить до половины дороги к вольному ямщику Федоту, воспроизведенному впоследствии Тургеневым».

Писатели обменялись раздраженными письмами, но дуэли, к счастью, удалось избежать.

Глава VI

Виконт Гектор де Клен

Больному чахоткой старшему брату Николаю становилось все хуже, Мария тоже начала слабеть, похудела и кашляла, ей стало казаться, что и у нее начинается процесс в легких. Им обоим пора было сменить климат, а Лев, увлекавшийся в то время педагогикой и задумавший изучить педагогический опыт немцев, решил ехать за границу с ними. Так в июле 1860 года Мария Николаевна с детьми, горничной Гашей и братом Львом выехала из Петербурга морем за границу, куда прежде них уже уехал Сергей с больным Николаем. Ехали долго, с остановками и наконец прибыли в Йер (Гиер) – город на южном побережье Франции, на юго-востоке от Тулона. Тогда это был маленький городок, где бродило множество чахоточных больных. Лев с братом поселились в пансионе, а Мария с детьми сняла виллу у господина Тоша на берегу моря. Там же жил маленький болезненный Сережа Плаксин (Сергей Иванович Плаксин – будущий журналист и редактор Южно-русского альманаха в Одессе) с матерью. Наблюдательный мальчик впоследствии опишет свое общение с Толстым и детьми его сестры в очерке «Граф Лев Николаевич Толстой среди детей»: «Дождь барабанил в окна нашего обширного зала, в котором весело трещал камин, а накрытый стол, ярко освещенный канделябрами и уставленный вазами с фруктами и бутылками, приветливо манил к себе. Все мы собрались к обеду в ожидании хозяина, который почему-то на этот раз опоздал. Хорошенькая жена его, вероятно в силу быстрой циркуляции испанской крови, то и дело подходила то к одному, то к другому окну, произнося сквозь зубы какие-то непонятные нам слова. Старушка – мать хозяина сидела в своем вольтеровском кресле и что-то вязала; моя мать разбирала какую-то новую пьесу, нервно ударяя по клавишам, а я с бонной играл в лото. Наконец раздался звонок, и вошел более чем всегда сияющий хозяин и стал рассыпаться в извинениях перед дамами. При этих словах г. Тош вынул из кармана несколько золотых монет и договор найма, подписанный “графом Л. Н. Толстым”. <…> Как часто вспоминали мы впоследствии, во время долгой нашей совместной жизни с покойной матерью, отрадные дни и вечера, проведенные в обществе Льва Николаевича, его сестры и моих маленьких друзей. <…> Моя покойная мать очень сошлась с графиней Марией Николаевной, которая, по-видимому, тоже рада была после перенесенного ею семейного горя встретить на чужбине русскую женщину, с которой могла бы по душе поговорить. Как теперь, вижу я их, сидящих на диване, с папиросками в руках, и вспоминающих нашу далекую родину и общих знакомых.

От природы очень общительный, я в первый же день подружился с моими новыми маленькими знакомыми, и утренняя тоска по родине вскоре сменилась нетерпением скорей одеться и бежать в сад и на берег моря для совместной беготни и уроков плавания, под опытным руководством старого рыбака, monsieur Шарля. В первый же день приезда гр. Лев Николаевич обратил на меня особое свое внимание, узнав от матери моей, что цель поездки нашей на юг – мое слабое здоровье и что доктора запретили мне много резвиться и бегать.

– Слышите, – обратился граф к своему племяннику и к племянницам, – играйте с Сережей, но не в “разбойники” и не в “горелки”!

И действительно, новые друзья мои – вследствие ли слова дяди или по врожденной детям чуткости – очень трогательно со мной обращались, всегда и во всем мне уступали, оберегали где могли и часто спрашивали меня во время игр – не устал ли я, а когда другие дети, приезжавшие со своими родителями в гости к нашим французам, принимали участие в наших играх, то Коля, при малейшей выходке какого-нибудь мальчугана против меня, прямо лез с ним в драку. Он был вообще, что называется, “огонь мальчик”, с золотым сердцем и рыцарской душой. Благодаря его резвости и вспыльчивости моей матери приходилось часто бывать посредницей между ним и графиней, женщиной очень доброй, но болезненно раздражительной. Особенно часто ему доставалось за порчу костюма, который иногда тайком исправлялся моей бонной, так как сучья деревьев неминуемо оставляли след на легких панталонах Коли.

Н. Н. Толстой.

С дагерротипа И. Пейшеса.

1854 г.

Семейство графа заняло верхний этаж виллы, причем Лев Николаевич поставил свой письменный стол в стеклянной галерее с видом на море. Вставал он очень рано, и мы, дети, только на минутку забегали к нему здороваться, помня строгое приказание наших маменек – не беспокоить Льва Николаевича, когда он пишет.

Но у нас утром были свои занятия: мы гурьбой отправлялись купаться и брать уроки плавания, затем неизбежная беготня по саду, а после завтрака мы предпринимали далекие прогулки по окрестностям виллы, причем за нами следовал маленький ослик, навьюченный корзинами с провизией, вином и фруктами.

Неутомимый ходок, Лев Николаевич составлял нам маршрут, изобретая все новые места для прогулок. <…> По дороге Лев Николаевич рассказывал нам, детям, разные сказки. Помню я какую-то о золотом коне и о гигантском дереве, с вершины которого видны были все моря и города. <…> За обедом, вечером, Лев Николаевич рассказывал нашим добродушным хозяевам всевозможные забавные небылицы о России, и те не знали, верить ему или не верить, пока графиня или моя мать не отделяли правды от вымысла.

Сейчас же после обеда мы располагались, смотря по погоде, или на обширной террасе, или в зале, и начиналась возня. Под звуки фортепьяно мы изображали балет и оперу, немилосердно терзая слух наших зрителей: маменек, Льва Николаевича и моей бонны Лизы. Балет и опера сменялись гимнастическими упражнениями, причем профессором являлся тот же Лев Николаевич, напиравший главным образом на развитие мускулов.

Ляжет, бывало, на пол во всю длину и нас заставляет лечь и подниматься без помощи рук; он же устроил нам в дверях веревочные приспособления и сам кувыркался с нами, к общему нашему удовольствию и веселию…

Когда мы слишком расшалимся и маменьки упросят Льва Николаевича нас унять, – он нас усаживал вокруг стола и приказывал принести чернила и перья. Вот образец наших занятий со Львом Николаевичем.

– Слушайте, – сказал он нам как-то, – я вас буду учить!

– Чему? – спросила востроглазая Лизанька, предмет моих нежных чувств.

Не удостоив племянницу ответом, Лев Николаевич продолжал:

– Пишите…

– Да что писать-то, дядя? – настаивала Лиза.

– А вот слушайте: я дам вам тему!..

– Что дашь? – не унималась Лиза.

– Тему! – твердо повторил Лев Николаевич. – Пишите: чем отличается Россия от других государств.

<…> Коля, бывало, как тщательно ни наклоняет голову набок, но у него все линейки ползут в верхний правый угол бумаги. Пыхтит он, пыхтит, издавая носом неопределенные звуки, но ничего бедняге не помогает, а между тем Лев Николаевич строго запрещал нам писать по графленым линейкам, говоря, что это “одно баловство. Надо привыкать писать без них”. Пока мы, таким образом, излагали наши мысли, графиня и моя мать сидели на диване и читали вполголоса какое-нибудь новое произведение французской литературы, а граф Лев Николаевич ходил по комнате из угла в угол, чем вызывал иногда восклицание нервной графини:

– Что это ты, Левушка, как маятник слоняешься. Хоть бы присел!..

М. Н. Толстая.

Фотография фирмы «Alary and Geister».

1861–1862 гг.

Через полчаса “сочинения” наши были готовы, и мое было первым, к которому прикоснулся наш ментор. Он пытался было сам прочесть его, но, тщетно стараясь что-либо разобрать в спустившихся к поднебесью линейках, возвратил мне мою рукопись, сказав:

– Прочти-ка сам!

И я громогласно стал читать, что Россия отличается от других государств тем, что в ней на масленице блины едят и с гор катаются, а на пасхе яйца красят.

– Молодец! – похвалил Лев Николаевич и стал разбирать рукопись Коли, у которого Россия отличалась “снегом”, а у Лизы – “тройками”.

Обстоятельнее всех было написано у старшей из нас всех – Вари.

В награду за наши вечерние занятия Лев Николаевич привез нам из Марселя, куда он почему-то часто ездил из Гиера, акварельные краски и учил нас рисованию; прилагаемый эскиз набросил сам Лев Николаевич однажды, и оригинал его удалось мне сохранить до сего времени».

По этому отрывку заметно, как серьезно Толстой увлекался педагогикой в то время и как это его увлечение нравилось всем детям, которые оказывались рядом. Его уроки запоминались на всю жизнь. Неудивительно, что Варя, Лиза и Коля души не чаяли в своем дяде Льве Николаевиче.

Погода в Йере стояла чудная, всюду росли пальмы, лимоны и апельсины, благоухали лавры. Тем ярче был контраст цветущей природы и чахоточных больных. В городе находилась бойня, куда они приходили пить свежую кровь – это тогда считалось целебным. На детей произвело страшное впечатление зрелище того, как рядом с бойней изможденные больные пили из чашек, закрыв лица окровавленными платками. Однажды, гуляя с племянниками, Толстой увидел длинную церковную процессию со статуей Божией Матери. Он остановился и внимательно, со своим пристальным писательским любопытством, изучил священника. Чрезмерная театральность пафосных речей и жестов его разозлила, и он поспешил увести всех, едва сдерживаясь, чтобы не раскритиковать процессию вслух.

Мария Николаевна решила во что бы то ни стало укрепить здоровье свое и детей и завела традицию каждый вечер ходить к морю и перед сном обтираться морской водой. Хозяйка виллы – полноватая красивая испанка – оказалась радушной и веселой женщиной. Как-то раз она нарядилась в национальный костюм и станцевала для русских гостей танец качучу с кастаньетами – удивительно легко и грациозно. Мария часто оставляла детей на вилле с Гашей и ездила к умирающему брату. Она познакомилась с княгиней Голицыной, которая уверяла ее, что приехала в Йер еще более больной, чем Николай, но за 9 лет почти совсем поправилась. Это вселило надежду, хотя и очень слабую. Когда улеглись первые впечатления от нового места и новых знакомых, Мария Николаевна обнаружила, что веселее ей не стало. В дневнике ее брат Лев записал: «Ходил по саду с Машинькой. Она скучлива и скучна. Николинька мне показался лучше».

Но совсем ненадолго брату стало лучше. Уже 13 октября Толстой пишет в дневнике: «Скоро месяц что Николинька умер. Страшно оторвало меня от жизни это событие. Опять вопрос: зачем? Уж недалеко до отправления туда. Куда? Никуда. – Пытаюсь писать, принуждаю себя, и не идет только от того, что не могу приписывать работе того значения, какое нужно приписывать для того, чтобы иметь силу и терпенье работать. Во время самых похорон пришла мне мысль написать матерьялистическое евангелие, жизнь Христа матерьялиста. Поездка из Содена ничем не замечательна. В Женеве Collège. Под диктовку историю, и один складывает. Пьяный учитель. Изуродованные дети в salle d’asile[16]. Глупый Тургенев. Николинькина смерть самое сильное впечатление в моей жизни».

После смерти брата Мария Николаевна провела в Йере с детьми еще зиму. Она была опустошена – Николай был огромной частью ее жизни. Будучи литературно талантливым, он не имел тщеславия и той «энергии заблуждения», без которой, как утверждал Лев Толстой, невозможно состояться в творчестве. Но Николай Николаевич был человеком, которого все любили. В нем Толстые теряли невероятно умного, талантливого, доброго и задушевного друга, бывшего опорой в детстве и всегдашним авторитетом для них. Мария Николаевна попыталась заполнить пустоту, образовавшуюся в жизни, благотворительностью. Она стала снова отлучаться из виллы в город и помогать чахоточным: разговаривала с ними, молилась за них. Над умершими она иногда читала псалтирь. Больные дарили ей что-нибудь в знак благодарности: молитвенник или сувенир на память. По-русски непоследовательный характер Марии Толстой проявился и тут: еще недавно в минуты тоски она жаловалась на самые разные недомогания, иногда мнимые, которые приводили ее в полнейшее уныние, но здесь, среди чахоточных (т. е. с открытой формой туберкулеза), умирающих, она не боялась заразиться. Лечение климатом ей помогало, и она заметно посвежела. Дети тоже были здоровы. Сыну Николаю Мария Николаевна нашла новую гувернантку-немку, которой была очень довольна. А самой ей, после смерти брата, постепенно начинавшей приходить в себя и снова интересоваться жизнью, захотелось какой-то перемены, ведь она была еще не старой женщиной, и мечты о любви, о несбывшемся счастье иной раз захватывали ее воображение. Жизнь, разочаровавшая ее так рано, стала казаться ей замершей, остановившейся, однообразной, и Марии теперь постоянно хотелось куда-то уехать, убежать от себя и своих мыслей.

Дети М. Н. Толстой:

Варвара (слева), Николай, Елизавета.

Профессиональная фотография. 1861–1862 гг.

В июне 1861 года она переехала с детьми в Швейцарию (в Веве) и, оставив там детей на попечение горничной и соседки по пансиону княжны Репниной, решила пройти двухмесячный курс лечения в местечке Экс-ле-Бен. Известно, что аристократы часто ездили на воды не только лечиться, но и заводить знакомства и дружбы, и Мария Николаевна, вероятно, также ехала туда с некоторыми надеждами, которые оправдались. Она встретила шведа, виконта Виктора Гектора де Клена (1831–1873). Это был моряк, который застудил в плаваньях ноги и лечился от хронического ревматизма, повлиявшего в том числе и на сердце. Ходил он с палкой и всегда в теплых башмаках. Он был моложе Марии Николаевны, красивый, несколько застенчивый и очень мягкий человек. Началось их общение с дружеской симпатии двух приехавших на воды без компаньонов людей, а после, узнав ее грустную историю о разрыве с мужем, де Клен не осудил, но поддержал ее, и дружба скоро переросла в любовь, которую подпитывал интерес обоих к музыке. Виконт отлично играл на рояле и скрипке. Оба были неплохо образованы, и им было интересно вместе. Виктор стал ее гражданским мужем, с которым Мария Николаевна и ее дети провели зимы 1861 / 62 и 1862 / 63 годов в Алжире.

За это время графиня лишь однажды, оставив детей за границей, съездила в августе 1862 года в Ясную Поляну, незадолго до свадьбы любимого брата. Там гостили Берсы, мать которых она в детстве звала Любочкой и дружила с ней. Подруги были рады повидаться и повспоминать былое.

Сестры Софья (слева) и Татьяна Берс.

Профессиональная фотография.

Брат Лев был в радостно-взволнованном настроении, о причине которого сестра догадалась сразу: он влюбился. Мария Толстая уезжала из Ясной счастливой – она ведь возвращалась к возлюбленному, о котором пока никому ничего определенного не говорила. Уже за границей она получила известие о женитьбе брата на Соне Берс и приняла его радостно, написала Льву веселое письмо: «Нечего говорить вам, милые друзья мои Лева и милая сестра Соня, какой восторг произвело во мне известие о том отличном карамболе, который Левочка выкинул – женившись; прочь мирлихлюндию и т. п. настроения духа! Получивши письмо ваше, я была поражена, во-первых, разнообразием почерков, прочла подпись: будущая сестра Соня – и сделала такой скачок, что туфля полетела в потолок и гувернантка пришла в неописанный страх. <…> Письмо твое, Левочка, такое бестолковое, но это меня именно и обрадовало – видно, что ты счастлив до одурения. <…> Дай вам Бог счастья, счастья и счастья вдоволь.

И приписка для тетушки Татьяны Александровны:

Ну, тетенька! Вот и ваше душевное желание исполнилось! Левочка женился, и на милой Соне, которую мы с детства знаем и можем быть уверены, что она составит его счастье, так как и он ее. Воображаю, как у вас оживленно, весело, счастливо. <…> Мы завтра едем в Алжир. С нами попутчик опять тот же Kleen с костылем. Целую Ваши ручки, вы теперь с радости помолодеете.

Ваша Marie».

В этом письме нет ни единой ноты ревности или легкой грусти, которая часто примешивается к сестринским чувствам в таких случаях – ведь Лев был ближайшим другом Маши с детства, и она его теперь в каком-то смысле теряла. Нет, Марии Николаевне было не до ревности – она и сама была настолько счастлива, что даже не удержалась, чтобы не упомянуть в приписке к тетеньке причину ее радости – попутчика с костылем.

В Алжире виконт поселился с графиней. На первом этаже виллы жили хозяева-французы, в комнатах, выходящих в сад, поселились гувернантка и две дочери Марии Николаевны, на втором этаже – сын Николай, она сама и де Клен. В гости к ним часто захаживал Николай Филиппович Христианович – русский композитор, теоретик и популяризатор музыки, много сделавший для музыкального образования в России и издавший впоследствии (1875) книгу «Письма о Шопене, Шуберте и Шумане». Он собирал в Алжире арабские песни, которые Марии Николаевне казались оригинальными, но скучноватыми. Христианович помог Толстым найти хорошую гувернантку для детей – дочь протестантского пастора. Навещала Толстую также Щепина-Святогорская, очень больная барыня, отчаянно надеющаяся на жаркий климат Алжира. Мария Николаевна в то время чувствовала себя здоровой, любимой и интересной. У них теперь часто собиралось общество шведов, устраивались музыкальные вечера. Именно такими уютными домашними концертами она особенно дорожила. Она никогда не стремилась в высшее общество, хотя прекрасно умела держаться – без жеманства и нарочитости. Но по своей природе она не выносила ничего не значащих условностей – ей претили обязательные улыбки, комплименты, сплетни. Даже в юности, когда ее брат Лев (мечтавший тогда быть «комильфо»), собираясь в гости, долго наряжался и прихорашивался, Мария предпочитала самые простые платья и одну и ту же прическу. Она не любила кокетничать. Тем дороже ей были те мужчины, которые умели оценить ее прямоту и искренность. Таков был Тургенев, таким оказался и де Клен. Мария и Виктор, выросшие в разных странах, воспитанные совершенно по-разному, чужие друг другу во многом, играя в четыре руки, или он на скрипке, она на фортепиано, легко находили взаимопонимание. Музыкальный язык смутных ощущений, намеков, нюансов, легких переходов от радости к грусти, от грусти к восторгу был обоим понятен и близок. Оба тонко чувствовали природу. Характер у Марии был более цельным и сдержанно страстным – сказывалась толстовская порода. А де Клен при всей его мягкости оказался на удивление практичным человеком и взял на себя хозяйские дела, вплоть до общения с кухаркой. Их отношения с Марией в то время были как раз такими, о которых она всегда мечтала, – простыми, искренними и скрепленными общей любовью к красоте. Довольно быстро эти отношения переросли и в физическую близость, которую Мария будет потом всю жизнь воспринимать как свою роковую ошибку и грех. Ведь она была все еще официально замужем за Валерьяном. Виктора де Клена также смущало его двусмысленное положение. С девочками Толстыми он вел себя вежливо, но как будто избегал их, словно стеснялся их невинных, но по-женски пытливых глаз. С их старшим братом Николаем ему было проще – оба тихие и мягкие люди, они быстро нашли общий язык, часто беседовали и гуляли в саду. Виконт учил Николая латыни. Несмотря на это незаконное, но все-таки счастье, Мария Николаевна, все еще переживая потерю брата, часто задумывалась о смерти, о религии, о природе греха и, наконец, о своей жизни – кажущейся ей неясной и неправильной. Что же из всего этого выйдет, чем сердце успокоится, как быть? Она увлеклась спиритизмом. Вера в сверхъестественное в ней жила всегда, с раннего детства, подпитываемая религиозностью тетушек и нянек, но теперь ей стало казаться, что в книгах Алана Кардека[17] и Сведенборга[18] она найдет ответы на вечные вопросы. В то время была мода на верчение столов и прочие гадания, и, хотя Мария столы не вертела, но верила в знаки, приметы и особенно – в общение с умершими близкими. Иногда ее даже посещали видения и снились пророческие, как ей казалось, сны.

Л. Н. Толстой-жених.

Фотография Ф. Т. Протасевича.

1862 г. Москва

С детьми Мария Николаевна старалась держаться строго, понимая, какую ответственность она взвалила на себя, лишив детей хотя и беспутного, но все же законного отца и понимая также, что ее жизнь теперь – не лучший пример для них. Она не наказывала детей, но они беспрекословно слушались ее и боялись расстроить, интуитивно чувствуя, что на душе у нее не все благополучно. Как-то раз младшая дочь Елизавета ночью выпрыгнула из окна спальни за любимой кошкой, но, испугавшись темноты сада, бросилась к двери и громким стуком разбудила весь дом. Мать впервые серьезно наказала дочь, запретив весь следующий день выходить из комнаты, но за девочку вступился де Клен и хозяева дома, и мать отменила наказание. Добрые пожилые французы привязались к детям Толстым. Хозяин часто приносил им с рынка фрукты, раковины и маленьких сухопутных черепашек, с которыми они играли в саду. В гости к Толстым часто захаживал араб-комиссионер, водил их на праздник к дервишам, которые демонстрировали чудеса выносливости, с готовностью глотая колючие кактусы, огонь и даже живых скорпионов. В семье его хорошо запомнили и любили его рассказы о нравах африканцев, их свадьбах, обрядах, религии и сектах. Он терпеть не мог французского военачальника Пелисье, говорил, что тот свинья, раз бьет свою жену. Мария Николаевна как-то возразила: «Разве арабы на бьют своих жен?» – «Нет, араб убьет свою жену, но бить ее не станет». Очень помогала Марии Николаевне с детьми ее бывшая крепостная горничная Гаша – Агафья Михайловна. Это была очень живая остроумная женщина, перенявшая от хозяйки некоторые жесты и словечки. Со своей хозяйственностью и смекалкой она стала бесценным помощником для непрактичной Марии Николаевны.

Старшая дочь Марии Николаевны Варвара очень живо и ярко описала Алжир в своем дневнике. Приведем отрывок из него, чтобы лучше почувствовать атмосферу жизни семьи в то время:

«1869 г. Пирогово.

Воспоминания Алжира

Наше путешествие в Африку кажется мне теперь как странный сон, виденный мною давно, давно и который сделал на меня глубокое, неизгладимое впечатление. Часто, когда пораздумаешь, мне кажется, что я вижу море, то чудно освещенное солнцем, то бурное, мрачное, покрытое белою пеной; мне чудится, будто я слышу страшные удары волн о скалы и жалобное завывание ветра. Воображение переносится далеко, далеко, и вот передо мной открывается величественная картина бури со всеми ее ужасами и поэзией. Грустно становится смотреть на эту картину и так неясно чувствовать ее мрачную прелесть, грустно станет, когда подумаешь, что уже больше не увидишь ее. С воспоминанием о море нераздельно и воспоминание о самом городе. Странен Алжир со своими высокими домами, темными аркадами, под которыми кишит толпа людей разного сословия и разной нации. Торопливо проходят французы, весело разговаривая между собой, между ними плавно выступают модные дамы, подметая улицу длинными шлейфами, мелькают живые гризетки, модистки. Тут же показываются жиды с хитрыми лицами и курчавыми волосами, которые так отличают их. Среди этой разнообразной толпы, около аркад часто показывается фигура девушки, которая, высунув из-за аркад свое бледное личико, между тем как большие глаза с беспокойством ищут что-то, наконец она отойдет и, робко протягивая руку, попросит милостыни. Если вы ей дадите что-нибудь, то вас немедленно обступит целая толпа оборванных нищих арабченков; нищих очень много в Алжире, и этим ремеслом преимущественно занимаются женщины и дети, мужчины же, кроме убогих, не побираются.

Идя дальше, встречаешь и не одних европейцев: вот идет мавр, богатый араб в шелковых чулках и дорогом сукне. Он носит на своем лице отпечаток гордости и скуки; он недоволен, ему жарко в этом тяжелом плаще. Об чем он думает? Может быть, он думает о своем богатстве, о женах… одним словом, он озабочен и с завистью смотрит на своего оборванного земляка, задумчиво провожает его глазами, пока он не скроется в толпе, и снова погружается в свои размышления. Чем беднее араб, тем он веселее: посмотрите, как он идет легкими шагами, гордо подняв голову; его не беспокоит богатство, которое он не имеет; жены работают за него. Не плащ, а какие-то лохмотья, как бахрома, едва прикрывают его здоровое тело, а как гордо он драпируется в них. Ему легко, не жарко под этим знойным небом. Он сыт, доволен настоящим и не заботится о будущем: несколько фиников да камень под голову достаточны для его благополучия. Он готов со всеми говорить, смеяться, одним словом – он доволен собой и другими и находится в самом приятном расположении духа. Если вы посмотрите на него ласково, он отвечает вам веселой улыбкой как будто нарочно для того, чтобы показать белые зубы или сделать приветливый знак рукой; он готов пошутить, ответить веселостью на ваш веселый взгляд, но не оскорбить вас какой-нибудь пошлостью, как француз, которому он подвластен. – Араб высок ростом, строен, грациозен во всех движениях, он отличается быстрым взглядом, жгучими глазами и каким-то величавым спокойствием и гордостью, которые так идут к нему. Несмотря на эту наружную гордость, арабы очень ласковы друг с другом и в дружбе не разбирают сословий. Часто нам приходилось видеть мавра, одетого в шелку и бархат, идущего обнявшись с оборванным арапом и весело разговаривающего с ним; очень трогательна эта особенная братская любовь и равенство. Арабы вообще очень ласковы и веселы, особенно с детьми, которых называют: “мучачу”. Насколько мужчины рослы, настолько женщины малы и тонки: увидя издали легкую фигурку арабки, закутанную до самых глаз в плотное белое покрывало, нельзя судить о красоте форм, скрываемых этой частой тканью, но, подойдя ближе, невольно заметишь прекрасное очертание головы и шеи и стройность маленькой смуглой руки, которая быстро высунется, чтобы оправить спустившееся с лица полотно, между тем как пара продолговатых черных глаз украдкой блеснет на вас из-за длинных густых ресниц. Этот взгляд, пронзительный и глубокий, даст понятие об общем выражении лица, которое представляется воображению, тонкое и прекрасное, оживленное страстной и очаровательной улыбкой. Странный Алжир, сколько поэзии в нем и в его жителях!»

Безмятежная жизнь под южным солнцем пролетела быстро. В конце апреля с пустыни подул сирокко, и жара стала невыносимой. Нужно было уезжать. К тому же у Марии Николаевны кончились деньги и даже пришлось занять у французов, которым она оставила в залог жемчужное ожерелье – единственную свою ценную вещь. Уехав в Швейцарию, она вернула долг, а старики отослали ей ожерелье. Де Клен сопроводил Толстых до Марселя, откуда они снова поехали в Веве. Туда же летом приехал Сергей Николаевич на подмогу – его сестра была беременна. Из Веве все вместе переехали в Бе – в то время совсем маленький городок, и поселились у фермеров, у которых было свое кукурузное поле, виноградник и плодовый сад. Все это благотворно влияло на здоровье детей и самой Марии Николаевны. Ее физическое состояние на юге улучшилось, чего нельзя было сказать о моральном: появилась новая тревога. Что делать с ребенком? Как поведет себя виконт? Сообщать ли тетушке такую новость? В то время рождение внебрачного ребенка для замужней дворянки было делом немыслимым, и такие вещи обычно тщательно скрывались от общества.

Глава VII

Помощь братьев

Сергей Николаевич Толстой помогал сестре как мог: он снял гостиницу рядом и постоянно заходил к ней, брал детей на прогулки в горы, чтобы дать ей возможность отдыхать. Детям ничего не говорили, их мать скрывала от них свою беременность. Наконец, 8 сентября 1863 года в Женеве у Марии Толстой родилась дочь Елена. Крестным отцом стал Сергей Николаевич, а крестной – заочно Софья Андреевна. Девочке дали отчество Сергеевна. Лев Толстой писал о сестре: «Положение ее очень грустное, и детей тоже». Нужно было начинать развод, но развод был серьезным шагом в то время, да и после возможного развода, затеянного женой, оставалось совершенно неясным финансовое положение детей. И все же, когда Сергей уехал, Мария, оправившись после родов, попросила Льва попытаться что-то разузнать о возможности развода, пока она ждет решения виконта. Она плакала от благодарности, читая его ответные письма: «Кроме жалости и любви, ничего не будет в моем сердце. Упрекнуть тебя никогда не поднимется рука ни у одного честного человека… Одно знай, что судить тебя я и тетенька не будем и сделать все, что можно, сделаем».

Лев Толстой вступил в переписку с Валерьяном, и тот отвечал уклончиво и неуверенно, но прямо все же от развода не отказывался. «По всем вероятиям дело окончится скоро и успешно, – успокаивал Лев сестру. – Он не откажется. Видно, что он искренен. <…> Сережа был совсем готов ехать к тебе, но Маша[19]родила на днях, и у него разные любовные дела. По секрету скажу тебе: они с Таней влюбились друг в друга и, кажется, очень серьезно. Все это задержало его… Мне ужасно хотелось, чтобы он тебя видел. Как ни была ты откровенна со мной (твоего письма я никому не показывал, даже тетенькам), я многое о тебе мог бы понять только по его рассказам. Какая ты теперь? Каков твой дух? Какое твое здоровье? Мы живем все в деревне. Соня и не думает скучать (я счастлив). Сережа маленький хватает, агукает, узнает мать особенно. Тетенька Татьяна Александровна все дороже и дороже становится нам, потому что чувствуешь, что она недолго с нами останется. Пожалуйста, утешай ее своими письмами. Как мне ни совестно это сказать, но, наверно, никто на свете так тебя не любит, как она. Нет часу, чтобы она не думала и не говорила о тебе. Задумается, вздохнет. Об чем? Уж наверно о Машеньке».

Сергей Николаевич действительно в то время переживал бурную влюбленность в сестру Софьи Андреевны Татьяну Берс. Обаятельная, юная и кокетливая певунья вскружила ему голову, и он разрывался между страстной любовью к ней и жалостью и нежностью к цыганке Маше и детям от нее. Машу он полюбил, когда той было 18, и давно уже жил с ней без брака. После долгих колебаний, когда толстовская совестливость и жалость победят порыв страстной толстовской же натуры, он поймет, что не в силах бросить ее ради новой любви, и в конце концов обвенчается с ней, перевезет ее и детей из Тулы в Пирогово и проживет в тихом кругу семьи до конца своих дней. Для Татьяны Андреевны, которая будет вынуждена смириться, влюбленность в Сергея Николаевича навсегда останется самым сильным чувством в ее жизни. В этой истории Мария Николаевна была на стороне своей тезки-цыганки, которую всегда жалела и любила.

Начало шестидесятых годов стало особенным временем в личной жизни у братьев и сестры Толстых. Сергей метался между страстью к Тане и любовью к цыганке-жене; Лев наслаждался семейным счастьем, но «притирался» к характеру юной жены, учился быть домовитым хозяином, занимался школой для крестьянских детей, искал и обдумывал сюжеты для своих писаний; Мария Николаевна мучилась опасениями. Она не была уверена в решении виконта и страшилась будущего. Чувствуя, что теряет самообладание, она написала брату Сергею и тетушке искренние письма, в которых сквозил страх перед будущим.

«Милый друг Сережа, я до сих пор не отвечала на твою приписку ко мне; все думала, ты приедешь. Скажу тебе откровенно – мне как-то совестно теперь настаивать – чтобы ты для меня бросил Машу, которая недавно родила, и приехал, когда особенной причины нет, но по правде тебе скажу, что мне ужасно хочется, чтобы ты приехал; после всего, что я испытала, какие бы письма я вам ни писала – все душа моя не удовлетворена; ты фразы не любишь, но поверь, что я говорю искренне <…> ты нужен, и очень. Особливо теперь, когда я затеяла развод с мужем. <…> Помнишь, как ты прошлого года в Бе говорил: “Как это ты одна за границей, а если случится что-нибудь необыкновенное – что тогда делать?” Вот и случилось необыкновенное, и я чувствую, что без присутствия кого-нибудь из вас не могу обойтись; я чувствую, что судьба моя решается, и как-то делается страшно, а, впрочем, я на все готова. Свободу я, конечно, желаю, но это еще ничего не значит. Он меня любит искренне и сильно, но характер у него очень мягкий, а влияние на него родных большое, так что если борьба ему будет не по силам, то я пожертвую собой и, чего бы мне не стоило – оставлю его.

Вот такие дела, Сережа. Я теперь совсем другая. Поверишь ли, но я чувствую какую-то отраду (отраду – слишком много), но приятное чувство чувствовать себя виноватой перед другими, не иметь этой гордости и раздражительности добродетельной и страдающей невинно женщины. Да, все мы должны пасть так или иначе – на то мы и созданы! Но куда это падение нас поведет – в хорошую или дурную сторону – вопрос. И добродетель даром не дается. До свидания, Сережа, приезжай, ей-богу отрада большая будет тебя видеть».

В тот же день Мария Николаевна написала и любимой тетушке Татьяне Александровне, среди прочего, и такие слова: «В счастьи я захочу приехать, чтобы все вы были свидетелями моего счастья, в несчастьи я только в России и среди своих смогу забыть все то, что мне пришлось перенести! Надо предаться воле Божией; он направит мою жизнь и соединит нас, ежели будет на то его благоволение, и подаст мне силу перенести и новое испытание, быть может, тяжелее всех тех, которые я перенесла».

И Льва, и Сергея, не говоря же о Ергольской, взволновали ее письма. Лев тут же отправил ответ: «Письмо твое было полезно тем, что оно окончательно побудило Сережу ехать. <…> Дело только за деньгами. Но сумма, которая тебе нужна, так ничтожна, что только одиночеством я могу объяснить себе твой странный взгляд на все это дело и что она через неделю наверное будет, а через две будет у тебя. – Машинька, главное и одно, что тебе нужно, это спокойствие и сила воли, которая у тебя есть.

Письмо твое еще тем хорошо, что ты хочешь приехать в Россию. Ради Бога, приезжай, это я не обдумываю, но всей душой чувствую, что это лучшее, что ты можешь сделать. Тетинька, которая, ты знаешь, по моему мнению, всегда по чувству безошибочно видит верно, какой есть лучший parti à prendre[20], одного желает – чтоб ты вернулась в Россию, и не для себя, а для тебя и детей, и ничего так не боится, как того, чтоб ты вышла за него замуж. – Я ей верю, хотя сам касательно шансов будущего твоего с ним счастья и не имею никаких убеждений. Будет, что Богу угодно. Посылаю тебе письмо Валериана Петровича. Он на все согласен, и письмо его хорошо, как может быть хорошо его письмо. Прошенье о разводе я не подавал, хотя навел справки и убедился, что дело это очень легко может быть сделано и окончено в 6 месяцев сроку, но теперь я подожду его подавать до твоего приезда или ответа. <…> Я пишу тебе, успокаиваю тебя и себя, а в душе боюсь – не за те обстоятельства, в которых ты находишься, а за твое настроение. – Я Сережу не видал, но пишу ему с этим же письмом, что ежели он не поедет, то поеду я. Я так понимаю, что тебе нужно от нас – не матерьяльной, не физической помощи, которую можно передать по почте, но излить душу своему человеку; и ты давно уж и всего, как ты сама пишешь, лишена этого. —

Что дети? Отчего уходит или ушла гувернантка? напиши, пожалуйста. —

Ах, Машенька, ради Бога сделай милость, приезжай. Посмотри, та рана, которая кажется тебе такой страшной, так затянется временем и переменой условий жизни, что ты не узнаешь ее. Сережа, ты знаешь, бывает и мнителен и не в духе, но когда дело дойдет до сердца, то он оживает и делается другим человеком. Я уверен, что тебе будет легко и отрадно высказать ему все. Но, душа моя, слушай его, во-первых, сердце его ему укажет верно, во-вторых, со стороны все виднее, в-третьих, у него практического понимания жизни всегда было больше, чем у всех нас. – Вот когда чувствуешь себя отрезанным ломтем, и хорошо, а теперь грустно. Прощай, обнимаю тебя и детей. Пиши тетиньке, она умирает от тоски об тебе».

Вышло так, что Марии Николаевне пришлось возвращаться в Россию «в несчастьи». Семья виконта оказалась категорически против его брака с русской графиней. В чем была причина столь сильного сопротивления – неизвестно. Очевидно, семья решила, что молодой человек не должен впутываться в эту слишком уж сложную историю: жениться на даме с детьми и старше его, при этом еще не разведенной, но уже имеющей от него дочь. Побоявшись толков в обществе, родители не дали благословения. Вполне возможно, что даже объявили какой-нибудь ультиматум. Виконт предпочел послушаться своих близких, и они с графиней расстались.

С. Н. Толстой.

Дагерротип А. Нитрама. 1855 г.

Дело с разводом не пошло дальше – ведь надежды на новый брак рухнули, а развод повредил бы и ей и Валерьяну. Она все еще оставалась законной женой, а тайну рождения дочери Елены Толстые решили беречь. И берегли вплоть до переезда Елены в Россию в 1879 году.

Страница дневника В. В. Нагорновой, дочери М. Н. Толстой.

Автограф

Брат Сергей Николаевич Толстой вновь приехал в Женеву и занялся делами сестры. Малышка была помещена в семью с кормилицей. Для Николая подобрали пансион, а двух подросших дочерей Сергей повез в Россию. Отъезд их был тяжелым – девочки до этого времени ни разу не расставались с братом и не путешествовали без матери так далеко. Все дети очень плакали, расставаясь. После отъезда дочерей Мария Николаевна еще некоторое время оставалась за границей, с Еленой и сыном. Ей говорили, что в России расцвел нигилизм, молодежь настроена бунтарски, и ей показалось, что в маленьком пансионе за границей сыну будет спокойнее и на него будет меньше дурного влияния. «Мой Николай учится порядочно. За ним хороший уход и присмотр – это главное, – писала она тетеньке Татьяне Александровне. – Живет он в пансионе, в котором всего девять мальчиков, у директора училища». Лишь много лет спустя окажется, что решение ее было ошибочным, уровень учебы Николая в пансионе был настолько низок, что потом ее сын не смог учиться в русском университете. Поездка девочек в Россию оказалась далеко не безоблачной – их дядя – страстный, как все Толстые, да еще и взволнованный и расстроенный своей историей с Таней Берс, в городке Бе проигрался в пух и прах в рулетку, и спасло их только то, что умная гувернантка предусмотрительно спрятала от него часть денег, на которые они смогли продолжить путь.

* * *

В Ясной Поляне девочек встретили очень ласково. «А вот и милые Зефироты прилетели!» – пошутил дядя Лев Николаевич. Прозвище это пошло от богомольной старушки Марьи Герасимовны, которая рассказывала, будто прилетели в Россию необыкновенные птицы из чужих краев – зефироты. Так и девочки Толстые, прилетевшие в Ясную, с тех пор с легкой руки дяди прозвались зефиротами. Девочки и правда были ангельски милы – Варя, с вьющимися темными волосами, оживленным умным личиком, была очень хорошенькой. От матери ей передалась благородная простота обращения и честность, но, в отличие от материнского, характер у нее был легкий и уживчивый. Лиза внешне более походила на мать – большие черные глаза, приятное лицо несколько южного типа. Она была младше Вари на два года, но казалась более серьезной и рассудительной.

Татьяна Александровна окружила детей особенным, присущим ей одной нежным вниманием, и, хотя она была им скорее бабушкой, ее по привычке звали тетенькой. Она была невысокой, очень мягкой, ласковой старушкой, с большими добрыми глазами, с морщинистым лицом, обрамленным белым тюлевым чепцом. Видно, такая была ее судьба – утешать детей, и так же как она когда-то заменила мать осиротевшим детям Толстым, теперь заменяла любящую бабушку детям своей обожаемой Машеньки, поначалу растерянным и смущавшимся. В Ясной все было не так, как за границей. В графском доме по русскому обычаю находились приживалки, старые слуги, среди которых были и люди очень странные – настоящие чудаки, что поначалу удивляло девочек и даже немного пугало. К примеру, жила там старуха Агафья Михайловна – горничная еще бабки Толстых Пелагеи Николаевны. Это была высокая, очень неряшливая и суровая на вид старуха, которая страдала желудком и уверяла всех, будто у нее в животе растет береза. Она обожала собак и всех приблудных тащила в свою комнату. Она жалела и прикармливала даже тараканов и мышей, и никто в доме не делал ей замечаний. В углу у нее висела лампадка перед иконой Николая Чудотворца. Если он не отвечал на молитвы Агафьи Михайловны, она переворачивала иконку лицом к стене, и наоборот. Жила в доме и бедная вдова Наталья Петровна, необразованная, но добрая старушка, также пригретая Татьяной Александровной. Лизу Толстую особенно забавляла ее манера молиться на ночь, прерывая обращение к Богу разными репликами в сторону: «Ишь, шальная, лает за окном, все не может остановиться». Многое в усадьбе поначалу казалось странным девочкам Толстым, и все же тут было удивительно весело и интересно. То было золотое время Ясной Поляны, когда жили очень просто и довольно скромно, в кругу семьи и ближайших друзей, и сестры Толстые легко вошли в этот круг.

Сама Мария Николаевна вернулась в июне 1864 года. Приехала с тяжелым сердцем и подорванными нервами. Мысль об оставленной дочери не давала ей покоя, но и объявить о ней всем открыто было невозможно. Это значило бы тут же стать предметом сплетен, навлечь позор на всю графскую семью. Мужчина мог иметь незаконных детей – это не так строго осуждалось. У самого Льва Толстого еще до брака был сын от крестьянки, живший в деревне неподалеку. У их покойного отца Николая Ильича был также незаконный сын, а Тургенев открыто всюду возил с собой свою дочь от крестьянки Полину, постоянно упоминал о ней в письмах, пристроил ее учиться во Франции с помощью Полины Виардо. Брат Марии Сергей жил с цыганкой без венчания, имел детей от нее, и это тоже всем было известно. Но женщина, да к тому же еще и замужняя, но не живущая с мужем в те времена редко могла отважиться на такое смелое и даже скандальное поведение. Мария Николаевна с детства была воспитана в религиозном духе, в рамках строгой морали графской семьи XIX века. Неудивительно, что она при всей своей любви к правде и прямоте долго не решалась раскрыть тайну Елены.

Глава VIII

Отчаяние

Зимой в Ясной устроили маскарад – в таких веселых развлечениях Лиза и Варя Толстые за границей не участвовали и были рады вместе со всеми изучать бабушкины сундуки, наряжаться и учить роли. А мать их, внешне стараясь веселиться, в душе оставалась печальной. Долгожданная встреча с родными, которые все любили ее и волновались за нее, в Ясной оживила Марию Николаевну ненадолго. Пожив в семье, она поняла, что нужно перебираться с девочками в Пирогово или в Москву, ведь у брата теперь своя жизнь, и с рождением детей места для гостей стало меньше. У ее брата и Софьи Андреевны родился уже второй ребенок – дочь Таня. Лев Николаевич был счастлив, спокоен и переживал творческий взлет – увлеченно писал «Войну и мир», Соня была поглощена детьми, трудностями с их кормлением, болезнями Сережи, но все же находила время для переписки рукописей мужа – эта работа очень нравилась ей. Зефироты обожали малышей, возились с ними и называли «наш сын», «наша дочь». Через много лет старшая дочь Толстого Татьяна Львовна вспоминала о талантливой Вареньке: «Она прекрасно рассказывала сказки, и никогда потом никакие сказки мне так не нравились, как те, которые она рассказывала, сидя с нами по вечерам в полутьме на большом диване». Как ни весело было в Ясной – надо было наконец уезжать к себе.

В живописном имении с таким домашним названием Пирогово Марии Николаевне стало настолько тоскливо, что только ее давняя страсть – музыка способна была выводить ее из оцепенения и навалившейся хандры. Даже любимой тетушке, приехавшей с ней для поддержки и утешения, не всегда удавалось успокоить ее.

В ту зиму 6 января 1865 года умер Валерьян. Рождество Мария Николаевна с детьми встречала снова в Ясной Поляне, и здесь же с ней произошел «мистический» случай, который ярко описала Татьяна Андреевна Кузминская: «Мы были заняты приготовлением костюмов, чтобы вечером явиться ряжеными. Как сейчас помню, Мария Николаевна стояла в комнате Татьяны Александровны. Опершись ногой на стул, что-то наскоро зашивала, когда вдруг она обернулась ко мне и к дочерям своим, которые находились позади ее, и громким, сердитым голосом спросила: “Кто ударил меня по плечу?” Мы с удивлением отвечали, что никто даже и не подходил к ней. Мария Николаевна не поверила нам. “Какие глупые шутки, – сказала она, – я так испугалась, кто-то сильно хлопнул меня по плечу!” “Это странно, Машенька”, – сказала тетинька и записала этот случай в свою записную книжку, отметив час, день и месяц. Через несколько дней Мария Николаевна получила письмо из Покровского с известием, что ее муж скончался. Число и час его смерти совпали с записью тетиньки». Валерьян как раз собирался навестить дочерей, но простудился и заболел воспалением легких.

После смерти мужа Марией Николаевной вдруг завладела мысль рассказать дочерям о Елене. Будучи по природе очень правдивой, она хотела хоть частично облегчить бремя лжи, которое несла. Да и девочки заметно повзрослели и могли уже многое понять. Она долго не решалась, советовалась с тетушкой, но все-таки поговорила с детьми. Прямо рассказала им, что у них в Швейцарии есть сестра. На этих словах Мария Николаевна заплакала. Заплакали и девочки, и тетушка, присутствующая при разговоре. Мария Николаевна не стала вдаваться в подробности, но Лиза и Варя сразу догадались, кто был отцом их сестры, и многое в поведении матери стало им понятно. И все же они не были готовы к такой новости. Их воспитывали, оберегая от всего двусмысленного. Мать сама отбирала для них книги, дяди не позволяли себе при них ни взрослых шуток, ни неприличных историй. Лев Николаевич даже ругал жену Соню, если она при девочках выходила из спальни неприбранной – ему казалось, она подает им плохой пример. Легко вообразить, как долго потом девочки-подростки 13 и 15 лет обсуждали новость о сестре и мучительно пытались осознать все, что произошло с их матерью.

Мария Николаевна надеялась, что облегчит душу и успокоится, но легче не стало. После отъезда тетушки в Ясную она сделалась еще раздражительнее, еще вспыльчивее. Она постоянно находила у себя какие-то болезни, ее мучили мрачные предчувствия и страхи. Из-за расшатанных нервов вернулась ее склонность к мистике, случались даже видения. Однажды она за завтраком рассказала дочерям, что ночью ей было видение покойной свекрови, которая стояла за ширмами и пристально на нее смотрела. Не в силах «разгадать» смысл этого сверхъестественного явления, Мария Николаевна села за рояль и играла до глубокой ночи – только музыка приводила ее «в себя» и на время отвлекала от мыслей о Елене. И о себе, о своей неправильной жизни, поломанной судьбе. Вот она стала свободной, она вдова. Но стало ли ей легче от этого? Нет, ведь молодость прошла, а от переживаний и перенесенных ударов она и внешне порядочно изменилась. Вдобавок ко всему снова начались денежные трудности – Валерьян оставил долги, дела его были запутаны. Мария Николаевна попросила своего старого друга Дельвига стать опекуном девочек, но дела распутать было непросто. Лев Николаевич сообщил об этом своей тетке-фрейлине Александрине Толстой, надеясь на ее советы и помощь. «Я писал вам, что умер Валериан Толстой, но чего я не писал вам, это то, что он имел связь с одной мещанкой и оставил свое имение детям, растерзанное долгами, и все в пользу этой женщины и очень незаконно, как говорят сведущие люди. Сестре советовали начать процесс. <…> Машенька очень жалка своим неумением вести дела с запутанными долгами имения».

В то время Мария Николаевна часто находила утешение в том, что уносилась фантазией далеко от теперешней жизни и вечерами рассказывала девочкам сказки и истории. Вот как об этом писала Варвара в дневнике в 1865 году:

«22 апреля.

Сегодня нет ничего нового, все та же погода, то же ученье.

Вечером мамаша нам опять рассказывала чудесную сказку, но еще ее не кончила. Она говорит, что это история, но что она для нас сделала ее как сказку, чтоб было интереснее; я очень люблю, когда в сумерках мамаша рассказывает что-нибудь, она умеет так рассказать, что из простого случая сделает очень интересную историю или сказку.

23 апреля.

<…> Вечером мамаша опять рассказывала свою интересную сказку, но уже в виде истории, потому что она говорит, что это слишком трудно. Она рассказывала почти до 10 часов. Это бывает самое лучшее время изо всего дня: утром мы учимся и приготавливаем уроки до обеда, после обеда мы играем в жмурки, пока смеркнется, а уже тогда мамаша ложится на диван, мы собираемся вокруг и начинаем слушать.

26 апреля.

Сегодня погода светлее, чем вчера, луга совсем зеленые, и на них пасется стадо коров и баранов, которые должны быть очень рады, что вчера им почти нечего было есть, а нынче как бы нарочно для них выросла трава. Вечером мамаша нам рассказывала интересную и грустную историю и говорила, что она в молодости читала ее и плакала».

Летом, пережив тяжелую зиму, Мария Николаевна с девочками наконец снова отправились в Ясную. Лев Николаевич увлекался тогда пчеловодством и много интересного рассказывал зефиротам о пчелах. Скоро приехала погостить семья Дьяковых с девочкой Машей 13 лет, и младшая Лиза подружилась с ней. Дмитрий Алексеевич Дьяков[21] был веселый, остроумный человек, обожавший свою болезненную жену Дарью Александровну (Долли).

Молодежь устраивала шарады, живые картины и концерты. Однажды попросили Льва Николаевича написать им какую-нибудь пьесу для домашнего театра. Через три дня он вручил гостям комедию «Нигилист» в трех действиях. Главную роль получила Лиза, а Марии Николаевне досталась роль странницы. В те времена «нигилизм» как совсем новое явление в России многих пугал и бурно обсуждался (особенно после тургеневских «Отцов и детей»). Толстой в то время был настроен довольно консервативно, ревниво оберегал традиционные ценности, осуждал нигилизм и хотел, видимо, предостеречь от него подрастающее поколение семьи. Сюжет его «Нигилиста» таков: молодые супруги живут очень тихо, уединенно и счастливо в деревне. Приезжают гости: теща, кузины – молодые девушки и студент с идеями. Идеи студента быстро начинают влиять на супругов, меняют их жизнь. Молодого мужа раздражает красивый и самоуверенный все отрицающий студент. Одна из кузин влюбляется в него, а мужу вдруг начинает казаться, что и жена его увлеклась студентом. Он ревнует ее, и мирная жизнь разрушается сценами ревности. Сам Толстой в те годы так ревниво оберегал душу своей юной жены Сони от дурных идей, что даже запрещал ей читать некоторые книги. В пьесе, похоже, он отразил некоторые свои страхи по поводу новых веяний, которые легко проникают в мировоззрение молодых и доверчивых женщин.

Роль мужа дали Софье Андреевне, жены – Тане Берс, и обе играли отлично. Лиза играла студента, а Варя Толстая и Маша Дьякова – кузин. Нужна была еще странница, и Лев Николаевич предложил эту роль сестре. Она согласилась, но сказала, что роль учить не хочет и что-нибудь придумает на ходу. В репетициях Мария Николаевна не участвовала, только следила за ними. Когда же, во время спектакля, пришла очередь выходить страннице – никто не узнал Марию Николаевну – настолько она была похожа на настоящую калику перехожую. Держа в руках палку, она поклонилась и села за стол – все жесты ее были очень естественны. Играла Мария Николаевна удивительно: и мимикой, и позой, и интонациями. Гости затаили дыхание, прислушиваясь и вглядываясь. Она, прихлебывая чай вприкуску с сахаром, неспешно рассказала, как во сне ей явилась птица и заклевала лягушку, и что птица эта была мать-игуменья, она заклевала врага своего, что мутил ее. А враг был батюшка из соседней церкви.

Среди публики раздался смех, актеры и сами еле сдерживались, чтобы не расхохотаться, но громче всех смеялся Лев Николаевич. Таня Берс (которая в своей знаменитой книге потом и описала в деталях этот удивительный домашний спектакль) прикрыла лицо платком, притворяясь, будто утирает слезы умиления, а сама тряслась от смеха. Странница между тем продолжала, все увлекаясь, говорить о том, как монах за то, что полюбил девку Гашку, языка лишился, и прочее в том же духе. Окончив рассказ, странница стала поспешно и суетливо собирать со стола кусочки сахара, остатки баранок и складывать в котомку. Эта безмолвная сцена также вызвала аплодисменты и добрый смех.

Следующий за этим эпизодом дуэт студента и странницы вышел кульминационным и самым удачным во всей пьесе. Студент рассуждал о правах женщин, о праве стричь коротко волосы, отвергать почтение к родителям, а когда дошел до сравнения Бога с кислородом, странница, крестясь и отплевываясь, как от нечистой силы, убежала от него под всеобщий хохот и аплодисменты. По сюжету пьесы ужас странницы перед новым учением как будто отрезвил всех в доме. Муж помирился с женой, идейного студента выпроводили…

Д. А. Дьяков.

Фотография М. Н. Конарского.

1871 г.

Мария Николаевна так легко и изящно справилась с непростой ролью, поскольку была артистичной от природы и еще потому, что хорошо знала мир странниц и юродивых с детства. Все три ее тетушки привечали и жалели этих людей. Да и ее крестная Марья Герасимовна была хорошим примером. Интересный случай, с ней связанный, описала Т. А. Кузминская: «Как-то раз, когда пили с ней чай, Лев Николаевич попросил ее: “Ну-ка, Марья Герасимовна, затяни ‘Своим духом восхищаться’”.

Своим духом восхищаться,

В скорбях мира нам спастись.

В мир мы посланы трудиться,

Молитвой к Богу вознесясь.

Он выслушал и сказал сестре:

– Посмотри на выражение ее лица, как оно значительно и серьезно. – Потом обратился снова к страннице: – Ты что же это, Мария Герасимовна, со странствования пришла? Куда Богу молиться ходила?

– К Троице-Сергию ходила, батюшка, угоднику поклониться. Христа ради ходила, ни гроша с собой не брала.

– Что ж, подавали тебе? – спросила Татьяна Александровна.

– А то как же, матушка, а уж купцы-то, дай им Бог здоровья, щедро дают.

– Марья Герасимовна, а многих ты там ограбила? – шутливо спросил Сергей Николаевич.

Девушки рассмеялись, а странница обиделась.

– Ах! что вы, что вы, батюшка! Во Имя Господне просишь, а вы говорите – ограбила».

Этот эпизод после в преображенном виде войдет в «Войну и мир», в сцену, когда князь Андрей и Пьер в присутствии княжны Марьи ведут беседу с юродивой. И в жизни (графиня Марья), и в романе (княжна) заступаются за странницу.

«Вы ее обижаете», – по-французски сказала Мария Николаевна, которую иной раз немного раздражало это непрестанное кокетливое веселье, царившее в кругу яснополянской молодежи. Все здесь были беспечны, молоды, счастливы. А у нее была тайна, которую она несла с собой, словно тяжелую котомку странницы, только эту ношу невозможно оставить даже на время. В минуты невеселых раздумий она старалась куда-нибудь уйти, чтобы не смущать беспечных обитателей усадьбы. Однажды она ушла в лес и бродила там целый день, стараясь решить: ехать ли ей опять за границу, чтобы увидеть дочь и сына? Но где взять лишние деньги для этого? Или распутывать дела имения Валерьяна? Вернуться ли в Пирогово, где ей одной так тоскливо, или лучше теперь постоянно жить в Покровском, где рядом друзья Дельвиги? Она долго сидела у реки и вспоминала все произошедшее с ней: Йер, Алжир, виконта и его виноватый взгляд, в котором так быстро исчезала любовь, вытесняемая страхом и неуверенностью. Вернувшись в Ясную, Мария Николаевна застала весь дом в страшном волнении – ее потеряли. Девочки плакали, Софья Андреевна утешала их, Левочка был до крайности сердит. Она словно очнулась и стала горячо просить прощения. Опять, как бывало в детстве, она забыла других и думала только о себе, о своих бедах, о своей жизни. Эта мысль отрезвила ее. Как неблагодарна она судьбе, пославшей ей такую дружную и любящую семью, таких чудесных дочерей… Вскоре после этого неловкого происшествия они с девочками вернулись в Пирогово.

В своей усадьбе Мария Николаевна развлекалась тем, что бродила в саду, среди берез, собирала под соснами рыжики. В другом ее саду, плодовом, росли яблони и сливы. Она часто спускалась от террасы дома по широкой аллее под гору к колодцу, где была исключительно чистая и вкусная вода, любовалась своей водяной мельницей на Упе – небольшой, но исправной. Мария Николаевна побывала в красивейших местах Европы, но ландшафт Пирогова, всякий раз преображаясь вместе со сменой времен года, не переставал удивлять ее своей поэтичностью. Как хотелось бы разделить все это с кем-то, кто так же, как и она, любит и ценит эту красоту! Ведь она уже познала эту особенную радость – душевного единения с любимым человеком, который понимает и любит природу, литературу, музыку. А сейчас такого человека рядом не было. Одиночество делало ее мнительной до странности. Ее состояние стало переходить в невроз. Мучаясь совестью из-за Елены, она с маниакальным упорством оберегала девочек от всего, что могло им навредить. Дико боялась болезней. Доходило до того, что она просто не выпускала дочерей из дома.

Дом М. Н. Толстой в Малом Пирогове.

Фотография В. Г. Черткова.

1906 г.

Ее брат Сергей осенью 1866 года вот как описал тогдашние настроения сестры Льву: «Что тебе сказать о Машеньке и о девочках? Ты все знаешь сам очень хорошо: девочки, с тех пор как приехали в Пирогово, ни разу не выходили на воздух, не смеют читать ничего, исключая вслух в определенные часы, ходят на цыпочках и говорят почти целый день шепотом, и хотя немыслимо даже подумать о возможности намекнуть об изменении подобной жизни мне или кому бы то ни было, они очень веселы и, кажется, думают, что так быть должно и что мамашу очень жалко. Нехорошо их восставлять против матери, а язык чешется. Но должно быть, скоро они сами, по крайней мере надеюсь, выйдут из этой неволи, ибо они совершенно вроде каких-то заключенных. <…> Первым ее приветствием было то, что она ушла на целый день в свою комнату, говоря, что я расстроил ей нервы на целую неделю тем, что сказал, что я слышал, что ей лучше, и что по лицу она не похожа на сурьезно больную. Она все это время не распечатывает писем, которые ей пишут, под предлогом, что это ее может обеспокоить, и дети должны сперва читать эти письма и беспокоящие не показывать. <…> Но теперь она, кажется, точно сделалась больна, что не удивительно при подобной жизни, и чем она, кажется, не недовольна, как, уже имея теперь действительное средство, мучить своих ближних. Ссориться с ней, мне кажется, положительно невозможно; рассуждать с ней тоже невозможно, как и надеяться убедить ее измениться в отношении к девочкам. А ради того, чтобы видеть девочек и не быть со срамом выгнану от нее вон, можно с соболезнующим лицом слушать ее рассказы о нервах, выходить из ее комнаты, когда она говорит, что ты ее беспокоишь папиросой или стуком…»

Уныние Марии Николаевны тянулось очень долго, ее мучили мысли об оставленной дочери, о сыне Николае, о долгах Валерьяна, о девочках, растущих без отца, и о собственной жизни, которая проходит без любви, без женского счастья. Все ее родные находят какие-то радости в жизни, а ей ничто не мило даже теперь, когда она свободная вдова. В конце концов она пришла к выводу, что жить в Пирогове она может лишь наездами и не способна долго оставаться без близких людей. Чтобы самой не входить во все тонкости хозяйства, но получить немного денег, Мария Николаевна сдала усадьбу в аренду купцу Егору Ивановичу Чеснокову, а сама с детьми переехала в Покровское.

Глава IX

Дети

У Дельвигов к этому времени случилось немало перемен. Александр Антонович женился на очень молодой и очень доброй девушке Хионии Александровне, а две его сестры, Любиша и Гачиша (та самая, которую Мария Николаевна когда-то прозвала Иваном-царевичем), все еще жили с ними. Александр Антонович, служа мировым посредником, был на хорошем счету, характер у него был общительный, и у Дельвигов часто бывали гости, соседи, много молодежи. Это была семья, жившая по старым русским обычаям хлебосольства и уважения к традициям и Церкви. Здесь девочки Толстые чувствовали себя легче, чем наедине с матерью, которую в то время слишком легко было ненароком расстроить или разозлить. В те годы яснополянцы жили более замкнуто, чем Дельвиги. Толстой придирчиво относился к выбору гостей, боялся дурных влияний на молодежь и жену (которую просил, например, не читать романов Золя) и не одобрял широкой демократичности Дельвигов. Мария Николаевна, напротив, всегда ценила простоту их быта и снисходительное отношение к гостям разных сословий. 28 июля, в храмовый праздник Смоленской иконы Божией Матери, у Дельвигов была традиция после обедни приносить на руках эту икону в дом. Шествие было долгим – Дельвиги шли вслед за духовенством, и постепенно к процессии присоединялось множество крестьян. Дома ставили икону на покрытый белой скатертью стол и устраивали молебен. Девочки Толстые с интересом участвовали в этом действе, а их мать приезжала обычно только к обеду, когда съезжались и остальные гости: в то время Мария Николаевна зевала от долгих молебнов, стояний и хождений с иконами, не соблюдала постов, не молилась святым, не читала акафистов. Пережив так много, она все же оставалась довольно изнеженной – не любила, например, рано просыпаться ради утренней церковной службы. При этом в душе она всегда была религиозна. Ее отношение к религии напоминало в те годы скорее протестантское. Она и детей водила за границей по воскресеньям в протестантскую церковь, в ее семье было заведено обязательно читать Евангелие перед сном. Несмотря на свое свободное отношение к обрядам, однажды, когда в Покровском гостила Татьяна Берс, Мария Николаевна предложила устроить настоящее пешее паломничество – в Мценск на богомолье, за двадцать пять верст от Покровского. Это удивительное путешествие описала Татьяна Андреевна Кузминская в своей книге «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»: «Мы вышли рано утром. С нами шла Любовь Антоновна (сестра барона Дельвига) и баронесса, остальные были из соседей – барышни и двое молодых людей. За нами ехала долгуша для ленивых и слабых, там была уложена провизия. Дни стояли жаркие – была, кажется, середина июля. Дорога шла частью лесом, частью большаком.

– Увидим, – говорила Марья Николаевна, – кто из нас набожный и дойдет пешком до Мценска, не садясь ни разу в долгушу. Вот мы с Любовью Антоновной наверное будем неутомимы, – прибавила она. И, действительно, изнеженная и вообще мало двигавшаяся Марья Николаевна ни разу не пожаловалась на усталость».

Ночевали паломники на постоялом дворе, спали в сарае, на сене, устланном простынями. Лиза, Варя, Таня долго не могли уснуть от избытка впечатлений. «Я слышала сквозь сон, – пишет Кузминская, – как Марья Николаевна шептала молитву, глубоко вздыхая. <…> Марья Николаевна умела придать нашему паломничеству религиозный характер своим добрым и простым настроением».

И все же, несмотря на тихую жизнь в любимом Покровском, на близость друзей и родных, сердце Марии Николаевны никак не могло успокоиться. Она все думала о Елене, боялась, что ее секрет раскроется, и написала весной 1868 года брату из Покровского: «Левочка, я тебя прошу только телеграфировать скорее Петровой (жена священника русской церкви в Женеве. – Д. Е.), которая действительно теперь от меня ждет ответа; главное, ей надо понятнее телеграфировать: “Привезите Николая одного, телеграфируйте, сколько посылать денег для него одного”. Я дрожу, что она прикатит ко мне прямо с девочкой, никто ее об этом не просил, мне нужно одного Николеньку, и очень. Если теперь мне привезут девочку, как снег на голову, я ничего не в состоянии сообразить и всем объявлю, что она моя дочь, ибо всякое моральное на меня так действует, что я решительно теряюсь и умираю. Описывать всего нельзя, но в сию минуту от одной мысли и волнения об том, что я тебе пишу, буквально едва перо держу, и сердце бьется до тошноты, и сейчас должна лечь, пока приду в себя. <…> Я ночи не сплю и мучаюсь ужасно. Дети, бедные, в каторге живут, глядя на меня – не грех вам с Сережей хоть на день к нам заглянуть и утешить».

В мае 1868 года Мария Николаевна сама поехала за Николаем, который как раз окончил школу в Женеве. Ему уже исполнилось 16 лет. Радость встречи с сыном оживила ее, но даже он, любимый Николенька, не сумел вывести мать из ее помраченного состояния. Мария Николаевна все глубже погружалась в то, что теперь зовется депрессией. Ей ничего не хотелось, ничто не радовало. Нужно было разбираться с денежными делами, выплачивать долги. Все это требовало сил, раздражало ее, заставляло жаловаться на разбитую жизнь. Подросшие дочери не судили ее, понимая, как ей нелегко, но и с ними у нее случались ссоры, и часто без причины. К счастью, у детей помимо Дельвигов была еще одна отрада – семья Дьяковых с Машей – их ближайшей подругой. Мать Маши Дарья Александровна умерла, и отец всю свою заботу перенес на дочь. Побывав за границей с Машей, гувернанткой Софешей и Таней Берс (все еще переживавшей разрыв с Сергеем Николаевичем и нуждавшейся в перемене и лечении), Дьяков сделал Тане предложение через своего друга Льва Николаевича, но получил отказ. Когда его увлечение певуньей прошло, он решил серьезно заняться образованием дочери и предложил Марье Николаевне объединить усилия и поехать ради этого в Москву. Графиня с радостью согласилась, ею снова «овладело нетерпенье, охота к перемене мест», а в помощь им отправилась в Москву и тетушка Пелагея Ильинична, которую Дьяков знал и любил еще с Казани. В Москве поселились в меблированных комнатах. У Дьяковых было несколько комнат и рояль, графиня могла позволить себе только две комнаты, но Дьяков с готовностью предоставлял ей инструмент для ее занятий. Она много музицировала, приглашая скрипача из оркестра Большого театра. Гости Дьякова с удовольствием слушали ее игру. Дмитрий Алексеевич и Мария Николаевна наняли детям хороших учителей. Историю преподавал Ключевский, уроки которого показались девочкам интересными, но суховатыми. Приходили к ним также священник, англичанка, математик, учитель музыки. Лизе особенно понравился учитель литературы Кирпичников, всегда рассказывавший что-то увлекательное, прикрыв глаза, и Варя с Машей шутили, что она специально надевает длинные позвякивающие серьги и громко скребет карандашом, чтобы заставить его открыть, наконец, глаза и взглянуть на нее. Брат Николай поступил в университет и жил отдельно, но часто вечера проводил с семьей. В свободное время девочки ходили в театр или принимали гостей. Изредка навещал сестру Сергей Николаевич и принимал участие в играх молодежи.

Жизнь была в какой-то мере налажена: дети учатся, вокруг люди, музыка, но на душе графини Марии Николаевны не становилось светлее. В декабре 1869 и январе 1870 года Толстой пишет Сергею об этом в нескольких письмах: «Машенька, притворяясь больною и мучая детей, приехала в Москву», Варя боится «расстроить мамашу – сделается трясение и т. д.». «Она все так же сидит, воображая себя больною и мучая своих детей».

Дочери М. Н. Толстой: Е. С. Денисенко, Е. В. Оболенская, В. В. Нагорнова.

Любительская фотография.

1907–1909 гг. Пирогово

Мария Николаевна не спешила возобновлять светские знакомства и заводить новые, ей не хотелось лишних расспросов и разговоров. Она жила в тот период детскими заботами, пытаясь думать только об их учении. Из старых знакомых она общалась только с Горчаковыми, Перфильевыми, с Сергеем Семеновичем Урусовым, который был хорошо знаком со Львом Николаевичем еще по Севастополю. У него умерла единственная 16-летняя дочь, потом и жена, и с тех пор он стал очень набожен и замкнут. В своем имении близ Троице-Сергиевой лавры он построил церковь. С ним Мария Николаевна вела разговоры на богословские темы, которые всегда ее волновали. Эти разговоры с человеком, жизнь которого оказалась такой тяжелой, утешали ее, как часто утешает нас общение с людьми, которым тяжелее, чем нам, но которые умеют при этом сохранять присутствие духа.

В это время дочь Елизавета – худенькая, очень чувствительная, как и ее мать, девушка, заболела сильным плевритом и поправилась только к весне. Ее болезнь вернула матери желание бороться и жить, молиться Богу о здоровье близких. Как только Лиза поправилась – всей семьей уехали в Покровское. Молодой Николай Толстой тоже там поселился, оставив университет – уровень знаний в частной заграничной школе оказался недостаточен для русского университета того времени, и учиться стало просто невозможно. Николай был удручен своей неудачей, раздумывал, что делать дальше, и готовился к новому поступлению, а девушки между тем с радостью обнаружили, что у соседей-Дельвигов появились новые молодые люди: Андрей Николаевич Апухтин – брат поэта Апухтина, и Леонид Дмитриевич Оболенский. Оба они жили в городке Черни и часто навещали Дельвигов. Однако вскоре веселое и беззаботное время в кругу семьи дорогих Марии Николаевне соседей прервалось несчастьем. У Дельвигов от дифтерита умерли младшие дети: мальчик четырех и девочка двух лет. Дельвиги – очень религиозные, добрейшие люди, погрузились в черное отчаяние. Мать была на грани помешательства, а отец, увидев два маленьких гробика, оглянувшись на образ, не выдержал и вскрикнул: «За что, Господи?» Все это потрясло девушек Толстых, особенно юную Елизавету. При этом она заметила и оценила поведение Оболенского, который помогал измученной горем семье как мог. Перед отъездом Лизы из Покровского Леонид сделал ей предложение[22].

Мария Николаевна, тогда уже вновь жившая в Москве, не слишком обрадовалась решению дочери. Во-первых, ей не нравилось, что замуж выходит не старшая Варя, а юная и болезненная Лиза. Во-вторых, было жаль отпускать ее во взрослую жизнь так рано. Возможно, она вспоминала и себя в ее возрасте и сомневалась в необходимости такого поспешного замужества. Когда приехал жених, Мария Николаевна предложила молодым отложить свадьбу на год. Ей казалось, что девочка слишком слаба еще для рождения детей, что подтверждал и домашний врач. Но Лиза в отчаянии написала дяде Льву Николаевичу, и тот прислал другого врача, убедившего Марию Николаевну, что девушка вполне может стать женой и матерью.

Онисим и Татьяна – дети Е. С. Денисенко.

Фотография. Начало 1900-х гг

Венчались 18 января 1871 года. Мария Николаевна не поехала в церковь, боясь разрыдаться там. После таинства молодые приехали к матери, которая поздравила их и угостила шампанским.

«Горько плакала моя сестра при мысли, что нам надо разлучиться, – писала Елизвета Валерьяновна в воспоминаниях. – Мы не решались просить мать оставить ее с нами, но она сама пошла навстречу нашему желанью, и Варя осталась. Мы проводили мать до Петербурга и пожили там с ней до ее отъезда. Я и муж поехали в Тулу к его матери и сестре, а Варя пока в Ясную Поляну. Муж переменил свою службу, и мы устроились жить в Москве. Мы наняли маленький особняк на Большой Никитской, и сестра переехала к нам. Эта зима была проведена нами тихо и беззаботно. Мы жили такой дружной маленькой семьей. Сестра занималась рисованием, к которому у нее были большие способности, она ходила в Строгановское училище на Тверском бульваре. Посещали нас наши друзья Маша и Софеша, Федор Перфильев».

Проводив дочь во взрослую жизнь, Мария Николаевна снова захотела съездить за границу повидать Елену.

М. Н. Толстая с дочерью В. В. Нагорновой.

Любительская фотография.

1900-е гг ЯснаяПоляна

Дочь Варвара писала в дневнике, как тяжело переживала отъезд матери. Это было вызвано тем, что с матерью у Варвары случилась молчаливая размолвка, накопились обиды. Все разрешилось перед самым отъездом.

«2 сентября.

<…>…Рыдания и слезы душили меня, наконец мама еще раз обняла меня: “Живи у Лизы, – сказала она, – не скитайся нигде, это моя просьба и желание, а теперь ступай, Христос с тобой”. Раздался третий звонок, Лиза с Соней ушли, и мама торопила меня: “Ну прощай, помни мои слова, ступай, ступай”. Я вышла, но не вытерпела, еще раз вернулась и с рыданием бросилась на шею к мама. “Чему ты, Варя, Бог с тобой”, – говорила мама, стараясь отстранить меня и заглянуть мне в лицо. Но я еще сильнее сжимала ее шею и прятала мое лицо на ее плече. Я не знала, чем доказать ей мое раскаяние, сожаление и любовь к ней. “Прости меня” – вот все, что я могла выговорить, и если она не расслышала эти слова, то, верно, поняла их, я надеюсь и верю, что простила меня. Еще долго мама смотрела на нас и кивала нам, пока окно ее не скрылось из виду, а я все плакала и даже не старалась стирать слез, кот<орые> текли по щекам и подбородку. Что за удивительная женщина мама, как ее сильно можно любить, а иногда напротив. Я счастлива, что она помирилась со мной; она прощалась со мной нежнее, чем с Лизой, точно этим хотела показать, что она прощает меня. Мне одной она сказала: “Христос с тобой”, – и я этого никогда не забуду».

Будучи в Петербурге, Мария Николаевна узнала, что там же находится Иван Тургенев, и написала ему письмо. Это единственное сохранившееся ее письмо к писателю.

«Я случайно узнала, что Вы здесь, и вздумала Вам написать. – Не захотите ли Вы меня навестить? – Я еду за границу, прямо на чуму – и остановилась здесь полечиться. Очень желала бы Вас видеть. Много бы могла Вам сообщить интересного, и Вы – как психолог могли бы даже извлечь пользу из моих рассказов – и могли бы даже оказать мне большую услугу, и всей читающей публике, бросающейся с жадностью на каждое Ваше последнее произведение, удовольствие. Буду ждать Вашего ответа. Взгляните на отжившую женщину – и не придет ли Вам в голову написать “Матери и дети”! —

Жму Вам дружески руку.

Знаменская гостиница. № 17.

Известно, что без P. S. письмо женщины не обходится; – итак, вот что засело у меня на душе; вообразите, – я в разладе с автором “Войны и мира”, и так как это немалый авторитет у нас в семействе, то и в разладе почти со всеми; – когда Вы писали “Накануне”, бегали дочери от родителей, а теперь – наоборот. В самом деле, не напишете ли “Королеву Лиру”?»

Из этого письма видно, как сильно Мария Николаевна хотела увидеть Тургенева еще раз. В этих нескольких строках она попыталась увлечь его сюжетами из своей жизни, надеялась снова его вдохновить, поделилась с ним своим очередным «разладом» с братом, который, видимо, тяжело переживала.

Е. В. Оболенская на мостике у Нижнего пруда.

Фотография С. А. Толстой.

1898 г. Ясная Поляна

Однажды Татьяна Андреевна Берс (Кузминская) в задушевном разговоре прямо спросила Марию Николаевну про Тургенева и описала этот эпизод в своих воспоминаниях: «А вы его любили?» На это «Марья Николаевна весело засмеялась. – Танечка, ты – enfant terrible![23] Он был смолоду удивительно интересен своим живым умом и поразительным художественным вкусом. Да, такие люди редки, – помолчав, сказала Марья Николаевна. Кто коротко знал Марью Николаевну, тот знает и ее правдивость. Она не только не способна была выдумать что-нибудь, но даже не имела привычки преувеличивать свой рассказ; говорила она спокойным ровным голосом, нисколько не заботясь о впечатлении, которое производила на своих слушателей».

О пожилом Тургеневе и его последних визитах в Ясную очень живо рассказала Софья Андреевна в воспоминаниях «Моя жизнь». «Я помню, как ездили мы в мае с ним на тягу, по ту сторону Воронки, в молодой лес. Стали по разным углам полянки Левочка и Иван Сергеевич. Стою и я возле него, прислушиваемся, не летит ли вальдшнеп.

– Отчего вы больше не пишете? – спрашиваю я Ивана Сергеевича.

– Не могу, – отвечал он.

– А что надо для того, чтобы писать? – спрашиваю я.

– Нас тут никто не слышит? – как бы шутя и оглядываясь по все стороны, спрашивает меня шепотом Тургенев. – Так вот, душа моя, я вам скажу, что всякий раз, как я что-нибудь писал, меня перед этим трясла лихорадка любви. Чтобы писать, я должен влюбиться. А теперь – увы! – я стар и не могу делать ни того, ни другого.

– Как жаль. Ну влюбитесь хоть в меня, – пошутила я. – Только чтобы опять начать писать.

– Нет, ни в кого не могу больше влюбиться. Все кончено, – с грустью задумчиво прибавил Тургенев, и я невольно вспомнила его стихотворение в прозе “Старик”, и мне стало грустно. Вечер, помню, был чудесный, но вальдшнепа убил только Левочка, и того ни собака, ни мы не нашли».

Он пробыл тогда в Ясной два дня. «Заказывал себе чисто русские обеды: манный суп с укропцем, пирог с рисом и курицей, гречневую кашу и другое».

В другой его приезд были танцы. «Я помню, мои дети и племянницы затеяли плясать кадриль. Это заразило и старца Ивана Сергеевича. Прошелся в кадрили, потом снял сюртук, заправил обе руки за жилет и, к восторгу нашему, начал выделывать странные фигуры ногами. Говорил, что “вот как в Париже танцуют канкан”. Он был ласков в тот вечер и весел и нежен и говорил Левочке: “Как я рад, как хорошо, что вы женились на вашей жене”. Еще говорил о французских женщинах с грустным сожалением о недостатках их воспитания. Помню его слова: “Насколько русские женщины и девушки образованнее французских! Точно из темной комнаты войдешь в светлую, когда приедешь в русскую семью”».

Однако Тургенев предпочитал французские комнаты русским, в которых часто ждала его какая-нибудь влюбленная в него женщина. Судя по всему, в петербургскую гостиницу к Марии Николаевне он все же не заглянул, и их разговор не состоялся. Легко вообразить, как она старалась не отлучаться надолго из номера и постоянно подходила к окну, прислушивалась, как когда-то давно, в Покровском: не едет ли? Не постучится ли лакей, чтобы доложить о его приезде?

Лев Толстой первый написал Тургеневу после их длительной ссоры, и, помирившись, часто тепло вспоминал о нем. Перед смертью Тургенева он отправил ему свою запрещенную в России «Исповедь», которую привезла ему в Буживаль знакомая семьи Толстых А. Г. Олсуфьева в ноябре 1882 года. Вот как она писала Толстому о ее посещении Тургенева в 1883 году – за четыре месяца до его смерти: «…я все же послала свою карточку и 5 минут спустя входила в маленькую комнатку, где лежал Иван Сергеевич, но до того переменившийся, до того изнуренный, больной, с потухшими глазами, бледный, что я так и осталась в дверях. Я совсем не ожидала застать его в таком виде. Еле слышным хриплым голосом поздоровался он со мной и позвал к себе. Я сейчас же объяснила ему, что не хочу его беспокоить, не хочу утомлять его, но он непременно пожелал объяснить мне, в чем дело. Оказывается, что у него прорвался какой-то нарыв в груди, а доктора, D-r Brouarde, остановили истечение гноя, ему от этого хуже сделалось, он страдает невыносимо, теперь доктора опять желают возобновления истечения, и если через дня два оно не появится, то, вероятно, он умрет. Все это было сказано прерывисто, задыхаясь от боли, с глазами, которые ежеминутно закрывались от страданья. Мне до того тяжело и больно стало видеть его в таком положении… он на меня сделал такое впечатление умирающего, что, прощаясь, я нагнулась и поцеловала его бледные, исхудалые руки. – Он улыбнулся своей доброй улыбкой. – Я хотел Вас видеть, потому что я, может быть, умру.

В соседней комнате сидела сиделка. Она мне рассказала, что он мучится ужасно, кричит даже от муки. Знаете ли вы это? Во всяком случае пишу Вам это все скорее, Вы его любили, я знаю. – Завтра опять пойду к нему и напишу Вам еще подробней о болезни…»

22 августа (3 сентября) 1883 года И. С. Тургенев скончался.

«О Тургеневе все думаю и ужасно люблю его, жалею и все читаю. Я все с ним живу… Непременно или буду читать, или напишу и дам прочесть о нем…» – писал Толстой жене.

За границей Мария Николаевна снова побывала в Йере и посетила могилу брата Николая, которая произвела на нее сильное впечатление. Ухоженная, как все могилы в Европе в то время, но такая одинокая! Она прожила несколько дней в этом городе, навевающем множество воспоминаний. Ей хотелось без конца обращаться к прошлому, тогда как настоящая ее жизнь словно остановилась. Дети тем временем взрослели и разъезжались.

В. С. Толстая, Е. В. Оболенская, Е. С. Денисенко.

Любительская фотография.

Начало 1910-х гг. Пирогово

Коле не удалось снова поступить в университет, и Лев Николаевич посоветовал ему пойти в Преображенский полк, где тогда служили братья Берс – Александр и Петр. Он так и сделал, но оказалось, что и военная служба не для него. Близорукий, сутулый и тихий – он не любил грубое мужское общество, не любил выпивки и «выправки». Варвара в дневнике описала удрученное состояние брата в то время:

«5 октября, среда, 71 год

12 ч. ночи

Еще Лиза пишет, что Николенька мрачен, всех гонит к черту, нелюдим. Страшно за него. Как бы он хорошо сделал, если бы приехал. Мне бы так хотелось поговорить с ним и увидать самой, насколько ему противна военная служба и Петербург. Ужасно там жить одному, без занятий, когда служба противна и средств еще мало при этом. Вот тебе и совет поступить во военную службу, впрочем, в деревне было бы не лучше, он бы не выдержал. Вот тоже жизнь, исковерканная воспитанием. Я себе так его представляю теперь в мрачности и грусти. <…> В этом мальчике, несмотря на видимую апатичность, кроется бездна энергии и терпения. Чем ему труднее, тем он больше молчит и уходит в себя. Трудно ему, бедному, дается жизнь. Мы все трое с детства не знали ласки, но нас было всегда двое, а он рос сначала с нами, а в самое трудное и нужное время у него никого не было, кто бы сочувствовал ему душевно, любил бы его. Товарищи, но я знаю, как трудно Николя сходится с ними, как трудно ему выбрать друга, да какой же человек, хоть самый любящий и искренний, способен заменить семью, домашнего друга. Хоть бы скорей увидать его».

Наконец Николай бросил службу и поселился в Покровском, решив сделаться хозяином и помещиком.

В Покровское часто приезжал Николай Михайлович Нагорнов – старший брат того самого скрипача Ипполита Нагорнова, которого Толстой позже опишет в «Крейцеровой сонате». Николай влюбился в Варю, из живой и веселой девочки выросшую в очень милую, добрую, черноглазую и кудрявую девушку с талантом к рисованию и писанию дневников, которые очень хвалил Толстой. Марии Николаевне дали знать о планах молодых людей пожениться, и она заехала в Ниццу, где жила семья Николая Нагорнова, чтобы познакомиться с его родителями. Весной она вернулась в Россию как раз к венчанию дочери. Свадьбу устроили летом 1872 года в Покровском – веселую и простую[24].

Осенью у младшей Лизы родился сын – Мария Николаевна стала бабушкой, а Лев Николаевич – крестным. Предчувствия матери насчет хрупкого женского здоровья ее младшей дочери не обманули ее – дочь после родов сильно заболела – несколько дней лежала в жару. Дядя Лев писал об этом свой тетке А. А. Толстой: «Я вчера вернулся из Москвы, куда ездил крестить внука сестры Маши, маленького Оболенского. Сестра измучилась родами, болезнью Лизы и совсем забыла про себя и стала такая хорошая, какая она всегда была».

Мария Толстая много молилась в те дни и, когда дочь пошла на поправку, благодарила Бога за ее спасение. Что-то постепенно менялось в душе Марии Николаевны, она становилась все более смиренной, все чаще обращалась к молитве.

Впоследствии она снова несколько раз ездила за границу – эта жажда постоянного движения напоминала нервную болезнь. Словно кто-то гнал ее, заставлял отовсюду уезжать, не позволял успокоиться на одном месте. То она вдруг внушала себе, что больна и ей нужен другой климат; то ей хотелось видеть новые лица; то необходимо было срочно увидеть Елену. Эти блуждания изматывали ее. В одной из таких поездок, в Экс-ле-Бен, она нечаянно встретила де Клена – совершенно больного и сильно постаревшего. Он сказал, что писал ей, но она почему-то не получала этих писем. Через несколько месяцев, в 1874 году, он умер. Его жена прислала Марии Николаевне известие о его смерти, в котором сообщила, что он всегда с большой теплотой отзывался о ней.

Какой бы могла быть ее жизнь, сделай тогда де Клен предложение? Они жили бы за границей, Елена жила бы в семье… Николай продолжил бы обучение за границей, Варя и Лиза нашли бы себе других мужей, скорее всего, иностранцев, но не подружились бы настолько крепко со своим дядей Толстым и его семьей. А мать стала бы виконтессой, спокойной, вероятно, довольной жизнью. Однако судьба назначила ей иной путь, о котором она и сейчас – держа в руках письмо жены де Клена, еще не подозревала.

В том же году умерла Ергольская. «У нас все по старому, но без тетеньки, – писал брат сестре за границу, – и ты поймешь это: когда она была живым трупом – последние года, мы невольно удалялись ее; но когда пришла смерть, как лицо ее, мертвой, просветлилось и просияло, так и воспоминание о ней, и ее недостает, – а для меня это разорвалась одна из важных связей с прошедшим. Осталась ты и Сережа. Умирала она мучительно на вид, но не для себя. Она дня три была без чувств и не узнавала никого. В бумагах ее видна ее чистая милая душа и любовь, особенно к тебе».

Позднее, описывая свою жизнь, Толстой о кончине Ергольской напишет следующее: «Я, кроме как на молебнах и панихидах, никогда не видал, как она молится. Я только по особенной приветливости, с которой она встречала меня, когда я иногда поздно вечером после прощанья на ночь заходил к ней, догадывался, что я прервал ее молитву. Я еще буду, если придется рассказать мою жизнь, много говорить про нее. Теперь скажу только про отношение народа, яснополянских крестьян к ней, выразившееся во время ее похорон. Когда мы несли ее по деревне, не было одного двора из 60, из которого не выходили бы люди и требовали остановки и панихиды. “Добрая была барыня, никому зла не сделала”, – говорили все. И ее любили, и сильно любили за это. Лаодзе говорит, что вещи ценны тем, чего в них нет. Также и жизнь: главная цена ее в том, чтобы не было в ней дурного. И в жизни тетиньки Татьяны Александровны не было дурного. Это легко сказать, но трудно сделать. И я знал только одного такого человека».

Лев Николаевич теперь вел все более оседлую, домашнюю жизнь в Ясной, а его сестра продолжала метаться между Покровским, Пироговым, Ясной, заграницей, Москвой. Необходимость и невозможность признать оставленную в Швейцарии дочь Мария Николаевна с каждым годом переживала все мучительнее. Елена росла, и нужно было решать, как ей жить дальше. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, графиня читала «Анну Каренину», которую теперь писал ее брат. Усадьба Облонских Ергушово очень походила на Покровское, а история Анны весьма отдаленно, но все же напоминала ее историю. Анна тоже ушла от мужа, у Анны тоже была незаконная дочь. Вот только ее возлюбленный был рядом, а Мария Николаевна осталась одна.

«Милый друг Левочка, – писала она из Гейдельберга в марте 1876 года. – <…> Я в таком отвратительном моральном состоянии, одиночество так ужасно на меня действует, с постоянной заботой, которая, как меч, лежит на мне и о которой я день и ночь думаю, что мне иногда страшно становится. Мысль о самоубийстве начала меня преследовать, да, положительно преследовать так неотступно, что это сделалось вроде болезни или помешательства. Не думай, чтоб что-нибудь необыкновенное случилось, а просто ничего не клеится, ничего не выходит с ней; только что думаю – устроила, опять все снова, все не то, все не ладно, а что нужно – я не знаю, положительно не знаю. Думала ехать в Россию и пожить зиму, сколько бы здоровье позволило, а тут надо для нее опять вернуться, а куда – опять не знаю. Пробовала взять ее к себе – не могу, я тогда делаюсь уж совсем дика, от всех прячусь, за дочь выдавать ее не могу, за чужую – тоже, лгу, запинаюсь – чувствую, что без поддержки трудно быть бесстыдной <…> я до сих пор еще не видела факта, чтоб женщина нашего круга, если она не с медным лбом, взяла к себе незаконного ребенка и одна, без поддержки, имела храбрость всем говорить: “Вот, полюбуйтесь, это моя незаконная дочь”. Я не могу, и другого выхода, как смерть кого-нибудь из нас, я не вижу. <…> Боже, если бы знали все Анны Каренины, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений, которые никогда и не бывают наслаждениями, потому что все то, что незаконно, никогда не может быть счастием. Это только кажется так, и мы все чувствуем, что это только кажется, а все уверяем себя, что я много счастлива: любима и люблю – какое счастье! Ответ на все трудные положения в жизни есть в Евангелии: если бы я его почаще читала, когда незаслуженно была несчастлива с мужем, то поняла бы, что это был крест, который Он мне послал: “Терпевший до конца – спасется”, а я хотела освободить себя, уйти от воли Его – вот и получила себе крест другой – еще почище».

В ответ на подобные письма Толстой словно специально пишет ей о детях, и намекая, и говоря прямо, что Елену нужно наконец забрать.

«Мы понемногу сходим со сцены, а дети выступают. До сих пор дети очень хороши. Одно, в чем мы не переменились, это в любви к тебе. Я почувствовал это, получив твое письмо. – Напрасно ты смущаешься твоим отношением к твоей Элене. Ты преувеличиваешь. Я бы на твоем месте взял ее к себе. – Потеря тетиньки мне очень тяжела – гораздо больше, чем ты думаешь и я бы думал. Как бы хорошо увидаться с тобой. Напиши, можно ли на это рассчитывать. Я не считаю это за письмо, но напишу тебе другой раз. Сердись, не сердись, досадуй на меня, но знай, что едва ли кто тебя тверже любит, чем мы».

Именно в этот период отчаяния, к которому прибавилось известие о смерти любимой тетушки Ергольской, постепенно начинается переворот в душе Марии Николаевны. Она уже не просто винит себя в том, что «пошла против судьбы» и не захотела нести свой крест (а Валерьян был весьма увесистым крестом), теперь она постоянно ищет ответ и утешение для себя в Евангелии.

Е. С. Толстая (в замужестве Денисенко) – дочь М. Н. Толстой.

Фотография фирмы «Thiele&Opitz».

Начало 1880-х гг

А в семье тем временем случаются новые перемены: в октябре 1878 года сын Николай познакомился у Дельвигов с Надеждой Федоровной Громовой, дочерью тульского архитектора Федора Васильевича Громова, влюбился и женился на ней. Чтобы быть ближе к родным, он продал имение в Рязанской губернии, купил землю в Чернском уезде и начал обустраиваться. Молодые обвенчались в октябре, в 1879 году, но уже в апреле Николай заболел сыпным тифом. Он рос вполне здоровым ребенком, в юности тоже не был болезненным. Тем неожиданней оказалась для его матери эта страшная болезнь. Мать не отходила от него, надеялась и молилась. В какой-то момент Коля вдруг признался матери, что чувствует, что умирает. В последние минуты Мария Николаевна, стоя около постели на коленях, не сумела сдержаться и громко зарыдала. Сын открыл глаза, очень печально посмотрел на мать, которой стало ясно, что он умирает в сознании. Мария Николаевна долго сидела у постели умершего сына в полузабытьи, окаменевшая, словно и ее душа пыталась унестись куда-то туда, куда уходят души любимых людей. Рядом, обняв мать, сидела Лиза и не сводила глаз с лица брата.

Дневник Е. С. Толстой (в замужестве Денисенко).

Автограф. 1881 г.

Коле было только 28 лет.

Продолжительная и уже какая-то привычная ей самой и ее близким хандра Марии Николаевны сменилась черным отчаянием – страшные мысли стали ее преследовать. То ей казалось, что сын расплатился за ее грехи, то она жалела, что так долго держала его в пансионе и учила за границей. Если бы она знала, как мало времени ей выпадет для общения с ним, она бы дорожила каждой минутой этого общения. Она так часто раньше оплакивала свою жизнь, так искренно считала себя несчастной и вот теперь накликала – случилось уже настоящее несчастье, невозвратимое, на всю ее жизнь. Это горе не объяснишь, не забудешь и не преодолеешь. Сын бесконечно вспоминался и снился ей маленьким: веселым, нежным, очень чувствительным и ласковым ребенком, но всегда готовым заступиться за слабых, всегда жаждущим справедливости – «рыцарем» – как назвал его Сережа Плаксин. Ни сочувствие дочерей, ни утешения братьев не могли затянуть эту рану в душе Марии Толстой. Куда бежать от этих мыслей, от сознания своей вины? Что, если пойти в церковь, исповедаться, попытаться хоть так снять грехи с души? В ту самую церковь, на которую теперь так часто стал нападать ее брат? Но в первую очередь забрать наконец дочь. Весной 1880 года Мария Николаевна поехала в Швейцарию и осенью вернулась с Еленой.

Е. С. Толстая (в замужестве Денисенко).

Фотография Ф. О. Опитца.

1890–1892 гг. (?) Москва

Девушке исполнилось уже 17 лет. Многое в ней было от матери – в походке, фигуре, крупных чертах лица, в выражении губ и глаз, в характере: та же вспыльчивость, но и та же искренность и благородная простота в общении с людьми. Как и мать, она отлично играла на фортепиано. Вдобавок хорошо рисовала, знала французский, английский и немецкий, но по-русски не говорила.

В семье ее приняли радостно, и Елена здесь сразу нашла подругу – Таню Толстую. Они были почти ровесницами, обе хорошо рисовали и вместе посещали Академию живописи, ваяния и зодчества. В 1882 году Толстые как раз купили дом в Москве, в Долгохамовническом переулке, чтобы жить там зимами, и у них теперь постоянно были гости. У молодежи – свои, у Льва Толстого – свои. Елена часто бывала в этом доме, а мать ее, к удивлению всех родных и своему собственному, поначалу никак не могла называть ее дочерью в присутствии чужих людей. Всегда прямая и честная, казалось, не слишком дорожившая мнением общества о ней, теперь вдруг испугалась и смущалась, стеснялась и краснела. Она боялась, что ее дочь станет предметом сплетен, щекотливых намеков и расспросов, и сначала называла Елену своей воспитанницей. Этому воспротивился Лев Николаевич, который сам когда-то давно, узнав о рождении незаконной племянницы, в письме сестре советовал хранить тайну Елены. С тех пор многое изменилось, да и сам писатель стал совсем другим. Теперь он не желал никого обманывать и прямо называл Елену своей племянницей. У гостей дома Толстых это не вызывало ни вопросов, ни излишнего любопытства. Постепенно все к этому привыкли, и сама Мария Николаевна тоже с облегчением стала звать Елену дочерью при всех. Тем не менее, после смерти Марии Николаевны в некрологе в «Русских ведомостях» (№ 83 от 10 апреля 1912 г.), написанном П. И. Бирюковым, было сказано, что у М. Н. Толстой были только две дочери…

Теперь, когда у Марии Николаевны никого не осталось за границей, ей расхотелось туда ездить. Ее бесконечные путешествия наконец прекратились. Зиму они с Еленой проводили в Москве, а летом жили в Пирогове. Жили уединенно, Мария Николаевна много занималась музыкой и опять стала приглашать скрипача из Большого театра или просто играла до поздней ночи. Елену она тоже старалась совершенствовать музыкально, нанимала ей учителей. Она старалась быть хорошей матерью, но жить с Еленой, воспитанной чужими людьми, в другой стране, оказалось непросто. К тому же обе женщины имели схожие недостатки. Одну из вспышек материнского гнева дочь запомнила надолго.

Дома хранились пьесы сочинения де Клена, и мать однажды, в добрую минуту, показала их дочери. Но через несколько дней, услышав, как Елена их разучивает, она вбежала в комнату, вырвала ноты у нее из рук и разорвала.

– Не играй, не играй, никогда не играй этого!

Елена обиделась. Ей казалось странным, что мать, которая сама дала ей ноты, услышав эту музыку, вдруг словно обезумела. Елена была молода, неопытна и чиста, и она не сразу осознала, какой страстный и горячий характер был у ее матери. От звуков музыки воспоминания о счастливых днях жизни с виконтом, о несбывшейся любви проснулись в душе женщины и обожгли ее горечью.

Толстой писал в «Крейцеровой сонате», что музыка действует «не возвышающим, а раздражающим душу образом». И Мария Николаевна постепенно начала понимать, что ее душе уже мало музыки. Душа требовала уже не волнений, не надежд и не мечтаний, а покоя и умиротворения. Но где найти этот столь чаемый покой? Дети выросли, постепенно уходили повседневные заботы, а душа томилась и чего-то требовала, к чему-то звала… Леночка пока мало понимала мать. Выросшая совершенно в другой среде, она была и родной, и чужой одновременно. Она была человеком уже нового времени, и ей претила материнская праздность, ей хотелось деятельности, хотелось самой зарабатывать на жизнь языками, которые она отлично знала и боялась забыть. Она решила жить самостоятельно и нашла место учительницы языков и музыки в семье Юргенсонов – владельцев известного в то время нотного магазина.

Глава X

Поиски спасения

В восьмидесятые годы и брат, и сестра Толстые испытывают духовный перелом. Мария Николаевна ищет покоя и спасения от тоски, а Лев Николаевич переживает кризис веры. Заканчивая в 1877 году «Анну Каренину», писатель все еще оставался православным, даже усилил свои попытки воцерковиться: постился и причащался, но сомнения одолевали его все чаще. В этот период он общался со священниками, читал богословские труды, ездил в Оптину Пустынь, но ничто не могло укрепить его в вере. Он уже ясно чувствовал, что не верит в обряды, в таинства, в Троицу, в Христа как Богочеловека – то есть в самые основы православия, и к 1879 году сознал, что совершенно отдалился от Церкви. Теперь оба они – счастливо женатый, известный брат и одинокая сестра – на перепутье. В чем истина? – бесконечно вопрошает брат. Как мне жить дальше? – спрашивает сестра. Но если Мария Толстая идет дорогой покаяния и бесконечно вспоминает свои грехи и осуждает только себя самоё за все случившееся, то брат ее начинает осуждать существующий порядок: неправильное воспитание детей в дворянском сословии, роскошь жизни, безделье, бессмысленный прогресс, ничего не дающий человеку, кроме бытового комфорта, одурманивание алкоголем, табаком и обжорством, нерешенный земельный вопрос, несовершенство законов, материальное неравенство, а главное Церковь, которая не оправдала его надежд и которая, по его мнению, лишь превращает живую веру в рутину и обряды. Его преследовала мысль о неотвратимости смерти – мысль, которую талантливые и жизнелюбивые люди переживают особенно остро.

Дом Л. Н. Толстого в Хамовниках.

Фотография.

1900-е гг Москва

Толстой просто не мог примириться с тем, что когда-то его не станет, что жизнь может оказаться бессмысленной. Он мучительно искал мысль, которая утешила бы его. Искал смысл, оправдание жизни человека, доказательство бессмертия души. Близкие теперь часто стали замечать, что писатель стал нетерпим и резок, временами просто груб. Во время «кризиса веры» он постоянно спорил, высмеивал всех и вся. После переезда в Москву эти настроения часто сменялись унынием и тоской. В новом доме Толстой все чаще закрывался в своем маленьком кабинете с низким потолком и просто плакал, как казалось Софье Андреевне, без причины. Она приписывала эти перепады настроения его новому увлечению вегетарианством и физическому труду, которым Толстой теперь, по ее мнению, изнурял себя. А с ним происходило то, что он позже назовет духовным переломом. С сестрой они часто спорили о вере – спорили страстно и упрямо. Уже несколько лет, как их всегдашнее взаимопонимание в этом вопросе дало трещину (не зря Мария Николаевна говорила в письме Тургеневу о ее «разладе» с яснополянским гением). Брат метался сам и волновал ближних, и его новое, нетерпимое отношение к Церкви, отрицание догматов, его неверие в божественность Христа сестра не принимала и скоро решила просто перестать говорить с ним на эти темы. К тому же она не была спорщицей, и любые прения ее слишком утомляли и раздражали. Лев Николаевич, напротив, укрепляясь в своей новой вере, не уставал наставлять на путь истинный своих домашних и порой даже обижал их. Так случилось однажды с дочерью Марии Николаевны, его племянницей Лизой. Она описала потом этот случай в своих воспоминаниях.

5 февраля 1888 года внезапно в постели от сердечного припадка скончался ее муж. Елизавета Валерьяновна осталась с семью детьми в возрасте от полутора до 15 лет. Денег было мало. Непрактичная, как и ее мать, она была в отчаянии. Ей очень помогли друзья: Дмитрий Алексеевич Дьяков и Митрофан Павлович Щепкин, известный городской деятель. Они помогли разобраться с денежными делами имения. Поддерживал семью и Лев Николаевич. «Я знаю, что он любил и меня и моих детей, – писала Елизавета Валерьяновна, – но это был период резкой перемены во всем его миросозерцании – социальном и религиозном, – когда он так настойчиво и страстно отдавался своим новым взглядам, так, казалось, хотел внушить их всем, что это иногда мешало ему входить в положение других. Он говорил: “Стоит людям только понять то-то и то-то…” Но что же делать, если люди не понимали? Так было и теперь. Однажды он спросил меня, что меня больше всего беспокоит. Я сказала:

– Конечно, дети, их воспитание, особенно воспитание сыновей. (Их у меня было трое.)

На это он говорит мне:

– Да что же тебе об этом беспокоиться? У тебя есть имение, пускай привыкают работать на земле, на огороде, пахать, косить.

Но я не могла с этим согласиться: от книги можно перейти к сохе, но от сохи к книге уже гораздо труднее.

Было у меня еще беспокойство. Моя старшая 13-летняя девочка, катаясь летом верхом, упала с лошади и зашибла себе бедренный сустав; ушиб оказался серьезным, ей грозил коксит. Она целый месяц пролежала с вытяжным аппаратом, и ей долгое время запрещено было бегать. Раз как-то зашел дядя в то время, когда я собиралась с ней к доктору. Он стал говорить, как грешно наше привилегированное положение; что я вот могу лечить мою дочь, а прачка не может, а потому дочь прачки должна болеть. Я на это сказала ему, что, кажется, надо сделать так, чтобы и прачка могла лечить свою дочь, а не мне не лечить своей. Но упрек его упал на больную душу, и я расплакалась. Дядя никак не ожидал этого и очень огорчился, что расстроил меня, стал утешать и сказал:

– Разумеется, поезжай к доктору, как же не лечить?

После этого он всегда особенно внимательно осведомлялся о здоровьи моей дочери и при этом улыбался своей ласковой, доброй улыбкой. Я очень хорошо понимала, что это не было равнодушие, отсутствие участия ко мне, но он так был захвачен своими новыми идеями!»

В то время Лев Николаевич познакомился с крестьянином-сектантом Василием Кирилловичем Сютаевым из Тверской губернии. У него была «своя вера». Он наизусть знал Новый Завет, выступал с идеями свободы, всеобщего братства, труда во имя счастья народа. Он также критиковал официальное православие и политику правительства. Он верил в рай на земле, считая, что его можно достичь только любовью людей друг к другу. Это был человек с сильным характером и производил впечатление на всех, с кем говорил. Держался в обществе господ с достоинством, и этим тоже очень привлек Льва Толстого и его сестру. Один из разговоров с Сютаевым Лев Толстой описал в статье «Так что же нам делать?», посвященной поискам разных путей борьбы с бедностью. «Это было в самый разгар моего самообольщения. Я сидел у моей сестры, и у нее же был Сютаев, и сестра расспрашивала меня про мое дело. Я рассказывал ей, и, как это всегда бывает, когда не веришь в свое дело, я с большим увлечением, жаром и многословием рассказывал ей и то, что я делаю, и то, что может выйти из этого; я говорил все: как мы будем следить за всей нуждой в Москве, как мы будем призревать сирот, старых, высылать из Москвы обедневших здесь деревенских, как будем облегчать путь исправления развратным, как, если только это дело пойдет, в Москве не будет человека, который бы не нашел помощи. Сестра сочувствовала мне, и мы говорили. Среди разговора я взглядывал на Сютаева. Зная его христианскую жизнь и значение, которое он приписывает милосердию, я ожидал от него сочувствия и говорил так, чтобы он понял; я говорил сестре, а обращал свою речь больше к нему. Он сидел неподвижно в своем, черной дубки, тулупчике, который он, как и все мужики, носил и на дворе, и в горнице, и как будто не слушал нас, а думал о своем. Маленькие глазки его не блестели, а как будто обращены были в себя. Наговорившись, я обратился к нему с вопросом, что он думает про это.

– Да все пустое дело, – сказал он.

– Отчего?

– Да вся ваша эта затея пустая, и ничего из этого добра не выйдет, – с убеждением повторил он.

– Как не выйдет? Отчего же пустое дело, что мы поможем тысячам, хоть сотням несчастных? Разве дурно по-евангельски голого одеть, голодного накормить?

– Знаю, знаю, да не то вы делаете. Разве так помогать можно? Ты идешь, у тебя попросит человек 20 копеек. Ты ему дашь. Разве это милостыня? Ты дай духовную милостыню, научи его; а это что же ты дал? Только, значит, “отвяжись”.

– Нет, да ведь мы не про то. Мы хотим узнать нужду и тогда помогать и деньгами и делом. И работу найти.

– Да ничего этому народу так не сделаете.

– Так как же, им так и умирать с голода и холода?

– Зачем же умирать? Да много ли их тут?

– Как, много ли их? – сказал я, думая, что он так легко смотрит на это потому, что не знает, какое огромное количество этих людей.

– Да ты знаешь ли? – сказал я. – Их в Москве, этих голодных, холодных, я думаю, тысяч 20. А в Петербурге и по другим городам

Он улыбнулся.

– Двадцать тысяч! А дворов у нас в России в одной сколько? Миллион будет?

– Ну так что же?

– Что ж? – И глаза его заблестели, и он оживился. – Ну, разберем их по себе. Я не богат, а сейчас двоих возьму. Вон малого-то ты взял на кухню; я его звал к себе, он не пошел. Еще десять раз столько будь, всех по себе разберем. Ты возьмешь, да я возьму. Мы и работать пойдем вместе; он будет видеть, как я работаю, будет учиться, как жить, и за чашку вместе за одним столом сядем, и слово он от меня услышит и от тебя. Вот это милостыня, а то эта ваша община совсем пустая.

Простое слово это поразило меня, я не мог не сознать его правоту. Мне казалось тогда, что, несмотря на справедливость этого, все-таки, может быть, полезно и то, что я начал; но чем дальше я вел это дело, чем больше я сходился с бедными, тем чаще мне вспоминалось это слово и тем большее оно получало для меня значение.

М. Н. Толстая (справа) с Л. Н. Толстым и С. А. Толстой.

Фотография С. А. Толстой.

1899 г.

В самом деле, я приду в дорогой шубе, или приеду на своей лошади, или увидит мою двухтысячную квартиру тот, которому нужны сапоги; увидит хотя только то, что я сейчас, не жалея их, дал 5 рублей только потому, что мне так вздумалось; ведь он знает, что если я даю так рубли, то это только потому, что я набрал их так много, что у меня их много лишних, которые я не только никому не давал, но которые я легко отбирал от других. Что же он может видеть во мне другого, как не одного из тех людей, которые завладели тем, что должно бы принадлежать ему? И какое другое чувство он может иметь ко мне, как не желание выворотить у меня как можно больше этих отобранных у него и у других рублей? Я хочу сблизиться с ним и жалуюсь, что он не откровенен; да ведь я боюсь сесть к нему на кровать, чтобы не набраться вшей, не заразиться, и боюсь пустить его к себе в комнату, а он, голый, приходя ко мне, ждет, еще хорошо, что в передней, а то и в сенях. И я говорю, что он виноват в том, что я не могу сблизиться с ним, что он не откровенен».

В одном из писем Мария Николаевна просит брата: «Мне ужасно досадно, что мешали мне с ним говорить – я не успела с ним уяснить самые интересные для меня вопросы… Если он завтра приедет, то попроси его приехать ко мне вечером – чайку напиться и побеседовать; у меня никого не будет, кроме Трифоновского, может быть, Варя с Лизой; мне бы именно хотелось с ним поговорить на свободе без умных людей, которые только мешают, а у тебя опять кто-нибудь будет. Если сам приедешь, конечно, очень рада буду, только не мешай, дай мне с ним побеседовать попросту, без всяких задних мыслей и вопросов. Сегодня тоже я одна и дома, но лучше бы завтра, потому что им тоже интересно было слушать. Трифоновский все равно и к тебе может приехать, но я тогда не буду чувствовать себя свободной; он, т. е. Сютаев, очень для меня важен, я тебе после, если сумею, это растолкую».

Упомянутый Дмитрий Семенович Трифоновский был врач-гомеопат, доктор медицины – очень религиозный, добрый и бескорыстный человек, который со многими своими пациентами любил поговорить о религии и часто бесплатно лечил бедных людей. С Марией Николаевной они подружились – оба обожали отвлеченные темы, оба были мистически настроены и духовно поддерживали друг друга. И если на Льва Николаевича больше подействовала проповедь доморощенного философа Сютаева, то Мария Николаевна большим доверием прониклась к доктору Трифоновскому. Он как-то рассказал ей о священнике Валентине Амфитеатрове. Известнейший в те времена священник Иоанн Кронштадтский так говорил о нем москвичам: «Что вы бегаете ко мне, у вас в Москве есть свой великий пастырь, отец Валентин, который лучше меня, к нему и обращайтесь». Сначала отец Валентин был настоятелем храма Святых равноапостольных Константина и Елены (верующие между собой называли его храм «Нечаянной Радостью», т. к. там находилась эта чудотворная икона Божией Матери). Люди там собирались из разных сословий, но это был очень дружный приход. На исповедь всегда стояла такая длинная очередь, что, если бы исповедать всех – не хватило бы и нескольких дней, и потому священнику приходилось выбирать, кого ему исповедовать в первую очередь: были случаи, когда люди со слезами умоляли взять их на исповедь, но он отвечал: «Мне Господь велит не вас брать, а других». Он знал, что многие приходят лишь из желания пообщаться с известным батюшкой, многие ждали от него чудес, наслышавшись о его прозорливости, кто-то хотел получить оправдание своим грехам, и потому о. Валентин старался выбирать из очереди людей, по лицам которых было ясно, что они действительно нуждаются в исповеди. «Я ваши грехи на себя приму», – часто говорил он, прежде чем накрыть их епитрахилью. Эти же слова наверняка услышала и Мария Николаевна. И они ей были необходимы.

После изнурительных многочасовых исповедей священник иной раз так уставал, что позволял себе пожаловаться ближайшим друзьям: «Такой шум в голове – точно паровик там шипит». Подобно святому Серафиму Саровскому, он часто просто обнимал плачущих прихожан, прижимал к груди и читал над ними молитвы. А иной раз он мог и прикрикнуть на прихожанина, чтобы отрезвить его, смирить его гордыню. Отличался он еще тем, что особенно внимательно и сочувственно выслушивал жалобы женщин, всегда умел найти подход к самой несчастной – что-то ей посоветовать, вселить надежду, укрепить в вере. Прихожанки платили ему уважением за его чуткость, а обиженные завистники с извращенным умом и сердцем распускали о нем непотребные слухи и даже писали доносы. Отец Валентин вскоре был переведен в Архангельский собор в Кремле. Прихожане вспоминали, что в соборе о. Валентин часто прикладывался к мощам святого Димитрия-царевича, к мощам князя Михаила, замученного в Орде, и боярина Феодора. Собор из холодного торжественного здания с появлением в нем о. Валентина стал теплым и домашним – разросшийся приход его и здесь постепенно сплачивался в семью[25].

Мария Николаевна часто бывала на службах отца Валентина и не упускала случая побеседовать с ним. В продолжение двух лет он был ее духовником, но, когда она поделилась с ним желанием уйти в монастырь, он не посоветовал ей это делать. Очевидно, зная ее жизнь, ее семью, ее любовь к общению и музыке, он посчитал, что ей будет тяжело в затворе и лучше нести весть о Христе в миру. Но тут Мария Николаевна вдруг превратилась в упрямую Машеньку Толстую – в ней проявился независимый толстовский характер, и она вопреки совету священника не оставила мысли уйти в монастырь. Вскоре Мария Николаевна познакомилась с преподобным старцем Амвросием Оптинским[26], общение с которым подействовало на нее так, что она решила подчинить ему свою волю – он стал ее духовником. Так начался ее уход от мира.

В 1889 году она некоторое время пожила в Белевском женском монастыре Тульской епархии. Оттуда она 16 декабря 1889 года в письме попыталась объяснить брату причины своего решения стать монахиней: «Ты ведь, конечно, интересуешься моей внутренней, душевной жизнью, а не тем, как я устроилась, и хочешь знать, нашла ли я себе то, чего искала, то есть удовлетворения нравственного и спокойствия душевного и т. д. А вот это-то и трудно мне тебе объяснить, именно тебе: ведь если я скажу, что не нашла (это уж слишком скоро), а надеюсь найти, что мне нужно, то надо объяснить, каким путем и почему именно здесь, а не в ином каком месте. Ты же ничего этого не признаешь, но ты ведь признаешь, что нужно отречение от всего пустого, суетного, лишнего, что нужно работать над собой, чтоб исправить свои недостатки, побороть слабости, достичь смирения, без страсти, т. е. возможного равнодушия ко всему, что может нарушить мир душевный.

В миру я не могу этого достичь, это очень трудно; я пробовала отказаться от всего, что меня отвлекает, – музыка, чтение ненужных книг, встречи с разными ненужными людьми, пустые разговоры… Надо слишком много силы воли, чтоб в кругу всего этого устроить свою жизнь так, чтобы ничего нарушающего мой покой душевный меня не прикасалось, ведь мне с тобой равняться нельзя: я самая обыкновенная женщина; если я отдам все, мне надо к кому-нибудь пристроиться, трудиться, т. е. жить своим трудом, я не могу. Что же я буду делать? Какую я принесу жертву Богу? А без жертвы, без труда спастись нельзя; вот для нас, слабых и одиноких женщин, по-моему, самое лучшее, приличное место – это то, в котором я теперь живу. <…> Молитва в церкви, вместе со всеми, тишина, вид этих монахинь, которые стоят, не шевельнутся, пение молодых женских голосов – все это как-то натягивает струны, приходишь домой в хорошем настроении, с которым надо обходиться бережно, и если удастся его сохранить и возобновлять почаще, то поверишь во многое такое, во что ты, к несчастью, не веришь, поверишь, что есть благодать, которая нас животворит и помогает духу брать перевес над телом. Ты скажешь, вероятно, что это просто наше нравственное чувство, действие нашей души и что это зависит от нашей воли, а здесь говорят, что сами по себе мы ничего не можем сделать хорошего и себя переработать без помощи Божьей. Я этому верю, что есть Дух Святой, про которого Христос сказал: “Я умолю Отца и даст вам Утешителя, да прибудет с вами вовек Духа истины, и т. д.” (Иоанн 14:17). А вера в Духа Святого уяснит многое, во что тебе и подобным тебе кажется невозможным верить и во что я верю слепо, без колебаний и рассуждений, и нахожу, что верить иначе нельзя».

Марию Николаевну всю жизнь неосознанно тянуло к идеальному миру – в юности и зрелости для нее это был мир музыки – стройный, упорядоченный, чистый, подчиненный строгим законам. Она убегала в этот мир от грубой действительности, от душевного хаоса, от собственных ошибок, от преследующей ее тоски. Жизнь монастырская – тоже упорядоченная и чистая, подчиненная четким правилам, воплощает этот же идеал гармонии, но уже на ином уровне – духовном, уходящем от земных эмоций и желаний.

В 1893 году ее младшая дочь Елена, та самая Леночка, из-за рождения которой когда-то так много было пролито слез, из-за которой мать так долго мучилась угрызениями совести и о которой, все детство прожившей врозь с матерью, было столько прочитано молитв, вышла замуж. Жених – Иван Васильевич Денисенко был юристом, членом Петербургской судебной палаты и очень всем понравился, включая Льва Николаевича. Дядя писал племяннице: «Хотя ты и знаешь, милая Леночка, мои взгляды на брак, теоретические взгляды, я, узнав про то, что ты выходишь замуж за того, кого ты любишь, очень, очень непосредственно обрадовался и не перестаю радоваться, когда вспоминаю об этом, что мы часто делаем с девочками. Ты знаешь, что всегда составляешь себе невольно определенное мнение о людях почему-либо интересных, но которых не видел, и у меня уже составилось само собой самое определенное мнение о твоем женихе. Скажи ему, что я его смело поздравляю с тем, что он на тебе женится, и от души желаю вам счастья, которое все-таки очень редко и которое надо старательно добывать. Целую тебя. Л. Т.».

Свадьбу играли в Хамовниках. Мария Николаевна не смогла приехать, но еще до свадьбы благословила Елену письмом: *«Конечно, милая Леночка, благословляю тебя от всей моей души; благодарю Бога, что Он послал тебе счастье, и покойно могу теперь жить и умереть, не имея тяжелого камня на душе, когда я думала о твоей будущности и сознавала, что ничего не могу для тебя сделать даже в материальном отношении, ибо все, что я для тебя определила, ты знаешь – куда пошло. И – два – на когда-то чистом Пирогове – теперь 15 000 долгу дворянскому банку.

<…> Кому же и желать теперь всего хорошего, как не Лене? – Береги свое счастье, душенька моя. Думай больше об его счастье, о его спокойствии – и береги свое здоровье. Только бы Бог дал тебе здоровья, и тогда все будет хорошо.

Чем больше ты будешь думать о нем, чем о себе, тем больше он будет тобою дорожить, он из таких – я это чувствую».

Лев Николаевич сказал Елене после свадьбы: «Говорят, что les mariages se font aux cieux[27], и твое замужество это подтверждает». Он подружился с женихом Елены и часто советовался с ним по разным вопросам.

Итак, мать отдала во взрослую жизнь младшую дочь и почувствовала себя свободной и готовой осуществить то, о чем давно уже мечтала, – начать новую, монастырскую жизнь.

Глава XI

Пристань

Шамординский монастырь, как и многие женские обители на Руси, основывался аристократками. Имение близ деревни Шамордино приобрела монахиня по имени Амвросия, в миру Александра Николаевна Ключарева, происходившая из дворян Тульской губернии. Она была духовной дочерью старца Амвросия и приобрела эту землю по его благословению. Ее муж, бывший надворный советник Феодор Захарович Ключарев, стал монахом в Оптинском скиту. Александра Николаевна приняла постриг и поселилась в Белевском Крестовоздвиженском монастыре Тульской епархии, откуда часто приезжала к любимому старцу в Оптину. Супруги Ключаревы много жертвовали на устройство храмов и монастырей, помогали бедным. Наконец, осенью 1875 года монахиня Амвросия купила землю при сельце Шамордине и Васильевском. В своем новом имении она построила дом, и под ее крыло начали стекаться ее родственницы, вдовы, сироты и другие женщины, искавшие уединения и молитвы. Их становилось все больше, и монахиня решила устроить в своем имении женскую общину с богадельней и домовой церковью. Не успев осуществить это, она умерла 23 августа 1881 года. Свое имение она завещала будущей общине. Первыми насельницами стали жившие при Амвросии в этом имении 35 вдов и девиц-сирот, а помощницей в устроении новой обители преподобный Амвросий избрал свою духовную дочь Софию Михайловну Болотову, происходившую из древнего рода дворян Болотовых Тульской губернии.

Новоустроенная 1 октября 1884 года женская община стала называться Казанской в честь Казанской иконы Божией Матери. Иногда общину называли Горской (она располагалась на возвышенности) или поблизости деревни Шамордино – Шамординской.

Второй настоятельницей после преставления в 1888 году матери Софии Болотовой стала мать Евфросиния, происходившая из небогатой семьи калужских помещиков. На ее долю выпало немало трудностей, особенно денежных. Тем не менее в 1901 году на праздник Казанской иконы Божией Матери Шамординская община получила статус общежительного монастыря и стала называться Казанской Амвросиевской женской пустынью, а Евфросиния стала игуменьей. Лев Толстой, побывав с женой у сестры в монастыре в 1896 году, позже прислал матушке Евфросинии, которая, ослепнув, продолжала служение, несколько книг для слепых, о чем мы подробнее упомянем после[28].

К тому времени, когда Мария Николаевна поселилась в Шамордине (сначала она некоторое время прожила в Белевском женском монастыре), там уже была маленькая больница, богадельня, приют для сирот, была своя типография, живописная и золотошвейная мастерские, сад и огород. Монашенки работали на самых разнообразных работах, но средств все равно постоянно не хватало, монастырь жил крайне скромно. Мария Николаевна любила угощать монахинь чаем с баранками и конфетами и умела найти с ними общий язык, так что женщины всегда с удовольствием приходили к ней в келью отдохнуть. Поначалу многих насельниц несколько смущало то, что она не ставила свечей у икон и не прикладывалась к образам, но скоро к этому привыкли.

Толстой писал в дневнике: «Да, монашеская жизнь имеет много хорошего: главное то, что устранены соблазны и занято время безвредными молитвами. Это прекрасно, но отчего бы не занять время трудом прокормления себя и других, свойственным человеку». Лев Толстой словно не хотел видеть, как много трудятся монахини с их бесконечными послушаниями то в кухне, то в огороде, то в богадельне, как они служат и сиделками, и санитарками – то есть на самой тяжелой работе. А главное, он, судя по всему, не верил в то, что молиться о спасении душ людских – тоже работа, которую люди почитали во все времена.

Вот как Мария Николаевна писала о своей новой монастырской жизни дочери Елене 20 декабря 189(?3) года из Шамордина:

*«Милая Леночка, я получила и первое твое письмо, не отвечала, потому что решительно времени нет и я никому не пишу; вот когда мы с тобой в Москве увидимся, я тебе расскажу мою жизнь, и ты увидишь, что в монастыре лишнего времени нет; церковь 2 раза в день, а иногда и три обязательно; правила келейные (я теперь совсем монашенка), послушание: хожу в церковь псалтирь читать по очереди, потом меня требуют то к Матушке, то в трапезу (c’est leur réfectoire)[29]. Остается только свободным вечер, когда можно для себя почитать или просто отдохнуть. Вот теперь 9 вечера, я тебе пишу, и мне еще нужно правило вечернее прочесть и вставать завтра в 6 ½ часов. Меня очень обрадовало новое назначение твоего мужа, но, милая Леночка, когда ты научишься писать по-русски: я не совсем понимаю, что значит: “président du Tribunal[30]” – Председатель чего? – это что-то кажется уголовное – что-то это страшновато! <…> Ты меня просишь тебе помочь с тех пор, как ты замужем, это постоянная моя забота, и для этого я после Святок, если Богу угодно, приеду в Москву, увижу Ег<ора> Ив<ановича> (арендатор имения. – Д. Е.) и буду хлопотать продать ему лес; твой муж может мне в этом даже помочь советом, или не найдет ли он мне покупщика? – долго это рассказывать, и увидимся – поговорим; но во всяком случае я тебе помогу, когда буду в Москве. Егор Ив<анович> очень стал неаккуратен; – вообрази, что он мне с августа прислал только 400 рублей, и я сижу теперь без денег и жду всякий день; – я не знаю, сколько он мне пришлет; я много должна в лавку в городе, и по Праздникам много здесь расхода. Все барыни, которые здесь живут, всегда жертвуют на трапезу, – в больницу-богадельню, нельзя же мне одной ничего не давать <…> раз я член богатой семьи, то я обязана помогать вместе с другими <…> совсем не давать я не могу – просто неловко наконец, тут такая на глазах вопиющая бедность-нищета, что, имея мало-мальски какие-нибудь средства, нельзя не помочь – или деньгами, или одеждой – чайку у них нет – (чай общий не полагается) они ко мне постоянно ходят то за тем, то за другим; – я тебе это пишу не потому, чтобы я отговаривалась, но для того, чтоб ты не удивлялась, куда здесь деньги идут? – я знаю, что все думают, что в монастыре некуда деньги тратить; я сама так думала прежде. Но это большое заблуждение. В миру театры – концерты – экипажи, а здесь другое. Только бы Бог дал, я не заболела, у нас весь Монастырь болеет этой противной инфлюенцей. Бог даст – мы съедемся в Москве, и я тебе тогда дам сколько могу, постараюсь побольше, сейчас напишу Ег<ору> Ив<ановичу>, чтобы он приготовил деньги и привез с собой, может, я тебе к 15 января пришлю, а пока до свидания, целую тебя крепко, поцелуй за меня милого Ваню; как я буду рада вас видеть, помолюсь, чтобы вам удалось приехать в Москву.

Молюсь за тебя всем сердцем, М. Толстая».

О том, как жизнь в монастыре постепенно меняла Марию Николаевну, рассказала в своих воспоминаниях ее дочь Елизавета Валерьяновна, не раз посещавшая мать в ее келье: «Конечно, поступивши в монастырь, мать не переродилась, но сильно изменилась; она очень работала над собой, но не могла вполне избавиться от главного своего греха – раздражительности. Игуменья, при которой мать поступила, была умная, сердечная женщина; она была строгая, требовала неуклонного исполнения монастырского устава, но не была сухой формалисткой, понимала людей и входила в их положение. Она хорошо понимала и мою мать. Раз как-то кто-то пожаловался ей на дурной характер моей матери; она сказала: – “Да, характер у нее нехорош, но душа у нее детская, чистая, а это дороже хорошего характера”.

М. Н. Толстая и Е. С. Денисенко.

Фотография.

1900-е гг БольшоеПирогово

Посещая мать, мы дивились, как она теперь жила. Она любила всегда поздно вставать, – теперь она и зиму, и лето вставала в семь часов и шла к обедне; раньше она была довольно прихотлива на еду и не выносила постного масла, – теперь не только ела постное масло, но иные дни и совсем без масла, и делала все это покорно. Она не любила в праздничные дни, как это делали другие монахини, ходить по гостям пить чай, принимать духовенство. Были у нее две-три монахини, которых она любила принимать, но вообще она жила тихо, всегда была занята, читала духовные книги, любила работать и вышила большой ковер в церковь.

Вначале она очень скучала без музыки; одно время хотела завести фисгармонию, но почему-то раздумала. С ее музыкальным вкусом считались; хор в монастыре был недурной, иногда из Калуги приезжал регент, разучивали довольно трудные концертные вещи, регент всегда приглашал ее на спевку и спрашивал ее совета. Любила она посещать убогих в богадельне и больных в больницах; знала всех больных, всегда помнила о них, слабых подкормит чем-нибудь, купит рыбы, пошлет чаю. Монастырь был небогатый, а монахинь было много, все почти бедные, неимущие. Отец Амвросий приказывал всех желающих принимать, никому не отказывать».

М. Н. Толстая около своей кельи.

Фотография.

1904 г. Шамордино

Однажды Елизавета Валерьяновна Оболенская приехала к матери и к старцу Амвросию со своим собственным горем. Не успела она оправиться после смерти мужа, как от дифтерита умерла ее младшая четырехлетняя дочь Верочка, а у старшей Маши после всего этого серьезно расстроились нервы. Елизавета Валерьяновна в отчаянии повезла дочь к матери, чтобы показать ее старцу Амвросию. Вот как она описала поездку: «Я с любопытством и некоторым волнением подъезжала к монастырю. Местность действительно очень красивая. Много небольших построек; я не знала, к которой подъехать. У крыльца небольшого дома собралась толпа народа; все теснились, и каждый старался пробраться вперед; на крыльце стоял небольшого роста, худенький, старенький монах в белой рясе. Это был о. Амвросий, который вышел на так называемое общее благословение. Я спросила проходящую монахиню, где можно найти мать, и поехала в гостиницу, где она жила, так как постройка ее кельи была еще только начата. Я застала мать такой, какой давно не видала: спокойной, радостной, даже выражение лица изменилось. Она очень нам обрадовалась, особенно ласково встретила мою Машу, о болезни которой знала. Решение ее остаться в монастыре было окончательно принято. Зная ее живой ум, ее интерес к литературе, к музыке, мне казалось, что она не выдержит этой жизни. Я высказала ей это. Она ответила:

– Как ты не понимаешь, что все это для меня кончено, не нужно.

М. Н. Толстая с дочерьми В. В. Нагорновой (слева), Е. С. Денисенко и зятем И. В. Денисенко.

Фотография. 1912 г. Телятинки

На другой день она повела нас к о. Амвросию. Он захотел принять нас врозь. Он произвел на меня хорошее впечатление, но духовного утешения он мне не дал, может быть, потому, что я его в нем и не искала, и он это понял. Маленький, худенький, изможденный, с очень внимательным и проницательным взглядом больших, черных, умных глаз; плоти у него было мало, а дух, наверное, сильный. Прозорливцем он не был, но я думаю, что он был хороший психолог. За всю его долгую жизнь в монастыре мимо него прошло столько горя, сомнений, греха, может быть, даже преступлений, что он хорошо знал человеческую душу. После меня к нему пошла моя Маша и долго оставалась у него; о чем он с ней говорил, я не знаю, она никогда мне не говорила, но она вышла от него взволнованная, вся в слезах. Она каждый день ходила к нему; он полюбил ее; где бы он ее ни встретил, увидит ли в толпе народа, всегда ласково окликнет ее: “А, коза, и ты тут”.

Мы пробыли в Шамордине несколько дней; мать была весела, довольна, всюду нас водила, все показывала. Мать недолго пользовалась поддержкой и руководством о. Амвросия. Он умер вскоре после того, как она поселилась в Шамордине. При его жизни она не была еще пострижена. Узнав о его смерти, сестра и я написали матери, уговаривая ее подождать принимать окончательное решение, ставя ей на вид, что без поддержки о. Амвросия она может не выдержать, но она просила нас не отговаривать ее, так как это совершенно бесполезно и только расстраивает ее. Она спешила закончить постройку своей кельи, и когда на следующий год мы с сестрой поехали в Шамордино ее проведать, она была уже в монашеском одеянии и производила впечатление человека “у пристани”. Это было в 1891 г.».

М. Н. Толстая с родными в парке.

Фотография. 1908 г. (?) Пирогово.

Слева направо в первом ряду: неизвестная, Таня Денисенко, Соня и Миша, внуки С. Н. Толстого; во втором ряду: М. Н. Толстая, А. Л. Толстая, В. В. Нагорнова и В. С. Толстая; в третьем ряду: Е. С. Денисенко, И. В. Денисенко и Н. Л. Оболенский

В религиозности Марии Николаевны поначалу проявлялись противоречия. Когда-то она бывала настолько мистически настроена, что ее поступки удивляли родных – так, однажды она в необъяснимом порыве попыталась вырвать цветы, растущие под окнами ее брата Сергея, считая, что они приносят ему несчастье. Мы уже упоминали о ее видениях и предчувствиях. О призраке свекрови, стоящей у кровати, о том, как «кто-то ее ударил по плечу» в день смерти ее мужа Валерьяна. А в монастыре, напротив, ее вера стала намного трезвее и проще. Однажды она даже смутила молодую монахиню, не выказав слепой веры в святой источник. Этот случай также описан Елизаветой Валерьяновной: «В версте от Шамордина находился колодезь, который считался святым; к этому колодцу ходили все приезжающие пить воду и обливаться из ведра целебной водой. Я как-то раз приехала к матери с моей дочерью Наташей, которая страдала малярией. Мать приставила к ней молодую, очень милую монашенку, которая ходила с ней всюду гулять; но когда та хотела повести ее на святой колодезь, уверяя, что стоит ей облиться водой, как лихорадка сейчас же пройдет, мать сказала:

– Ну, Наташа, вода хоть и святая, а все лучше не обливаться.

Монашенка была страшно скандализирована этими словами».

Летом 1896 года на Успенский пост брат с женой посетили Марию Николаевну в монастыре по дороге в Оптину Пустынь. Софья Андреевна в своих мемуарах «Моя жизнь» подробно описала это путешествие: «До Калуги мы ехали по железной дороге; в Калуге ночевали, и, наняв ямщика, поехали 60 верст большой дорогой, обсаженной еще при Екатерине II, теперь уже старыми деревьями, в плохом, но рессорном экипаже. По дороге ехали и шли богомольцы, вероятно потому, что был пост, и они направлялись к Оптиной. В Шамордине мы остановились в небольшой гостинице и оттуда прошли к Марии Николаевне, которая нам очень обрадовалась. Жила она тогда в отдельном, уютном домике, недалеко от церкви и соблюдала в своей жизни все монашеские требования и правила. Ходили мы с ней всюду. Вот келья бывшей учительницы, Марии Александровны Хрущевой, показавшей нам померанцевое дерево, выросшее из семечка апельсина, который ел умерший Старец Оптиной Пустыни – отец Амвросий и к которому она имела фанатическое обожание. Пошли в детский приют девочек, маленьких монахинь, начальницей которого была мать Марии Александровны Хрущевой, тоже монахиня. Показали нам и келью Отца Амвросия, где он скончался. Прошли к девушке, еще не старой, но больной, в параличе, доброй и радостной, невзирая на немощь. Потом навестили старуху, тоже лежавшую без движения много лет, сердитую, ворчавшую на всех и нечистоплотную. Ходить за ними и за больными вообще составляет одно из послушаний молодых монахинь, и они это соблюдают религиозно и без ропота. Вообще меня поразил хороший дух этого монастыря: смиренный и радостный. И я видела, что Мария Николаевна гордилась своим монастырем перед нами. Обошли мы с ней решительно все, что можно было. Были и в трапезной, и в церкви во время богослужения, где прекрасно пели монахини. В то время там строился собор на средства купца Перлова и постройкой заведовала Челпакова, бывшая помещица, еще молодая, ушедшая по призванию в монастырь в одно и то же время, как и муж ее, в то время уже умерший в Оптиной Пустыни. В этой толпе 700-т женщин, самых разнообразных сословий и положений, чувствовалась какая-то наивность и искренность веры. Помню, как сестра Мария Николаевна уходила от нас, говоря, что ей по монастырскому уставу надо прочесть в такой-то час правила или молитвы, или класть поклоны…».

После этого посещения Шамордина в письме к Марии Николаевне 17 сентября 1896 года из Ясной Поляны Толстой писал: «Посылаю тебе книги для слепых: Отче наш, Нагорная проповедь и Евангелие Иоанна. При каждой есть азбука. Передай их от меня игуменье вместе с выражением моих чувств уважения, благодарности и симпатии. Я думаю, что ей приятно будет читать: выбор книг не мой, а такие только есть. Псалтиря нет… С большим удовольствием и умилением вспоминаю пребывание у тебя. Передай привет всем монахиням знакомым». Игуменьей монастыря, которой Толстой послал книги, в то время была матушка Евфросиния (Елена Александровна Розова, дворянка Калужской губернии). Уже будучи настоятельницей, она ослепла; но все, кто не знал об этом, встретившись с ней, не могли даже и подозревать этого. Она поражала всех своей духовной силой, сочетавшейся с необыкновенной кротостью, которая «проглядывала в чертах ее лица».

Со стороны монастырская жизнь казалась гостям умиротворенной и благостной, но монахине Марии такой образ жизни поначалу давался нелегко, ведь она давно, со времени ее ухода от мужа, привыкла полагаться лишь на собственную волю и сама распоряжаться своей судьбой. Всю жизнь она мало кого слушалась, дочери считали ее властной, а братья – капризной. Здесь же пришлось постоянно смиряться, подчиняться духовнику, спрашивать разрешение на все действия у игуменьи. К примеру, чтобы выехать из монастыря повидать родных или друзей, ей приходилось испрашивать на это благословения.

Вот как она писала об этом 2 мая 1906 года своей давней подруге Е. Н. Громовой – матери жены ее покойного сына Николая:

*«Очень извиняюсь, что не отвечала на твои милые письма. Утром все некогда, откладываю до вечера, а вечером так устаю, что не в состоянии писать. Вот можешь судить, какие мои силы: ты знаешь расстояние моего дома от нашего храма? Когда я хожу к обедне, то я беру свое стульце и два раза по дороге отдыхаю. Мне самой бы очень хотелось побывать у вас, но во-первых, я не надеюсь на свои силы и боюсь ездить по дорогам. А во-вторых, у нас Б. О. Иосиф вот уже второй месяц очень болен, не принимает и говорить с ним нельзя, а без его благословения ехать как-то неудобно».

Брат Сергей Николаевич шутил о Марии Николаевне так: «Машенька нарядилась, надела цилиндр», называя так монашеский клобук. А Лев Николаевич, несмотря на свои антицерковные взгляды, относился к ее затворничеству скорее с сочувствием. «Сестра Машенька (монахиня) и Пелагея Ильинична тетушка (полумонахиня) в моем представлении сливаются в одно существо, – писал он в своем позднем дневнике. – И это так и есть. Духовное существо во всех одно, но здесь, при малом различии формы, это единство яснее представляется». Сестра часто советовала брату книги духовного содержания, и некоторые из них он просматривал. А если брат и подшучивал над новыми монастырскими привычками сестры, то беззлобно. Домашние хорошо запомнили эпизод, случившийся в один из приездов Марии Николаевны в Ясную. Укладываясь спать в комнате со сводами, она, близорукими глазами увидав в углу что-то черное и решив, что это икона, помолилась на нее. Утром она увидела, что это была кучка мух. Это расстроило Марию Николаевну, и она попеняла брату, что в доме нет образа и даже перекреститься не на что. А за обедом, когда она попросила сахару к суфле из репы, брат шутливо сказал:

– Как это ты репу ешь с сахаром? Тебя за это Бог накажет, и мухи не спасут.

Все рассмеялись, включая и саму Марию Николаевну.

Казалось бы, жизнь совершенно успокоилась, дочери живут своими семьями, а Мария Николаевна – мыслями о них, постом и молитвой, но и этот последний и мирный период жизни Марии Николаевны был омрачен тяжелым для нее событием, причиной которого на сей раз был ее любимый брат и его отношение к Церкви.

Глава XII

Определение святейшего синода

24 февраля 1901 года в восьмом номере «Церковных ведомостей» было опубликовано «Определение Святейшего Синода от 20–22 февраля № 557 с посланием верным чадам Православной Греко-Российской Церкви о графе Льве Толстом». Определение было также опубликовано в девятых номерах «Церковного вестника» и «Недели» и перепечатано во всех газетах и журналах в марте 1901 года.

Формально это не было отлучением и тем более анафемой, а лишь письмом-предупреждением о самовольном отпадении писателя от Церкви. Из текста письма ясно следовало, что Церковь выражает надежду на покаяние и возвращение писателя к православию (при анафеме возвращение невозможно). Однако резонанс вышел огромный, и Определение в умах людей приравнялось к анафеме. В Определении помимо прочего говорилось: «В своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного живого Бога, во Святой Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа – Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего за нас ради человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает бессеменное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по Рождестве Пречистой Богородицы Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковию…»

Определение подписали митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский), митрополит Киевский и Галицкий Феогност, Митрополит Московский и Коломенский Владимир и епископы Иероним, Иаков, Маркелл, Борис.

Формальным поводом к Определению Синода, возглавляемого тогда К. П. Победоносцевым[31], давно уже с неодобрением следившим за учением Толстого, стал роман «Воскресение», в котором, по мнению многих верующих, было кощунственно описано таинство Евхаристии. Последняя редакция романа была смягчена, по словам Софьи Андреевны Толстой – после просьб как ее самой, так и сестры писателя. Вот что она написала об этом в «Моей жизни»: «Ко многому в этом романе я относилась не только отрицательно, но с болезненной досадой. Например, вино и хлеб для Причастия он называл “окрошкой”, вместо Распятия Иисуса Христа он писал, что Иисус был “казнен на виселице”, и многому другому я выражала горячий протест. Сам Лев Николаевич потом выразил желанье выкинуть эти слова из романа, огорчавшие и сестру его, Марию Николаевну. Но глупый и упрямый деспот Чертков, несмотря на желанье Льва Николаевича уничтожить их, все-таки напечатал в заграничном издании».

В черновых вариантах романа сохранилось первоначальное описание Евхаристии, которое занимает несколько страниц и действительно описано не просто с иронией, но с явной неприязнью.

Ранние редакции описания Евхаристии убеждают нас в том, что таинство Церкви Толстой намеренно рисовал с издевкой, но при этом как будто бы взглядом недоумевающего неискушенного наблюдателя, пытающегося разобраться: зачем все эти глупости, это волхвование, вся эта бессмыслица? Можно только вообразить себе, с какими чувствами монахиня Мария читала эти страницы. И неудивительно, что и она, и жена писателя горячо убеждали его насколько, возможно, смягчить этот эпизод в книге.

Окончательная редакция описания Евхаристии действительно была сильно смягчена, но даже в этом виде она поражает цинизмом. «Предварительно опросив детей об их именах, священник, осторожно зачерпывая ложечкой из чашки, совал глубоко в рот каждому из детей поочередно по кусочку хлеба в вине, а дьячок тут же, отирая рты детям, веселым голосом пел песню о том, что дети едят тело Бога и пьют Его кровь. После этого священник унес чашку за перегородку и, допив там всю находившуюся в чашке кровь и съев все кусочки тела Бога, старательно обсосав усы и вытерев рот и чашку, в самом веселом расположении духа, поскрипывая тонкими подошвами опойковых сапог, бодрыми шагами вышел из-за перегородки. Этим закончилось главное христианское богослужение. Но священник, желая утешить несчастных арестантов, прибавил к обычной службе еще особенную. Особенная эта служба состояла в том, что священник, став перед предполагаемым выкованным золоченым изображением (с черным лицом и черными руками) того самого Бога, которого он ел, освещенным десятком восковых свечей, начал странным и фальшивым голосом не то петь, не то говорить следующие слова: “Иисусе сладчайший, апостолов славо”».

Описание таинства в художественной книге с библейским названием «Воскресение» впервые в истории русской литературы так явно и намеренно нарушило духовный запрет, исстари чтимый и важный для всякого православного и просто русского человека. Церковь нередко критиковали, поп и в литературе часто был объектом иронии и комическим персонажем, но оскорблять таинство Евхаристии никто до Толстого все же не смел. Для православных верующих это было кощунством, хулой на Церковь, а значит – тяжелейшим грехом. Толстой же считал кощунством как раз сохранение таинств и древнего церковного устава. О чем прямо и написал в романе: «Никому из присутствующих не приходило в голову того, что все, что совершалось здесь, было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого все это делалось». Для Толстого кощунством было то, что прихожанам навязывают традиционное понимание учения Христа, в котором сам он разочаровался. Ему казалось, что это старое понимание стоит на пути у истины и мешает ей пробиться к умам большинства. Писатель был убежден, что понял истину, и потому считал себя вправе критиковать «ложное» традиционное понимание учения Христа.

После публикации Определения Синода в обществе начался раскол. Толстой писал в дневнике: «Продолжаются приветствия и ругательства». Софья Андреевна довольно быстро написала ответное открытое письмо, порицая действия Священного Синода. Письмо свое она отправила в зарубежную прессу, но и в России оно разошлось в списках. О резонансе за границей матери написала Татьяна Львовна из Рима: «Милая мама, большое волнение производят здесь студенческие беспорядки и отлучение папá. Во всех газетах и журналах об этом статьи…» Софье Андреевне ответила в частном письме также и Александра Андреевна Толстая – фрейлина, двоюродная тетка Толстого, которая с юности многие годы была его ближайшим другом и постоянным корреспондентом. Толстой дорожил ее мнением по самым разным вопросам, но в религиозном они разошлись и после одного из споров о православии едва не прекратили общаться. Александра Андреевна, как представляется, в своем письме к Софье Андреевне трезво оценила ситуацию и оказалась одной из немногих в окружении Толстого, кто попытался понять и «противоположную сторону». Вот отрывок из ее письма от 13 марта, 1901 года:

«Тебе этот взгляд, вероятно, не понравится, но я слишком близка к смерти, чтобы позволить себе увлекаться единственно своей привязанностью к вам. Только после многих дум я поняла, что нельзя, безусловно, негодовать на одних церковных пастырей.

Всегда глубоко буду сожалеть, что они решились на подобный шаг, но еще больше жалею, что Лев подал им на то повод. Ты упрекаешь их в недостатке любви, но была ли малейшая тень любви к ближнему в том глумлении, в тех грубых насмешках, которыми он намеренно оскорбил бессчетное множество людей, закидывая грязным печатным словом даже Таинства Церкви, то есть все, что в Православном Христианском Мире считается самым дорогим и священным сокровищем?

Не знаю, будут ли митрополиты отвечать на твое письмо. Если они это сделают, то, вероятно, упомянут о том, как они были завалены со всех концов России письмами отцов и матерей, которые, дрожа за своих детей, упрекали пастырей за их молчание, в то время как церковь была поругана публично.

Ты сама знаешь, как легко соблазнить молодежь отрицаниями, избавляющими ее от всякого ига, – особливо когда эти отрицания проповеданы таким человеком, как Лев Николаевич. В этом я вижу главную причину того, что произошло теперь.

Победоносцев, к которому ты также писала, тут ни при чем. Он не переставал протестовать против этой меры, но его власть не простирается на митрополитов.

Не скрою от тебя, милая Sophie, что я не могу одобрить твое письмо целиком. При твоем пылком характере и раздражении, под влиянием которого ты находилась, оно совершенно естественно, но мне кажется, что я написала бы иначе, с большим достоинством, даже разделяя все твои чувства.

Прости мне, душка Sophie, если я невольно прибавила что-нибудь к твоему горю. Видит Бог, как горячо я тебя жалею. В разговоре мы бы сейчас поняли друг друга, я в этом уверена.

Обнимаю тебя от всего сердца и молю Бога, чтобы он нас всех просветил своею правдой…»

Писатель Василий Розанов дал одно из ярких определений того, что произошло: «Толстой, при полной наличности ужасных и преступных его заблуждений, ошибок и дерзких слов, есть огромное религиозное явление, может быть, величайший феномен религиозной русской истории за 19 веков, хотя и искаженный. Но дуб, криво выросший, есть, однако, дуб, и не его судить механически формальному “учреждению”… Акт этот потряс веру русскую более, чем учение Толстого».

М. Н. Толстая и Л. Н. Толстой.

Фотография. 1898 г. Ясная Поляна

Вал писем вынудил Толстого попытаться «пояснить» обществу свое отношение к Определению. 4 апреля он написал «Ответ Синоду», в котором по пунктам объяснил свою новую веру: вот лишь небольшой отрывок: «То, что я отрекся от Церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо. Но отрекся я от нее не потому, что я восстал на Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить Ему… Я начал с того, что полюбил свою православную веру более своего спокойствия, потом полюбил христианство более своей Церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина совпадает для меня с христианством, как я его понимаю. И я исповедую это христианство».

Этот ответ не успокоил общество, а скорее наоборот, и разделение на противников и защитников Толстого продолжилось. Все это вместе с невероятно тяжелой обстановкой в семье, с неприязнью, разгорающейся между женой и лучшим другом и учеником В. Г. Чертковым, с разделением детей на две «партии» подорвало здоровье Толстого. Ему стало казаться, что смерть близка, и 23 июля он подписывает завещание, в котором просит: «Похоронить меня там, где я умру… в самом дешевом гробу – как хоронят нищих… Бумаги мои все дать пересмотреть моей жене, Черткову В. Г., Страхову… Право на издание моих сочинений прежних: десяти томов и азбуки прошу моих наследников передать обществу, т. е. отказаться от авторского права…»

К концу лета его так одолели болезни: приступы лихорадки, желчные колики, слабость и перебои с сердцем, что решено было 5 сентября уехать в Крым, в Гаспру, куда их пригласила пожить в своем имении графиня С. В. Панина.

Мария Николаевна узнавала о самочувствии брата из писем своих дочерей. Вот что писала ей Варвара 9 февраля:

*«Дорогая мамаша, ты удивишься, что я тебе пишу из Крыма. Я получила очень тревожную телеграмму от Лизы, и мне так захотелось увидеть дядю Льва Ник<олаевича>, так ужасно было жить в неуверенности о его здоровье, что я тотчас же собралась в Гаспру, тем более, что дети все были здоровы. Сегодня ровно неделя, что я здесь. Я не писала тебе все это время, потому что состояние было такое неопределенное, что я не знала, что писать. Я застала его очень слабым, но воспаление уже прекратилось, а вода, скопившаяся в легком от плеврита, всасывалась очень медленно, так что температура от нормальной повышалась до 37,5, что считалось все-таки жаром; при мне еще был Щуровский, приехавший из Москвы на консультацию, но он скоро уехал, прося телеграфировать ему в случае нужды. Кроме того, из Ялты постоянно дежурят два доктора и через день остаются ночевать. Все это хорошо, но в ночь с 6 на 7-е дядя совсем не спал, пульс <нрзб> до 114 с перебоями, температура с утра была 37,7, а к вечеру поднялась до 38,9. Дядя жаловался на боль в груди, на тоску и слабость, и пульс до того падал, и сердце слабо работало, что его все время поддерживали шампанским, подкожными впрыскиваниями камфоры и эфира. Доктор Альтшуллер испугался и телеграфировал Щуровскому вернуться. Ты можешь себе представить, какую мы провели ночь, никто не ложился. Но к утру ему стало лучше, и доктор, прослушав его, нашел, что воспаление разрешилось так быстро, как он и не надеялся. Это был, оказывается, круп. Дядя заснул без морфия, с которым он раньше только и мог спать, и проспал 6 часов сряду. Температура стала 36,4. Явился аппетит, и он так хорошо себя чувствовал, что даже продиктовал Маше страницу какой-то статьи, которую писал до болезни, пожелал видеть меня и Константина Алекс., разговаривал и шутил.

Прошлую ночь, т. к. сейчас за этим хорошим днем он спал хуже, его мучили газы в желудке, температура упала до 36,2, но пульс хорош, и доктор, который остался ночевать, повторил, что все идет нормально и что слабость должна быть после сильного возбуждения. Мы думаем тоже, что он утомился занятиями, за которые тотчас же принялся, как почувствовал себя немного лучше. Не знаю, что будет дальше, но сейчас у нас опять явилась надежда. Ждем завтра Щуровского, он телеграфировал, что едет. К довершению всего, в эту ужасную ночь, мы все не спали и дрожали за дядю Левочку, Оля (Андрюшина жена) почувствовала себя дурно, и к 7 часам утра родила мертвого мальчика. Просто ужасно, отчего это случилось, неизвестно. Все обошлось, слава Богу, благополучно. Мы разделили себе больных. Соня с Лизой попеременно дежурят по ночам у дяди, а я у Ольги. Она живет теперь наверху, и ее, бедняжку, за более тяжелой болезнью дяди, совсем забывают, да и некогда, правда, за ней ходить. Духом дядя бодр и спокоен. Сегодня сказал: “Вот не выздоравливаю и не умираю. Все доктора мешают”. Хотя покорно исполняет все их предписания.

10:00 Все, кончаю это письмо утром и с радостью могу сообщить, что дядя опять, хоть с урывками, но спал эту ночь. Температура 36,5, чувствует себя крепче и сейчас опять заснул. Мы заметили, что сон лучше всего подкрепляет его. Доктора только что слушали его и говорят, что воспаление в правом легком почти разрешилось, а в левом оно и сначала было незначительным. Теперь, если не будет чего-нибудь неожиданного, дело только за силами, которые стараются в нем поддержать всевозможными средствами. Я уверена, что ты молишься за дядю, поэтому нечего тебя просить об этом. Попроси добрую матушку, чтобы и она присоединила свои молитвы к Богу о продлении его жизни, такой дорогой для всех нас. Я останусь здесь, пока не выяснится окончательно положение дяди. Детей я оставила здоровыми, но меня беспокоит, что от них нет писем. Погода, когда я приехала, до 3 февраля, была чудесная: цвели фиалки, миндаль, мы ходили в одних платьях. Но вдруг пошел снег, ветер 4 марта. Море страшно бурно. День, два тому назад лодка с рыбаками отправилась в море и до сих пор не вернулась, ее ищут, и все думают, что она погибла. Море бушевало, что пароход не мог войти в порт в Ялте. Я тоже ехала из Севастополя морем, качка была ужасная, я узнала потом, что над морем прошел циклон, который бушевал всю ночь, когда я уже была в Гаспре. Пароход наш опоздал на 2 часа. Я бы не поехала морем, но вопрос был в деньгах: морем 2й класс стоил 1 р. 40 копеек, а за коляску в Севастополь просили 18 р.»

Мария Николаевна написала Софье Андреевне 5 февраля 1902 года: «Милая Соня, давно следовало мне тебе написать, но очень трудно и тяжело высказать все, что я чувствую. Я, во-первых, так благодарна тебе за твое письмо – меня очень тронуло, что ты в такую ужасную минуту подумала обо мне и захотела разделить со мной твою скорбь. Да, милый друг, тяжелые мы пережили дни, твое письмо – телеграммы, за к<оторые> я тоже тебе очень благодарна, – все это было ужасно! Теперь, по письмам дочерей, я вижу, что болезнь прошла, но все-таки страшна слабость в его лета – надо силы, чтобы перенести такую болезнь и не в 73 года. Меня еще мучает, не менее его болезни, состояние его души. Ты и Лиза пишете, что он совершенно покоен, но я за него боюсь, боюсь за его будущее. Меня страх берет, когда я читаю в Евангелии следующие стихи от Матф.: гл. 12, ст. 31–32 и гл. 17, ст. 6, 7–8. – ведь я-то твердо верю в будущую жизнь и бессмертие души и потому верю, что если я умру и не раскаюсь в своих грехах, то там они будут меня мучить вечно! (Марк, гл. 9, ст. 44). Но раскаяние мысленное не то, что покаяние на исповеди: если я несу на пр<ичастие> тяжесть, к<оторая> меня давит, и сяду на минуту отдохнуть, а потом опять ее понесу, и так без конца, или ее, т. е. тяжесть, совсем с меня снимут и я почувствую совершенное облегчение и уже навсегда – вот разница раскаяния и покаяния. Все, кто грешил (а кто не грешен?) и исповедались, должны были это испытать.

Неужели Христос дал только Своим ученикам право “взять и решать” (Иоанн, гл. 20, ст. 23–24) и это право простирается только на одно поколение, современное Апостолам? Ведь тут нет смысла. Прости, милая Соня, может, тебе неприятно все это читать, но я тебе высказываю 10-ю долю мучительных вопросов и мыслей, к<оторые> меня все время волновали и не перестают мучить, но я надеюсь на милосердие Божие, Который не хочет смерти грешника, но живу быть ему, верю, что Он услышит молитвы всех молитвенников, к<оторые> за него молятся, и сохранит его – не для того, чтобы он продолжал писать, но для чего-нибудь другого, – Бог видит, как он искренно ищет Его, ищет истину, и Он поможет ему найти ее. Писатель Л. Н. – это не он, это совсем другой человек: холодный, ожесточенный на Церковь и на служителей ее; а он, настоящий, наш Левочка, добрый, нежный, любящий Бога и Священников (хороших – не все же дурные). И вот за него, за такого молятся все, к<оторые> его знают и любят и верят: я писала о. Валентину об нем, о. Дмитрий, вероятно, молится, наша Матушка очень им интересуется и молится за него, про меня и говорить нечего – я никогда в жизни так не молилась, и если Бог хоть одну мою слезу примет, то мы еще с ним поживем и увидимся еще в Ясной. Если бы я не боялась ехать в такую даль, сколько раз мне хотелось поехать к вам в Крым!

На днях мне минуло 72 г. Здоровье мое ничего, но силы мои плохи: с трудом выстаиваю наши долгие великопостные службы, но я так втянулась в эту жизнь, что без молитвы церковной и келейной мне было бы трудно, только хорошо и покойно себя чувствуешь, когда помолишься. В самый день своего рождения я приобщилась, и как хорошо, отрадно было на душе, и чем дальше, тем больше, я чувствую, что это таинство есть истинное соединение со Христом!

Прощай, милая Соня, напиши мне еще, твое письмо большое для меня утешение, в таких случаях чувствуешь, как мы действительно близки, как сестры, друг к другу – болеем и страдаем за одно близкое и дорогое нам существо! Целую тебя, Левочку и всех.

Твоя любящая тебя сестра М. Толстая.

Лизу поцелуй, буду ей писать, а теперь очень устала и сейчас надо к вечерне».

Софья Андреевна, в ответе на одно из писем вышеупомянутой Александры Андреевны Толстой, говорит также и о впечатлении, которое произвело на нее письмо сестры ее мужа. Ответ важен еще и тем, что в нем Софья Андреевна подробно говорит о моральном состоянии мужа во время болезни.

«3 апреля 1902 года,

Таврическая губерния, Почтовая станция Кореиз, Гаспра:

Многоуважаемая и сердечно любимая Бабушка (Бабушкой шутливо называли Александру Андреевну в семье Толстого. – Д. Е.), два дня я уже нахожусь под сильным впечатлением, которое на меня произвело письмо ваше. Таких же религиозных и горячих, в смысле любви, я получила два письма от сестры Левочки – Машеньки. Также писала она мне о том, как усердно молятся за нашего больного монахини, сама слепая игуменья их монастыря и сама Машенька. И не могу я отделаться от своего глубокого чувства веры в то, что правы те, которые полны любви, желания только добра, смирения перед смертью и верой, что та церковь, куда мы привыкли приносить свое, умиленное чем бы то ни было сердце, что эту церковь нельзя отрицать и нельзя уйти из нее. Вы пишете, что надо, чтоб Левочка вернулся к Христу. Но ведь он только и любит, только и признает Христа, только и говорит, что Евангельскими изречениями, и, когда его кто-то спросил, признает ли он Божественность Христа, он ответил, что учение Христа настолько божественно, что ему помимо этого совсем не важно, как и от кого Он родился и сел ли или не сел Он одесную Отца.

Если бы меня спросили, в религиозном ли настроении находился Левочка во время опасности, я бы не знала, что ответить. Он так всецело поглощен своей болезнью и лечением и желанием выздоровления, что сам за всем следит: за приемами лекарства, за пульсом, температурой и т. д. Когда ему хуже, он делается мрачен и сейчас же шутит и весел, когда ему лучше. Пробовала я два раза заговаривать о его духовном настроении, читала ему письмо его сестры и не могла без слез его дочесть; говорила ему и о вашем желании, чтобы он примирился со всем тем, что отрицал и от чего удалился, но тогда он делал каменное лицо и упорно молчал. На днях, когда благовестили ко всенощной, я говорю ему: “Как я люблю этот призыв к молитве, и как мне недостает теперь и говенье, и эти прелестные великопостные молитвы…” И опять он упорно молчал, и я не решаюсь даже в церковь ходить, потому что я должна уход за ним поручить по утрам другим, а он будет расстраиваться и говорить, что я притворяюсь или поддаюсь обману. Переменить его духовное настроение, конечно, невозможно. И часто я думаю, что он, может быть, ушел дальше и выше нас и отношение его к Богу и будущей жизни яснее нашего. В нашем отношении к духовным вопросам больше умиления и смирения; а в его, может быть, больше понимания и высоты, которые мне, заурядной женщине, понять не дано.

Больше всего я страдаю за детей своих. Из них отец сделал вполне неверующих людей. Не говорю о старших, он загубил мне Сашу, которая, не прожив еще никакой духовной жизни, сразу перескочила к неверию и отрицанию[32]. На днях мы ехали с ней в Ялту, и я ей дорогой старалась внушить истину и указать на ее заблуждения. Я говорила ей, что отец ее пережил и веру в церковь, и борьбу, что он перечитал всех мудрецов и Святых Отцов и изложения всяких вер – и пришел к своему особенному личному духовному состоянию. Саша же ничего не читала, мало думала, совсем не боролась, ушла из церкви и осталась ни при чем. Упорство же и характер в ней не гибкие, и я бессильна перед твердым влиянием отца.

Все это я пишу вам, моя милая и все понимающая Бабушка, чтобы ярко представить вам мое бессилие и мое тяжелое душевное состояние.

Левочка поправляется, но довольно медленно. Вчера ставила ему мушку. Он садится в кресле, читает романы Поленца, немецкие, которые очень ему нравятся; следит за газетами, иногда пишет короткие письма. Ночи проводит плохо и требует большого ухода. Мы все страшно утомлены; Сережа необыкновенно ласково и терпеливо ходит за отцом. Саша и Наташа Оболенская дежурят по переменам с 4-х часов ночи, а до 4-х дежурю я уже 3-й месяц. Теперь взяли постоянного врача. Таня с семьей уехала: на днях уезжают и Ольга с Андрюшей и Соней. Не знаю, когда мы выберемся отсюда, не раньше середины мая.

Как бы хотелось съездить к вам; а теперь должна проститься с вами, с нежными чувствами уважения и любви. Ваша София Толстая».

Когда Лев Толстой наконец поправился и вернулся домой, его сестра, несмотря на собственные недомогания, решила в августе 1901 года навестить его, и Елизавета Валерьяновна привезла ее в Ясную Поляну. Там же гостила Елена Денисенко и внучка Татьяна. Мария Николаевна с дочерями собрались еще и затем, чтобы обсудить продажу Малого Пирогова, которая состоялась в том же году и которую затеял Лев Николаевич. Земля Пирогова была продана крестьянам, а дом достался Оболенским – Марии Львовне и Николаю Леонидовичу (дочери Толстого и ее мужу – внуку Марии Николаевны). Когда Лев Толстой решил разделить все свои земли и средства между женой и детьми, чтобы самому ничем не владеть, то дочь Маша, поддерживающая идею отца о вреде любой собственности, отказалась от своей доли, которую мудрая Софья Андреевна взяла временно себе, зная, что желание дочери может измениться. И правда – выйдя замуж, Маша все же взяла свою долю. Теперь Толстому хотелось, чтобы дочь жила неподалеку от него, а монахине Марии усадьба была уже не нужна. Мария Николаевна вырученные за землю деньги раздала своим дочерям и расплатилась с кредиторами. Так Пирогово перешло от одной Марии к другой[33].

С. А. Толстая и М. Н. Толстая в зале яснополянского дома.

Фотография П. Е. Кулакова.

1908 г.

Брат и сестра при встрече так разволновались, что оба заплакали. Это было первое свидание Марии Николаевны с братом после Определения Синода. Приехал и Сергей Николаевич, последние годы никуда не выезжавший из своего Большого Пирогова. Он чувствовал себя плохо. Из-за опухоли в голове ему даже пришлось закрывать повязкой «остановившийся» глаз. Он, очень любивший жизнь, хорошую еду, музыку, красоту и уют, еле ходил, сгорбился, почти не мог есть, постоянно страдал сильнейшими головными болями. Его жена Мария Михайловна, дети, очень любившие его, и особенно дочь Вера – как могли пытались облегчить его жизнь, но он до последнего пытался обслуживать себя сам. Будучи крайне чистоплотным, он сам умывался, пока еще мог держать кувшин в руках. Для пожилых и не очень здоровых братьев и сестры Толстых каждая такая встреча была подарком – ведь неизвестно, придется ли увидеться еще раз. Мария Николаевна была благодарна судьбе, что опять повидалась с родными, но настроение Толстого ее насторожило и опечалило. Об этом она написала по возвращении его жене:

«Шамордино

1-е октября 1902 г.

Милая Соня, давно собиралась тебе написать, но все было некогда (спешная работа, ковер к освящению, к<оторое> вдруг неожиданно назначено к 22 октября). Жалею, что не написала под первым впечатлением, как приехала, – во-первых, приятное воспоминание, как была у вас, твоя искренняя любовь ко мне и как ты и все вы меня провожали; одно смутное и потому тяжелое немного впечатление оставило во мне какое-то неопределенное состояние духа Левочки, не было прежнего добродушного отношения: или это остаток его еще не уравновесившегося после болезни физического и нравственного состояния, но что-то не то, а может быть, просто утомление от писания, ведь это не так ему легко дается, как прежде. Напиши мне, пожалуйста, что такое у вас было в Ясной? Какой и где пожар? И как это повлияло на здоровье Левочки?

Я часто о нем думаю и боюсь за него, как он переносит этот необыкновенный холод? Вообще, милая Соничка, напиши мне не поленись поподробнее, как вы все устроились? Кто где будет жить? С вами ли будут Оболенские? Что бедная Таня? Жив ли ее муж? Я всякой день, как только бываю у обедни, подаю за него на проскомидию, хоть вы этому не верите (т. е. таинству), но все-таки важно то, что это обязывает священ(ника) помолиться о здравии у престола Божия о рабе Б<ожием> Михаиле, и монашки, к<оторым> я даю кусочки просфоры о здравии Михаила, перекрестятся и помолятся: “Спаси, Господи, раба Б<ожия> Михаила” и повредить это ничему не может, а Бог примет детскую веру, и простодушную молитву.

Не сумею я тебе передать то, что я перечувствовала, когда вернулась в свою мирную, именно мирную обитель, – это не то чувство, когда просто вернешься домой, в свои привычки, в свои комнаты, одним словом, в свой, “home”, нет, это сознание, что ты из мира забот – мелких и всяких, по-нашему, ненужных разговоров и толков и разных нравственных мучений, к<оторые> невольно втягивают и соприкасаются к тебе – и своих, и чужих, – вдруг окунулась в какую-то тишину, убежище, но не равнодушие и застой, как многие думают о Монастыре, – в высокую жизнь духа, к<оторый> дает и церковь, и молитва, и многое другое, что вы, как и я прежде, не понимаете и что нельзя разъяснить, не испытавши этот подъем духа, высота которого зависит от нас. И как можно жить тут для других, если мы не поленимся!

Скажи Левочке, чтоб он выписал книжку Миссион<ерского> обозр<ения> – июль, август (в одной книге): там очень хорошая статья “Христос на Голгофе” и исповедь “веровавшего интеллигента”, слишком наивная, чтоб не быть правдивой. А “Х<ристос> на Голгофе” очень трогательно и совсем не клерикально – я даже удивилась, что это написал какой-то Иеромонах, видно, из интеллигентов.

Целую вас всех, Маше Оболенской буду писать отдельно, где она? <…> Целую тебя нежно, милая Соня, дай тебе Бог спокойствия душевного, как мне вас всех жалко. Если я бываю когда неспокойна, то сама виновата, только здесь, в этом убежище и можно обрести покой. <…> А Батюшка о. Амвросий говаривал: Мы тогда найдем покой, когда над нами запоют со святыми упокой…»

В 1904 году Мария Николаевна и Лев Николаевич провели с братом Сергеем его последние дни. Утешалась монахиня Мария тем, что брат попросил причаститься и с благодарностью принял Святые дары. Лев Николаевич тоже был рядом и видел, насколько легче стало Сергею после причащения. Марию Николаевну это не удивляло, она часто видела, как благотворно причащение действует на умирающих. Она очень поддержала его жену – Марию Михайловну. Во время агонии Сергея Николаевича обе они – сестра и жена – две Марии, сидели рядом, прижавшись друг к другу, и когда им пришли сказать о том, что Сергей Николаевич умер, старушка Марья Михайловна, всю жизнь преданно любившая мужа, много от этой любви испытавшая и горя, и радости, сказала только два слова: «Бурчалочка мой!»

М. Н. Толстая и Л. Н. Толстой на террасе яснополянского дома.

Фотография. 1908 г.

Вот как Мария Николаевна писала о кончине брата Сергея, а также о своем отношении к толстовскому учению и его влиянию на бунтовщиков 1905 года дочери Елене (в письме из Шамордина от 9 марта 1905 г.): «Милая Леночка, то, что я хочу тебе сказать, конечно, будет “глас вопиющего в пустыне”, но не могу не высказать моей гнетущей меня мысли и моих чувств; а именно: ты жила несколько лет в городе, где великий Святой Угодник и многим, вероятно, помогал и излечил, и ты ни разу не пошла и не помолилась ему, а всю надежду свою возлагала на докторов; не оттого ли и Маше с Таней Бог не дает детей[34], а тебе здоровья, что вы потеряли веру, и Бог вам посылает горести и болезни, чтобы вас как-нибудь обратить к Церкви и заставить уверовать в таинства, которые вы отвергаете?

Ведь С<ергей> Н<иколаевич> также глумился над Таинством Причащения, а когда умирал, то побоялся предстать Богу неверующим, попросил сам (никто его не уговаривал) приобщиться, и если бы ты могла видеть, как после этого просветлелось его лицо, как из страдальческого оно сделалось покойным и ясным, и как он сделался любовен и кроток со всеми; вся раздражительность его куда-то скрылась; когда Л. Н. пришел к нему с той стороны от Маши Оболенской, он ему сказал: “Вот видишь, я теперь могу глотать!” – он держал в руках рюмку красного церковного вина и пил маленькими глотками; а накануне, до причастия, он не мог целый день проглотить каплю воды.

Я вспоминаю подслушанный мною давно в Москве у Лизы твой разговор с Верой Т<олстой>. Oui, il m’a fait beaucoup de mal, il a boulversé tout mon existence et je me sens toute déroutée[35], – что-то в этом смысле; это ты говорила о Л. Н., который сбил уже тебя с толку своими идеями. Да, много у него на душе греха! Прочти из Ев<ангелия> от Матф.: 19 глава, ст. 1–8. – А теперь – все эти ужасные события – не его ли это последователи отличаются? Конечно, он никогда не проповедовал такие бунты, но ведь идеи, во имя которых все это происходит – это его же идеи: не нужно властей, не нужно полиции, помещики должны отдать землю крестьянам. Вот, милая Леночка, от чего ты меня огорчила раз; кажется, это когда я была у тебя в Воронеже, мы с тобой говорили о вере и я выражала свое огорчение, что ты не веришь в Таинство Причащения, ты сказала между прочим: J’ai été élevée à l’étranger, loin de l’eglise russe orthodoxe[36]. Нет, друг мой, не оттого ты потеряла веру, мало ли кто воспитывался за границей и не сделались неверующими; в пансионе, где ты воспитывалась, люди очень набожные, хотя не православные; Mme Stroeler с Библией не расставалась и была женщина глубоко религиозная; когда ты приехала в Россию, ты была верующая, ходила в церковь и приобщалась; это все, что можно было требовать от 16-летней девочки, светской, веселой и жизнерадостной. Л. Н. только все отрицает, а что он дает вместо этого?! – Ты скажешь – нравственное высокое учение. – Мы теперь понимаем, а мужики этой его философии понять не могут, и у них из этой философии вот что выходит: неповиновение власти, бунт и разорение помещиков.

У нас по деревням разбрасывают печатные листки (прокламации) самые красные и уверяют, что это Л. Н. Конечно, это вздор, но вот тебе доказательство, как его понимают, и нельзя не подумать, что он косвенно в этом виноват».

Так размышляла Мария Николаевна, наблюдая за тем, как усиливается бунтарский дух в народе и как учение Толстого понимается людьми по-своему, часто искаженно. Там, где Толстой призывал к пассивному неповиновению, видели чуть ли не призывы к революции. Впрочем, во многих статьях Толстого существующий порядок вещей описан настолько резко, власть критикуется в таких выражениях, что порой сложно поверить в «непротивление». От разгневанных крестьян после революции пострадало и имение Сергея Николаевича Большое Пирогово: уже в октябре 1917 года дом С. Н. Толстого сожгли. Его старшая дочь Вера Сергеевна послала записку толстовцу И. И. Горбунову-Посадову: «Милые, нас совершенно разграбили. Сидим, в чем вышли, у священника. Дом будут жечь. После помещиков будут громить священников. Все усадьбы по соседству уничтожены». Сын Горбунова-Посадова Михаил Иванович в своих воспоминаниях писал: «Осенью начались погромы помещичьих имений, в значительной мере в силу большевистской пропаганды. Казалось бы, против Веры Сергеевны у крестьян не могло быть никаких плохих чувств, они ее любили. Она хотела отдать и остаток своей земли, и дом под школу. Но в один несчастный день толпа пироговских крестьян подошла к дому и заявила Вере Сергеевне, чтобы она немедленно уходила: – Мы тебя любим и ничего против тебя не имеем, но если мы не разграбим имение, то придут из соседнего села, так что уходи. Миша (ее сын) схватил под уздцы свою любимую кобылу Машку и ни за что не хотел ее отдавать. Но у него ее вырвали. Вера Сергеевна успела собрать только все самое, самое необходимое, в том числе и письма дяди (Л. Н. Толстого), в узел и на руках все это унести в дом близко живущего священника. Чудесный старинный дом был сожжен, и ничего не осталось от его книг, картин, рукописей. Ради чего, почему? Так легко развязать массового зверя в человеке. Ведь пироговским крестьянам не за что было мстить Вере Сергеевне, а дом мог бы превратиться в великолепную школу или клуб…»

М. Н. Толстая и Л. Н. Толстой идут мимо террасы яснополянского дома.

Фотография К. К. Буллы.

1908 г.

Несмотря на свое неприятие учения брата, Мария Николаевна всегда оставалась прежде всего – его родной любящей сестрой и вставала на его защиту всякий раз, когда его ругали. Так, однажды, после того как в 1908 году в журнале «Братский листок» саратовский епископ Гермоген опубликовал свое «Архипастырское обращение к духовенству и православному народу по поводу нравственно беззаконной затеи некоторой части общества приветствовать, чествовать, даже торжествовать юбилейный день анафематствованного безбожника и анархиста-революционера Льва Толстого», Мария Николаевна попросила Душана Маковицкого взять у Толстого и послать ей копию ответа Толстого Гермогену – письма, которое Толстой решил не публиковать. Ей хотелось показать его своим знакомым в монастыре. Мария Николаевна постоянно говорила, что не согласна во многом с отношением Толстого к Церкви, но его личное религиозное чувство ее «умиляет и трогает до слез». На ее просьбу Толстой отвечает:

«14 декабря 1908 года. Ясная Поляна.

Прочел, милый друг и сестра Машенька, твое письмо к Душану. Оно очень, почти до слез, тронуло меня и твоей любовью и тем истинным религиозным чувством, которым оно проникнуто. Посылаю тебе письмо Гермогену. Пожалуйста, не выпускай его из рук, дай у себя прочесть, кому найдешь нужным, но не давай списывать. Я не посылал письмо потому, что оно не стоит того, а главное, оттого, что le beau rôle[37]слишком на моей стороне. Как будто я хвалюсь своим смирением и прощением.

Целую тебя, милый друг.

Очень любящий тебя брат

Левочка».

В те годы, в особенности после смерти дочери Маши, Толстого, окруженного восторженными, почти влюбленными в него почитателями, порой охватывало чувство одиночества, о чем свидетельствует одно из его писем сестре в монастырь.

«10 апреля 1907 г. Я. П.

Милый друг Машенька,

Часто думаю о тебе с большою нежностью, а последние дни точно голос какой все говорит мне о тебе, о том, как хочется, как хорошо бы видеть тебя, знать о тебе, иметь общение с тобой. Как твое здоровье? Про твое душевное состояние не спрашиваю. Оно должно быть хорошо при твоей жизни. Помогай тебе Бог приближаться к нему.

У нас все хорошо. Соня здорова, бодра, как всегда. У нас, к нашей радости, живет Таня с милой девочкой. Муж ее на время за границей в Сицилии у больного сына.

Очень чувствую потерю Маши, но да будет воля Его, как говорят у вас, и как и я от всей души говорю. Про себя, кроме незаслуженного мною хорошего, ничего сказать не могу. Что больше стареюсь, то спокойнее и радостнее становится на душе. Часто смерть становится почти желательной. Так хорошо на душе, и так веришь в благость того, в ком живешь и в жизни и в смерти.

Соня нынче приехала из Москвы, видела твою милейшую Варю, которую не только видеть, но про которую вспомнить всегда радостно.

Поклонись от меня всем твоим монашкам. Помогай им Бог спасаться. В миру теперь такая ужасная, недобрая глупая жизнь, что они благой путь избрали, и ты с ними. Очень люблю тебя. Напиши мне словечко о себе. Целую тебя.

Брат твой и по крови и по духу – не отвергай меня —

Лев Толстой».

В ответ Мария Николаевна писала: «Милый друг Левочка, милый мой брат по крови и по духу! Как меня тронуло твое письмо! Я плакала, когда его читала, и теперь пишу растроганная до глубины души».

М. Н. Толстая в группе родных и знакомых около теннисной площадки.

Слева направо сидят: А. Д. Архангельский, Ш. Саломон, М. Н. Толстая, Т. Л. Сухотина, Л. Н. Толстой. Стоят: Дж. Мэвор, С. Л. Толстой, Д. Д. Дьяков, А. Л. Толстая, А. Л. Толстой, О. К. Толстая, С. А. Толстая.

На траве: сидит Н. Н. Ге-сын, лежит М. Л. Толстой.

Фотография С. А. Толстой. 1899 г. Ясная Поляна

И после смерти брата она защищала его от нападок, в том числе и публично. Так, она однажды написала длинное, много объясняющее письмо журналисту Спиро, который, в свою очередь, использовал выдержки из ее письма к нему для своей заметки в «Русском слове», опровергающей некоторые обвинения в адрес Толстого. По поводу этого невестка Л. Н. Толстого, первая жена его сына Андрея Львовича, Ольга Константиновна Толстая писала Марии Николаевне: *«Сейчас же пишу по поводу заметки Спиро в “Русском слове” с выдержками из Вашего к нему письма. Не могу не высказать Вам своего восхищения <…>. И далее: как решительно и с какой любовью вы говорите о Л. Н., отрицая чужие влияния на него и указывая, что он всегда поступал, ища волю Божию. Милая тетя! Я знаю, что вы не ищете похвал людских, и так же, как и Л. Н., поступаете всегда лишь по совести, перед Богом».

Глава XIII

Последние годы

Мария Николаевна все реже выезжала теперь из монастыря. Болели распухающие ноги, она часто простужалась, да и просто не хотелось покидать обитель лишний раз. Ей было тяжело стоять на долгих службах, но она старалась не пропускать их, разве что теперь чаще сидела во время молитвы в кресле. Дочери все так же навещали ее и привозили внуков. Она любила вспоминать былое, особенно Тургенева. Елена Денисенко писала об этом так: «Знаешь, Леночка, – обратилась ко мне раз мать, указав на фотографию Тургенева, – если бы он не был в жизни однолюбом и так горячо не любил Полину Виардо, мы могли бы быть счастливы с ним, я и не была бы монахиней, но мы расстались с ним по воле Бога, но он был чудесный человек, и я постоянно о нем вспоминаю».

В то время Мария Николаевна переписывалась с подругой Елизаветой Николаевной Громовой и ее дочерью – своей крестной Маней (Марией Федоровной Громовой). Вот несколько отрывков из этой переписки:

*«30 сентября, 1906.

Новостей я тебе сообщить не могу, монастырские тебя не интересуют, а мирских тоже никаких нет, разве что то, что жена Льва Николаевича была очень больна. В Ясную Поляну собрались 7 докторов и делали ей страшную операцию – вырезали кисту. Так что она находилась между жизнью и смертью, и Лев Николаевич не только не препятствовал, но сам предложил пригласить священника».

*«9 февраля, 1907.

Моя жизнь так однообразна, что о ней писать нечего. А последнее время для меня было очень тяжелое: переписка с Софьей Андреевной и моей дочерью Лизой по случаю почти внезапной смерти Марии Оболенской подействовала на меня подавляющим образом, и я впала в совершенное уныние. И потому извини меня, пожалуйста, что письмо мое очень невеселое. Маша заболела крупозным воспалением легкого, с первого дня удар 40, температура ни разу не спадала. Последние дни 41 и 6, и 3, и 5, и через неделю она умерла. <…> Это подействовало на всех подавляющим образом. Несчастный мой внук плачет, и Лиза пишет, что он очень жалок, и что он будет делать – неизвестно, он остался совершенно одиноким и без всякого дела. Все эти 9 лет он жил с Машей, никогда не разлучаясь, и ничем не занимался»[38].

*«1 мая, 1907

Перед самым постом я заболела, всю первую неделю говела дома и даже причащалась у себя в келии. На третьей неделе я начала понемногу выходить в церковь и до<нрзб> благополучно до Страстной, стала говеть и выстаивала все службы, которые меня таки очень уморили, ибо силы были мои еще плохи. Через силу приобщилась в Чистый Четверг, приехавши домой, от утомления поднялась страшная рвота, после которой я легла в постель и когда я встала, отдохнув немного, почувствовала, что у меня отнялась рука и сделался маленький нервный удар. К счастью, это левая сторона, и теперь вот сижу и не знаю, в состоянии ли я буду куда летом ехать, несмотря на мое желание последовать твоему милому приглашению, приехав в Смоленск, и повидаться с тобою, я даже не в состоянии влезть в вагон. <…> Я бы очень хотела поехать в Ясную, повидаться с Львом Николаевичем, который очень грустит после смерти Маши и написал мне очень хорошее и грустное письмо, мне бы хотелось поговорить с ним последний раз перед смертью».

В 1908 году Мария Николаевна осуществит свою мечту и погостит в Ясной Поляне, а пока она ведет тихую и размеренную жизнь, очень живо описанную ее дочерью Елизаветой Оболенской, часто навещавшей мать:

«По вечерам я читала матери вслух “Жития святых” или еще какие-нибудь духовные книги, и часто под мое чтение она задремлет, вязанье выпадет у нее из рук (она никогда не сидела без работы), голова склонится на грудь, и кажется она мне такой жалкой, маленькой, и так люблю я ее в эти минуты.

Одно время мать как-то совсем перестала рассказывать о видениях и таинственных шумах и других явлениях, а теперь на нее опять часто находит мистическое настроение, и ей слышатся какие-то шаги, стуки, опять предстают ее воображению какие-то таинственные образы. Однажды, ложась спать, она рассказала мне, какое ей было страшное видение. Спальня ее сообщалась с небольшой гостиной, в которую дверь всегда была отворена. Она уже легла в постель и потушила свечу, так что обе комнаты были совсем освещены только слабым светом лампад, горевших перед образами. Вдруг она видит, что из гостиной идет человек, одетый во все черное, вроде монашеского одеяния. В дверь он прошел, не сгибаясь, но когда вошел в спальню, то ростом был до потолка. Лицо не безобразное, но выражение страшное – большие, злые, горящие глаза и недобрая улыбка; быстрыми, решительными шагами подходит к постели и протягивает ей руку; она не может оторвать от него глаз, и так и тянет ее подать ему руку, но она вовремя опоминается, делает крестное знамение, и видение исчезает. Ей делается страшно, и она зовет келейницу. Была ли это галлюцинация, был ли это сон, хотя мать уверяла, что она не спала, но при этом рассказе ее большие черные глаза блестят, и она так волнуется, что ее волнение сообщается и мне, совсем не суеверной, и мне жутко уходить спать в свою комнату.

М. Н. Толстая.

Фотография В. Г. Черткова.

1911 г. Телятинки

Любила мать ходить со мной в богадельню и в больницу, и везде ее радостно встречали: “Матушка Мария пришла”. В богадельне у нее были свои любимицы – одна слепенькая, другая параличная Маша. И та и другая привлекали ее ясностью духа и кротостью, с которой переносили свое несчастье. Обе были девушки лет тридцати с лишком, крестьянки. Маша лишилась ног с детства, судя по ее рассказам, вероятно, от простуды; иногда у нее были такие боли в ногах, что даже прикосновение одеяла причиняло ей страдания. Она действительно была необыкновенно трогательна, очень недурная собой, большие, кроткие глаза, спокойная и улыбающаяся; ей все доставляло удовольствие: принесенный цветок, рассказ о том, что видели в лесу или церкви, что слышали. Мать особенно умела с ними говорить; она никогда не вела каких-нибудь душеспасительных бесед, не говорила им о терпении, которого у них и так было достаточно, а всегда разговаривала с ними очень весело; пошутит с ними, расскажет что-нибудь забавное, посмеется и оставит их всегда веселыми и в хорошем настроении. Оттого они и встречали ее радостно. Мать говорила иногда: “Вот если бы Левочка поговорил с ними, они наверное понравились бы ему”. Но не все были такие; были и сердитые, непокорные.

Больше всех моя мать сошлась с одной старой монахиней Францевой. Францева, умная, образованная старуха, гораздо старше матери, жила в монастыре давно. Живя “в миру”, она воспитывала сироту-племянницу, которая была ее единственной и сильной привязанностью. По неизвестным мне причинам племянница ушла в монастырь, и тетка, чтобы не разлучаться, пошла за ней, но призвания к монашеской жизни не имела. Мать любила с ней поговорить и о загранице, и о политике. В противоположность Льву Николаевичу мать любила почитать газеты; она и в монастыре не бросила этой привычки. И начинают, бывало, две старушки за чашкой чаю рассуждать о том, что делается на белом свете, за стенами монастыря, и горячиться. Как-то Францева за что-то рассердилась на китайскую императрицу и говорит: “Я бы ее застрелила”. Я не могла удержаться от смеха и говорю: “Как же это вы – монахиня – и говорите такие страшные слова, и какое вам дело до китайской императрицы?” Она с таким искренним сокрушением махнула рукой и говорит: “Ну, какая я монахиня! Ведь это мы только воображаем, что мы тут все ангелы, а вы в миру, может, гораздо лучше нас”. Но она была строгой жизни, старалась всеми силами быть хорошей монахиней и как-то раз, молясь в церкви, сказала мне: “Так бы я всех толкнула к Богу”».

М. Н. Толстая.

Фотография В. Г. Черткова.

1911 г. Телятинки

Мария Николаевна дружила также с другой насельницей – рязанской дворянкой Верой Александровной Хрущевой, с монахиней Магдалиной (в миру Евпраксией Григорьевной Сотниковой), с монахиней Макарией (Болотовой) – родной сестрой первой настоятельницы обители – матери Софии. Мария Николаевна в 1895 году породнилась с Болотовыми. Ее внучка Александра, дочь Елизаветы Валерьяновны, вышла замуж за племянника матушки Софии и матери Макарии (сына их сестры Елены Михайловны) Ивана Михайловича Долинино-Иванского. Будучи потомственным дворянином, он в молодости служил в кавалерии, вышел в отставку, женился и поселился в селе Карамышево Тульской губернии. Он был предводителем дворянства Крапивенского уезда. Мария Николаевна гостила в семье своей внучки, общалась с правнучкой Еленой и правнуком Владимиром.

Летом 1908 года Мария Николаевна отправилась в Ясную, к юбилею брата. В усадьбу приехали гости, но немногие – в основном родственники и близкие друзья (Толстой отказался от пышного празднования своего юбилея). Приехала и ее дочь Елизавета Валерьяновна. Стояли жаркие дни, и ветер приносил с поля запах скошенной травы – шел сенокос. На веранде яснополянского дома, за большим столом каждый день собирались Лев Толстой, его супруга Софья Андреевна, младшая дочь Александра, пианист Александр Борисович Гольденвейзер, секретарь Николай Николаевич Гусев, конторщик Николай Осипович Торба, дочь Толстого Татьяна Львовна Сухотина, ее супруг Михаил Сергеевич, сын Толстого Андрей, друг и верный последователь учения Толстого Владимир Григорьевич Чертков, секретарь и врач Толстого Душан Петрович Маковицкий. Последний за разговором то и дело незаметно записывал скорописью все реплики писателя в небольшой блокнот.

Лев Толстой читал тогда книгу Анатоля Франса «Jocaste» (Иокаста), прочел гостям вслух первую главу и заразил всех своим смехом. Особенно много смеялись Чертков и Мария Николаевна. В эти дни в Ясной Поляне много рассуждали и о религии. Мария Николевна начала горячо говорить о вечной жизни, о том, что будет награда справедливым – слияние с Богом. Лев Николаевич на это ответил, что «нельзя время, понятие времени, переносить в загробную жизнь и что нет – будет, а есть – есть, что все сольются с Богом. Бог – любовь. Между самым лучшим и самым худшим человеком такая малая разница против той, какая между ними и Богом». Эта мысль порождала и другую излюбленную идею Толстого: «Нет в мире виноватых». Он пытался понять и принять все, пытался найти оправдание даже бунтовщикам и революционерам.

– Отчего это напряжение? Престиж кончился, и это презрение, негодование, которое вышло у них наружу, я вижу. Через пять лет поднимется это самое.

– Почему же то самое поднимется? – спросила Мария Николаевна, зная, что брат говорит о возможности революции.

– Становится людей все больше понимающих. Все проникнуты негодованием к губернатору, коменданту… Я только хочу сказать, что изменение сознания народного совершилось огромное. Правительство своими подавляющими мерами только хуже делает.

– А как вы сами возмущались, когда какой-то революционер-студент облил керосином хлеб на базаре в Туле и поджег за то, что посмели продавать его, невзирая на объявленную забастовку, – вступил в разговор Михаил Сергеевич Сухотин, и Душан Петрович, подняв карандаш над блокнотом, стал ждать, что ответит Толстой на это, но Лев Николаевич промолчал. Тогда Душан Петрович, наклонившись к Гусеву, прошептал: «Это все влияние присутствия Владимира Григорьевича».

– Не знаю, – прошептал ему Гусев, – но раньше Лев Николаевич гораздо резче высказывался о революционерах, чем теперь. – Вслух он сказал:

– Кстати, и в статье «Не могу молчать» Лев Николаевич мягче пишет о революционерах.

– Мне кажется, это я так плохо влияю, – улыбнулся Чертков, а Софья Андреевна бросила на него враждебный взгляд. Толстому снова захотелось перевести разговор к монашеской жизни, которая его в конце жизни очень интересовала. Он спросил сестру:

– А как поживает та, о которой ты рассказывала, что вступила совсем юной девушкой?

– Саша Никитина. Девочкой четырнадцати лет поступила, сначала имела послушанием пение, потом стала «письмоводительницей». Писала «Ведомости» о проживающих в монастыре. И письма вам всем она под мою диктовку теперь пишет, когда я плохо себя чувствую. А почему тебе это интересно? Разве не дуры наши монахини? – Мария Николаевна обернулась к обедающим. – Левочка ведь так однажды назвал нас. У вас, говорит, там семьсот дур и одна умная – ваша игуменья.

– Нет, про дур это я нехорошо сказал. Прекрасные женщины ваши монахини. Но все-таки удивительно, как много их – семьсот.

– Им даже на коровье масло не хватает, – добавила Софья Андреевна, – правда, Лиза?

Елизавета Валерьяновна молча кивнула, а Лев Николаевич покачал головой.

– Это и понятно, ведь все деньги у банкиров. Я вот что слышал недавно от Николаева: как концессионеры в России строили железные дороги. Как эти богатые банкиры мошенничали! Вот компания строит линию железной дороги на условии, что она вложит 50 миллионов и правительство – 50. Она же ее строит на одни правительственные 50 миллионов. Получает доход с дороги, а когда казна ее выкупает, то из расчета 100 миллионов. У этих миллионы, а монахиням на масло нет.

Елизавета Валерьяновна стала рассказывать, как она слышала, что в Туле на улице мужик рассердился на жену, вынул револьвер и застрелил ее. И потом, сообразив, что сделал, застрелил себя.

– Нынче у всех револьверы, – сказал Толстой. – В досаде обращаются к ним. Не имей он револьвера, он, может быть, ударил бы бабу, и помирились бы.

Михаил Сергеевич Сухотин рассказал, как ограбили почтовую контору в Благодатном и как та же шайка ограбила Голицына и собиралась ограбить и его, убили двоих, и из шайки убиты двое. Лев Николаевич выслушал очень внимательно, качая головой.

– У мужиков теперь прорвалось сознание несправедливости. Ненависть, которая копилась веками за обиды, теперь ищет выход. Нас грабят – это еще милостиво. Это та мысль о мщении, которая вошла в сознание народа; она не пройдет. А правительство же хочет подавить. Это бесполезно. Нужны совершенно другие меры тут.

Вечером, входя в дом, Чертков обнаружил в передней под зеркалом браунинг, оставленный каким-то гостем, взял его в руки и возмущенно сказал: «Господа, как можно к Льву Николаевичу ездить с браунингом! Необходимо забросить это в помойную яму!»

– Ну это уж слишком, – улыбнулась Татьяна Львовна. – Я предлагаю сделать так: подложить к браунингу статью «Не убий».

Все засмеялись и так и сделали.

Так окончился еще один относительно спокойный день в Ясной Поляне. Один из тех мирных дней накануне больших перемен – дней, когда еще можно было вот так, сидя на веранде, говорить о Боге, о надвигающейся революции, свободно спорить и шутить, не боясь доносов и арестов.

А перед самым своим юбилеем Толстой заболел, и об этом Мария Николаевна подробно написала Громовой уже из монастыря.

*«Милая Лиза

Давно хотела тебе отвечать и писать сама, но на днях случилась со мной небольшая неприятность: я садилась в сани, лошадь дернула, я упала на спину, разбила себе поясницу, плечи и затылок, и писать мне самой невозможно.

Ты у меня спрашиваешь, милая Лиза, про мою поездку в Ясную Поляну. Доехала я совершенно благополучно, и лучше даже себя чувствовала, нежели дома, но пребывание мое там было довольно печальное. Через неделю после моего приезда Лев Николаевич опасно заболел – у него было воспаление вены и грозило закупоркой, от которой могла бы сделаться гангрена. Можешь представить, в каком мы все были страхе. Выписали из Москвы всех знакомых докторов, которые его прежде лечили; наконец, узнав по газетам о его болезни, приехал из Москвы знаменитый хирург Мартынов. Я оставалась в Ясной до того дня, в который температура, колебавшаяся между 38 и 40, сделалась нормальной. Это было уже в конце августа, и я поехала в Пирогово, боясь, чтобы не захватить осень и опять там не заболеть. Стало быть, и юбилея там не было, и Лев Николаевич просил напечатать в газетах, что они юбилея справлять не будут и никого принимать не желают. Следовательно, 28 августа мы провели очень скромно и приятно с Марией Михайловной – вдовой Сергея Николаевича и Верочкой, но часто получали письма из Ясной об здоровье Льва Николаевича. Телеграмм он получил из одного Петербурга около 1000, а всего из России и заграницы около 3000».

Это письмо написала под диктовку Марии Николаевны Александра Никитина – ее келейница, и она же через год рассказала в письме к Марии Федоровне Громовой об одном неприятном происшествии в монастыре.

*«7 октября 1909 г.

Полторы недели тому назад к нам приходили воры. Это было утром в 5 часов, в воскресенье. Графиня спала, когда к нам пришли келейницы испуганные и дрожащими голосами сказали: Матушка, дайте 10 рублей, а то будет большая беда. Графиня ничего не могла понять, какие 10 рублей, куда от нее просят, и ей объясняют: там пришли два забастовщика, требуют 10 рублей, а то говорят, что они всех перережут. Мария Николаевна очень испугалась, встала, скорее достала 10 рублей и отдала. Они вынесли и отдали им в форточку. <…> Они добрались в кухню, там один, выбив окно и отодвинув задворки, влез в окно, причем уронил бутылку с маслом, стоявшую на окне, и облил всю свою одежду, которая после была ему главной уликой.

Там он взял два самовара и будильник, и когда испуганная Матушка выбежала из своей комнаты, он ей велел не шуметь, а идти к графине и просить 10 рублей, после чего вышел к своему товарищу, который ждал его на улице с собакой, и они перешли к парадному крыльцу. Хорошо, что ему не пришло в голову пойти за матушкой наверх, тогда бы матушка не так еще испугалась. Софьи Васильевны не было, она уехала в Оптину Пустынь на несколько дней. Графиня пришла к обедне очень взволнованная, и весь день, говорила она мне, у нее дрожали руки и ноги, но, слава Богу, она сохраняла замечательное присутствие духа и после довольно спокойно рассказывала об этом происшествии. Утром известили полицию, и когда мы только сели обедать, видим в окно – идет исправник, становой, урядники, стражники, понятые. Они осмотрели место, где влезли в окно, потом исправник пришел к графине. Он оказался очень любезный человек, такое участие изъявил к этой неприятной истории, успокаивал графиню и оставил стражника на две ночи. Это очень успокоило нашу Матушку. На другой день воров уже поймали. Это были два молодые человека с завода – отъявленные негодяи, уже сидевшие в тюрьме».

М. Н. Толстая с дочерью Е. С. Денисенко и зятем И. В. Денисенко.

Любительская фотография. 1912 г.

К этому письму Мария Николаевна сделала приписку: «Это происшествие страшно так на меня подействовало, есть ничего не могу, все опротивело. Я было в Ясной поправилась, окрепла, а теперь все прахом пойдет».

* * *

Положение в стране было напряженным, недовольство росло, революционеры всех толков возмущали народ, и подобные вышеописанному случаи краж, поджогов, разбоев происходили все чаще. Накалилась до предела и обстановка в семье Толстого. Всех измучила тайна завещания. Толстой, который всю жизнь искал только правду, воспевал ее, ненавидел любое лукавство и притворство, в собственной семье запутался и измучился, находясь в ситуации обмана. Обман этот начинался как будто «во благо» – боялись открывать Софье Андреевне содержание завещания (с отказом Толстого от авторских прав на все его произведения), против которого она стала бы, разумеется, протестовать, желая обеспечить будущее детей. Но маленькая ложь в семье, где ложь всегда порицалась, обернулась большими неприятностями. Жена так измучила мужа истериками, подозрениями в том, что от нее что-то скрывают, своей ревностью и ненавистью к Черткову, у которого хранились дневники писателя, что жизнь в доме стала нестерпимой. Кроме того, было и более важное обстоятельство – Толстой не хотел и не мог жить «в условиях роскоши», ведь он призывал к опрощению, к физическому труду, к самообслуживанию, а сам, живя в имении, продолжал быть помещиком. И хотя он не владел уже собственностью (как уже было сказано ранее, все его земли с имуществом были поделены между детьми и женой), но пользовался ею каждый день. Семья тянула его в прежнюю жизнь, а ученики во главе с Чертковым ждали от учителя соответствия его жизни его же принципам. «Они разрывают меня на части. Уйти от всех», – в минуту отчаяния написал Толстой в дневнике.

Сестра знала обо всем и пыталась помочь брату как умела, делясь собственным опытом обретения душевного покоя. 21 марта 1909 года, за год до его ухода из дома, она писала ему: «…жаль, что ты не православный, что ты не хочешь ощутительно соединиться с Христом… Если бы ты захотел только соединиться с Ним… какое бы ты почувствовал просветление и мир в душе твоей и как многое, что тебе теперь непонятно, стало бы тебе ясно, как день!.. Ты слишком всего любил Его и искал Его искренне и горячо, и поэтому я верю, что Он привлечет тебя к Себе».

Она много молилась о брате и надеялась, что рано или поздно он вернется в Церковь. К тому же в последних своих письмах он все теплее отзывался о монастыре. Он сам признавал, что к старости стал намного терпимее и мягче к любым верующим, лишь бы вера их была искренней.

«1909 г. Ноябрь. Ясная Поляна

Писать мне тебе, милая сестра, или слишком много, если излить все то, чем живу, приближаясь к смерти, которую надеюсь встретить с благодарностью Богу за данную мне жизнь и с полной уверенностью в том, что Бог есть любовь, и что поэтому и смерть – такое же благо, как и жизнь, – или совсем ничего не писать, кроме того, что люблю тебя особенной, нежной, братской, старческой любовью». В записной книжке Толстого есть приписка к этому письму: «Передай мою любовь и привет всем твоим добрым товаркам, монахиням и старцам и скажи им, что я прошу их простить меня. Левочка».

Приведем еще одно письмо брата сестре, которое доказывает, что после своего ухода из Ясной Поляны Лев Толстой, вовсе не повинуясь случайному порыву, а вполне осознанно и с желанием заехал в монастыри: в Оптину Пустынь и к сестре в Шамордино. Эта мысль была у него уже давно.

«Ясная Поляна. 3 марта 09 года.

Милая Машенька,

Пишу тебе ремингтоном[39], тебе легче будет читать. Много было поводов, а, главное, желания писать тебе, но все то одно, то другое отводило от этого. Теперь же пишу по самому пустому поводу. У нас в доме стали употреблять пальмин, это растительное масло, которое очень и вкусно и здорово, а я думаю, во время постов – могло бы быть тебе приятно. Я и вздумал послать тебе несколько кусков (думаю, что ты их уже получила).

Знаю, что тебя интересовало мое свидание с тульским архиереем. Свидание это, как кажется, оставило с обеих сторон, с моей наверное, хорошее впечатление. Он мне показался простым и добрым человеком и христианского духа. Посылаю тебе статью в газете, в которой описано с моих слов наше свидание[40]. Как твое здоровье? У нас же не совсем хорошо: Соня вот уже скоро три недели страдает какой-то странной внутренней болезнью. Она на ногах, но каждый день маленький жар и видимо слабеет. Я по моим годам только могу благодарить Бога за мое здоровье. Понемногу пишу, надеюсь, что не в совсем неприятном для тебя духе. Очень мечтаю увидаться с тобою летом. Я никуда не выезжаю, но если бы куда ехать, то прежде всего к тебе в монастырь, только бы не прогнали меня твои монахини. Нет, то, что хотелось бы приехать к тебе, совсем не шутка.

Прощай, целую тебя. Напиши о себе.

Твой, чем старше становящийся, тем больше любящий тебя брат

Лев».

И Софья Андреевна, и другие свидетели отмечали, что встреча Толстого с епископом Парфением была теплой. Маковицкий записал слова Толстого: «Архиерей – хороший человек. Я не жалею, что его позвал». Прощаясь с гостем, Толстой сказал: «Я так вам благодарен, что имели мужество приехать». Парфений ответил: «Помилуйте! Какое счастье для меня».

В. С. Толстая, Е. С. Денисенко, И. В. Денисенко.

Любительская фотография. 1904 г.

Тем не менее Толстой в своем дневнике об этой встрече написал 22 января так: «Вчера был архиерей, я говорил с ним по душе, но слишком осторожно, не высказал всего греха его дела. А надо было».

Впечатление от встречи испортилось еще и тем, что Софья Андреевна передала Толстому, что архиерей попросил ее сообщить ему, когда Толстой будет умирать. Узнав это, Толстой записал в дневнике: «Как бы не придумали они чего-нибудь такого, чтобы уверить людей, что я “покаялся” пред смертью. И потому заявляю, кажется, повторяю, что возвратиться к церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому все, что будут говорить о моем предсмертном покаянии и причащении – ложь… Повторяю при этом случае и то, что похоронить меня прошу также без так называемого богослужения…».

В этих отрывках из последних писем и дневников писателя ясно видно, что по-человечески Толстой относился и церковным людям, особенно к монахам тепло, но как только речь заходила о Церкви как таковой, о таинствах, он тут же возвращался к своим убеждениям, и в этом был непреклонен. О том же свидетельствует его переписка с другим священником – протоиереем Димитрием Егоровичем Троицким, настоятелем Спасо-Преображенского храма. Он несколько раз приезжал в Ясную Поляну, чтобы увещевать писателя.

Отец Димитрий Троицкий 9 октября 1910 года писал Толстому: «Слышу о вашей старческой слабости и болезненных припадках и глубоко скорблю и усердно молюсь… Не думаю, чтобы вы считали себя праведником, а если считаете себя грешником, то обращайтесь туда, где принимают грешников. …Христос пришел не для праведников, а для грешников, не здоровых лечит, а больных, а за Христом и Его Церковь проповедует то же, в том ее назначение, чтобы спасать грешников; она есть лечебница для духовно больных… Для Вас сделать это гораздо легче, чем для кого другого отдаленного от Церкви, и очень просто; и нужно, чтобы признали себя грешником».

11 октября 1910 года Толстой написал ему подробный ответ: «Любезный брат Дмитрий. Я человек очень грешный и только тем и занят, чтобы исправляться, как могу и умею, от многочисленных моих грехов и моих греховных привычек. Прошу Бога о помощи мне в этом деле, и Он помогает, и я, хотя и черепашьими шажками, но все-таки подвигаюсь с Его помощью. В этом же движении нахожу и единственный смысл, цель и благо моей жизни. …а вы вот предлагаете мне совершение известных обрядов и произнесение известных слов, которые покажут, что я признаю… что вследствие этого все мои грехи простятся… и мне не только не нужно будет работать внутреннюю, тяжелую и вместе с тем радостную духовную работу своего исправления, а что я буду как-то спасен от чего-то и получу какое-то вечное блаженство. Для чего вы, любезный брат Дмитрий, с таким странным предложением обращаетесь ко мне?.. Для чего же вы меня, человека, стоящего по своему возрасту одной ногой в гробу и спокойно ожидающего смерти, не оставите в покое? Ведь обращение меня в церковную веру имело бы смысл, если бы я был мальчик, или взрослый безбожник, или безграмотный якут, никогда ничего не слыхавший о церковной вере. Но ведь я 82-летний старик, воспитанный в том самом обмане, в котором вы находитесь и к которому вы меня приглашаете, и от которого я с величайшими страданиями и усилиями освободился много лет тому назад, усвоив себе миросозерцание не церковное, но христианское, которое дает мне возможность спокойной, радостной жизни, направленной на внутреннее совершенствование, и готовность такой же спокойной и радостной смерти, в которой я вижу возвращение к тому Богу любви, от которого изшел. Любящий вас брат».

* * *

В 1910 году, 29 октября, в шесть вечера Лев Толстой постучался в келью к сестре. Она сразу поняла, что случилось что-то в семье – выглядел он совершенно измученным. Он шатался от усталости и показался ей жалким, сгорбленным, еще более постаревшим. Сопровождал его только домашний врач и секретарь Душан Петрович Маковицкий. У Марии Николаевны в это время гостила дочь Елизавета. Обе женщины постарались успокоить Толстого, усадили и принесли чай. Он почти сразу стал со слезами рассказывать о ссорах в семье, начав словами: «Дома ужасно». Женщины заплакали, слушая его рассказ о полной потере взаимопонимания с женой и о побеге из дома.

Чуть позже Мария Николаевна, чтобы переменить тему и отвлечь брата, спросила его, как ему понравилось в Оптиной, куда он заезжал по пути к ней, на что он, по словам Елизаветы Валерьяновны, ответил: «Я бы с удовольствием там остался жить. Нес бы самые тяжелые послушания, только бы меня не заставляли креститься и ходить в церковь». Он прибавил, что не зашел к о. Иосифу, побоявшись, что тот его не примет. К слову, в одном из черновиков прощального письма к Софье Андреевне Толстой среди прочего пишет: «Положение мое, человека, сознающего всю тяжесть греха моей жизни и продолжающего жить в этих условиях преступной роскоши среди нужды всех окружающих, мне стало невыносимо, и я делаю только то, что обыкновенно делают старики, близкие к смерти, уходящие от ставших противными им прежних условий мирской жизни в условия более близкие, подходящие к их настроению. Большинство уходит в монастыри, и я ушел бы в монастырь, если бы верил тому, чему верят в монастырях. Не веря же так, я ухожу просто в уединение. Мне необходимо быть одному».

Ему хотелось быть одному, но с книгами, и даже в такую тяжелую минуту он остался Толстым – человеком, не мыслившим жизни без «пищи для ума». Немного отдохнув, он стал изучать книжные полки сестры. Он взял почитать «Круг чтения» и несколько книг из «Религиозно-философской библиотеки» издания духовного писателя, бывшего толстовца, М. А. Новоселова[41].

Елизавета Валерьяновна, оставившая драгоценные воспоминания об этом важном дне, среди прочего вспомнила и такой эпизод: «Не помню сейчас, по какому поводу мать заговорила о том, как часто в монастырях “враг” смущает монахинь, являясь им то в том, то в ином виде. Между прочим рассказала, что слышит по вечерам, когда двери уже заперты, как кто-то ходит в сенях и стучится в дверь. Уходя от нас, дядя не сразу нашел выходную дверь и говорит:

– Я, Машенька, как “враг”, запутался у тебя в сенях.

Я пошла проводить его; дорогой он несколько раз повторял:

– Как твоя мать хороша, как хороша!

– А тебе не был неприятен рассказ о “враге”? – спросила я его.

– Нисколько; живя в монастыре, такое суеверие неизбежно. (Он записывает в своем дневнике 29 октября: «Самое утешительное, радостное впечатление от Машеньки, несмотря на рассказ о «враге», и милой Лизаньки. Обе понимают мое положение и сочувствуют ему)».

* * *

На другой день Лев Николаевич почувствовал себя нехорошо, и обе женщины стали уговаривать его подольше отдохнуть в монастыре. Он даже ходил присматривать себе избу, чтобы остаться жить, но ничего подходящего не нашел.

Вскоре приехали Александра Львовна с подругой Варварой Михайловной Феокритовой. Привезли письма от родных. Дочь рассказала, как Софья Андреевна, прочитав прощальное письмо мужа, бросалась в пруд. Этот рассказ взволновал Льва Николаевича, и он, очевидно, испугался возможной погони, которая, конечно, выглядела бы не просто нелепо, но и комично. Впоследствии Мария Николаевна в письме к Ольге Константиновне Толстой обмолвилась, что «Саша налетела как буря», а та написала ей в ответ: *«Тетя Маша, мне было немного грустно, что вы пишете, что Саша налетела как буря и испугала папа. Конечно, она немного порывиста, но ведь она была под полным впечатлением, что некоторые братья и С<офья> А<ндреевна> погонятся за папа. И конечно, так могло бы быть. А так как папа сам не хотел свидания с С<офьей> А<ндреевной>, то Саша и не могла не предупредить его. Я не говорила ей, что вы это написали, ей было бы очень больно, она очень любит Вас, и Вы одна у нее, близкая по духу и крови».

Итак, посовещавшись и решив продолжать побег, стали думать, куда ехать дальше. «Только ни в какую колонию, ни к каким знакомым, а просто в избу к мужикам», – решил Толстой.

Наконец разошлись спать, и, как только с большим трудом мать и дочь уснули, Душан Петрович уже в пять утра постучался и сказал, что они уезжают.

Толстой хотел успеть на восьмичасовой поезд. Мария Николаевна собралась и поспешила в гостиницу прощаться с братом, но застала лишь записку от него: «1910 г. Окт. 31. 4 часа утра.

Милые друзья Машенька и Лизанька. Не удивляйтесь и не осудите меня за то, что мы уезжаем, не простившись хорошенько с вами. Не могу выразить вам обоим, особенно тебе, голубушка Машенька, моей благодарности за твою любовь и участие в моем испытании. Я не помню, чтобы, всегда любя тебя, испытывал к тебе такую нежность, какую я чувствовал в эти дни и с какой уезжаю. Уезжаем мы непредвиденно, потому что боюсь, что меня застанет здесь С<офья> А<ндреевна>. А поезд только один в 8-м часу. Прости меня, если я увезу твои книжечки и “Круг чтения”. Я пишу Черткову, чтобы он выслал тебе “Круг чтения” и “На каждый день”, а книжечки возвращу. Целую вас, милые друзья и так радостно люблю вас. Л. Т.».

«На второй день его отъезда в монастыре распространился слух, – пишет в воспоминаниях Елизавета Валерьяновна, – что Лев Николаевич заболел, больной лежит на какой-то станции и что желает видеть о. Иосифа, оптинского старца. Я просила, пока не будет известно ничего более определенного, не говорить об этих слухах матери, которая еще не отдохнула от пережитых волнений. Но 3 ноября мы уже прочли в газетах подробное описание случившегося. В монастыре упорно держался слух, что он хочет видеть о. Иосифа и что тот едет к нему. Этот слух произвел сильное впечатление на мою мать и на всех монахинь, которые многого ждали от этого свидания, но я не верила ему.

Крупозное воспаление легких, 40° температуры – все это не предвещало ничего хорошего. Мать непременно хотела ехать в Астапово, и мне стоило большого труда отговорить ее от этого. Она плакала, говорила, что ей тут не удалось с ним проститься и что она непременно хочет его видеть. Погода была холодная, до станции Козельск было 17 верст, а по газетам мы знали, что вся семья живет в вагонах. Я просила мать отпустить меня одну.

Утром 4 ноября я выехала из монастыря в Астапово. Приехавши в Козельск на вокзал, я увидела там двух наших монахинь. На мой вопрос, что они тут делают, они сказали, что о. Иосиф едет в Астапово и что они его встречают. Действительно, к вокзалу подъехала карета, но из нее вышел не о. Иосиф, а о. Варсонофий, игумен Оптинского монастыря. Иосиф был стар, хвор, и вся братия, которая очень любила его, упросила его не ехать, боясь за его здоровье. Монахини, увидав Варсонофия, были разочарованы; они познакомили меня с ним, сказали, кто я, куда и зачем еду. Мы сели в один вагон. Еще не очень старый, красивой, представительной наружности, он мне не понравился, я не нашла в нем ничего духовного. Должно быть, желая щегольнуть передо мной своим светским образованием, он заговорил о литературе, о Пушкине, Лермонтове и т. д. Я не поддерживала разговора, мне было скучно, и мысли мои были не тем заняты. Но, подъезжая к Астапову, он, видимо, начал волноваться, стал расспрашивать про семью, сказал, что едет в надежде быть принятым Львом Николаевичем, чтобы напутствовать его перед смертью, и просил меня оказать ему содействие. Я ответила, что там жена и дети, а что я тут ничего не могу. Выйдя из вагона, я потеряла его в толпе и уже больше не видала его, чему, признаюсь, была рада. После я узнала, что он не был, конечно, допущен до Льва Николаевича, кажется, не видел и Александры Львовны, а только кого-то из сыновей».

После смерти Льва Толстого его сестре приходили письма родственников, ждущих от нее поддержки и желающих поделиться горем именно с ней – с родной сестрой гения. Несколько искренних и очень грустных писем о сложных отношениях в семье в связи с завещанием Толстого написала ей Ольга Константиновна Толстая (жена Андрея Львовича), которая была преданной ученицей Толстого. Вот отрывок из ее немного экзальтированного, но искреннего письма от 25 ноября 1910 года: *«…но я очень боюсь, что Вы, как искренняя православная, страдаете за “непокаявшегося” брата Вашего. Но ведь не во внешних обрядах или словах заключается истинная вера. <…> Он знает все и видит сердца людские. Цель жизни папá был Бог, к Нему он пошел, и Он принял своего лучшего служителя. Будем верить, что Господь все знает лучше нас слабых, суетно думающих людей. Искреннее, горевшее любовью сердце, да еще такое великое, как сердце любимого брата Вашего, не могло не привести его к Единому Богу. И да будет благословенно Имя Его! – Горячо с любовью и преданностью я целую Ваши руки. Ваша Ольга Толстая».

Старец Иосиф не дал благословения Марии Николаевне молиться за брата. На следующий день после смерти Льва Николаевича сестра написала в Тулу тому самому Димитрию Троицкому, протоиерею Спасо-Преображенского храма, который пытался несколько раз «вразумить» Толстого. «…Но я надеюсь, – пишет Мария Николаевна, – что тот крест и то испытание, которое он с удивительным терпением и кротостью вынес последнее время, отверзят ему милосердие Господа. Неужели он попадет в ад, со всеми злодеями и неверующими ни во что святое! Ведь он любил Бога и Христа, горячо молился, много делал добра, а главное много любил, всех любил и даже людей ему недоброжелательных. А ведь без любви все мои добродетели и чудеса ничто! (I Посл. к Коринф., гл. XIII) Дорогой Батюшка, мне очень больно и тяжело! Не знаю, как за него молиться!? Неужели я не могу просить: “Не лиши его Царства Небесного?”… Скажите мне, Батюшка, как я могу за него молиться? Ведь слова в Псалмах и во многих молитвах, которые я, читая, применяла бы к нему (например, прекрасная молитва 19 кафизмы)».

Лишь позднее был снят этот запрет, и сестра смогла поминать брата хотя бы келейно. Мария Николаевна, конечно, тосковала о покойном брате, оплакивала его странную, нелепую смерть на пути, во время побега, вдали от родных мест. Но в то же время грусть о покойном брате не вступала в противоречие с ее верой и церковными запретами, что очень хорошо видно в следующем отрывке из письма ее к Елизавете Николаевне Громовой от 19 апреля 1911 года:

*«Второе тебя огорчит, милая Лиза, но я не могу не быть с тобой откровенной – ты хочешь мне прислать картину, изображающую Спасителя, обнимающего Льва Николаевича, и находишь, что это очень трогательно. А я (прости меня, милая Лиза) нахожу, что это кощунство!!! Я надеюсь на безграничное Милосердие Христа, и что Он сможет быть милостив к нему, и что Господь знает его душу, потому что он в душе своей сам не верил тому, что он пишет, когда он кощунственно относился к церкви и всем Таинствам, и что все это было писано им от внушения врага рода человеческого. <…> По Неизреченному Своему Милосердию Он будет не так строго его судить, но обнимать его за это незачем!»

В 1911 году летом Мария Николаевна приехала к своей племяннице Александре Львовне в ее имение Телятинки, недалеко от Ясной Поляны. Саша прислала ей несколько очень теплых писем, ища поддержки у сестры отца, ведь со многими родными ее отношения стали натянутыми – все из-за того же завещания, которое она как душеприказчица исполняла в соответствии с волей отца. Марии Николаевне захотелось побывать на могиле Льва Николаевича, но не хотелось ехать в Ясную Поляну, что повлекло бы долгие разговоры с Софьей Андреевной, пришлось бы слушать ее жалобы, принимать чью-то сторону в семейной истории. К тому же в Телятинках тем же летом жила ее дочь Елена Денисенко с семьей. Ненадолго в Телятинки приехала и Софья Андреевна, и обе женщины поговорили дружелюбно и мирно. Это был последний выезд Марии Николаевны из монастыря.

Слева направо сидят в первом ряду:

В. М. Феокритова, у ее ног пудель Маркиз, Е. С. Денисенко; во втором ряду: А. Л. Толстая, С. А. Стахович, М. Н. Толстая, В. В. Нагорнова; стоит: И. В. Денисенко.

Фотография В. Г. Черткова.

1912 г. Телятинки

Весной 1912 года Пасха была 25 марта, совпав с Благовещением Пресвятой Богородицы – с именинами монахини Марии. Весь Великий пост было холодно и сыро. Мария Николаевна разговелась и причастилась, но на Светлой неделе, после многочасовых служб, ослабленная строгим постом, простудилась. Простуда быстро перешла в бронхит, а потом в воспаление легких с высокой температурой и бредом. Дочери Варваре, находящейся при ней, она сказала: «Что же, пора, я довольно пожила, только страшно немного – плохо молилась, много сердилась». Болезнь усилилась с 1 на 2 апреля, начался бред. Дочь вспоминала, что мать в бреду вдруг увидела Гектора Виктора де Клена.

– Pourquoi êtes-vous venu? Il ne faut pas qu’on vous voie ici, partez, partez[42].

Варвара спросила ее, с кем она говорила.

– Mais le père d’Hélène est venu; dis-lui qu’il s’en aille[43].

Даже на пороге смерти воспоминание о связи с виконтом тревожило ее. С этим эпизодом связано почти мистическое совпадение, которое заметила ее дочь Елизавета Валерьяновна: «Слушая рассказ сестры, я подумала, что, посвящая моей матери свой рассказ “Фауст”, Тургенев не предвидел, что последние слова матери будут иметь тот же смысл, что и слова героини его рассказа. Вера в бреду, глядя на того, кого любила, говорит словами Гретхен: “Wer ist an dem heiligen Ort, der da, der dort”[44]».

В монастырях не пытаются удержать умирающих на земле, веря в то, что раз Бог зовет человека, значит, так нужно. Мария Николаевна, чувствуя приближение своего последнего путешествия, попросила у всех прощения. Варваре, которая плакала, стоя на коленях около постели, она положила руку на голову и сказала: «Прости меня, Варичка, я так часто на тебя сердилась. Лиза не едет… Когда Лиза приедет?..»

Л. Н. Толстой с родными и гостями за обеденным столом в парке около дома.

Слева направо: Д. П. Маковицкий, А. Л. Толстая, Е. В. Оболенская, В. Г. Чертков, Л. Н. Толстой, С. А. Толстая, Ю. И. Игумнова и М. Н. Толстая (со спины).

Фотография К. К. Буллы. 1908 г. Ясная Поляна

Последние дни ее жизни подробно описаны корреспондентом, подписавшимся инициалами Н. Б., в статье «Кончина М. Н. Толстой» в газете «Русское слово» от 10 апреля 1912 года. Приведем отрывок из этой статьи: «…Но и лежа уже в постели, М.Н. тщательно старалась соблюдать устав. Аккуратно прочитывала положенные на каждый день молитвы. При ней почти безотлучно дежурила ее дочь В. В. Нагорнова. Когда М. Н. чувствовала себя очень плохо, она заставляла дочь читать молитвы. Внимательно следила за каждым словом молитв, и когда В. В. Нагорнова произносила неправильно какое-нибудь славянское слово, лицо М. Н. мучительно искажалось: “Не так… Вот как нужно”, – через силу поправляла она. Во время болезни духовник М. Н. несколько раз уговаривал ее принять схиму. “А вдруг я оправлюсь и не сдержу обетов?” – говорила больная, отказываясь от схимы. 5 апреля ей стало как будто лучше, но она позвала дочь и сказала: “Варенька, мне кажется, я сегодня умру”, – и просила позвать духовника. Причастившись, М. Н. заявила, что она готова принять схиму. К 7-ми часам вечера все было приготовлено к исполнению обряда. Мария Николаевна страшно волновалась. Во время обряда она с трудом отвечала на предлагаемые вопросы. На некоторые, особенно серьезные, она отвечала твердо, но не в категорической форме: “Постараюсь всеми моими силами…” Приняв схиму, больная несколько успокоилась. Мария Николаевна до последней минуты своей жизни не теряла сознания. После схимы она действительно как бы отрешилась от всего земного. Просила читать ей Св. Писание. Но силы видимо угасали. Все окружавшие М.Н. не покидали ее, окружив постель, на которой полулежала больная. О сне никто и не думал. Поздно вечером М. Н. опять заговорила о смерти, просила у всех прощения. Около 3-х час. ночи приподнялась, попросила маленькую подушечку. Подложив под голову и повернувшись на бок, больная как будто задремала. Кругом было тихо, но никто из присутствующих не слышал, как оборвалось дыхание любимой сестры Льва Николаевича, “совести его”… когда кто-то дотронулся до руки Марии Николаевны, рука ее уже холодела… Было три часа».

Елизавета, которую мать так ждала, в это время спешила к ней, но опоздала из-за плохой дороги и отсутствия лошадей. Она приехала в шесть утра, через три часа после кончины матери. Далее передадим слово ей самой:

«Так тихо, мирно и безболезненно скончалась мать, умиленная и примиренная со всеми, 6 апреля 1912 года, 82 лет – тех же лет и от той же болезни, как и Лев Николаевич. По правилам схимница должна лежать с закрытым лицом. Утром пришла игуменья поклониться покойнице. Это была не та, при которой мать поступила в монастырь; та давно умерла. Раньше она была заведующей богадельней; очень кроткая и смиренная, она несла свое игуменство, как тяжелое послушание, как крест. Увидя мать, лежащую с открытым лицом, она опустила покрывало и просила не поднимать его. Но очень трудно было исполнить ее просьбу; всякий приходящий хотел видеть лицо покойницы, а я и сестра просили разрешение снять фотографию.

Целый день приходили монахини прощаться, но это не было неприятно, все происходило чинно, тихо. В монастырях привыкли к чинности и благообразию, там особая дисциплина; придут, положат земной поклон и уйдут; говорят шепотом. Некоторые сменяют чтиц и становятся читать псалтырь. В первый раз в жизни читала и я; сперва было трудно, я плохо владею славянским языком, а потом наладилось; мне было приятно думать, что если бы мать меня слышала, она была бы рада. Она любила славянский язык и говорила, что Евангелие и особенно псалтырь на славянском языке сильнее и образнее.

Пришла проститься с покойницей и старушка Францева. Она была уже очень стара и плохо ходила, так что ее привели под руки. Красивая и суровая старуха с умилением долго смотрела на мать:

– Какая хорошенькая лежит! Не подождала меня, раньше ушла.

С трудом сделала земной поклон и не могла встать без посторонней помощи.

К похоронам ждали Софью Андреевну и сестру Леночку, но ни та, ни другая не приехали. Софья Андреевна была нездорова, а у Леночки был болен муж, и она жила далеко, в Новочеркасске.

Игуменья предложила вынести покойницу в церковь, но нам с сестрой не хотелось, да и нужды не было – она на третий день лежала такая же, как и на первый.

Приехали из Ясной Поляны все племянники Толстые, приехал и Д. П. Маковицкий; мать любила его, а он относился к ней с большой симпатией, хотя и мало знал ее, но хорошо понимал и уважал. Он с интересом расспрашивал о том, как она умерла, и сказал:

– Как хорошо, покойно скончалась Мария Николаевна, и как страдал Лев Николаевич!

– А он очень страдал? – спросила я.

– Очень.

Сестра моя уехала вскоре после похорон, а мне захотелось пожить немного в монастыре. Мне жаль было покидать материнский домик, где все было так уютно ею устроено, где все так напоминало ее – ее книги, ее рабочий столик, письменный, который еще принадлежал моей бабушке, ее матери; все это она перевезла из Пирогова.

Е. С. Денисенко.

Запись по поводу смерти Л. Н. Толстого.

Автограф. 1910 г.

Мать моя прожила в монастыре 21 год и оставила по себе самую хорошую память. Если первые годы и жаловались на ее дурной характер, на ее раздражительность, то потом, поживши с ней и узнавши ее, перестали обращать на это внимание. Как верно сказала про нее игуменья, при которой она поступила: “Характер у нее дурной, а душа у нее детская, простая”. В ней ценили ее доброту, прямоту, ее необыкновенное благородство, правдивость и полное отсутствие мелочности. За все двадцать лет ни одной ссоры, ни одной сплетни, никаких дрязг; а там, где живет вместе шестьсот женщин всех возрастов, званий и характеров, это уже очень много. Мать так мало занималась чужими делами и пересудами и так много жила своей внутренней жизнью, что все мелочи чужой жизни проходили мимо ее внимания. Она никогда не была без дела, всегда чем-нибудь занята: много читала, много рукодельничала, много думала и работала над собой.

Л. Н. Толстой, М. Н. Толстая и Д. П. Маковицкий.

Фотография Ф. Т. Протасевича.

1909 г. Ясная Поляна

Конечно, такое покойное состояние духа далось ей не сразу, но она все больше и больше производила отрадное впечатление человека успокоившегося, нашедшего то, что он искал. Пускай ее вера была детская, пускай она была неразумная, но она помогла ей стать лучше и счастливее».

С. Л. Толстой и Е. С. Денисенко в группе членов комиссии (сотрудников музея и специалистов) по осмотру могилы Л. Н. Толстого.

В верхнем ряду: С. Л. Толстой, управляющий Ясной Поляной, неизвестный, Х. Н. Абрикосов, М. А. Цявловский; в центре: неизвестный, неизвестный, А. И. Попова; на первом плане: неизвестный, К. Д. Платонова, Е. С. Денисенко, Н. Л. Оболенская, С. И. Щёголев.

Фотография. 1934 г. Ясная Поляна

Похоронена схимонахиня Мария недалеко от своей кельи 6 апреля 1912 года. Противоположно знаменитой толстовской героине, с которой она когда-то себя сравнила, та свеча, при которой Мария Толстая читала «книгу своей жизни», не вспыхнула и погасла, как у Анны Карениной, а догорела тихо и смиренно, осветив при этом пусть малый круг близких людей и друзей, пусть и слабым светом, но все-таки осветив.

Завещание Л. Н. Толстого.

22 июля 1910 г.

Post Scriptum

Вера Ельцова и ее прототип

Небольшая повесть Ивана Тургенева «Фауст (рассказ в девяти письмах)» была вдохновлена общением писателя с Марией Николаевной Толстой, чему есть немало свидетельств, перечислять которые не входит в нашу задачу (к тому же история возникновения повести прослеживается в нашей книге), нам важнее другое – найти доказательства этого в самом тексте повести. Разумеется, сходств между выдуманной Верой Ельцовой и тогдашней соседкой Тургенева по имению Марией Николаевной Толстой, столь же много, как и различий – персонажи литературного произведения живут по своим собственным законам, а большой художник не бывает копиистом. Импульсом к замыслу стали споры Ивана Тургенева и Марии Толстой о стихах и романах как «выдуманных сочинениях», которые взволновали эстета и просветителя Тургенева «до сердцов». Мария Николаевна была прекрасная музыкантша, но при этом признавалась писателю, что стихов не любит и что они «еще хуже романов». Тургенев горячился и доказывал обратное, что для него было крайне важно, ведь в этом споре слышался отголосок размышлений многих тогдашних литераторов о сути реализма, о том, где в литературе кончается правда и начинается «выдуманное», необходимо ли оно, и насколько необходимо; нужно ли окончательно покончить со следами романтизма и сентиментализма в прозе и лишь отражать реальность?

«С самого раннего детства Вера не знала, что такое ложь: она привыкла к правде, она дышит ею, – пишет другу главный герой повести Павел Александрович Б., – а потому и в поэзии одна правда кажется ей естественной; она тотчас, без труда и напряжения, узнает ее, как знакомое лицо… великое преимущество и счастье!..<…> Я, например, только по ее милости недавно открыл, какая бездна условного, риторического во многих прекрасных, известных поэтических произведениях».

В то же время Вера Ельцова словно остановилась в своем душевном развитии, и это отразилось даже в ее внешности. «Но то же спокойствие, та же ясность, голос тот же, ни одной морщинки на лбу, точно она все эти годы пролежала где-нибудь в снегу. А ей теперь двадцать восемь лет, и трое детей у ней было… Непонятно! Ты, пожалуйста, не думай, что я из предубеждения преувеличиваю; напротив, мне эта “неизменность” в ней вовсе не понравилась. Женщина в двадцать восемь лет, жена и мать, не должна походить на девочку: недаром же она жила».

У Марии Николаевны к моменту знакомства с Тургеневым было уже трое детей, не считая умершего первенца Петра, а самой ей было тогда 26 лет. Внешне Вера Ельцова также схожа со своим прототипом, хотя и несколько приукрашенным: «Выражение ее лица было искреннее и правдивое, как у ребенка, но несколько холодно и однообразно, хотя и не задумчиво. <…> Она была небольшого роста, очень хорошо сложена, немного тонка, черты имела правильные и нежные, прекрасный ровный лоб, золотисто-русые волосы, нос прямой, как у матери, довольно полные губы; серые с чернотой глаза глядели как-то слишком прямо из-под пушистых, кверху загнутых ресниц. Руки у ней были невелики, но не очень красивы: у людей с талантами таких рук не бывает…»

В письме к графине Елизавете Егоровне Ламберт Тургенев упоминает руки Марии Николаевны: «Я намерен здесь работать – я здесь почти никого не буду видеть, исключая одной графини Толстой, сестры литератора, очень милой женщины – но с некрасивыми руками, – а для меня это – если не все, то почти все».

Глаза сестры Маши в свое время описал и сам Лев Толстой в «Детстве», изображая Любочку. «Хорошего во всей ее фигуре только глаза; и глаза эти действительно прекрасны – большие, черные, и с таким неопределимо приятным выражением важности и наивности, что они не могут не остановить внимания. <…> Любочка смотрит всегда прямо и иногда, остановив на ком-нибудь свои огромные черные глаза, не спускает их так долго, что ее бранят за это, говоря, что это неучтиво; <…> Любочка не любит ломаться при посторонних, и, когда кто-нибудь при гостях начинает целовать ее, она дуется и говорит, что терпеть не может нежностей».

Сцена катания на лодке в «Фаусте» – тоже из живой жизни. Это было летом 56-го года, и эти два дня (1 и 2 июня) Лев Толстой, также гостивший тогда в Покровском у сестры, описал в дневнике: «Отношения Маши с Тургеневым мне приятны. С ним мы хороши, но не знаю, оттого ли, что он или я другой <…>. Обедали, опять гуляли, дети меня полюбили». Друзья очень долго и приятно беседовали, играли клавир оперы Моцарта «Дон Жуан», а после завтрака катались на реке, радуясь отличной погоде.

А теперь Тургенев: «Опишу тебе это катанье. <…> Погода была славная, веселая: большие, точно разодранные белые тучи по синему небу, везде блеск, шум в деревьях, плесканье и шлепанье воды у берега, на волнах беглые, золотые змейки, свежесть и солнце! <…> Она села у руля и стала править: на голову она повязала платок: шляпу бы снесло; кудри вырывались из-под него и мягко бились по воздуху. Она твердо держала руль своей загорелой ручкой и улыбалась брызгам, изредка летевшим ей в лицо».

Муж Веры Ельцовой Приимков заметно схож с Валерьяном Толстым – мужем Марии Николаевны – и внешне («в коляске сидит господин с усами»), и характером: «…очень хороший, милый малый, так скромно говорит, так добродушно смотрит; его нельзя не полюбить… но умственные способности его не развились с тех пор, как мы его знали». Валерьян Толстой ушел в отставку в чине майора, Приимков же сообщил Павлу Александровичу, что он «служил в кавалерии, вышел в отставку поручиком, купил имение в восьми верстах от меня и намерен заниматься хозяйством, что у него было трое детей, но что двое умерли, осталась пятилетняя дочь». Приимков говорит банальности о погоде, скучает во время бесед о литературе и чтения вслух. «Одно досадно: муж все тут вертится. <…> Он столь же способен понимать поэзию, как я расположен играть на флейте, а не хочет отстать от жены, просветиться тоже желает». «Я чувствовал, что Приимкову тошно приходилось, и это меня сперва охлаждало, но понемногу я забыл о нем, разгорячился и читал с жаром, с увлечением…»

В 1853 году супруги Валерьян и Мария Толстые устроили путешествие в Пятигорск, где их навестил и Лев Николаевич, служивший в тех же местах. Перед его приездом Маша писала брату с удивлением и даже обидой: «Я в восхищении от вида гор. Эльбрус виден из нашей квартиры, это меня приводит в восторг, вообще я очень здесь любуюсь природой, а Валериан, эдакая проза, удивляется, чему я любуюсь?»

В повести героиня признается: «Я умею только одно, – сказала она, – молчать до последней минуты». Мария Толстая тоже умела «молчать до последней минуты», и это проявилось в ее истории с мужем. Она долго сносила его измены и грубость с детьми, но в один прекрасный момент просто собрала вещи и уехала от него.

Сюжет со старшей Ельцовой полностью выдуман автором, так как Мария Николаевна не помнила свою мать. При этом мать Веры Ельцовой все же отдаленно напоминает рано умершую графиню Толстую: она образованна, владеет языками и старше своего мужа, которого искренне любит. Марию Николаевну воспитывали тетушки, которые, будучи сами религиозными, действительно заботились о ее нравственной чистоте, но, конечно, не в той мере, которая до предела усилена в рассказе.

Тургенев читал вслух Марии Николаевне и ее мужу стихи Фета, «Евгения Онегина», своего «Рудина». К ее мнению Тургенев прислушивался, кое-что в «Рудине» было им изменено по ее совету. «Все ваши замечания верны, и я их приму к сведению и переделаю всю последнюю сцену с матерью», – пишет он ей.

Сравним с повестью: «Читать с ней – наслаждение, какого я еще не испытывал. Точно новые страны открываешь. В восторг она ни от чего не приходит: все шумное ей чуждо; она тихо светится вся, когда ей что нравится, и лицо принимает такое благородное и доброе… именно доброе выражение. <…> К чему она остается холодною, то уже в моих глазах заподозрено. Да, я стал лучше, яснее».

Павел Александрович открывает Вере мир поэзии, от которой она была ограждаема матерью, позволявшей ей читать лишь книги по естественным наукам и истории. Ее мать утверждала, что «надо заранее выбрать в жизни: или полезное, или приятное, и так уже решиться, раз навсегда. И я когда-то хотела соединить и то и другое… Это невозможно и ведет к гибели или к пошлости». Любопытно, что сам главный герой как раз обладает и тем и другим знанием: он ученый и в то же время любитель изящной словесности.

Позднее конфликт «полезного» и «приятного» уже с точки зрения «нового» человека Тургенев раскроет во всей полноте и нюансах в «Отцах и детях», а в «Фаусте» более важен другой вопрос: имеем ли мы право намеренно вмешиваться в жизнь и судьбу другого человека и пытаться изменить его? Не рискуем ли мы, перефразируя Гёте, стать той силой, что вечно хочет блага и вечно совершает зло. Ведь главная героиня в повести умирает.

Интересно, что не главный герой, а именно мать Веры Николаевны Ельцовой первая «вмешивается» в ее судьбу, и не только тем, что навязывает ей собственное представление о «полезном» и «бесполезном», но и тем, что решительно отказывает Павлу Александровичу, просящему руки ее (тогда еще шестнадцатилетней) дочери: «Вы добры; но не такой муж нужен для Веры». И через десять лет, увидав Приимкова, главный герой с негодованием заключает: «Стало быть, ты годился». В каком-то смысле Павел Александрович, нарушая покой Веры, делает это в том числе и в отместку ее матери. Это доказывает эпизод с ее портретом: «На другое утро я раньше всех сошел в гостиную и остановился перед портретом Ельцовой. “Что, взяла, – подумал я с тайным чувством насмешливого торжества, – ведь вот же прочел твоей дочери запрещенную книгу!” Герою приятно чувствовать себя Пигмалионом, но если мифологический Пигмалион создавал форму, то наш герой имеет дело с душой.

В «Фаусте» отчетлив и новый для Тургенева того периода «мистический» элемент, который позднее появится в повестях «Клара Милич», «Песнь торжествующей любви», рассказе «Сон». Загадочное «общение» живущих с умершими в «Фаусте», скорее всего, также вдохновлено беседами писателя с Марией Николаевной, которая с детства была склонна к мистике и любила поговорить об этом. Ее всегда интересовала связь с загробным миром, она одно время читала эзотерические книги и даже признавалась детям, что ей было видение умершей свекрови. Спустя несколько лет, в день и час смерти ее мужа Валерьяна Толстого, Марии Николаевне (еще не знавшей об этом) вдруг показалось, что ее кто-то ударил по плечу, чему свидетелями были ее домашние.

Есть еще два любопытных, уже позднейших совпадения судеб героини и прототипа: герой повести пишет о Вере Ельцовой: «Она либо воображает себя в степях Африки, с каким-нибудь путешественником, либо отыскивает следы Франклина на Ледовитом океане…» Через несколько лет после публикации повести Мария Николаевна будет жить в Алжире, причем с «путешественником», а точнее, с «попутчиком с костылем» – Гектором де Кленом, с которым у нее возникнет роман и появится внебрачная дочь Елена. С ним же связано и второе совпадение, если угодно – мистическое. Эта история подробно описана в нашей книге, настолько интересна, что, надеемся, читатель позволит этот повтор. Дочь Марии Николаевны Варвара Нагорнова вспоминала, как мать перед самой своей кончиной в бреду увидела де Клена и сказала по-французски.

– Pourquoi êtes-vous venu? Il ne faut pas qu’on vous voie ici, partez, partez[45].

Варвара спросила ее, с кем она говорила.

– Mais le père d’Hélène est venu; dis-lui qu’il s’en aille[46].

«Слушая рассказ сестры, – пишет другая дочь Марии Николаевны Елизавета, – я подумала, что, посвящая моей матери свой рассказ “Фауст”, Тургенев не предвидел, что последние слова матери будут иметь тот же смысл, что и слова героини его рассказа. Вера в бреду, глядя на того, кого любила, говорит словами Гретхен: “Wer ist an dem heiligen Ort, der da, der dort”[47]».

«Жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение… жизнь тяжелый труд, – резюмирует писатель в конце повести. – Отречение, отречение постоянное – вот ее тайный смысл, ее разгадка: не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были, – исполнение долга, вот о чем следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей, железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца своего поприща; а в молодости мы думаем: чем свободнее, тем лучше; тем дальше уйдешь. Молодости позволительно так думать; но стыдно тешиться обманом, когда суровое лицо истины глянуло, наконец, тебе в глаза».

И все же, узнав, что Мария Николаевна оставила мужа, Тургенев поддержал ее решение и написал ей подбадривающее и успокаивающее письмо, которое мы полностью приводим в книге.

Сама же Мария Николаевна, измучившись тяжелым положением неразведенной, но разъехавшейся с мужем женщины, матери незаконнорожденной дочери, тайну которой ей приходилось беречь, чтобы не навлечь позор на семью графов Толстых, в конце концов пришла к тому же заключению о необходимости отречения и о «железных цепях» долга, что и герой повести Тургенева. В минуту отчаяния она вспомнит в письме брату Евангельские строки: «“Терпевший до конца – спасется”, а я хотела освободить себя, уйти от воли Его – вот и получила себе крест другой – еще почище».

Повесть Тургенева «Фауст» была опубликована в 1856 году, в октябрьском номере «Современника». В той же книжке журнала была напечатана и первая часть «Фауста» Гёте в переводе А. Н. Струговщикова. Тургенев в письме к И. И. Панаеву отреагировал на это следующим образом: «Я очень рад, что “Фауст” в окончательном виде тебе понравился; дай Бог, чтобы он понравился также публике. Вы хорошо делаете, что помещаете перевод Гётева “Фауста”; боюсь только, чтобы этот колосс, даже в (вероятно) недостаточном переводе Струговщикова, не раздавил моего червячка; но это участь маленьких; и ей должно покориться». Мы, в свою очередь, относим это опасение классика уже к нашей книге. Чудесная небольшая повесть Тургенева уж наверняка раздавит нашего громоздкого «червячка», но смеем надеяться, что такое соседство даст повод читателю еще раз вспомнить «Фауста» – не самое известное произведение классика, а также поможет детальнее представить себе картину литературной жизни великого девятнадцатого века в России.

Иван Сергеевич Тургенев

Фауст

Рассказ в девяти письмах

entbehren sollst du, sollst entbehren[48].

Фауст (часть 1-я)

Письмо первое

От Павла Александровича Б…к Семену Николаевичу В…

Сельцо М…ое, 6 июня 1850.

Четвертого дня прибыл я сюда, любезный друг, и, по обещанию, берусь за перо и пишу к тебе. Мелкий дождь сеет с утра: выйти невозможно; да и мне же хочется поболтать с тобой. Вот я опять в своем старом гнезде, в котором не был – страшно вымолвить – целых девять лет. Чего, чего не перебывало в эти девять лет! Право, как подумаешь, я точно другой человек стал. Да и в самом деле другой: помнишь ты в гостиной маленькое, темненькое зеркальце моей прабабушки, с такими странными завитушками по углам, – ты все, бывало, раздумывал о том, что оно видело сто лет тому назад, – я, как только приехал, подошел к нему и невольно смутился. Я вдруг увидел, как я постарел и переменился в последнее время. Впрочем, не я один постарел. Домишко мой, уже давно ветхий, теперь чуть держится, весь покривился, врос в землю. Добрая моя Васильевна, ключница (ты ее, наверно, не забыл: она тебя таким славным вареньем потчевала), совсем высохла п сгорбилась; увидав меня, она даже вскрикнуть не могла и не заплакала, а только заохала и раскашлялась, села в изнеможении на стул и замахала рукою. Старик Терентий еще бодрится, по-прежнему держится прямо и на ходу выворачивает ноги, вдетые в те же самые желтые нанковые панталошки и обутые в те же самые скрыпучие козловые башмаки, с высоким подъемом и бантиками, от которых ты не однажды приходил в умиление… Но, боже мой! – как болтаются теперь эти панталошки на его худеньких ногах! как волосы у него побелели! и лицо совсем съежилось в кулачок; а когда он заговорил со мной, когда он начал распоряжаться и отдавать приказания в соседней комнате, мне и смешно и жалко его стало. Все зубы у него пропали, и он шамкает с присвистом и шипеньем. Зато сад удивительно похорошел: скромные кустики сирени, акации, жимолости (помнишь, мы их с тобой сажали) разрослись в великолепные сплошные кусты; березы, клены – все это вытянулось и раскинулось; липовые аллеи особенно хороши стали. Люблю я эти аллеи, люблю серо-зеленый нежный цвет и тонкий запах воздуха под их сводами; люблю пестреющую сетку светлых кружков по темной земле – песку у меня, ты знаешь, нету. Мой любимый дубок стал уже молодым дубом. Вчера, среди дня, я более часа сидел в его тени на скамейке. Мне очень хорошо было. Кругом трава так весело цвела; на всем лежал золотой свет, сильный и мягкий; даже в тень проникал он… А что слышалось птиц! Ты, я надеюсь, не забыл, что птицы – моя страсть. Горлинки немолчно ворковали, изредка свистала иволга, зяблик выделывал свое милое коленце, дрозды сердились и трещали, кукушка отзывалась вдали; вдруг, как сумасшедший, пронзительно кричал дятел. Я слушал, слушал весь этот мягкий, слитный гул, и пошевельнуться не хотелось, а на сердце не то лень, не то умиление. И не один сад вырос: мне на глаза беспрестанно попадаются плотные, дюжие ребята, в которых я никак не могу признать прежних знакомых мальчишек. А твой фаворит, Тимоша, стал теперь таким Тимофеем, что ты себе представить не можешь. Ты тогда боялся за его здоровье и предсказывал ему чахотку; а посмотрел бы ты теперь на его огромные красные руки, как они торчат из узеньких рукавов нанкового сюртука, и какие у него повсюду выпираются круглые и толстые мышцы! Затылок, как у быка, и голова вся в крутых белокурых завитках – совершенный Геркулес Фарнезский! Впрочем, лицо его изменилось меньше, чем у других, даже не очень увеличилось в объеме, и веселая, как ты говорил, «зевающая» улыбка осталась та же. Я его взял к себе в камердинеры; своего петербургского я бросил в Москве: очень уж он любил стыдить меня и давать чувствовать свое превосходство в столичном обращении. Собак моих я не нашел ни одной; все перевелись. Одна Нефка дольше всех жила – и та не дождалась меня, как Аргос дождался Улисса; не пришлось ей увидеть бывшего хозяина и товарища по охоте своими потускневшими глазами. А Шавка цела и так же лает сипло, и одно ухо так же прорвано, и репейники в хвосте, как быть следует. Я поселился в бывшей твоей комнатке. Правда, солнце в нее ударяет, и мух в ней много; зато меньше пахнет старым домом, чем в остальных комнатах. Странное дело! этот затхлый, немного кислый и вялый запах сильно действует на мое воображение: не скажу, чтобы он был мне неприятен, напротив; но он возбуждает во мне грусть, а наконец унылость. Я, так же как и ты, очень люблю старые пузатые комоды с медными бляхами, белые кресла с овальными спинками и кривыми ножками, засиженные мухами стеклянные люстры, с большим яйцом из лиловой фольги посередине, – словом, всякую дедовскую мебель; но постоянно видеть все это не могу: какая-то тревожная скука (именно так!) овладеет мною. В комнате, где я поселился, мебель самая обыкновенная, домодельщина; однако я оставил в углу узкий и длинный шкаф с полочками, на которых сквозь пыль едва виднеется разная старозаветная дутая посуда из зеленого и синего стекла; а на стене я приказал повесить, помнишь, тот женский портрет, в черной раме, который ты называл портретом Манон Леско. Он немного потемнел в эти девять лет; но глаза глядят так же задумчиво, лукаво и нежно, губы так же легкомысленно и грустно смеются, и полуощипанная роза так же тихо валится из тонких пальцев. Очень забавляют меня шторы в моей комнате. Они когда-то были зеленые, но пожелтели от солнца: по ним черными красками написаны сцены из д’арленкуровского «Пустынника». На одной шторе этот пустынник, с огромнейшей бородой, глазами навыкате и в сандалиях, увлекает в горы какую-то растрепанную барышню; на другой – происходит ожесточенная драка между четырьмя витязями в беретах и с буфами на плечах; один лежит, en raccourci[49], убитый – словом, все ужасы представлены, а кругом такое невозмутимое спокойствие, и от самых штор ложатся такие кроткие отблески на потолок… Какая-то душевная тишь нашла на меня с тех пор, как я здесь поселился; ничего не хочется делать, никого не хочется видеть, мечтать не о чем, лень мыслить; но думать не лень: это две вещи разные, как ты сам хорошо знаешь. Воспоминания детства сперва нахлынули на меня… куда я ни шел, на что ни взглядывал, они возникали отовсюду, ясные, до малейших подробностей ясные, и как бы неподвижные в своей отчетливой определенности… Потом эти воспоминания сменились другими, потом… потом я тихонько отвернулся от прошедшего, и только осталось у меня в груди какое-то дремотное бремя. Вообрази! сидя на плотине, под ракитой, я вдруг неожиданно заплакал и долго бы проплакал, несмотря на свои уже преклонные лета, если бы не устыдился проходившей бабы, которая с любопытством посмотрела на меня, потом, не обращая ко мне лица, прямо и низко поклонилась и прошла мимо. Я бы очень желал остаться в таком настроении (плакать, разумеется, я уже больше не буду) до самого моего отъезда отсюда, то есть до сентября месяца, и очень был бы огорчен, если б кто-нибудь из соседей вздумал посетить меня. Впрочем, опасаться этого, кажется, нечего; у меня же и нет близких соседей. Ты, я уверен, поймешь меня; ты знаешь сам по опыту, как часто бывает благотворно уединение… Оно мне нужно теперь, после всяческих странствований.

А скучать я не буду. Я привез с собой несколько книг, и здесь у меня библиотека порядочная. Вчера я раскрыл все шкафы и долго рылся в заплесневших книгах. Я нашел много любопытных, прежде мною не замеченных вещей: «Кандида» в рукописном переводе 70-х годов; ведомости и журналы того же времени; «Торжествующего хамелеона» (то есть Мирабо); «Lе Paysan perverti»[50] и т. д. Попались мне детские книжки, и мои собственные, и моего отца, и моей бабки, и даже, представь себе, моей прабабки: на одной ветхой-ветхой французской грамматике, в пестром переплете, написано крупными буквами: Се livre appartient à m-lle Eudoxie de Lavrine[51] и выставлен год – 1741. Я увидал книги, привезенные мною когда-то из-за границы, между прочим гётевского «Фауста». Тебе, может быть, неизвестно, что, было время, я знал «Фауста» наизусть (первую часть, разумеется) от слова до слова; я не мог начитаться им… Но другие дни – другие сны, и в течение последних девяти лет мне едва ли пришлось взять Гёте в руки. С каким неизъяснимым чувством увидал я маленькую, слишком мне знакомую книжку (дурного издания 1828 года). Я унес ее с собою, лег на постель и начал читать. Как подействовала на меня вся великолепная первая сцена! Появление Духа Земли, его слова, помнишь: «На жизненных волнах, в вихре творения», возбудили во мне давно не изведанный трепет и холод восторга. Я вспомнил все: и Берлин, и студенческое время, и фрейлейн Клару Штих, и Зейдельманна в роли Мефистофеля, и музыку Радзивилла и всё и вся… Долго не мог я заснуть: моя молодость пришла и стала передо мною, как призрак; огнем, отравой побежала она по жилам, сердце расширилось и не хотело сжаться, что-то рвануло по его струнам, и закипели желания…

Вот каким грезам предавался твой почти сорокалетний друг, сидя, одинокий, в своем одиноком домишке! Что, если бы кто подсмотрел меня? Ну, так что ж? Я бы нисколько не устыдился. Стыдиться – это тоже признак молодости; а я, знаешь ли, почему стал замечать, что стареюсь? Вот почему. Я теперь стараюсь преувеличивать перед самим собою свои веселые ощущения и укрощать грустные, а в дни молодости я поступал совершенно наоборот. Бывало, носишься с своей грустью, как с кладом, и совестишься веселого порыва…

А все-таки мне кажется, что, несмотря на весь мой жизненный опыт, есть еще что-то такое на свете, друг Горацио, чего я не испытал, и это «что-то» – чуть ли не самое важное.

Эх, до чего я дописался! Прощай! До другого раза. Что ты делаешь в Петербурге? Кстати: Савелий, мой деревенский повар, велит тебе кланяться. Он тоже постарел, но не слишком, потолстел и обрюзг немного. Так же хорошо делает куриные супы с разварными луковицами, ватрушки с узорчатой каймой и пигус – знаменитое степное блюдо пигус, от которого у тебя язык побелел и стоял колом в течение целых суток. Зато жареное он по-прежнему засушивает так, что хоть стучи им по тарелке – настоящий картон. Однако прощай!

Твой П. Б.

Письмо второе

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 12 июня 1850.

Имею сообщить тебе довольно важную новость, любезный друг. Слушай! Вчера, перед обедом, захотелось мне погулять – только не в саду; я пошел по дороге в город. Идти без всякой цели быстрыми шагами по длинной прямой дороге – очень приятно. Точно дело делаешь, спешишь куда-то. Смотрю: едет навстречу коляска. «Не ко мне ли?» – подумал я с тайным страхом… Однако нет: в коляске сидит господин с усами, мне незнакомый. Я успокоился. Но вдруг этот господин, поравнявшись со мною, велит кучеру остановить лошадей, учтиво приподнимает фуражку и еще учтивее спрашивает меня: не я ли такой-то? – называя меня по имени. Я, в свою очередь, останавливаюсь и с бодростью подсудимого, которого ведут к допросу, отвечаю: «Я такой-то», а сам гляжу, как баран, на господина с усами и думаю про себя: «А ведь я его видал где-то!»

– Вы меня не узнаёте? – произносит он, вылезая между тем из коляски.

– Никак нет-с.

– А я так узнал вас тотчас.

Слово за слово: оказывается, что это был Приимков, помнишь, бывший наш университетский товарищ. «Что же это за важная новость? – думаешь ты в это мгновение, любезный Семен Николаич. – Приимков, сколько мне помнится, малый был довольно пустой, хотя не злой и не глупый». Все так, дружище, но слушай продолжение разговора.

– Я, говорит, очень обрадовался, когда услыхал, что вы приехали в свою деревню, к нам в соседство. Впрочем, не я один обрадовался.

– Позвольте узнать, – спросил я, – кто же еще был так любезен…

– Моя жена.

– Ваша жена!

– Да, моя жена: она ваша старая знакомая.

– А позвольте узнать, как зовут вашу супругу?

– Ее зовут Верой Николаевной; она Ельцова урожденная…

– Вера Николаевна! – восклицаю я невольно…

Вот это-то и есть самая та важная новость, о которой я говорил тебе в начале письма.

Но, может быть, ты и в этом ничего не находишь важного… Придется мне рассказать тебе кое-что из моей прошедшей… давно прошедшей жизни.

Когда мы вместе с тобой вышли из университета в 183… году, мне было двадцать три года. Ты поступил на службу; я, как тебе известно, решился отправиться в Берлин. Но в Берлине раньше октября нечего было делать. Мне захотелось провести лето в России, в деревне, полениться хорошенько в последний раз, а там уже приняться за работу не шутя. Насколько сбылось это последнее предположение, об этом теперь распространяться нечего… «Но где мне провести лето?» – спрашивал я себя. В свою деревню мне ехать не хотелось: отец мой недавно скончался, близких родных у меня не было, я боялся одиночества, скуки… А потому я с радостью принял предложение одного моего родственника, двоюродного дяди, погостить у него в имении, в Т***ой губернии. Он был человек зажиточный, добрый и простой, жил барином и палаты имел барские. Я поселился у него. Семейство у дяди было большое: два сына и пять дочерей. Кроме того, в доме у него проживало пропасть народу. Гости беспрестанно наезжали – а все-таки весело не было. Дни протекали шумно, уединиться не было возможности. Все делалось сообща, все старались чем-нибудь рассеяться, что-нибудь придумать, и к концу дня все уставали страшно. Пошлым чем-то отзывалась эта жизнь. Я уже начинал мечтать об отъезде и ждал только, чтобы прошли дядины именины, но в самый день этих именин на бале я увидел Веру Николаевну Ельцову – и остался.

Ей было тогда шестнадцать лет. Она жила с своею матерью в маленьком именьице, верстах в пяти от моего дяди. Отец ее – человек, говорят, весьма замечательный – быстро достиг полковничьего чина и пошел бы еще далее, но погиб в молодых летах, нечаянно застреленный на охоте товарищем. Вера Николаевна осталась после него ребенком. Мать ее была тоже женщина необыкновенная: она говорила на нескольких языках, много знала. Она была семью или восемью годами старше своего мужа, за которого вышла по любви; он тайно увез ее из родительского дома. Она едва перенесла его потерю и до самой смерти (по словам Приимкова, она умерла скоро после свадьбы дочери) носила одни черные платья. Я живо помню ее лицо: выразительное, темное, с густыми, поседелыми волосами, большими, строгими, как бы потухшими глазами и прямым тонким носом. Ее отец – фамилия его была Ладанов – лет пятнадцать прожил в Италии. Мать Веры Николаевны родилась от простой крестьянки из Альбано, которую на другой день после ее родов убил трастеверинец, ее жених, у которого Ладанов ее похитил… Эта история в свое время наделала много шуму. Вернувшись в Россию, Ладанов не только из дома, из кабинета своего не выходил, занимался химией, анатомией, кабалистикой, хотел продлить жизнь человеческую, воображал, что можно вступать в сношения с духами, вызывать умерших… Соседи считали его за колдуна. Он чрезвычайно любил дочь свою, сам учил ее всему, но не простил ей ее побега с Ельцовым, не пустил к себе на глаза ни ее, ни ее мужа, предсказал им обоим жизнь печальную и умер один. Оставшись вдовою, г-жа Ельцова посвятила весь свой досуг на воспитание дочери и почти никого не принимала. Когда я познакомился с Верой Николаевной, она, представь себе, ни в одном городе не бывала отроду, даже в своем уездном.

Вера Николаевна не походила на обыкновенных русских барышень: на ней лежал какой-то особый отпечаток. Меня с первого раза поразило в ней удивительное спокойствие всех ее движений и речей. Она, казалось, ни о чем не хлопотала, не тревожилась, отвечала просто и умно, слушала внимательно. Выражение ее лица было искреннее и правдивое, как у ребенка, но несколько холодно и однообразно, хотя и не задумчиво. Веселою она бывала редко и не так, как другие: ясность невинной души, отраднее веселости, светилась во всем ее существе. Она была небольшого роста, очень хорошо сложена, немного тонка, черты имела правильные и нежные, прекрасный ровный лоб, золотисто-русые волосы, нос прямой, как у матери, довольно полные губы; серые с чернотой глаза глядели как-то слишком прямо из-под пушистых, кверху загнутых ресниц. Руки у ней были невелики, но не очень красивы: у людей с талантами таких рук не бывает… и действительно, за Верой Николаевной никаких особенных талантов не водилось. Голос у ней звенел, как у семилетней девочки. Я на бале у дяди был представлен ее матери и, несколько дней спустя, в первый раз поехал к ним.

Г-жа Ельцова была женщина очень странная, с характером, настойчивая и сосредоточенная. На меня она имела влияние сильное: я и уважал ее и побаивался ее. Все у ней делалось по системе, и дочь свою она воспитала по системе, но не стесняла ее свободы. Дочь любила ее и верила ей слепо. Стоило г-же Ельцовой дать ей книжку и сказать: вот этой страницы не читай – она скорее предыдущую страницу пропустит, а уж не заглянет в запрещенную. Но и у г-жи Ельцовой были свои idées fixes[52], свои коньки. Она, например, как огня боялась всего, что может действовать на воображенье; а потому ее дочь до семнадцатилетнего возраста не прочла ни одной повести, ни одного стихотворения, а в географии, истории и даже в естественной истории частенько ставила в тупик меня, кандидата, и кандидата не из последних, как ты, может быть, помнишь. Я было раз попытался потолковать с г-жой Ельцовой об ее коньке, хотя трудно было вовлечь ее в разговор: она очень была молчалива. Она только головой покачала.

– Вы говорите, – сказала она наконец, – читать поэтические произведения и полезно и приятно… Я думаю, надо заранее выбрать в жизни: или полезное, или приятное, и так уже решиться, раз навсегда. И я когда-то хотела соединить и то и другое… Это невозможно и ведет к гибели или к пошлости.

Да, удивительное существо была эта женщина, существо честное, гордое, не без фанатизма и суеверия своего рода. «Я боюсь жизни», – сказала она мне однажды. И точно, она ее боялась, боялась тех тайных сил, на которых построена жизнь и которые изредка, но внезапно пробиваются наружу. Горе тому, над кем они разыграются! Страшно сказались эти силы Ельцовой: вспомни смерть ее матери, ее мужа, ее отца… Это хотя бы кого запугало. Я не видал, чтоб она когда-нибудь улыбнулась. Она как будто заперлась на замок и ключ бросила в воду. Она, должно быть, много горя перенесла на своем веку и никогда ни с кем не поделилась им: все в себе затаила. Она до того приучила себя не давать воли своим чувствам, что даже стыдилась выказывать страстную любовь свою к дочери; она ни разу не поцеловала ее при мне, никогда не называла ее уменьшительным именем, всегда – Вера. Помню одно ее слово; я как-то сказал ей, что все мы, современные люди, надломленные… «Надламывать себя не для чего, – промолвила она, – надо всего себя переломить или уж не трогать…»

Весьма немногие ездили к Ельцовой; но я посещал ее часто. Я втайне сознавал, что она ко мне благоволила; а Вера Николаевна мне очень нравилась. Мы с ней разговаривали, гуляли… Мать не мешала нам; сама дочь не любила быть без матери, и я, с своей стороны, тоже не чувствовал потребности уединенной беседы. У Веры Николаевны была странная привычка думать вслух; по ночам она во сне громко и явственно говорила о том, что ее поразило в течение дня. Однажды, поглядев на меня внимательно и, по обыкновению своему, тихонько подпершись рукою, она сказала: «Мне сдается, что Б. хороший человек; но положиться на него нельзя». Отношения между нами были самые дружелюбные и ровные; только однажды мне показалось, что я подметил там, где-то далеко, в самой глубине ее светлых глаз, что-то странное, какую-то негу и нежность… Но, может быть, я ошибся.

Между тем время шло, и мне уже пора было собираться в отъезд. Но я все медлил. Бывало, как подумаю, как вспомню, что скоро я не увижу более этой милой девушки, к которой я так привязался, – жутко мне станет… Берлин начинал терять свою притягательную силу. Я не смел самому себе сознаться в том, что во мне происходило, да я и не понимал, что происходило во мне, – точно туман бродил в душе. Наконец, в одно утро мне вдруг все стало ясно. «Чего еще искать, – подумал я, – куда стремиться? Ведь истина все-таки в руки не дастся. Не остаться ли лучше здесь, не жениться ли?» И, вообрази себе, эта мысль о женитьбе нисколько не испугала меня тогда. Напротив, я обрадовался ей. Мало того: в тот же день я объявил о своем намерении, только не Вере Николаевне, как бы следовало ожидать, а самой Ельцовой. Старуха посмотрела на меня.

– Нет, – сказала она, – мой милый, поезжайте в Берлин, надломитесь-ка еще. Вы добры; но не такой муж нужен для Веры.

Я потупился, покраснел и, что тебя, вероятно, удивит еще более, тотчас же внутренне согласился с Ельцовой. Через неделю я уехал и с тех пор уже не видал ни ее, ни Веры Николаевны.

Я описал тебе мои похождения вкратце, потому что знаю, ты не любишь ничего «пространственного». Приехав в Берлин, я очень скоро забыл Веру Николаевну… Но, признаюсь, неожиданное известие о ней меня взволновало. Меня поразила мысль, что она так близко, что она моя соседка, что я ее на днях увижу. Прошедшее, словно из земли, внезапно выросло передо мною, так и надвинулось на меня. Приимков объявил мне, что посетил меня именно с целью возобновить наше старинное знакомство и что он надеется в самом скором времени увидать меня у себя. Он мне сообщил, что служил в кавалерии, вышел в отставку поручиком, купил имение в восьми верстах от меня и намерен заниматься хозяйством, что у него было трое детей, но что двое умерли, осталась пятилетняя дочь.

– И жена ваша меня помнит? – спросил я.

– Да, помнит, – отвечал он с небольшой запинкой. – Конечно, она тогда была еще, можно сказать, ребенок; но ее матушка вас всегда очень хвалила, а вы знаете, как она дорожит каждым словом покойницы.

Пришли мне на память слова Ельцовой, что я не гожусь для ее Веры… «Стало быть, ты годился», – подумал я, сызбока посматривая на Приимкова. Он у меня пробыл несколько часов. Он очень хороший, милый малый, так скромно говорит, так добродушно смотрит; его нельзя не полюбить… но умственные способности его не развились с тех пор, как мы его знали. Я непременно к нему поеду, может быть, завтра же. Чрезвычайно любопытно мне посмотреть, что такое вышло из Веры Николаевны?

Ты, злодей, вероятно, смеешься теперь надо мною, сидя за своим директорским столом; а я все-таки тебе напишу, какое впечатление она произведет на меня. Прощай! До следующего письма.

Твой П. Б.

Письмо третье

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 16 июня 1850.

Ну, брат, был я у ней, видел ее. Прежде всего должен сообщить тебе удивительное обстоятельство: верь мне или не верь, как хочешь, но она почти ничего не изменилась ни в лице, ни в стане. Когда она вышла мне навстречу, я чуть не ахнул: семнадцатилетняя девочка, да и полно! Только глаза не как у девочки; впрочем, у ней и в молодости глаза были не детские, слишком светлы. Но то же спокойствие, та же ясность, голос тот же, ни одной морщинки на лбу, точно она все эти годы пролежала где-нибудь в снегу. А ей теперь двадцать восемь лет, и трое детей у ней было… Непонятно! Ты, пожалуйста, не думай, что я из предубежденья преувеличиваю; напротив, мне эта «неизменность» в ней вовсе не понравилась.

Женщина в двадцать восемь лет, жена и мать, не должна походить на девочку: недаром же она жила. Она очень приветливо меня встретила; но Приимкова мой приезд просто обрадовал: этот добряк так и смотрит, как бы к кому привязаться. Дом у них очень уютный и чистый. Вера Николаевна и одета была девочкой: вся в белом, с голубым поясом и тоненькой золотой цепочкой на шее. Ее дочка очень мила и на нее нисколько не похожа; она напоминает свою бабку. В гостиной, над диваном, висит портрет этой странной женщины, поразительно схожий. Он мне бросился в глаза, как только я вошел. Казалось, она строго и внимательно смотрела на меня. Мы уселись, вспомнили про старину и понемногу разговорились. Я поневоле то и дело взглядывал на сумрачный портрет Ельцовой. Вера Николаевна сидела прямо под ним: это ее любимое место. Представь мое изумление: Вера Николаевна до сих пор не прочла ни одного романа, ни одного стихотворения – словом, ни одного, как она выражается, выдуманного сочинения! Это непостижимое равнодушие к возвышеннейшим удовольствиям ума меня рассердило. В женщине умной и, сколько я могу судить, тонко чувствующей это просто непростительно.

– Что же, – спросил я, – вы положили себе за правило никогда таких книг не читать?

– Не пришлось, – отвечала она, – некогда было.

– Некогда! Я удивляюсь! Хоть бы вы, – продолжал я, обратившись к Приимкову, – приохотили вашу жену.

– Я с удовольствием… – начал было Приимков, но Вера Николаевна его перебила:

– Не притворяйся: ты сам небольшой охотник до стихов.

– До стихов, точно, – начал он, – я не очень; но романы, например…

– Да что же вы делаете, чем вы занимаетесь по вечерам? – спросил я, – в карты играете?

– Иногда играем, – отвечала она, – да мало ли есть чем заняться? Мы тоже читаем: есть хорошие сочинения, кроме стихов.

– Что вы на стихи так нападаете?

– Я на них не нападаю: я с детства привыкла не читать этих выдуманных сочинений; матушке так было угодно, а я чем больше живу, тем больше убеждаюсь в том, что все, что матушка ни делала, все, что она ни говорила, была правда, святая правда.

– Ну, как вы хотите, а я с вами согласиться не могу: я убежден, что вы напрасно лишаете себя самого чистого, самого законного наслаждения. Ведь вы не отвергаете музыки, живописи: отчего же вы отвергаете поэзию?

– Я ее не отвергаю: я до сих пор с ней не познакомилась – вот и все.

– Так я возьмусь за это! Ведь ваша матушка не на всю жизнь запретила вам знакомство с произведениями изящной словесности?

– Нет; как я вышла замуж, матушка сняла с меня всякое запрещение; мне самой в мысли не приходило читать… как вы это сказали?.. ну, словом, читать романы.

Я с недоумением слушал Веру Николаевну: я этого не ожидал.

Она смотрела на меня своим спокойным взором. Птицы так смотрят, когда не боятся.

– Я вам принесу книгу! – воскликнул я. (У меня в голове мелькнул недавно мной прочтенный «Фауст».)

Вера Николаевна тихонько вздохнула.

– Это… это не будет Жорж Санд? – спросила она не без робости.

– А! значит, вы слыхали о ней? Ну, хоть бы она, что же за беда?.. Нет, я вам принесу другого автора. Ведь вы по-немецки не забыли?

– Нет, не забыла.

– Она говорит, как немка, – подхватил Приимков.

– Ну и прекрасно! Я вам принесу… да вот вы увидите, какую я вам удивительную вещь принесу.

– Ну, хорошо, увижу. А теперь пойдемте в сад, а то Наташе на месте не сидится.

Она надела круглую соломенную шляпу, детскую шляпу, точно такую же, какую надела ее дочь, только побольше немного, и мы отправились в сад. Я шел с ней рядом. На свежем воздухе, в тени высоких лип ее лицо мне показалось еще милее, особенно когда она слегка поворачивалась и закидывала голову, чтоб посмотреть на меня из-под края шляпки. Если бы не шедший за нами Приимков, если бы не прыгавшая перед нами девочка, я бы, право, мог подумать, что мне не тридцать пять лет, а двадцать три года; что я только собираюсь еще в Берлин, тем более что и сад, в котором мы находились, весьма походил на сад в имении Ельцовой. Я не удержался и передал мое впечатление Вере Николаевне.

– Мне все говорят, что я наружно мало изменилась, – отвечала она, – впрочем, я и внутренно осталась та же.

Мы подошли к небольшому китайскому домику.

– Вот такого домика у нас в Осиповке не было, – сказала она, – но вы не смотрите, что он так обвалился и полинял: внутри очень хорошо и прохладно.

Мы вошли в домик. Я оглянулся.

– Знаете ли что, Вера Николаевна, – промолвил я, – велите к моему приезду принести сюда стол и несколько стульев. Здесь в самом деле чудесно. Я вам здесь прочту… Гётева «Фауста»… вот какую вещь я вам прочту.

– Да, здесь мух нет, – заметила она простодушно, – а когда вы приедете?

– Послезавтра.

– Хорошо, – возразила она, – прикажу.

Наташа, которая вместе с нами вошла в домик, вдруг вскрикнула и отскочила вся бледная.

– Что такое? – спросила Вера Николаевна.

– Ах, мама, – проговорила девочка, указывая в угол пальцем, – посмотри, какой страшный паук!..

Вера Николаевна взглянула в угол – большой пестрый паук тихо всползал по стене.

– Чего же тут бояться? – сказала она, – он не кусается, посмотри.

И, прежде чем я успел остановить ее, она взяла безобразное насекомое в руку, дала ему побегать по ладони и выбросила его вон.

– Ну, какая же вы храбрая! – воскликнул я.

– В чем же тут храбрость? Этот паук не из ядовитых.

– Видно, вы по-прежнему сильны в естественной истории; а я бы его в руки не взял.

– Его нечего бояться, – повторила Вера Николаевна.

Наташа молча посмотрела на нас обоих и усмехнулась.

– Как она похожа на вашу матушку! – заметил я.

– Да, – возразила Вера Николаевна с улыбкой удовольствия, – это меня очень радует. Дай бог, чтобы она не одним лицом на нее походила!

Нас позвали обедать, и после обеда я уехал. NB. Обед был очень хорош и вкусен – это я в скобках замечаю для тебя, объедало! Завтра я к ним свезу «Фауста». Боюсь я, как бы мы со стариком Гёте не провалились. Опишу тебе все подробно.

Ну, а теперь что ты думаешь обо всех «сих происшествиях»? Небось, – что она произвела на меня сильное впечатление, что я готов влюбиться и т. д.? Пустяки, брат! Пора и честь знать. Довольно подурачился: полно! Не в мои годы начинать жизнь сызнова. Притом же мне и прежде не такие женщины нравились… Впрочем, какие женщины мне нравились!!

Я содрогаюсь – сердцу больно —

Мне стыдно идолов моих.

Во всяком случае, я очень рад этому соседству, рад возможности видеться с умным, простым, светлым существом; а что будет дальше, узнаешь в свое время.

Твой П. Б.

Письмо четвертое

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 20 июня 1850.

Чтение произошло вчера, милый друг, и как именно, о том следуют пункты. Прежде всего спешу сказать: успех неожиданный… то есть «успех»– не то слово… Ну, слушай. Я приехал к обеду. За столом нас было шестеро: она, Приимков, дочка, гувернантка (незначительная белая фигурка), я и какой-то старый немец, в коротеньком коричневом фраке, чистый, выбритый, потертый, с самым смирным и честным лицом, с беззубой улыбкой, с запахом цикорного кофе… все старые немцы так пахнут. Меня с ним познакомили: это был некто Шиммель, учитель немецкого языка у соседей Приимкова, князей Х…х. Вера Николаевна, кажется, благоволит к нему и пригласила его присутствовать на чтении. Мы обедали поздно и долго не выходили из-за стола, потом гуляли. Погода была чудесная. Утром шел дождь и ветер шумел, а к вечеру все утихло. Мы вместе с нею вышли на открытую поляну. Прямо над поляной легко и высоко стояло большое розовое облако; как дым, тянулись по нем серые полосы; на самом краю его, то показываясь, то исчезая, дрожала звездочка, а немного подалее виднелся белый серп месяца на слегка поалевшей лазури. Я указал Вере Николаевне на это облако.

– Да, – сказала она, – это прекрасно, но посмотрите-ка сюда.

Я оглянулся. Закрывая собою заходившее солнце, вздымалась огромная темно-синяя туча; видом своим она представляла подобие огнедышащей горы; ее верх широким снопом раскидывался по небу; яркой каймой окружал ее зловещий багрянец и в одном месте, на самой середине, пробивал насквозь ее тяжелую громаду, как бы вырываясь из раскаленного жерла…

– Быть грозе, – заметил Приимков.

Но я отдаляюсь от главного. Я в последнем письме забыл тебе сказать, что, приехав домой от Приимковых, я раскаивался, что назвал именно «Фауста»; для первого раза Шиллер гораздо бы лучше годился, уж коли дело пошло на немцев. Особенно пугали меня первые сцены до знакомства с Гретхен; насчет Мефистофеля я тоже не был покоен. Но я находился под влиянием «Фауста» и ничего другого не мог бы прочесть с охотой. Когда уже совсем стемнело, мы отправились в китайский домик; его накануне привели в порядок. Прямо против двери, перед диванчиком, стоял круглый стол, покрытый ковром; кругом расставлены были кресла и стулья; на столе горела лампа. Я сел на диванчик, достал книжку. Вера Николаевна поместилась на креслах несколько поодаль, недалеко от двери. За дверью, среди тьмы, выставлялась, слегка качаясь, зеленая ветка акации, освещенная лампой; изредка вливалась в комнату струя ночного воздуха. Приимков сел близ меня у стола, немец возле него. Гувернантка осталась с Наташей в доме. Я произнес небольшую вступительную речь: упомянул о старинной легенде доктора Фауста, о значении Мефистофеля, о самом Гёте и попросил остановить меня, если что покажется непонятным. Потом я откашлянулся… Приимков спросил меня, не нужно ли мне воды с сахаром, и, по всему можно было заметить, остался очень собой доволен, что сделал мне этот вопрос. Я отказался. Глубокое молчание воцарилось. Я начал читать, не поднимая глаз; мне было неловко, сердце билось, и голос дрожал. Первое восклицание сочувствия вырвалось у немца, и в продолжение чтения он один нарушал тишину… «Удивительно! возвышенно! – твердил он, изредка прибавляя: – А вот это глубоко». Приимков, как я мог заметить, скучал: по-немецки понимал он довольно плохо и сам сознавался, что стихов не любит!.. Вольно ж было ему! Я за столом хотел было намекнуть, что чтение может обойтись без него, да посовестился. Вера Николаевна не шевелилась; раза два я украдкой взглянул на нее: глаза ее внимательно и прямо были устремлены на меня; ее лицо мне показалось бледным. После первой встречи Фауста с Гретхен она отделилась от спинки кресел, сложила руки и в таком положении осталась неподвижной до конца. Я чувствовал, что Приимкову тошно приходилось, и это меня сперва охлаждало, но понемногу я забыл о нем, разгорячился и читал с жаром, с увлечением… Я читал для одной Веры Николаевны: внутренний голос говорил мне, что «Фауст» на нее действует. Когда я кончил (интермеццо я пропустил: эта штука по манере принадлежит уже ко второй части; да из «Ночи на Брокене» я кое-что выкинул)… когда я кончил, когда прозвучало это последнее «Генрих!» – немец с умилением произнес: «Боже! как прекрасно!» Приимков, словно обрадованный (бедняк!), вскочил, вздохнул и начал благодарить меня за доставленное удовольствие… Но я не отвечал ему: я глядел на Веру Николаевну… Я хотел услыхать, что она скажет. Она встала, подошла нерешительными шагами к двери, постояла на пороге и тихонько вышла в сад. Я бросился за ней вслед. Она успела уже отойти несколько шагов; платье ее чуть белело в густой тени.

– Что же? – крикнул я, – вам не понравилось?

Она остановилась.

– Можете вы оставить мне эту книгу? – раздался ее голос.

– Я вам ее подарю, Вера Николаевна, если вы желаете иметь ее.

– Благодарствуйте! – отвечала она и скрылась.

Приимков и немец подошли ко мне.

– Как удивительно тепло! – заметил Приимков, – даже душно. Но куда жена пошла?

– Кажется, домой, – отвечал я.

– Я думаю, скоро пора ужинать, – возразил он. – Вы превосходно читаете, – прибавил он погодя немного.

– Вере Николаевне, кажется, понравился «Фауст», – проговорил я.

– Без сомнения! – воскликнул Приимков.

– О, конечно! – подхватил Шиммель.

Мы пришли в дом.

– Где барыня? – спросил Приимков у попавшейся нам навстречу горничной.

– В спальню пойти изволили.

Приимков отправился в спальню.

Я вышел на террасу вместе с Шиммелем. Старик поднял глаза к небу.

– Сколько звезд! – медленно проговорил он, понюхав табаку, – и это все миры, – прибавил он и понюхал в другой раз.

Я не почел за нужное отвечать ему и только молча посмотрел вверх. Тайное недоумение тяготило мою душу… Звезды, мне казалось, серьезно глядели на нас.

Минут через пять явился Приимков и позвал нас в столовую. Скоро пришла и Вера Николаевна. Мы сели.

– Посмотрите-ка на Верочку, – сказал мне Приимков.

Я взглянул на нее.

– Что? ничего не замечаете?

Я действительно заметил перемену в ее лице, но, не знаю почему, отвечал:

– Нет, ничего.

– Глаза у ней красны, – продолжал Приимков.

Я промолчал.

– Вообразите, я пришел к ней наверх и застаю ее: она плачет. Этого с ней давно не случалось. Я вам могу сказать, когда она в последний раз плакала: когда Саша у нас скончалась. Вот что вы наделали с вашим «Фаустом»! – прибавил он с улыбкой.

– Стало быть, Вера Николаевна, – начал я, – вы теперь видите, что я был прав, когда…

– Я этого не ожидала, – перебила она меня, – но бог еще знает, правы ли вы. Может быть, оттого матушка и запрещала мне читать подобные книги, что она знала…

Вера Николаевна остановилась.

– Что знала? – повторил я. – Говорите.

– К чему? Мне и так совестно: о чем это я плакала? Впрочем, мы еще с вами потолкуем. Я многое не совсем поняла.

– Отчего же вы меня не остановили?

– Слова-то я все поняла и смысл их, но…

Она не докончила речи и задумалась. В это мгновение из саду пронесся шум листьев, внезапно поколебленных налетевшим ветром. Вера Николаевна вздрогнула и повернулась лицом к раскрытому окну.

– Я вам говорил, что будет гроза! – воскликнул Приимков. – А ты, Верочка, чего это так вздрагиваешь?

Она взглянула на него молча. Слабо и далеко сверкнувшая молния таинственно отразилась на ее недвижном лице.

– Все по милости «Фауста», – продолжал Приимков. – После ужина надо будет сейчас на боковую… не правда ли, г. Шиммель?

– После нравственного удовольствия физический отдых столь же благодетелен, сколь полезен, – возразил добрый немец и выпил рюмочку водки.

После ужина мы тотчас разошлись. Прощаясь с Верой Николаевной, я пожал ей руку; рука у ней была холодна. Я пришел в отведенную мне комнату и долго стоял перед окном, прежде чем разделся и лег в постель. Предсказание Приимкова сбылось: гроза надвинулась и разразилась. Я слушал шум ветра, стук и хлопанье дождя, глядел, как при каждой вспышке молнии церковь, вблизи построенная над озером, то вдруг являлась черною на белом фоне, то белою на черном, то опять поглощалась мраком… Но мысли мои были далеко. Я думал о Вере Николаевне, думал о том, что она мне скажет, когда прочтет сама «Фауста», думал о ее слезах, вспоминал, как она слушала…

Гроза уже давно прошла – звезды засияли, все замолкло кругом. Какая-то не известная мне птица пела на разные голоса, несколько раз сряду повторяя одно и то же колено. Ее звонкий одинокий голос странно звучал среди глубокой тишины; а я все еще не ложился…

На другое утро я раньше всех сошел в гостиную и остановился перед портретом Ельцовой. «Что, взяла, – подумал я с тайным чувством насмешливого торжества, – ведь вот же прочел твоей дочери запрещенную книгу!» Вдруг мне почудилось… ты, вероятно, заметил, что глаза en face всегда кажутся устремленными прямо на зрителя… но на этот раз мне, право, почудилось, что старуха с укоризной обратила их на меня.

Я отвернулся, подошел к окну и увидел Веру Николаевну. С зонтиком на плече, с легкой белой косынкой на голове, шла она по саду. Я тотчас вышел из дому и поздоровался с нею.

– Я всю ночь не спала, – сказала она мне, – у меня голова болит; я вышла на воздух – авось пройдет.

– Неужели это от вчерашнего чтения? – спросил я.

– Конечно: я к этому не привыкла. В этой вашей книге есть вещи, от которых я никак отделаться не могу; мне кажется, это они мне так жгут голову, – прибавила она, приложив руку ко лбу.

– И прекрасно, – промолвил я, – но вот что дурно: боюсь я, как бы эта бессонница и головная боль не отбили у вас охоты читать такие вещи.

– Вы думаете? – возразила она и сорвала мимоходом ветку дикого жасмина. – Бог знает! Мне кажется, кто раз ступит на эту дорогу, тот уже назад не вернется.

Она вдруг бросила ветку в сторону.

– Пойдемте сядемте в эту беседку, – продолжала она, – и, пожалуйста, до тех пор, пока я не заговорю с вами сама, не упоминайте мне… об этой книге. (Она как будто боялась произнести имя «Фауста».)

Мы вошли в беседку, сели.

– Я не буду говорить вам о «Фаусте», – начал я, – но вы позволите мне поздравить вас и сказать вам, что я вам завидую.

– Вы мне завидуете?

– Да; вам, как я теперь вас знаю, с вашей душою, сколько предстоит наслаждений! Есть великие поэты, кроме Гёте: Шекспир, Шиллер… да и наш Пушкин… и с ним вам надо познакомиться.

Она молчала и чертила зонтиком по песку.

О, друг мой Семен Николаич! если б ты мог видеть, как она была мила в это мгновение: бледная почти до прозрачности, слегка наклоненная, усталая, внутренно расстроенная – и все-таки ясная, как небо! Я говорил, говорил долго, потом умолк – и так сидел молча да глядел на нее…

Она не поднимала глаз и продолжала то чертить зонтиком, то стирать начерченное. Вдруг раздались проворные детские шаги: Наташа вбежала в беседку. Вера Николаевна выпрямилась, встала и, к удивлению моему, с какой-то порывистой нежностью обняла свою дочь… Это не в ее привычках. Потом явился Приимков. Седовласый, но аккуратный младенец Шиммель уехал до света, чтоб не пропустить урока. Мы пошли пить чай.

Однако я устал; пора кончить это письмо. Оно должно показаться тебе нелепым, смутным. Я сам чувствую себя смутным. Мне не по себе. Я не знаю, что со мною. Мне то и дело мерещится маленькая комната с голыми стенами, лампа, раскрытая дверь; запах и свежесть ночи, а там, возле двери, внимательное молодое лицо, легкие белые одежды… Я понимаю теперь, почему я хотел на ней жениться: я, видно, не так был глуп перед поездкой в Берлин, как я до сих пор думал. Да, Семен Николаич, в странном состоянии духа находится ваш друг. Все это, я знаю, пройдет… а если не пройдет – ну, что ж? не пройдет. Но я все-таки собой доволен: во-первых, я удивительный провел вечер; а во-вторых, если я разбудил эту душу, кто может меня обвинить? Старуха Ельцова пригвождена к стене и должна молчать. Старуха!.. Подробности ее жизни не все мне известны; но я знаю, что она убежала из отцовского дома: видно, недаром она родилась от итальянки. Ей хотелось застраховать свою дочь… Посмотрим.

Бросаю перо. Ты, насмешливый человек, пожалуйста, думай обо мне что хочешь, но не глумись надо мною письменно. Мы с тобой старые приятели и должны щадить друг друга. Прощай!

Твой П. Б.

Письмо пятое

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 26 июля 1850.

Я давно к тебе не писал, милый Семен Николаич; кажется, больше месяца. Писать было о чем, да лень одолела. Говоря правду, я почти не вспомнил о тебе все это время. Но из последнего твоего письма ко мне я могу заключить, что ты делаешь предположения на мой счет, которые несправедливы, то есть не совсем справедливы. Ты думаешь, что я увлечен Верой (мне как-то неловко называть ее Верой Николаевной); ты ошибаешься. Конечно, я вижусь с ней часто, она мне нравится чрезвычайно… да кому бы она не понравилась? Хотел бы я тебя посмотреть на моем месте. Удивительное создание! Проницательность мгновенная рядом с неопытностью ребенка, ясный, здравый смысл и врожденное чувство красоты, постоянное стремление к правде, к высокому, и понимание всего, даже порочного, даже смешного – и надо всем этим, как белые крылья ангела, тихая женская прелесть… Да что и говорить! Мы много читали, много толковали с ней в течение этого месяца. Читать с ней – наслаждение, какого я еще не испытывал. Точно новые страны открываешь. В восторг она ни от чего не приходит: все шумное ей чуждо; она тихо светится вся, когда ей что нравится, и лицо принимает такое благородное и доброе… именно доброе выражение. С самого раннего детства Вера не знала, что такое ложь: она привыкла к правде, она дышит ею, а потому и в поэзии одна правда кажется ей естественной; она тотчас, без труда и напряжения, узнает ее, как знакомое лицо… великое преимущество и счастие! Нельзя за это не помянуть добром ее матери. Сколько раз думал я, глядя на Веру: да, прав Гёте: «Добрый человек в неясном своем стремлении всегда чувствует, где настоящая дорога»[53]. Одно досадно: муж все тут вертится. (Пожалуйста, не смейся глупым смехом, не оскверняй даже мыслью нашей чистой дружбы.) Он столь же способен понимать поэзию, как я расположен играть на флейте, а не хочет отстать от жены, просветиться тоже желает. Иногда она сама меня выводит из терпенья; вдруг найдет на нее стих какой-то: ни читать не хочет, ни разговаривать, шьет в пяльцах, возится с Наташей, с ключницей, в кухню вдруг сбегает или просто сидит, поджав руки, и посматривает в окошко, а не то примется играть с няней в дурачки… Я заметил: в этих случаях к ней приставать не должно, а лучше подождать, пока она сама подойдет, заговорит или возьмется за книжку. Самостоятельности в ней много, и я очень этому рад. Бывало, помнишь, в дни нашей юности, какая-нибудь девочка повторяет тебе, как умеет, твои же слова, а ты восхищаешься этим эхом и, пожалуй, поклоняешься ему, пока не раскусишь, в чем дело; а эта… нет: эта сама по себе. На веру она ничего не примет; авторитетом ее не запугаешь; спорить она не станет, но и не поддастся. О «Фаусте» мы с ней рассуждали не однажды: но – странное дело! – о Гретхен она ничего сама не говорит, а только слушает, что я ей скажу. Мефистофель ее пугает не как черт, а как «что-то такое, что в каждом человеке может быть»… Это ее собственные слова. Я начал было толковать ей, что это «что-то» мы называем рефлексией; но она не поняла слова рефлексия в немецком смысле: она только знает одну французскую «reflexion»[54] и привыкла почитать ее полезной. Удивительные наши отношения! С некоторой точки зрения я могу сказать, что имею на нее влияние большое и как бы воспитываю ее; но и она, сама того не замечая, во многом меня переделывает к лучшему. Я, например, только по ее милости недавно открыл, какая бездна условного, риторического во многих прекрасных, известных поэтических произведениях. К чему она остается холодною, то уже в моих глазах заподозрено. Да, я стал лучше, яснее. Быть к ней близким, видаться с нею и остаться прежним человеком – невозможно.

Что же из этого всего выйдет? – спросишь ты. Да, право, я думаю – ничего. Я весьма приятно проведу время до сентября, а там уеду. Темна и скучна покажется мне жизнь в первые месяцы… Привыкну. Я знаю, как опасна какая бы то ни было связь между мужчиной и молодой женщиной, как незаметно одно чувство сменяется другим… Я бы сумел оторваться, если б я не сознавал, что мы оба совершенно покойны. Правда, однажды между нами произошло что-то странное. Не знаю, как и вследствие чего – помнится, мы читали «Онегина» – я у ней поцеловал руку. Она слегка отодвинулась, устремила на меня взгляд (я, кроме ее, ни у кого не видал такого взгляда: в нем и задумчивость, и внимание, и какая-то строгость)… вдруг покраснела, встала и ушла. В тот день мне уж не удалось быть с ней наедине. Она избегала меня и битых четыре часа играла с мужем, няней и гувернанткой в свои козыри! На другое утро она предложила мне идти в сад. Мы прошли его весь до самого озера. Она вдруг, не оборачиваясь ко мне, тихо прошептала: «Пожалуйста, вперед не делайте этого!» – и тотчас начала мне что-то рассказывать… Я был очень пристыжен.

Я должен сознаться, что образ ее не выходит у меня из головы, и я едва ли не с тем намерением стал писать к тебе письмо, чтобы иметь возможность думать и говорить о ней. Я слышу фырканье и топот лошадей: это мне подают коляску. Еду к ним. Кучер мой уже не спрашивает меня теперь, куда ехать, когда я сажусь в экипаж, – прямо везет к Приимковым. За две версты до их села, на крутом повороте дороги, усадьба их внезапно выглядывает из-за березовой рощи… У меня всякий раз радостно станет на сердце, как только блеснут вдали ее окна. Шиммель (безвредный этот старик изредка к ним приезжает; князей Х…х они, слава богу, видели всего раз)… Шиммель недаром говорит со свойственною ему скромною торжественностью, указывая на дом, где живет Вера: «Это обитель мира!» В этом доме точно поселился мирный ангел…

Крылом своим меня одень,

Волненье сердца утиши, —

И благодатна будет тень

Для очарованной души…

Ну, однако, довольно; а то ты бог знает что подумаешь. До следующего раза… Что-то напишу я в следующий раз? Прощай! Кстати, она никогда не скажет: прощайте, а всегда: ну, прощайте. Мне это ужасно нравится.

Твой П. Б.

Р. S. Я не помню, сказывал ли я тебе, что она знает, что я за нее сватался.

Письмо шестое

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 10 августа 1850.

Сознайся, ты ожидаешь от меня письма либо отчаянного, либо восторженного… Не тут-то было. Письмо мое будет как все письма. Нового ничего не произошло, да, кажется, и произойти не может. На днях мы катались в лодке по озеру. Опишу тебе это катанье. Нас было трое: она, Шиммель и я. Не понимаю, что ей за охота так часто приглашать этого старика. Х…ие дуются на него, говорят, что он стал пренебрегать своими уроками. Впрочем, на этот раз он был забавен. Приимков не поехал с нами: у него болела голова. Погода была славная, веселая: большие, точно разодранные белые тучи по синему небу, везде блеск, шум в деревьях, плесканье и шлепанье воды у берега, на волнах беглые, золотые змейки, свежесть и солнце! Сперва мы с немцем гребли; потом мы подняли парус и помчались. Нос лодки так и занырял, а за кормою след шипел и пенился. Она села у руля и стала править; на голову она повязала платок: шляпу бы снесло; кудри вырывались из-под него и мягко бились по воздуху. Она твердо держала руль своей загорелой ручкой и улыбалась брызгам, изредка летевшим ей в лицо. Я прикорнул на дне лодки, недалеко от ее ног; немец достал трубку, закурил свой кнастер и – вообрази – запел довольно приятным басом. Сперва он спел старинную песенку: «Freu’t euch des Lebens», потом арию из «Волшебной флейты», потом романс под названием: «Азбука любви» – «Das А-В-С der Liebe»[55]. В этом романсе проводится – с приличными прибаутками, разумеется – вся азбука, начиная с А, Бе, Це, Де, – Вен их дих зе![56] и кончая: У, Фау, Be, Икс – Мах эйнен кникс![57] Он пропел все куплеты с чувствительным выражением; но надо было видеть, как плутовски он прищурил левый глаз на слове: кникс! Вера засмеялась и погрозила ему пальцем. Я заметил, что, сколько мне кажется, г. Шиммель, в свое время, был малый не промах. «О да, и я мог постоять за себя!» – возразил он с важностью, выколотил пепел из трубки себе на ладонь и, полезая пальцами в кисет, ухарски, сбоку, укусил мундштук чубука. «Когда я был студентом, – прибавил он, – о-хо-хо!» Больше он ничего не сказал. Но что это было за «о-хо-хо»! Вера попросила его спеть какую-нибудь студенческую песню, и он спел ей: «Knaster, den gelben»[58], но на последней ноте сфальшил. Очень уж он раскутился. Между тем ветер усилился, волны покатились довольно большие, лодку слегка накренило; ласточки зашныряли низко вокруг нас. Мы переставили парус, начали лавировать. Ветер вдруг перескочил, мы не успели справиться – волна шлепнула через борт, лодка сильно зачерпнула. И тут немец показал себя молодцом; вырвал у меня веревку и поставил парус как следовало, промолвив притом: «Вот как это делается в Куксгафене!» – «So macht man’s in Cuxhafen!»

Вера, вероятно, испугалась, потому что побледнела, но, по своему обыкновению, не произнесла ни слова, подобрала платье и поставила носки на перекладину лодки. Мне вдруг пришло в голову стихотворение Гёте (я с некоторых пор весь заражен им)… помнишь: «На волнах сверкают тысячи колеблющихся звезд», и прочел его громко. Когда я дошел до стиха: «Глаза мои, зачем вы опускаетесь?» – она слегка приподняла свои глаза (я сидел ниже ее: взор ее падал на меня сверху) и долго смотрела вдаль, щурясь от ветра… Легкий дождь налетел мгновенно и запрыгал пузырями по воде. Я предложил ей свое пальто; она накинула его себе на плечи. Мы пристали к берегу – не у пристани – и до дому дошли пешком. Я вел ее под руку. Мне все как будто хотелось сказать ей что-то; но я молчал. Однако я, помнится, спросил ее, зачем она, когда бывает дома, всегда сидит под портретом госпожи Ельцовой, словно птенчик под крылом матери? «Ваше сравнение очень верно, – возразила она, – я бы никогда не желала выйти из-под ее крыла». – «Не желали бы выйти на волю?» – спросил я опять. Она ничего не отвечала.

Я не знаю, зачем я рассказал тебе эту прогулку, – потому разве, что она осталась в моей памяти как одно из самых светлых событий прошедших дней, хотя в сущности какое же это событие? Мне было так отрадно и безмолвно весело, и слезы, слезы легкие и счастливые, так и просились из глаз.

Да! вообрази, на другой день, проходя в саду мимо беседки, слышу я вдруг – чей-то приятный, звучный женский голос поет: «Freu’t euch des Lebens…» Я заглянул в беседку: это была Вера. «Браво! – воскликнул я, – я и не знал, что у вас такой славный голос!» Она застыдилась и умолкла. Кроме шуток, у ней отличный, сильный сопрано. А она, я думаю, и не подозревала, что у ней хороший голос. Сколько нетронутых богатств еще таится в ней! Она сама себя не знает. Но не правда ли, что такая женщина в наше время редкость?

12 августа.

Престранный разговор был у нас вчера. Речь зашла сперва о привидениях. Вообрази: она в них верит и говорит, что имеет на то свои причины. Приимков, который тут же сидел, опустил глаза и покачал головою, как бы подтверждая ее слова. Я стал было ее расспрашивать, но скоро заметил, что этот разговор был ей неприятен. Мы начали говорить о воображении, о силе воображения. Я рассказал, что в молодости я, много мечтая о счастии (обыкновенное занятие людей, которым в жизни не повезло или не везет), между прочим, мечтал о том, какое было бы блаженство провести вместе с любимой женщиной несколько недель в Венеции. Я так часто думал об этом, особенно по ночам, что у меня понемногу сложилась в голове целая картина, которую я мог, по желанию, вызвать перед собою: стоило только закрыть глаза. Вот что мне представлялось: ночь, луна, свет от луны белый и нежный, запах… ты думаешь, лимона? нет, ванили, запах кактуса, широкая водная гладь, плоский остров, заросший оливами; на острове, у самого берега, небольшой мраморный дом, с раскрытыми окнами; слышится музыка, бог знает откуда; в доме деревья с темными листьями и свет полузавешенной лампы; из одного окна перекинулась тяжелая бархатная мантия с золотой бахромой и лежит одним концом на воде; а облокотясь на мантию, рядом сидят он и она и глядят вдаль туда, где виднеется Венеция. Все это так ясно мне представлялось, как будто я все это видел собственными глазами. Она выслушала мои бредни и сказала, что и она тоже часто мечтает, но что ее мечтания другого рода: она либо воображает себя в степях Африки, с каким-нибудь путешественником, либо отыскивает следы Франклина на Ледовитом океане; живо представляет себе все лишения, которым должна подвергаться, все трудности, с которыми приходится бороться…

– Ты начиталась путешествий, – заметил ее муж.

– Может быть, – возразила она, – но коли уж мечтать, что за охота мечтать о несбыточном?

– А почему же нет? – подхватил я. – Чем бедное несбыточное виновато?

– Я не так выразилась, – промолвила она, – я хотела сказать: что за охота мечтать о самой себе, о своем счастии? О нем думать нечего; оно не приходит – что за ним гоняться! Оно как здоровье: когда его не замечаешь, значит, оно есть.

Эти слова меня удивили. В этой женщине великая душа, поверь мне… От Венеции разговор перешел к Италии, к итальянцам. Приимков вышел, мы с Верой остались одни.

– И в ваших жилах течет итальянская кровь, – заметил я.

– Да, – возразила она, – хотите, я покажу вам портрет моей бабушки?

– Сделайте одолжение.

Она пошла в свой кабинет и принесла оттуда довольно большой золотой медальон. Раскрыв этот медальон, я увидел превосходно написанные миниатюрные портреты отца Ельцовой и его жены – этой крестьянки из Альбано. Дед Веры поразил меня сходством с своей дочерью. Только черты у него, окаймленные белым облаком пудры, казались еще строже, заостреннее и резче, а в маленьких желтых глазах просвечивало какое-то угрюмое упрямство. Но что за лицо было у итальянки! сладострастное, раскрытое, как расцветшая роза, с большими влажными глазами навыкате и самодовольно улыбавшимися, румяными губами! Тонкие чувственные ноздри, казалось, дрожали и расширялись, как после недавних поцелуев; от смуглых щек так и веяло зноем и здоровьем, роскошью молодости и женской силы… Этот лоб не мыслил никогда, да и слава богу! Она нарисована в своем альбанском наряде; живописец (мастер!) поместил виноградную ветку в ее волосах, черных, как смоль, с ярко-серыми отблесками: это вакхическое украшение идет как нельзя более к выражению ее лица. И знаешь ли, кого мне напоминало это лицо? Мою Манон Леско в черной рамке. И что всего удивительнее: глядя на этот портрет, я вспомнил, что у Веры, несмотря на совершенное несходство очертаний, мелькает иногда что-то похожее на эту улыбку, на этот взгляд…

Да, повторяю: ни она сама, ни другой кто на свете не знает еще всего, что таится в ней…

Кстати! Ельцова, перед свадьбой своей дочери, рассказала ей всю свою жизнь, смерть своей матери и т. д., вероятно, с поучительною целью. На Веру особенно подействовало то, что она услыхала о деде, об этом таинственном Ладанове. Не от этого ли она верит в привидения? Странно! сама она такая чистая и светлая, а боится всего мрачного, подземного и верит в него…

Но довольно. К чему писать все это? Впрочем, так как оно уже написалось, то пусть и отправляется к тебе.

Твой П. Б.

Письмо седьмое

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 22 августа.

Берусь за перо спустя десять дней после последнего письма… О, мой друг, я не могу скрываться более… Как мне тяжело! как я ее люблю! Ты можешь себе представить, с каким горьким содроганьем пишу я это роковое слово. Я не мальчик, даже не юноша; я уже не в той поре, когда обмануть другого почти невозможно, а самого себя обмануть ничего не стоит. Я все знаю и вижу ясно. Я знаю, что мне под сорок лет, что она жена другого, что она любит своего мужа; я очень хорошо знаю, что от несчастного чувства, которое мною овладело, мне, кроме тайных терзаний и окончательной растраты жизненных сил, ожидать нечего, – я все это знаю, я ни на что не надеюсь и ничего не хочу; но от этого мне не легче. Уже с месяц тому назад начал я замечать, что влечение мое к ней становилось все сильней и сильней. Это меня отчасти смущало, отчасти даже радовало… Но мог ли я ожидать, что со мною повторится все то, чему, казалось, так же как и молодости, нет возврата? Да что я говорю! Так я никогда не любил, нет, никогда! Манон Леско, Фретильоны – вот были мои кумиры. Такие кумиры разбить легко; а теперь… я только теперь узнал, что значит полюбить женщину. Стыдно мне даже говорить об этом; но оно так. Стыдно мне… Любовь все-таки эгоизм; а в мои годы эгоистом быть непозволительно: нельзя в тридцать семь лет жить для себя; должно жить с пользой, с целью на земле, исполнять свой долг, свое дело. И я принялся было за работу… Вот опять все развеяно, как вихрем! Теперь я понимаю, о чем я писал тебе в первом моем письме; я понимаю, какого испытания мне недоставало. Как внезапно обрушился этот удар на мою голову! Стою и бессмысленно гляжу вперед: черная завеса висит перед самыми глазами; на душе тяжело и страшно! Я могу себя сдерживать, я наружно спокоен не только при других, даже наедине; не бесноваться же мне в самом деле, как мальчику! Но червь вполз в мое сердце и сосет его днем и ночью. Чем это кончится? До сих пор я в ее отсутствие тосковал и волновался и при ней утихал тотчас… Теперь я и при ней непокоен – вот что меня пугает. О, друг мой, как тяжело стыдиться слез своих, скрывать их!.. Одной молодости позволительно плакать; слезы идут к ней одной…

Я не могу перечесть это письмо; оно у меня вырвалось невольно, как стон. Я не могу ничего прибавить, ничего рассказать… Дай срок: я приду в себя, овладею своею душою, я буду говорить с тобою, как мужчина, а теперь мне бы хотелось прислонить мою голову к твоей груди и…

О Мефистофель! и ты мне не помогаешь. Я остановился с намерением, с намерением раздражал в себе ироническую жилу, напоминал самому себе, как смешны и приторны покажутся мне через год, через полгода эти жалобы, эти излияния… Нет, Мефистофель бессилен, и зуб его притупел… Прощай.

Твой П. Б.

Письмо восьмое

От того же к тому же

Сельцо М…ое, 8 сентября 1850.

Любезный друг мой, Семен Николаич!

Ты слишком к сердцу принял мое последнее письмо. Ты знаешь, как я всегда был склонен к преувеличиванию моих ощущений. Это у меня как-то невольно делается: бабья натура! С годами это, конечно, пройдет; но, признаюсь со вздохом, до сих пор я все еще не исправился. А потому успокойся. Не буду отрицать впечатления, произведенного на меня Верой, но опять-таки скажу: во всем этом нет ничего необыкновенного. Приезжать тебе сюда, как ты пишешь, совсем не следует. Скакать за тысячу верст бог знает из-за чего – да это было бы безумие! Но я очень благодарен тебе за это новое доказательство твоей дружбы и, поверь мне, никогда его не забуду. Твое путешествие сюда потому еще неуместно, что я сам скоро намерен выехать в Петербург. Сидя на твоем диване, я расскажу тебе много, а теперь, право, не хочется: чего доброго, опять разболтаюсь и напутаю. Перед выездом я тебе еще напишу. Итак, до скорого свидания. Будь здоров и весел и не сокрушайся слишком об участи – преданного тебе П. Б.

Письмо девятое

От того же к тому же

Сельцо П…ое, 10 марта 1853.

Я долго не отвечал на твое письмо; я все эти дни думал о нем. Я чувствовал, что оно внушено тебе не праздным любопытством, а истинным дружеским участием; но я все-таки колебался: последовать ли мне твоему совету, исполнить ли твое желание? Наконец я решился, я все расскажу тебе. Облегчит ли меня моя исповедь, как ты полагаешь, не знаю; но мне кажется, что я не вправе скрыть от тебя то, что навсегда изменило жизнь мою; мне кажется, что я даже остался бы виновным… увы! еще более виновным перед той незабвенной, милой тенью, если б я не поверил печальной нашей тайны единственному сердцу, которым я еще дорожу. Ты один, может быть, на земле помнишь о Вере, и ты судишь о ней легкомысленно и ложно: этого я допустить не могу. Узнай же все. Увы! это все можно передать двумя словами. То, что было между нами, промелькнуло мгновенно, как молния, и как молния принесло смерть и гибель…

С тех пор как ее не стало, с тех пор как я поселился в эту глушь, которой уже не покину до конца дней моих, прошло с лишком два года, и все так ясно в моей памяти, так еще живы мои раны, так горько мое горе…

Я не стану жаловаться. Жалобы, раздражая, утоляют печаль, но не мою. Стану рассказывать.

Помнишь ты мое последнее письмо – то письмо, в котором я вздумал было рассеять твои опасения и отсоветовал тебе выезжать из Петербурга? Ты заподозрил его принужденную развязность, ты не поверил нашему скорому свиданию: ты был прав. Накануне того дня, когда я написал к тебе, я узнал, что я любим.

Начертав эти слова, я понял, как трудно мне будет продолжить мой рассказ до конца. Неотступная мысль об ее смерти будет терзать меня с удвоенной силой, меня будут жечь эти воспоминания… Но я постараюсь совладать с собою и либо брошу писать, либо не скажу ненужного слова.

Вот как я узнал, что Вера меня любит. Прежде всего я должен тебе сказать (и ты мне поверишь), что до того дня я решительно ничего не подозревал. Правда, она иногда стала задумываться, чего с ней прежде не бывало; но я не понимал, отчего это с ней делалось. Наконец в один день, седьмого сентября, – памятный для меня день – вот что случилось. Ты знаешь, как я любил ее и как мне было тяжело. Я бродил, как тень, места не мог найти. Я хотел было остаться дома, но не вытерпел и отправился к ней. Я застал ее одну в кабинете. Приимкова не было дома: он уехал на охоту. Когда я вошел к Вере, она пристально посмотрела на меня и не ответила на мой поклон. Она сидела у окна; на коленях у ней лежала книга, которую я узнал тотчас: это был мой «Фауст». Лицо ее выражало усталость. Я сел против нее. Она попросила меня прочесть вслух ту сцену Фауста с Гретхен, где она спрашивает его, верит ли он в бога. Я взял книгу и начал читать. Когда я кончил, я взглянул на нее. Прислонив голову к спинке кресел и скрестив на груди руки, она все так же пристально смотрела на меня.

Не знаю, отчего у меня сердце вдруг забилось.

– Что вы со мной сделали! – проговорила она медленным голосом.

– Как? – произнес я с смущением.

– Да, что вы со мной сделали! – повторила она.

– Вы хотите сказать, – начал я, – зачем я убедил вас читать такие книги?

Она встала молча и пошла вон из комнаты. Я глядел за нею вслед.

На пороге двери она остановилась и обернулась ко мне.

– Я вас люблю, – сказала она, – вот что вы со мной сделали.

Кровь мне бросилась в голову…

– Я вас люблю, я в вас влюблена, – повторила Вера.

Она ушла и заперла за собою дверь. Не стану тебе описывать, что произошло тогда со мной. Помню, я вышел в сад, забрался в глушь, прислонился к дереву, и сколько я там простоял, сказать не могу. Я словно замер; чувство блаженства по временам волной пробегало по сердцу… Нет, не стану говорить об этом. Голос Приимкова вызвал меня из оцепененья; ему послали сказать, что я приехал: он вернулся с охоты и искал меня. Он изумился, найдя меня в саду одного, без шляпы, и повел меня в дом. «Жена в гостиной, – промолвил он, – пойдемте к ней». Ты можешь себе представить, с какими чувствами переступил я порог гостиной. Вера сидела в углу, за пяльцами; я взглянул на нее украдкой и долго потом не поднимал глаз. К удивлению моему, она казалась спокойной; в том, что она говорила, в звуке ее голоса не слышалось тревоги. Я наконец решился посмотреть на нее. Взоры наши встретились… Она чуть-чуть покраснела и наклонилась над канвой. Я стал наблюдать за нею. Она как будто недоумевала; невеселая усмешка изредка трогала ее губы.

Приимков вышел. Она вдруг подняла голову и довольно громко спросила меня:

– Что вы теперь намерены сделать?

Я смутился и торопливо, глухим голосом, отвечал, что намерен исполнить долг честного человека – удалиться, «потому что, – прибавил я, – я вас люблю, Вера Николаевна, вы, вероятно, давно это заметили». Она опять наклонилась к канве и задумалась.

– Я должна переговорить с вами, – промолвила она, – приходите сегодня вечером после чаю в наш домик… знаете, где вы читали «Фауста».

Она сказала это так внятно, что я и теперь не постигаю, каким образом Приимков, который в это самое мгновенье входил в комнату, не слыхал ничего. Тихо, томительно тихо прошел этот день. Вера иногда озиралась с таким выражением, как будто спрашивала себя: не во сне ли она? И в то же время на лице ее была написана решимость. А я… я не мог прийти в себя. Вера меня любит! Эти слова беспрестанно вращались в моем уме; но я не понимал их, – ни себя не понимал я, ни ее. Я не верил такому неожиданному, такому потрясающему счастию; с усилием припоминал прошедшее и тоже глядел, говорил, как во сне…

После чаю, когда я уже начинал думать о том, как бы незаметно выскользнуть из дома, она сама вдруг объявила, что хочет идти гулять, и предложила мне проводить ее. Я встал, взял шляпу и побрел за ней. Я не смел заговорить, я едва дышал, я ждал ее первого слова, ждал объяснений; но она молчала. Молча дошли мы до китайского домика, молча вошли в него, и тут – я до сих пор не знаю, не могу понять, как это сделалось – мы внезапно очутились в объятиях друг друга. Какая-то невидимая сила бросила меня к ней, ее – ко мне. При потухающем свете дня ее лицо, с закинутыми назад кудрями, мгновенно озарилось улыбкой самозабвения и неги, и наши губы слились в поцелуй…

Этот поцелуй был первым и последним.

Вера вдруг вырвалась из рук моих и, с выражением ужаса в расширенных глазах, отшатнулась назад…

– Оглянитесь, – сказала она мне дрожащим голосом, – вы ничего не видите?

Я быстро обернулся.

– Ничего. А вы разве что-нибудь видите?

– Теперь не вижу, а видела.

Она глубоко и редко дышала.

– Кого? что?

– Мою мать, – медленно проговорила она и затрепетала вся.

Я тоже вздрогнул, словно холодом меня обдало. Мне вдруг стало жутко, как преступнику. Да разве я не был преступником в это мгновенье?

– Полноте! – начал я, – что вы это? Скажите мне лучше…

– Нет, ради бога, нет! – перебила она и схватила себя за голову. – Это сумасшествие… Я с ума схожу… Этим шутить нельзя – это смерть… Прощайте…

Я протянул к ней руки.

– Остановитесь, ради бога, на мгновение, – воскликнул я с невольным порывом. Я не знал, что говорил, и едва держался на ногах. – Ради бога… ведь это жестоко.

Она взглянула на меня.

– Завтра, завтра вечером, – проговорила она, – не сегодня, прошу вас… уезжайте сегодня… завтра вечером приходите к калитке сада, возле озера. Я там буду, я приду… я клянусь тебе, что приду, – прибавила она с увлечением, и глаза ее блеснули, – кто бы ни останавливал меня, клянусь! Я все скажу тебе, только пусти меня сегодня.

И, прежде чем я мог промолвить слово, она исчезла.

Потрясенный до основания, я остался на месте. Голова моя кружилась. Сквозь безумную радость, наполнявшую все мое существо, прокрадывалось тоскливое чувство… Я оглянулся. Страшна мне показалась глухая сырая комната, в которой я стоял, с ее низким сводом и темными стенами.

Я вышел вон и направился тяжелыми шагами к дому. Вера дожидалась меня на террасе; она вошла в дом, как только я приблизился, и тотчас же удалилась к себе в спальню.

Я уехал.

Как я провел ночь и следующий день до вечера – этого передать нельзя. Помню только, что я лежал ничком, спрятав лицо в руки, вспоминал ее улыбку перед поцелуем, шептал: «Вот она, наконец…»

Вспоминал я также слова Ельцовой, переданные мне Верой. Она ей сказала однажды: «Ты как лед: пока не растаешь, крепка, как камень, а растаешь, и следа от тебя не останется».

Еще вот что мне приходило на память: мы как-то толковали с Верой о том, что значит уменье, талант.

– Я умею только одно, – сказала она, – молчать до последней минуты.

Я тогда ничего не понимал.

«Но что значит ее испуг?.. – спрашивал я себя. – Неужели она точно видела Ельцову? Воображение!»– думал я и снова предавался ощущениям ожидания.

В тот же день я написал тебе – с какими мыслями, жутко вспомнить – то лукавое письмо.

Вечером – солнце еще не садилось – я уже стоял шагах в пятидесяти от калитки сада, в высоком и густом лознике на берегу озера. Я из дому пришел пешком. Сознаюсь к стыду моему: страх, страх самый малодушный наполнял мою грудь, я беспрестанно вздрагивал… но я не чувствовал раскаяния. Спрятавшись между ветвями, я неотступно глядел на калитку. Она не растворялась. Вот село солнце, вот завечерело; вот уже звезды выступили, и небо почернело. Никто не показывался. Лихорадка меня била. Наступила ночь. Я не мог терпеть долее, осторожно вышел из лозника и подкрался к калитке. Все было тихо в саду. Я кликнул шепотом Веру, кликнул в другой раз, в третий… Ничей голос не отозвался. Прошло еще полчаса, прошел час; совсем темно стало. Ожидание меня истомило; я потянул к себе калитку, разом отворил ее и на цыпочках, словно вор, направился к дому. Я остановился в тени лип.

В доме почти все окна были освещены; люди ходили взад и вперед по комнатам. Это удивило меня: часы мои, сколько я мог различить при тусклом свете звезд, показывали половину двенадцатого. Вдруг раздался стук за домом: экипаж съезжал со двора.

«Видно, гости», – подумал я. Потеряв всякую надежду видеть Веру, я выбрался из сада и проворными шагами пошел домой. Ночь была темная, сентябрьская, но теплая и без ветра. Чувство не столько досады, сколько печали, которое овладело было мною, рассеялось понемногу, и я пришел к себе домой немного усталый от быстрой ходьбы, но успокоенный тишиною ночи, счастливый и почти веселый. Я вошел в спальню, отослал Тимофея, не раздеваясь бросился на постель и погрузился в думу.

Сперва мечты мои были отрадны; но скоро я заметил в себе странную перемену. Я начал ощущать какую-то тайную, грызущую тоску, какое-то глубокое, внутреннее беспокойство. Я не мог понять, отчего оно происходило; но мне становилось жутко и томно, точно близкое несчастие мне грозило, точно кто-то милый страдал в это мгновенье и звал меня на помощь. На столе восковая свечка горела небольшим неподвижным пламенем, маятник стучал тяжело и мерно. Я опер голову на руку и принялся глядеть в пустой полумрак моей одинокой комнаты. Я подумал о Вере, и душа во мне заныла: все, чему я так радовался, показалось мне, как оно и следовало, несчастием, безвыходной пагубой. Чувство тоски во мне росло и росло, я не мог лежать долее; мне вдруг опять почудилось, что кто-то зовет меня умоляющим голосом… Я приподнял голову и вздрогнул; точно, я не обманывался: жалобный крик примчался издалека и прильнул, словно дребезжа, к черным стеклам окон. Мне стало страшно: я вскочил с постели, раскрыл окно. Явственный стон ворвался в комнату и словно закружился надо мной. Весь похолодев от ужаса, внимал я его последним, замиравшим переливам. Казалось, кого-то резали в отдаленье, и несчастный напрасно молил о пощаде. Сова ли это закричала в роще, другое ли какое существо издало этот стон, я не дал себе тогда отчета, но, как Мазепа Кочубею, отвечал криком на зловещий звук.

– Вера, Вера! – воскликнул я, – ты ли это зовешь меня?

Тимофей, заспанный и изумленный, явился предо мною.

Я опомнился, выпил стакан воды, перешел в другую комнату; но сон не посетил меня. Сердце во мне билось болезненно, хоть и нечасто. Я уже не мог предаваться мечтам о счастии; я уже не смел верить ему.

На другой день перед обедом я отправился к Приимкову. Он встретил меня с озабоченным лицом.

– Жена у меня больна, – начал он, – в постели лежит; я посылал за доктором.

– Что с ней?

– Не понимаю. Вчера ввечеру пошла было в сад и вдруг вернулась вне себя, перепуганная. Горничная за мной прибежала. Я прихожу, спрашиваю жену: что с тобой? Она ничего не отвечает и тут же слегла; ночью открылся бред. В бреду бог знает что говорила, вас поминала. Горничная мне сказала удивительную вещь: будто бы Верочке в саду ее мать покойница привиделась, будто бы ей показалось, что она идет к ней навстречу, с раскрытыми руками.

Ты можешь себе представить, что я почувствовал при этих словах.

– Конечно, это вздор, – продолжал Приимков, – однако я должен сознаться, что с моей женой в этом роде случались необыкновенные вещи.

– И, скажите, Вера Николаевна очень нездорова?

– Да, нездорова: ночью плохо было; теперь она в забытьи.

– Что же сказал доктор?

– Доктор сказал, что болезнь еще не определилась…

12 марта.

Я не могу продолжать так, как начал, любезный друг: это стоит мне слишком больших усилий и слишком растравляет мои раны. Болезнь, говоря словами доктора, определилась, и Вера умерла от этой болезни. Она двух недель не прожила после рокового дня нашего мгновенного свидания. Я ее видел еще раз перед ее кончиной. У меня нет воспоминания более жестокого. Я уже знал от доктора, что надежды нет. Поздно вечером, когда уже все улеглись в доме, я подкрался к дверям ее спальни и заглянул в нее. Вера лежала на постели с закрытыми глазами, худая, маленькая, с лихорадочным румянцем на щеках. Как окаменелый, смотрел я на нее. Вдруг она раскрыла глаза, устремила их на меня, вгляделась и, протянув исхудалую руку —

Чего хочет он на освященном месте,

Этот… вот этот…[59] —

произнесла она голосом до того страшным, что я бросился бежать. Она почти все время своей болезни бредила «Фаустом» и матерью своей, которую называла то Мартой, то матерью Гретхен.

Вера умерла. Я был на ее похоронах. С тех пор я покинул все и поселился здесь навсегда.

Подумай теперь о том, что я рассказал тебе; подумай о ней, об этом существе, так скоро погибшем. Как это случилось, как растолковать это непонятное вмешательство мертвого в дела живых, я не знаю и никогда знать не буду; но ты согласись, что не припадок прихотливой хандры, как ты выражаешься, заставил меня удалиться от общества. Я стал не тот, каким ты знал меня: я многому верю теперь, чему не верил прежде. Я все это время столько думал об этой несчастной женщине (я чуть не сказал: девушке), об ее происхождении, о тайной игре судьбы, которую мы, слепые, величаем слепым случаем. Кто знает, сколько каждый живущий на земле оставляет семян, которым суждено взойти только после его смерти? Кто скажет, какой таинственной цепью связана судьба человека с судьбой его детей, его потомства, и как отражаются на них его стремления, как взыскиваются с них его ошибки? Мы все должны смириться и преклонить головы перед Неведомым.

Да, Вера погибла, а я уцелел. Помню, когда я был еще ребенок, у нас в доме была красивая ваза из прозрачного алебастра. Ни одно пятнышко не позорило ее девственной белизны. Однажды, оставшись наедине, я начал качать цоколь, на котором она стояла… ваза вдруг упала и разбилась вдребезги. Я обмер от испуга и стоял неподвижно перед осколками. Отец мой вошел, увидал меня и сказал: «Вот посмотри, что ты сделал: уж не будет у нас нашей прекрасной вазы; теперь уж ничем ее поправить нельзя». Я зарыдал. Мне показалось, что я совершил преступление.

Я возмужал – и легкомысленно разбил сосуд в тысячу раз драгоценнейший…

Напрасно говорю я себе, что я не мог ожидать такой мгновенной развязки, что она меня самого поразила своей внезапностью, что я не подозревал, какое существо была Вера. Она, точно, умела молчать до последней минуты. Мне следовало бежать, как только я почувствовал, что люблю ее, люблю замужнюю женщину; но я остался – и вдребезги разбилось прекрасное создание, и с немым отчаянием гляжу я на дело рук своих.

Да, Ельцова ревниво сторожила свою дочь. Она сберегла ее до конца и, при первом неосторожном шаге, унесла ее с собой в могилу.

Пора кончить… Я тебе и сотой доли не сказал того, что бы следовало; но с меня и этого было довольно. Пускай же опять упадет на дно души все, что всплыло… Кончая, скажу тебе:

Одно убеждение вынес я из опыта последних годов: жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение… жизнь – тяжелый труд. Отречение, отречение постоянное – вот ее тайный смысл, ее разгадка: не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были, – исполнение долга, вот о чем следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей, железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца своего поприща; а в молодости мы думаем: чем свободнее, тем лучше, тем дальше уйдешь. Молодости позволительно так думать; но стыдно тешиться обманом, когда суровое лицо истины глянуло наконец тебе в глаза.

Прощай! Прежде я прибавил бы: будь счастлив; теперь скажу тебе: старайся жить, оно не так легко, как кажется. Вспоминай обо мне, не в часы печали – в часы раздумья, и сохраняй в душе твоей образ Веры во всей его чистой непорочности… Еще раз прощай!

Твой П. Б.

Литература

Азарова Н. И. «Счастье не для нас» (Письма А. И. Остен-Сакен Т. А. Ергольской. Вступление, публикация и комментарии Н. И. Азаровой) // Октябрь. 2003. № 9.

В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка: 1851–1869. М.; Л., 1930.

Гладкова Л. В. Об отлучении Льва Толстого по материалам семейной переписки. Вступление, публикация и комментарии Л. В. Гладковой // Октябрь. 1993. № 9. С. 184–190.

Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. М.; Л., 1936.

Гусев. Н. Н. Толстой Л. Н. Материалы к биографии с 1855 по 1869 г., М., 1957.

Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. М., 2015 (серия «Литературные памятники русского быта»).

Карачевцев И. Е. Пирогово // Знаменитые тульские усадьбы и их владельцы. М., 2015. С. 119–135.

Карачевцев И. Е. Неизвестный план строений в усадьбе М. Н. Толстой Малое Пирогово / Яснополянский сборник: 2016. Ясная Поляна, 2017.

Комарова Т. В. В скорбях мира нам спастись. Жизнеописание схимонахини Марии (графини Марии Николаевны Толстой, 1830–1912). Шамордино, 2010.

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. М., 1986.

Маковицкий Д. П. У Толстого. 1904–1910. Яснополянские записки Д. П. Маковицкого // Литературное наследство, М., 1979.

Нагорнова В., Кузминская Т. Из забытого (Воспоминания В. Нагорновой и Т. Кузминской о Льве Толстом). Вступительная заметка, публикация и комментарии С. Розановой // Вопросы литературы. 1977. № 9. С. 185–229.

Никитина Н. А. Повседневная жизнь Льва Толстого в Ясной Поляне. М., 2001.

Оболенская Е. В. Моя мать и Лев Николаевич (1 ч.) // Октябрь. 1928. № 9–10.

Оболенская Е. В. Моя мать и Лев Николаевич (2 ч.) // Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1978.

Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. М., 1990.

Плаксин С. И. Граф Лев Николаевич Толстой среди детей // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1978.

Подвижник веры и благочестия: Воспоминания о протоиерее Валентине Амфитеатрове. М.: Православный Свято-Тихоновский Богословский Институт, 1995.

Степанов Ф. М. Книга в книге: портрет Т. Г. Горчаковой (монахини Афанасии) из Дома-музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Яснополянский сборник: Статьи, материалы, публикации. Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна», 2016.

Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1976.

Сытина-Чихачева Е. И. Воспоминания // Литературное наследство. Т. 37/38. Кн. 2. С. 404–416.

Толстая А. Л. Дневники: 1903–1920. М., 2015.

М. Н. Толстая (урожденная княжна Волконская), мать Л. Н. Толстого (каталог материалов из фондов Государственного музея Л. Н. Толстого). М., 2014.

Толстой С. Л. Мать и дед Л. Н. Толстого. М., 1928.

Толстой С. Л. Очерки былого. М., 1975 (Глава «Тетя Маша»).

Три письма графини Е. Е. Ламберт к И. С. Тургеневу // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома. 2001 (Публикация В. А. Лукиной).

Толстая М. Н. Воспоминание о И. С. Тургеневе (В пересказе М. А. Стаховича) // И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. М., 1988.

Толстая С. А. Моя жизнь: В 2 т. М., 2011.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений (Юбилейное издание): В 90 т. М., 1928–1958.

Иван Сергеевич Тургенев в портретах, иллюстрациях, документах. М.; Л., 1966.

И. С. Тургенев. Новые исследования и материалы. Неопубликованное письмо Тургеневу М. Н. Толстой (1871). Публикация А. Г. Гродецкой. Пушкинский Дом, М.; СПб., 2012.

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 28 т. Л., 1961–1965.

Фет А. А. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1982.

Отдел рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого

Фонд 54: Толстые. Семья. Материалы (письма М. Н. Толстой, Е. В. Оболенской, Е. Н. Громовой, О. К. Толстой).

Фонд 44: А. Л. Толстая (письма А. Л. Толстой и М. Н. Толстой).

Фонд 16: Е. С. Денисенко (письма М. Н. Толстой).

Фонд 31: В. В. Нагорнова (письма В. В. Нагорновой к М. Н. Толстой, В. В. Нагорнова, дневник).

Примечания

1

Клавикорды М. Н. Толстой долго хранились в усадьбе ее сына С. Н. Толстого Пирогово, но пропали во время разграбления усадьбы крестьянами в 1917 г.

2

Офицер, знакомый Толстого; упоминается в повести «Казаки».

3

с этим уже покончено (исп.).

4

Павел Васильевич Анненков (1813–1887) – русский литературный критик, историк литературы и мемуарист.

5

Возвращаюсь к своим баранам (фр.).

6

О прогулках по Миллионной Тургенев упоминает в связи с Ольгой Тургеневой, которая жила в тех краях.

7

Василий Петрович Боткин (1811–1869) – литературный критик, переводчик, близкий друг И. С. Тургенева, автор «Современника».

8

Неточная цитата из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

9

ровному настроению (фр).

10

Карташевская Мария Григорьевна (1818–1906) – кузина, близкий друг В. С. Аксаковой.

11

между нами будь сказано (фр.).

12

Трубецкая (урожд. Гудович) Анна Андреевна (1819–1882) – княгиня, светская знакомая И. С. Тургенева и Л. Н. Толстого.

13

до востребования (фр.).

14

Это та самая графиня, у которой была ко мне склонность; думаю, что былой огонь теплится еще под пеплом; но к чему все это? (нем.)

15

мне нечего ей сказать (фр.).

16

приюте (фр.).

17

Кардек Аллан (наст. имя Ипполит Леон Денизар-Ривай) (1804–1869) – французский философ-спиритуалист.

18

Сведенборг Эммануил (1688–1772) – шведский ученый-мистик.

19

Цыганка, гражданская жена Сергея Толстого.

20

выбор (фр.)

21

Дьяков Дмитрий Алексеевич (1823–1891) – друг молодости Толстого, владелец имения Черемошня в Новосильском уезде Тульской губернии. Дружба с ним дала материал Толстому для описания дружбы Иртеньева и Нехлюдова в повести «Юность».

22

Сын Толстого С. Л. Толстой в своих мемуарах отмечал, что высокий и широкоплечий муж Елизаветы Валерьяновны Леонид Дмитриевич Оболенский более других Оболенских походил на Степана Аркадьевича (Стиву Облонского) из «Анны Карениной». «Его добродушие, склонность к приятному препровождению времени также напоминают Облонского. Это подтверждается и тем, что в некоторых черновых вариантах романа Облонский назван Леонидом Дмитриевичем».

23

несносна (фр.).

24

Варвара Нагорнова помогала Толстому в работе над «Азбукой» и «Книгами для чтения», она автор воспоминаний о Льве Толстом. Ее муж (надворный советник, владелец села Богородского Чернского уезда) помогал Толстым с 1874 по 1881 год вести издательские и денежные дела. Умер в 1896 году, похоронен на Новодевичьем кладбище. Варвара Валерьяновна после революции жила в Богородском очень скромно с дочерью и умерла в 1921 году. Похоронена у церкви, в селе Ёржино Чернского уезда. Ее дочь А. Н. Володичева служила сотрудницей музея-усадьбы «Ясная Поляна».

25

Умер отец Валентин 20 июля 1908 г. Многие его проповеди собрала и опубликовала его духовная дочь мученица Анна Зерцалова. После революции за ней учредили слежку и в УНКВД по Московской области приговорили Анну Ивановну Зерцалову к расстрелу. Она расстреляна 27 ноября 1938 г. на Бутовском полигоне.

26

Старец Оптиной Пустыни Амвросий (в миру Александр Гренков, 1812–1891).

27

браки совершаются на небесах (фр.).

28

После кончины Евфросинии настоятельство перешло к монахине Екатерине, при которой число сестер выросло к 1908 г. до 700. Последней настоятельницей обители перед октябрьским переворотом стала в 1911 г. игуменья Валентина. 3 января 1918 г. вышел декрет об изъятии церковных и монастырских имуществ, и уже в апреле 1918 г. в обитель прибыла оценочная комиссия для передачи монастыря в распоряжение совета большевиков. В связи с этим игуменья обратилась к Преосвященнейшему Феофану (Тулякову, 1864–1937, священномученику), епископу Калужскому и Боровскому, с прошением разрешить переименовать обитель в трудовую коммуну. Преосвященнейший Феофан дал ответ, что «не встречается препятствий на обращение ее в трудовую коммуну с сохранением за обителью характера религиозной общины…». Председательницей коммуны была выбрана монахиня Александра (Никитина), та самая Саша Никитина, которая поступила в обитель совсем юной девушкой и которая по просьбе Марии Николаевны Толстой иногда писала под ее диктовку письма ее родным. Комиссары вмешивались во все дела монастыря, навязывая свои порядки. После кончины игуменьи Валентины управление монастырем взяла на себя казначея монахиня Елизавета (Соколова) до самого закрытия монастыря 12 марта 1923 г. Заново открылась обитель только в девяностые годы.

29

это их столовая, трапезная (фр.).

30

председатель суда (фр.).

31

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) – государственный деятель консервативных взглядов, писатель, переводчик, историк Церкви, профессор; действительный тайный советник, в 1880–1905 гг. занимал пост обер-прокурора Святейшего Синода.

32

Александра Львовна Толстая выросла под влиянием идей своего отца и стала его наиболее последовательной ученицей. После смерти Л. Толстого она (будучи его душеприказчицей) исполнила его посмертную волю в соответствии с его завещанием. Она ушла на фронт во время Первой мировой войны (сестрой милосердия), а после революции была арестована и находилась в советском концлагере. Ее освободили досрочно лишь после ходатайства яснополянских крестьян. Стала хранителем музея Л. Н. Толстого, но в конце концов эмигрировала. В Америке она пробовала жить по завету отца «трудами рук своих» и выращивала кур, но, когда ее маленькая ферма разорилась, не отчаялась и продолжала искать применение своим силам. Она основала знаменитый благотворительный Толстовский фонд, написала книгу воспоминаний в двух томах, озаглавленных: «Отец» и «Дочь». Она всю жизнь прожила одинокой, но старалась помогать ближним в любых обстоятельствах. Заметим, что после кончины А. Л. Толстой 26 сентября в США, в возрасте 95 лет, ее отпевал первоиерарх РПЦЗ митрополит Филарет.

33

В 1917 г. Малое Пирогово было разорено, но господский дом уцелел. Н. Л. Оболенский переехал с семьей в Ясную Поляну. Впоследствии в доме М. Н. Толстой в разное время располагалась начальная школа и контора колхоза, жили учителя. Сейчас там располагается филиал музея-усадьбы «Ясная Поляна».

34

М. Н. Толстая имеет в виду дочерей Толстого, которым не удавалось выносить ребенка. Татьяна Львовна все же родила впоследствии дочь Танечку, а Мария Львовна так и не успела стать матерью, сама покинув мир в 34 года.

35

Да, он мне причинил много зла, перевернул всю мою жизнь, и я себя чувствую совершенно сбитой с пути (фр.).

36

я выросла за границей – вдали от Русской православной церкви (фр.).

37

преимущество (фр.).

38

Внук М. Н. Толстой – князь Николай Леонидович Оболенский (1872–1934), окончил юридический факультет Московского университета. С 1917 по 1922 г. он управлял по просьбе Софьи Андреевны Толстой Ясной Поляной, одно время жил во флигеле Кузминских. Второй женой его была падчерица Татьяны Львовны Сухотиной – Н. М. Сухотина. У них было четверо детей. Несколько раз он был арестован советскими властями и в 1925 г. уехал во Францию, где принял католичество. С 1928 г. служил библиотекарем в аббатстве Св. Андрея в Бельгии. Там же скончался.

39

На пишущей машинке «Ремингтон».

40

Отредактированная Толстым статья С. П. Спиро «Л. Н. Толстой и епископ Парфений» была напечатана в газете «Русское слово», № 28 от 5 февраля 1909 г.

41

Религиозный путь Михаила Александровича Новоселова (1864–1938) – сына директора тульской гимназии – крайне любопытен. По окончании Московского университета был учителем в одной из московских гимназий. В середине 80-х годов увлекся толстовством; в 1887 г. напечатал на гектографе статью Толстого «Николай Палкин», за что был арестован и посажен в тюрьму. В 1888 г. организовал в Тверской губернии толстовскую земледельческую колонию. В 1891–1892 гг. помогал Толстому спасать крестьян во время голода. Затем он вернулся к православию и в 1902 г. издал «Открытое письмо графу Л. Н. Толстому по поводу его ответа на постановление Св. Синода». В 900-х годах выпускал серию книг под общим заголовком «Религиозно-философская библиотека». По поручению Толстого Д. П. Маковицкий писал Новоселову 30 октября 1910 г.: «Лев Николаевич у сестры в Шамординском монастыре нашел вашу “Религиозно-философскую библиотеку”. Она ему чрезвычайно нравится, и он очень желал бы знать, продолжается ли она, и сколько ее номеров. И присылает вам свой привет».

42

Зачем вы пришли? Вас не должны здесь видеть; уходите, уходите (фр.).

43

Отец Елены пришел, скажи ему, чтобы он ушел (фр.).

44

Что хочет он на освященном месте, этот – вон тот (нем.).

45

Зачем вы пришли? Вас не должны здесь видеть; уходите, уходите (фр.).

46

Отец Елены пришел, скажи ему, чтобы он ушел (фр.).

47

Was will der an dem heiligen Ort? Der da… der dort… – У Тургенева цитата несколько изменена, в оригинале иначе: Der! Der! Schick ihn fort! Was will der an dem heiligen Ort? Er will mich!

Тот! Тот! Ушли его опять! Чего на святом ему месте искать? Меня ему нужно! (нем., перевод А. А. Фета)

48

Отречься (от своих желаний) должен ты, отречься (нем.).

49

в ракурсе (фр.).

50

«Развращенного крестьянина» (фр.).

51

Эта книга принадлежит девице Евдокии Лавриной (фр.).

52

навязчивые идеи (фр.).

53

«Фауст», пролог 1-й части.

54

«размышление» (фр.).

55

«Радуйтесь жизни» (нем.).

56

Когда я тебя вижу! (нем. Wenn ich dich sell’!)

57

Сделай книксен! (нем. Mach’ einen Knix!)

58

«Трубочный желтый табак» (нем.).

59

Was will er an dem heiligen Ort,

Der da… der dort…

«Фауст», 1-я часть. Последняя сцена.

Content

Дарья Еремеева
Сестра гения. Путь жизни Марии Толстой

От автора

Глава I Родители

Глава II Валерьян

Глава III Тургенев

Глава IV «Фауст»

Глава V Разрыв с мужем

Глава VI Виконт Гектор де Клен

Глава VII Помощь братьев

Глава VIII Отчаяние

Глава IX Дети

Глава X Поиски спасения

Глава XI Пристань

Глава XII Определение святейшего синода

Глава XIII Последние годы

Post Scriptum

Вера Ельцова и ее прототип

Иван Сергеевич Тургенев Фауст Рассказ в девяти письмах

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

Письмо восьмое

Письмо девятое

Литература

Примечания